Kitabı oxu: «История Нью-Йорка. Книга 4»

Глава

ДИДРИХ НИКЕРБОКЕР

Книга четвёртая

ИСТОРИЯ НЬЮ-ЙОРКА

Вашингтон Ирвинг

Перевод с адаптацией для современного читателя

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Дорогой читатель!

Четвёртая книга «Истории Нью-Йорка» — самая беспокойная из всех. Если предыдущий губернатор, Воутер Сомневающийся, только курил трубку и размышлял, то его преемник, Вильгельм Кифт, прозванный Вспыльчивым, — маленький, сухой, с горящими глазами и вечно недовольным лицом, — принимается за дело с одной целью: навести порядок. И тотчас ввязывается в войну на всех фронтах сразу.

С янки, что захватывают форты и сажают лук под самым носом у голландцев. Со шведами, высаживающимися на Делавэре. С патроном Ренсселером, что строит крепость на острове Беерн. И даже с собственными подданными, которые в ответ на запрет курить длинные трубки поднимают бунт.

Воюет Кифт по-своему — прокламациями: он изобрёл новый вид оружия, бумажный указ с большой печатью, действующий примерно как холостой выстрел. При этом губернатор не унывает: строит ветряные мельницы на бастионах, недурно управляется с дубинкой (как показали события в Ойстер-Бей) и удивляет всех своей дипломатией — особенно когда его посол возвращается с одним выразительным жестом: пальцем у носа.

За внешним фарсом у Ирвинга, как всегда, скрывается точная и добрая насмешка — над суетливостью, самонадеянностью и верой в то, что любую проблему можно решить бумажкой.

Вас ждут устричные крестовые походы, триумфы с вялеными тресками, партии «длинных» и «коротких» трубок и, наконец, таинственное исчезновение Вспыльчивого — под занавес самой запутанной из здешних комедий.

Н. Г.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

Содержащая хронику царствования Вильгельма Вспыльчивого

ГЛАВА I

Когда возвышенный Фукидид готовится приступить к описанию чумы, опустошившей Афины, один из его новейших комментаторов заверяет читателя, что теперь история сделается чрезвычайно торжественной, серьёзной и трогательной, — и намекает, с тем довольным причмокиванием, с каким добрая хозяйка достаёт из буфета лакомый кусочек, дабы угостить любимца, что эта чума придаст его повествованию весьма приятное разнообразие.

Подобным же образом взыграло и моё сердце, когда я подошёл к горестной дилемме форта Гуд-Хоп, кою тотчас распознал как предвестие целого ряда великих событий и занимательных бедствий. Таковы истинные предметы для пера историка. Ибо что есть история, по сути, как не своего рода тюремная хроника — реестр преступлений и бедствий, что человек причинил своим ближним? Это огромный поклёп на человеческую природу, к коему мы усердно добавляем страницу за страницей, том за томом, точно возводим памятник во славу, а не в бесчестье нашего рода. Если перелистать страницы этих летописей, что человек написал о самом себе, то кто те персоны, удостоенные звания великих и превозносимые на восхищение потомства? Тираны, разбойники, завоеватели, прославленные лишь величиной своих злодеяний и чудовищностью причинённых человечеству обид и бедствий, — воители, нанявшиеся в ремесло крови не из побуждений добродетельного патриотизма и не ради защиты обиженных и беззащитных, но лишь ради хвастливой славы искусно и удачливо истреблять себе подобных! Что за великие события составляют блистательную эпоху? Падение империй, опустошение счастливых стран, великолепные города, дымящиеся в своих развалинах, гордейшие творения искусства, поверженные во прах, вопли и стенания целых народов, восходящие к небесам!

Так можно сказать, что историки процветают на бедствиях человечества, точно хищные птицы, что кружат над полем битвы, дабы насытиться могучими мертвецами. Один великий прожектёр внутреннего судоходства заметил, что реки, озёра и океаны сотворены единственно для того, чтобы питать каналы. Подобным же образом я склонен полагать, что заговоры, козни, войны, победы и резня предустановлены Провидением единственно как пища для историка.

