Kitabı oxu: «История Нью-Йорка. Книга 6»

Şrift:

Глава

ДИДРИХ НИКЕРБОКЕР

Книга шестая

ИСТОРИЯ НЬЮ-ЙОРКА

Вашингтон Ирвинг

Перевод с адаптацией для современного читателя




ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Дорогой читатель!

Шестая книга «Истории Нью-Йорка» — самая воинственная во всей серии. Если предыдущая часть знакомила нас с Питером Стёйвесантом как правителем — суровым, упрямым и решительным, — то теперь нам предстоит увидеть его в роли полководца.

Начинается всё с комической ноты: на далёком Делавэре разгорается самая нелепая война в истории — комариная. Огромная туча насекомых, привлечённая, вероятно, запахом свежей крови шведских обжор, изгоняет из крепости Хельсенбург целый гарнизон. Губернатор Ян Принц, весивший четыреста фунтов, бежит из страны, спасаясь от комаров. Такова, оказывается, бывает воинская слава!

Но дальше события принимают куда более серьёзный оборот. Хитроумный швед Ян Ризинг захватывает голландский форт Казимир самым коварным способом: напоив гарнизон до полного бесчувствия. Весть об этом в Новый Амстердам приносит бродяга по прозвищу Виселичный Дирк — человек без роду и племени, но с двумя украденными трофеями под мышкой.

И тут наш герой пробуждается. Питер Твердоголовый надевает боевое облачение, берёт в руки заржавевший меч и отправляется в поход. Его ждут плавание по Гудзону, сбор пёстрого воинства на Боулинг-Грин, осада форта Христина и — наконец — великая битва, где решающую роль сыграет не меч, а каменная баклажка, запущенная в голову исполинского Ризинга. Не смейтесь — это чистая правда!

Вы увидите, как Питер становится Питером Великим, а Новый Амстердам чествует своего героя. И всё это — с неизменной иронией Ирвинга, который умеет посмеяться над воинской славой и при этом искренне восхищаться своим героем.

Н. Г.

КНИГА ШЕСТАЯ


Содержащая вторую часть царствования Питера Твердоголового и его доблестные свершения на Делавэре

ГЛАВА I




Доселе, достопочтенный и учтивый читатель, я показывал тебе правление доблестного Стёйвесанта под кротким лунным светом мира, или, вернее, под мрачным затишьем грозного ожидания; но теперь издалека уже гремит военный барабан, медная труба выводит свою пронзительную ноту, и грубый лязг враждебного оружия изрекает страшные пророчества грядущих бедствий. Доблестный воин пробуждается от мягкого покоя, от золотых видений и сладострастной неги, где в усладительное «мирное время» он искал сладкого утешения после всех своих трудов. Уже не возлежит он в сиреньей неге красоты, плетя прекрасные венки для чела своей дамы; уже не увивает цветами свой блистающий меч, не изливает весь долгий ленивый летний день влюблённую душу в мадригалах. Пробудившись к мужеству, он презирает томную свирель, скидывает с могучих плеч мирную мантию и облекает изнеженные члены в стальные доспехи. Над его тёмным челом, где недавно веял мирт, где своенравные розы дышали расслабленной любовью, он теперь возносит сияющий шлем и кивающий султан; хватает светлый щит и потрясает тяжеловесным копьём; или с жадной гордостью взбирается на своего огненного скакуна, сгорая жаждой славных рыцарских подвигов.

Но тише, достойный читатель! Не подумай, будто в городе Новом Амстердаме вправду существовал столь чудовищно закованный в железо preux chevalier. Таков лишь возвышенный и исполинский слог, коим мы, писатели героические, всегда говорим о войне, дабы придать ей благородный и внушительный облик, снаряжая наших воителей щитами, шлемами и копьями и подобным диковинным и устаревшим оружием, какого они, чего доброго, и в глаза не видывали, — точно так же, как хитроумный ваятель облачает нынешнего генерала или адмирала в доспехи Цезаря или Александра. Простая же истина, скрытая за всем этим ораторским пышноречием, такова: доблестный Питер Стёйвесант вдруг обнаружил необходимость надраить свой заржавевший клинок, слишком долго ржавевший в ножнах, и приготовиться к тем суровым военным трудам, коим так радовалась его могучая душа.

