Kitabı oxu: «Лерин папа»

Эпизод1. Лев рычит на смерть.

Для нашего времени Лев Сергеевич был фигурой анахроничной. Интеллигентный, до крайности педантичный, он подходил к утреннему кофе и беглому чтению новостной передовицы как к действу театральному, даже ритуальному. Ровно в семь утра он, гладко выбритый, аккуратно причёсанный и одетый к домашнему завтраку при полном параде — в бежевые брюки, наглаженную рубашку с золотыми запонками, жилет в тон и галстук-бабочку — восседал, держа строгую осанку, за обеденным столом. Словно учёный муж благородного рода из девятнадцатого века, по ошибке родившийся в двадцать первом.

Интерьер кухни-столовой был под стать хозяину, безупречно дополняя картину. Убранство этой «евро-двушки», затерявшейся в спальном районе Москвы, спорило с современностью и на случайный взгляд обывателя мгновенно получило бы клеймо «тяжёлый люкс». Патинированное дерево, строгие линии, бархатный текстиль и начищенная медь рождали стойкое ощущение, будто Льва Сергеевича окружает не типовой новострой, а роскошный зал богемного парижского бистро времен ар-нуво. Казалось, вот-вот к его столу подойдёт изящный гарсон с перекинутым через руку белоснежным полотенцем и спросит: «Что-нибудь ещё изволите, месье?».

Впрочем, немногочисленные друзья, вхожие в эту обитель, охотно прощали хозяину его помпезные интерьерные причуды. Ведь Лев Сергеевич был человеком редкого, почти сакрального таланта. Заведующий отделением сосудистой нейрохирургии и главный научный сотрудник экспериментальной лаборатории, он обладал статусом профессора и заслуженного врача. Вот уже сорок лет в стенах знаменитого Центра нейрохирургии имени Бурденко он виртуозно оперировал сложнейшие аневризмы, удалял опухоли у основания черепа и сшивал микрососуды толщиной в долю миллиметра.

Сколько жизней он спас своими невероятными руками? Сколько обречённых судеб выправил, вырвал из цепких, липких лап смерти? Многие, многие сотни! Коллеги благоговели перед его уникальным мастерством. В прессе и статьях о талантливом докторе за фантастическую точность движений самого Льва Сергеевича уже много лет называли не иначе как «абсолютным хирургическим автоматом».

Из крошечной чашечки, картинно оттопырив мизинец, Лев Сергеевич маленькими глотками пил крепкий кофе со сливками. Неспешно и вдумчиво он листал и читал свежие новости на экране совершенно неуместного в этом антураже планшета. Взгляд профессора равнодушно скользил по строкам: экономика, политика, спорт, ракеты, обстрелы, робототехника, снова обстрелы, очередной «Старшип» взорвался заходя на посадку… Мир рутинно вращался по кругу, не предлагая ничего нового. Но вдруг внимание доктора привлекла статья с броским названием: «Валере всё же не отрежут голову — Канаверо всех обманул».

— О! Опять ты?! — Лев Сергеевич криво улыбнулся и ткнул пальцем в статью. — Снова всплыл в новостном болоте? Ну, конечно, как иначе. Го*но не тонет.

Серджо Канаверо. Тот самый скандально известный итальянский нейрохирург. Несколько лет назад он прогремел на весь мир громким заявлением, что готов провести первую в истории цефалосоматическую трансплантацию — пересадку головы человека на донорское тело. Валера — тот самый парень из заголовка — был его несостоявшимся пациентом. С рождения прикованный к инвалидному креслу, он добровольно вписался в эту авантюрную историю.

Лев Сергеевич прекрасно помнил шумиху вокруг итальянского выскочки и несчастного русского парня со спинальной амиотрофией. Итальянец много кричал на конференциях, обещал чудодейственный полимерный клей и позировал перед телекамерами, как дешёвый фокусник. В итоге Валера поступил мудро — выбрал тихую семейную жизнь вместо гарантированной смерти от рук тщеславного дилетанта, а Канаверо с позором сбежал в Китай, чтобы кромсать трупы в Харбине.

Итальянец провалился, потому что был шоуменом, а не хирургом. Он пытался склеить спинной мозг обычным полиэтиленгликолем, уповая на авось. Лев Сергеевич же не искал славы. Его собственная формула фузиогена на основе модифицированного хитозана не нуждалась в пиаре — она уже прекрасно работала в его лаборатории, ювелирно связывая и восстанавливая проводимость нервных волокон на клеточном уровне с абсолютной, прецизионной точностью…

— Так-так, посмотрим, что нового в этой дрянной истории… — Профессор пригубил остывающий кофе и углубился в чтение статьи.

Это был свежий обзор из авторитетного европейского журнала. Кричащий заголовок венчал интервью профессора Артура Каплана из Нью-Йоркского университета. Именитый американец с безапелляционной уверенностью заявлял, что цефалосоматический анастомоз — это «гнилая наука», дешёвый популизм и абсолютная медицинская невозможность. Каплан, вторя публикациям нейрохирурга Макса Крукоффа, методично распинал саму идею. Главным непреодолимым барьером он называл неспособность центральной нервной системы взрослого человека регенерировать аксоны после сквозного сечения. Статья была написана с тем заносчивым скепсисом, который Лев Сергеевич презирал сильнее всего в академической среде.

Много лет в лаборатории института он проводил тайные — вернее сказать, полулегальные, прикрытые грантами по «восстановлению спинного мозга» — эксперименты на животных. Лев Сергеевич считал себя продолжателем дела советского учёного Владимира Демихова, создавшего в пятидесятых годах двухголовую собаку, и американца Роберта Уайта, успешно пересадившего голову обезьяны на донорское тело.

Безусловно, будь труды профессора преданы огласке, многие сказали бы, что подобные эксперименты лежат за гранью этики. Что он садист и коновал. Но так ли это, если взглянуть на проблему шире? Глазами гениального нейрохирурга, десятилетиями дающего отпор самой смерти? Именно смерть была врагом Льва Сергеевича. Её, а вовсе не бедных зверюшек, он ненавидел всем сердцем. Разумеется, его пациенты умирали — статистически это неизбежная норма для каждого практикующего хирурга. Но в победе над угасанием плоти заслуженный доктор видел главную задачу своей жизни и трудов. Задачу, величина которой будоражила его всецело. Лев Сергеевич верил: только пересадка головы может открыть человечеству путь к существованию, пусть не вечному, но продлённому на века.

Имеют ли убеждения профессора право на жизнь? Или, быть может, возраст и профессиональная деформация вкупе с печатью гениальности толкнули его специфический разум в пучину преступных заблуждений? Ответ на эти вопросы сможет дать, пожалуй, лишь время. Так или иначе, но фанатичная страсть к нейрохирургии, нечеловеческое трудолюбие и упорство в конечном счёте позволили Льву Сергеевичу раздвинуть границы возможного.

Фарфоровая чашка со стуком опустилась на блюдце. Капля кофе со сливками чуть не сорвалась на безупречно наглаженный бежевый жилет. «Абсолютная медицинская невозможность?!» — Лев Сергеевич едва заметно прищурился, и его тонкие пальцы, способные наложить микрососудистый шов на ствол мозга, жёстко заблокировали экран. Эти сытые западные теоретики, привыкшие оперировать исключительно регламентами и грантами, даже не догадывались, что в безликом пригороде Москвы, за закрытыми дверями его личной лаборатории, «Абсолютная медицинская невозможность» уже три года как послушно подавала признаки жизни…