Немалое удовольствие доставляет философам, изучающим чудесную экономию природы, прослеживать взаимную зависимость вещей — как они созданы взаимно друг для друга, и как самое зловредное и, казалось бы, ненужное животное имеет свою пользу. Так те рои мух, что столь часто проклинают как бесполезных паразитов, созданы на пропитание паукам; пауки же, в свой черёд, явно созданы для истребления мух. Так и те герои, что были столь тяжким бичом мира, были щедро дарованы в качестве тем поэту и историку, тогда как поэт и историк были предназначены запечатлевать деяния героев!

Все эти и многие подобные размышления естественно пришли мне на ум, когда я взялся за перо, дабы начать царствование Вильгельма Кифта; ибо теперь поток нашей истории, доселе катившийся спокойным течением, готовится навеки покинуть свои мирные пределы и с рёвом устремиться сквозь немало бурных и суровых сцен.

Подобно тому как некий лоснящийся вол, погружённый в сытный покой клеверного поля, дремлющий и жующий свою жвачку, стерпит немало ударов, прежде чем поднимется на ноги, так и провинция Новых Нидерландов, разжирев под сонным правлением Сомневающегося, нуждалась в тумаках и пинках, дабы пробудиться к действию. Читателю теперь предстоит стать свидетелем того, как мирная община движется к состоянию войны, — движение, обыкновенно схожее с приближением лошади к барабанному бою: много гарцевания и мало продвижения, а нередко и вовсе задом наперёд.

Вильгельмус Кифт, взошедший в тысяча шестьсот тридцать четвёртом году на губернаторское кресло, — если позаимствовать излюбленное, хоть и неуклюжее выражение современных фразеологов, — был знатного происхождения: отец его состоял смотрителем ветряных мельниц в древнем городе Саардаме; а наш герой, как нам сообщают, ещё мальчиком проводил весьма любознательные изыскания в природе и устройстве этих машин, что и стало одной из причин, почему он впоследствии сделался столь изобретательным правителем. Имя его, по мнению наиболее достоверных этимологов, было искажением слова «Кайвер», то есть спорщик или бранчливый человек, и вполне выражало отличительную черту его семейства, что на протяжении почти двух столетий держало ветреный город Саардам в горячей воде и производило больше сварливых зануд и вспыльчивых крикунов, нежели любые десять семейств в округе; и столь верно унаследовал он эту семейную особенность, что не пробыл на посту правителя провинции и года, как его единодушно прозвали Вильгельмом Вспыльчивым. Наружность его вполне соответствовала имени. Был он бойким, жилистым, осиным маленьким старым джентльменом, из тех, каких порой можно встретить и поныне, ковыляющим по нашему городу в широкополом кафтане с исполинскими пуговицами, в треуголке, сдвинутой на затылок, и с тростью высотой ему по подбородок. Лицо его было широко, но черты остры; щёки его, опалённые до тёмно-красного оттенка, обрамляли два огненных маленьких серых глаза, нос его был вздёрнут, а уголки рта опущены книзу, весьма схоже с мордой раздражённого мопса.

Мне доводилось слышать замечание одного глубокого знатока человеческой физиологии, что если женщина полнеет с течением лет, срок её жизни делается несколько шатким, но если она, напротив, усыхает с возрастом, то живёт вечно. Таковым, судя по всему, суждено было стать и Вильгельму Вспыльчивому, что делался тем крепче, чем более иссыхал. И вправду, иссох он не от бремени лет, но от тропического жара своей души, что горела в его груди, точно неистовая лучина, побуждая его к беспрестанным ссорам и перебранкам. Древние предания немало говорят о его учёности и о тех доблестных набегах, что он совершал на мёртвые языки, в коих пленил целое воинство греческих существительных и латинских глаголов и вывез богатую добычу древних изречений и афоризмов, кои имел обыкновение выставлять напоказ в своих публичных речах, точно триумфующий полководец древности — свои spolia opima. В метафизике он смыслил довольно, дабы привести в замешательство всех слушателей, да и самого себя впридачу. В логике он знал наперечёт всё семейство силлогизмов и дилемм и так гордился своим искусством, что никогда не позволял даже самоочевидному факту пройти без спора. Впрочем, было замечено, что он редко вступал в спор без того, чтобы не впасть в затруднение, а затем и в ярость на противника за то, что тот не желал убеждаться даром.