Мне мнится, будто я в сей самый миг вижу его в своём воображении; или, вернее, я вижу его превосходный портрет, доныне висящий в фамильном особняке Стёйвесантов, облачённого во все ужасы истинного голландского генерала. Его мундирный кафтан немецкой синевы, пышно украшенный изрядным множеством крупных медных пуговиц от самого пояса до подбородка; объёмистые полы, подвёрнутые по углам и галантно распахивающиеся сзади, дабы явить взору седалище пышных серных плисовых штанов, — изящный стиль, до сих пор бытующий среди воителей наших дней и вполне согласный с обычаем древних героев, презиравших защищать себя с тыла. Лицо его, сделанное чрезвычайно грозным и воинственным парой чёрных усов; волосы, топорщащиеся по обеим сторонам застывшими от помады буклями и ниспадающие крысиным хвостом косицы ниже пояса; блестящий чёрный кожаный галстук, поддерживающий подбородок, и маленькая, но грозная треуголка, лихо заломленная над левым глазом. Таков был рыцарственный облик Питера Твердоголового; а когда он вдруг останавливался и твёрдо утверждался на своей опоре, выставив чуть вперёд деревянную ногу, инкрустированную серебром, дабы укрепить свою позицию, правой рукой сжимая трость с золотым набалдашником, левой опираясь на эфес меча, лихо повернув голову вправо, с самым устрашающим и суровым хмурым видом на челе, — он являл собою одну из самых величавых, свирепых на вид и воинственных фигур, что когда-либо красовались на холсте.

В предыдущей главе мы говорили об основании форта Казимир и о беспощадной войне, что вёл его комендант против капусты, подсолнухов и тыкв за неимением лучшего случая обагрить свой меч. Так вот, случилось, что выше по Делавэру, в своей крепости Тиннеконк, обитал некий Ян Принц, именовавший себя губернатором Новой Швеции. Если история не лжёт об этом грозном шведе, он был достойным соперником ветреного и надутого коменданта форта Казимир, ибо мастер Давид Питерзен де Врис в своей превосходной книге путешествий описывает его как весившего «свыше четырёхсот фунтов», великого едока и соразмерного ему пьяницу, принимавшего за всякой трапезой по три доброй кружки разом. У него в Тиннеконке был гарнизон себе под стать — глушащие вино, пьющие до дна головорезы, оглашавшие дикие леса своими попойками.

Едва этот дюжий комендант прослышал о возведении форта Казимир, как немедля отправил Ван Поффенбургу послание, требуя очистить землю, находящуюся якобы в пределах его юрисдикции.

На это генерал Ван Поффенбург отвечал, что земля эта принадлежит их Высокомощиям, будучи правильно куплена у туземцев как первооткрывателями от Маннахатов, в свидетельство чего указывались штаны их землемера, Тен Брука.

На это губернатор возразил, что земля эта прежде была продана индейцами шведам и, следовательно, находится под юбочным правлением её шведского величества Кристины; и горе всякому смертному в штанах, кто дерзнёт коснуться хотя бы края её священного одеяния.

Воздержусь от подробного изложения словесной войны, что вели меж собою эти ветреные коменданты; Ван Поффенбург, впрочем, служил при Вильгельме Вспыльчивом и был ветераном подобного рода войн. Губернатор Принц, обнаружив, что эти дальнобойные выстрелы не выкурят его с места, решил теперь перейти к более тесному соприкосновению. Соответственно он спустился по реке с великой силой и великим шумом и возвёл соперничающую крепость ровно в одной шведской миле ниже форта Казимир, дав ей имя Хельсенбург.

И вот началось грозное соперничество между этими двумя доблестными комендантами, старавшимися перещеголять и перенадуть друг друга, точно пара воинственных индюков. Соперничали, у кого выше флагшток и шире флаг; целыми днями в обеих крепостях яростно грохотали барабаны и звенели трубы, а та, что имела ветер в свою пользу, беспрестанно палила из пушек, дразня противника запахом пороха.

Во всех этих вопросах ветреной войны противники были вполне равны; но случилось так, что шведская крепость стояла ниже по реке, и все голландские суда, направлявшиеся к форту Казимир с припасами, должны были проходить мимо неё. Губернатор Принц немедля воспользовался этим обстоятельством и принуждал их спускать флаг, проходя под пушками его батареи.