Более того, он изрядно поупражнялся на границах нескольких наук, питал слабость к экспериментальной философии и гордился изобретениями всякого рода. Его резиденция, устроенная им на небольшой ферме, или загородном поместье, невдалеке от города, как раз там, где ныне зовётся Датч-стрит, вскоре преисполнилась доказательствами его изобретательности: патентованные дымовые вертела, для работы коих требовалась лошадь; голландские печи, жарившие мясо без огня; телеги, ехавшие впереди лошадей; флюгера, поворачивавшиеся против ветра, — и прочие несуразные измышления, повергавшие в изумление и замешательство всех очевидцев. Дом его, кроме того, кишел парализованными кошками и собаками, предметами его экспериментальной философии; и вой да визг этих несчастных жертв науки, покуда те содействовали приумножению знания, вскоре снискали месту имя «Собачье Горе», под коим оно известно и по сей день.

В знании, как и в плавании, тот, кто барахтается и плещется на поверхности, производит больше шума и привлекает больше внимания, нежели ловец жемчуга, что тихо ныряет за сокровищами на дно. Обширные познания нового губернатора служили предметом изумления среди простодушных бюргеров Нового Амстердама; он расхаживал по поселению столь же учёным мужем, как какой-нибудь пекинский бонза, одолевший половину китайской азбуки, и был единодушно провозглашён «универсальным гением!».

На своём веку мне довелось знавать немало гениев подобного склада; но, говоря по чистой совести, я не встречал ни одного, кто для обыденных надобностей жизни стоил бы своего веса в соломе. В этом отношении крупица здравого суждения и простого здравого смысла стоит всего блистательного гения, что когда-либо слагал стихи или изобретал теории. Посмотрим же, как эти всеобъемлющие познания Вильгельма Вспыльчивого послужили ему в делах правления.

ГЛАВА II

Едва этого хлопотливого маленького властелина порывом фортуны занесло в кресло правления, как он тотчас созвал свой совет, дабы произнести речь о положении дел.

Гай Гракх, как говорят, когда обращался с речью к римской черни, задавал тон своему голосу при помощи ораторской флейты или камертона. У Вильгельмуса Кифта не оказалось под рукой подобного инструмента, и он воспользовался тем музыкальным органом, или трубой, что сама природа насадила посреди человеческого лица, — иными словами, предварил свою речь звучным носовым трубным гласом, — вступительным росчерком, весьма модным среди публичных ораторов.

Затем он приступил, выразив смиренное сознание своего полного недостоинства высокого поста, на кой был назначен, — что заставило иных простодушных бюргеров дивиться, зачем же он тогда за него взялся, ибо не ведали они, что таков этикет всякого публичного оратора: никогда не вступать в должность, не объявив себя недостойным переступить её порог. Затем он перешёл, самым классическим и учёным образом, к рассуждению о правлении вообще и о правлениях древней Греции в частности, вкупе с войнами Рима и Карфагена и возвышением и падением разных иноземных империй, о коих достойные бюргеры отродясь не читали и не слыхивали. Обсудив таким образом, на манер всех учёных ораторов, предметы вообще, он естественным окольным путём перешёл наконец к делу насущному, а именно к дерзким посягательствам янки.

Поскольку читателям моим хорошо известно то преимущество, коим пользуется всякий властелин, вольно обходясь со своими врагами в собственных речах и бюллетенях, где вся речь принадлежит одной лишь его стороне, они могут быть уверены, что Вильгельм Вспыльчивый не упустил такой возможности задать янки, что называется, «пробу своего искусства». Говоря об их вторжениях во владения их Высокомощий, он уподоблял их галлам, опустошившим Рим, готам и вандалам, прошедшимся по прекраснейшим равнинам Европы; но когда дошло до речи о беспримерной дерзости, с коей они в Уэзерсфилде продвинули свои грядки чуть ли не под самые стены форта Гуд-Хоп и грозились удушить гарнизон луком, слёзы ярости брызнули у него из глаз, точно самое оскорбление ударило ему прямо в нос.

Доведя таким образом свой рассказ до кульминации, он принял самый воинственный вид и заверил совет, что изобрёл орудие, могущественное по своему действию, и не сомневается, что оно вскоре изгонит янки с этой земли. С этими словами он запустил руку в один из глубоких карманов своего широкополого кафтана и извлёк оттуда не адскую машину, а письменный документ, кой с великой торжественностью возложил на стол.

Бюргеры некоторое время взирали на него в безмолвном трепете, точно осторожная хозяйка на ружьё, опасаясь, как бы оно не выстрелило от полувзведённого курка. Документ и вправду имел зловещий вид: текст его был убористым и мелким, а на широкой красной ленте свисала большая государственная печать провинции размером с гречишный блин. В этом-то, однако, и заключалось всё чудо изобретения. Документ этот оказался прокламацией, повелевавшей янки немедленно покинуть владения их Высокомощий под страхом всех взысканий и наказаний, положенных в подобном случае. Именно на нравственном воздействии этого грозного орудия и рассчитывал Вильгельмус Кифт, ручаясь своей губернаторской доблестью, что стоит лишь метнуть его в янки, и не пройдёт двух месяцев, как оно изгонит за пределы границ решительно каждого из этих сынов своих матерей.

Совет разошёлся в совершенном изумлении, и некоторое время среди стариков и старух Нового Амстердама только и разговоров было что об обширном гении губернатора и его новом, дешёвом способе воевать посредством прокламаций.

Что же до самого Вильгельмуса Кифта, то, отправив свою прокламацию на границу, он надел треуголку и вельветовые панталоны и, взобравшись на высокого костлявого коня, потрусил в своё сельское уединение «Собачье Горе». Здесь, подобно доброму Нуме, он отдыхал от трудов государственных, беря уроки правления не у нимфы Эгерии, а у почтенной супруги своего сердца, принадлежавшей к тому разряду женщин, что были посланы на землю вскоре после потопа в наказание за грехи человечества и обычно именуются «женщинами себе на уме». По правде говоря, долг историка обязывает меня открыть обстоятельство, бывшее в своё время великой тайной и потому не служившее предметом пересудов более чем на половине чайных столов Нового Амстердама, но которое, подобно многим иным великим тайнам, со временем всё же просочилось наружу: а именно, что Вильгельмус Вспыльчивый, хотя и был одним из самых могущественных маленьких людей на свете, у себя дома подчинялся некоему образу правления, не описанному ни у Аристотеля, ни у Платона; короче говоря, оно отдавало природою чистейшей, беспримесной тирании и запросто именуется юбочным правлением. Абсолютная власть, кою, хотя в наши современные дни она чрезвычайно распространена, среди древних встречалась весьма редко, — если судить по тому шуму, что поднялся вокруг домашнего хозяйства честного Сократа, единственного древнего случая, дошедшего до нас в записях.

Великий, однако, Кифт отражал все насмешки и сарказмы своих ближайших друзей, всегда готовых пошутить над человеком по столь чувствительному предмету, ссылаясь на то, что это правление он сам избрал по доброй воле и подчинялся ему по собственному выбору; присовокупляя при этом глубокомысленное изречение, найденное им у одного древнего автора, что «кто желает стремиться к власти, тому надлежит прежде научиться повиноваться».

ГЛАВА III

Никогда ещё не было изобретено меры более всеобъемлющей, более скорой, а что ещё лучше — более экономной, нежели эта, дабы одолеть янки посредством прокламации, — средства притом столь кроткого и человеколюбивого, что шансы за его успех составляли добрых десять против одного; но был и один шанс против десяти, что оно не удастся. И, как то было угодно недоброжелательным Паркам, именно этот единственный шанс и решил дело! Прокламация была безупречна во всех своих частях: хорошо составлена, хорошо написана, хорошо запечатана и хорошо обнародована; недоставало лишь одного, дабы обеспечить её действие, — чтобы янки прониклись к ней трепетом; но, к великой досаде, они отнеслись к ней с полнейшим презрением, применив её к самой непристойной надобности, — и так первая же воинственная прокламация закончила свои дни самым позорным образом, — участь, коей, как мне достоверно сообщают, подверглось впоследствии слишком уж много её преемниц.