Это был смертельный удар по голландской гордости генерала Ван Поффенбурга, и он немало распалялся, когда со стен форта Казимир видел, как флаг их Высокомощий приспускается перед соперничающей крепостью. Дабы усугубить его досаду, губернатор Принц, будучи, как уже показано, чудовищным едоком, взял себе за правило первым досматривать всякий голландский торговый корабль и обеспечивать себе и своему пьянствующему гарнизону все круглые голландские сырки, всю голландскую сельдь, имбирные пряники, лакомства, диковинные каменные кувшины джина и все прочие голландские услады, направлявшиеся на утешение форту Казимир. Возможно, он и уплачивал голландским шкиперам полную цену их товаров, но какое было в том утешение Якобусу Ван Поффенбургу и его гарнизону, обнаруживавшим, что их излюбленные припасы перехватываются и перенаправляются в кладовые враждебного стана? Некоторое время эта война за буфет велась к вящему торжеству и веселью шведов, тогда как у воителей форта Казимир сердца, а вернее желудки, день ото дня падали духом. Наконец наступили летние жары и летние ливни, и вот — извольте видеть! — свершилось великое чудо во спасение нидерландцев, немало напоминавшее одну из казней египетских: ибо случилось так, что из болотистых берегов реки поднялась огромная туча комаров и опустилась на крепость Хельсенбург, привлечённая, без сомнения, запахом свежей крови шведских обжор. Более того, говорят, будто одного лишь тела Яна Принца, столь же огромного и полного крови, как у призового быка, было довольно, чтобы притянуть комаров со всей округи. Некоторое время гарнизон пытался держаться, но всё было тщетно; комары проникали в каждую щель и трещину и не давали покоя ни днём ни ночью; что до самого губернатора Яна Принца, он передвигался словно в облаке, с комариной музыкой в ушах и комариными укусами до самого кончика носа. В конце концов гарнизон был попросту выкурен из крепости и вынужден отступить в Тиннеконк; более того, говорят, что комары преследовали Яна Принца даже туда и попросту выгнали его из страны; достоверно то, что вскоре после этого он отплыл в Швецию, а на его место губернатором Новой Швеции был послан Ян Клаудиус Ризинг.

Такова была прославленная комариная война на Делавэре, героем коей охотно стал бы генерал Ван Поффенбург; но благочестивый народ Новых Нидерландов неизменно приписывал разгром шведов чудесному заступничеству святого Николая. Что до самой крепости Хельсенбург, она обратилась в руины, но память о её странной гибели увековечило шведское имя Мюгген-борг, то есть Комариный замок.

ГЛАВА II


Ян Клаудиус Ризинг, унаследовавший командование Новой Швецией, предстаёт в древних записях исполинским шведом, коий, не будь он несколько кривоног и косолап, вполне мог бы послужить моделью для изваяния Самсона или Геракла. Был он не менее хищен, чем могуч, а притом столь же хитёр, сколь хищен, так что весьма мало сомнения, что, доведись ему жить лет четыреста-пятьсот назад, он непременно вышел бы в число тех злых великанов, что находили жестокую усладу в похищении прекрасных принцесс и несчастных дев, странствуя по свету, и запирали их в заколдованных замках, вовсе не заботясь ни о туалетном столике, ни о смене белья, ни о прочих удобствах. Вследствие подобных бесчинств они навлекали на себя высочайшее неудовольствие рыцарства, и всем истинным, верным и галантным рыцарям предписывалось нападать и убивать наповал всякого злодея выше шести футов ростом, — что, без сомнения, и есть одна из причин, отчего порода рослых людей ныне почти вымерла, а поколения новейших времён столь чрезвычайно малы.

Губернатор Ризинг, невзирая на своё исполинское сложение, был, как я уже намекнул, человеком хитроумным. Не таков он был, чтобы задевать тщеславие генерала Ван Поффенбурга или гладить его самомнение против шёрстки. Напротив, поднимаясь вверх по Делавэру, он остановился перед фортом Казимир, поднял флаг и дал королевский салют, прежде чем бросить якорь. Салют этот, без сомнения, был бы возвращён, когда бы пушки не оказались снятыми с лафетов; как бы то ни было, старый часовой, дремавший на посту и упустивший свой фитиль, ответил на любезность выстрелом из мушкета, раздобыв искру от трубки товарища. Губернатор Ризинг принял это за учтивый ответ и угостил крепость вторым салютом, отлично зная, что её комендант склонен приходить в чрезвычайный восторг от подобных мелких церемоний, почитая их знаками почтения к своему величию. Затем он приготовился высадиться с воинским отрядом в тридцать человек — зрелище чудовищной пышности для здешней глуши.

И вот в форте Казимир поднялась страшная суматоха и переполох, дабы принять такого гостя надлежащим образом и явить внушительный вид. Главный караул был выведен как можно скорее, наилучшим образом снаряжённый теми немногими мундирами, что попеременно несли службу на весь гарнизон. Один долговязый, тощий малый явился в мундире, впору мальчику, с пуговицами меж лопаток; полы едва прикрывали седалище; руки, точно лопаты, свисали из рукавов; а полы спереди скреплялись шерстяными петлями, сделанными из пары красных подвязок. У другого треуголка была сдвинута на затылок и украшена пучком петушиных перьев; у третьего болтались на пятках старые заржавленные гетры; тогда как четвёртый, коротышка на кривых ногах, был облачён в пару стариковских штанов генерала, кои придерживал одной рукой, покуда другой сжимал ружьё. Прочие были снаряжены подобным же образом, за исключением троих оборванцев без рубах, у коих на всех было лишь полторы пары штанов, — почему их и отправили в чёрную яму, с глаз долой, дабы не позорили крепость.

Когда его люди были столь галантно выстроены — те, у кого недоставало мушкетов, вооружились лопатами и кирками, и всем было велено заправить рубахи и подтянуть башмаки, — генерал Ван Поффенбург прежде всего осушил добрый глоток пенистого эля, что, подобно великодушному Мору из Мор-Холла, было его неизменным обычаем во всех торжественных случаях; исполнив это, он встал во главе отряда и вышел из своего замка, точно могучий великан, только что подкрепившийся вином. Но когда два героя сошлись, началось такое зрелище воинской пышности, что не поддаётся никакому описанию. Хитроумный Ризинг, поседевший задолго до срока вследствие своей хитрости, с одного взгляда уразумел главенствующую страсть великого Ван Поффенбурга и потакал ему во всех его доблестных фантазиях.

Их отряды выстроились друг против друга, брали на караул и представляли оружие, отдавали стоячий и проходной салют, били в барабаны, звучали флейтами и развевали знамёна; поворачивались налево и направо, и кругом; заходили вперёд, заходили назад и строились уступом; маршировали и контрмаршировали большими дивизионами, отдельными дивизионами и подразделениями; взводами, отделениями и колоннами по одному; скорым шагом, медленным шагом и вовсе без всякого шага; ибо, исполнив все эволюции двух великих армий, включая восемнадцать манёвров Дандаса, исчерпав всё, что могли припомнить или вообразить из военной тактики, включая некоторые странные и нестройные эволюции, подобных коим не видывали ни прежде, ни после, разве что у иной нашей новонабранной милиции, оба командира и подчинённые им войска наконец остановились как вкопанные, совершенно измождённые бранными трудами.

По окончании этих воинских любезностей генерал Ван Поффенбург с великой церемонностью проводил своего именитого гостя в крепость, сопроводил его по всем укреплениям, показал роговые бастионы, коронные форты, полулуния и прочие наружные укрепления, — вернее, места, где им надлежало быть возведёнными и где их можно было бы возвести, буде на то его желание, — наглядно доказывая, что место это обладает «великими возможностями» и хотя ныне представляет собою лишь скромный редут, но, несомненно, есть грозная крепость в зародыше. По завершении осмотра он затем поставил под ружьё весь гарнизон, произвёл учение и смотр и завершил всё повелением вытащить из чёрной ямы трёх бридуэлльских птах, вывести к алебардам и хорошенько выпороть для развлечения гостей и в доказательство того, что он есть великий поборник дисциплины.

Хитрый Ризинг, притворяясь совершенно онемевшим от могущества великого Ван Поффенбурга, втайне подмечал никчёмность его гарнизона, о чём и подмигнул своим верным спутникам, кои в свой черёд перемигнулись меж собою и весьма буйно посмеивались про себя.

По окончании осмотра, смотра и порки общество перешло к столу; ибо, среди прочих великих качеств, генерал был чрезвычайно склонен к грандиозным попойкам и за одну послеобеденную кампанию нередко оставлял на поле боя больше мёртвых, нежели за всю свою военную карьеру. Многие бюллетени этих бескровных побед сохранились доныне в записях, и вся провинция была однажды повергнута в изумление возвращением его из одного похода, где сообщалось, что хотя у него, подобно капитану Бобадилу, было под началом всего двадцать человек, за короткий срок в шесть месяцев он покорил и совершенно истребил шестьдесят волов, девяносто свиней, сто овец, десять тысяч кочанов капусты, тысячу бушелей картофеля, сто пятьдесят бочонков лёгкого пива, две тысячи семьсот тридцать пять трубок табаку, семьдесят восемь фунтов леденцов и сорок брусков железа, не считая мелкой дичи, птицы и огородной снеди, — свершение, беспримерное со времён Пантагрюэля и его всепожирающего войска, и явно доказывающее, что довольно было выпустить Ван Поффенбурга с гарнизоном на вражескую землю, и в короткий срок они устроили бы голод и уморили бы всех жителей.

Едва посему генерал получил известие о визите губернатора Ризинга, как повелел приготовить грандиозный обед и тайно выслал отряд самых опытных ветеранов обчистить все окрестные курятники и обложить данью свинарники, — служба, исполненная ими с таким рвением и проворством, что стол гарнизона просто ломился под тяжестью добычи.

Хотел бы я от всего сердца, чтобы мои читатели могли увидеть доблестного Ван Поффенбурга, восседавшего во главе пиршества, — зрелище, достойное созерцания: восседал он там во всей своей величайшей славе, окружённый своими солдатами, точно тот прославленный винопийца Александр, чьи жаждущие добродетели он весьма умело подражал, рассказывая ошеломляющие истории о своих на волосок от гибели приключениях и героических подвигах, кои, хотя все его слушатели прекрасно знали, что это беспардонная ложь и возмутительное хвастовство, всё же заставляли их закатывать глаза от восхищения и издавать бесчисленные восклицания изумления. И стоило генералу изречь хоть что-то, отдалённо напоминающее шутку, как дюжий Ризинг ударял мясистым кулаком по столу так, что все стаканы звенели снова, откидывался на спинку кресла, разражался исполинскими раскатами хохота и клялся самым страшным образом, что это лучшая шутка, какую он в жизни слыхивал. Так внутри форта Казимир царили суматоха, разгул и чудовищная попойка, и Ван Поффенбург столь усердно налегал на бутылку, что менее чем за четыре коротких часа довёл себя и весь гарнизон, ревностно соревновавшийся в подвигах со своим вождём, до мертвецки пьяного состояния, распевая песни, осушая полные кубки и провозглашая патриотические тосты, из коих ни один не был короче валлийской родословной или прошения в канцелярский суд.

Едва дело дошло до такого состояния, как Ризинг и его шведы, хитро сохранившие трезвость, набросились на своих хозяев, связали их по рукам и ногам и торжественно вступили во владение крепостью и всеми её угодьями от имени королевы Швеции Кристины, приведя тут же к присяге на верность всех голландских солдат, коих удавалось привести в достаточно трезвое состояние, чтобы её проглотить. Затем Ризинг привёл укрепления в порядок, назначил комендантом своего осмотрительного и бдительного друга Свена Шюте, иначе именуемого Скютте, — высокого, сухопарого, пьющего одну лишь воду шведа, — и отбыл, увозя с собою этот поистине любезный гарнизон и его могучего командира, коий, придя в себя после доброй порки, немало напоминал собою «выброшенную на берег рыбу» или раздувшееся морское чудовище, пойманное на суше.

Гарнизон был увезён, дабы воспрепятствовать доставке вестей в Новый Амстердам; ибо сколь бы ни торжествовал хитрый Ризинг своей уловкой, он всё же страшился мщения стойкого Питера Стёйвесанта, чьё имя внушало в округе не меньший ужас, чем некогда имя непобедимого Скандербега — его паршивым врагам туркам.

ГЛАВА III



Кто бы ни был тот, кто первым отнёс всеобщую молву, или слух, к более мудрому полу, был он настоящей совой по проницательности. У молвы и вправду имеются некие женские качества до чрезвычайной степени, в особенности та благожелательная тревога о чужих делах, что заставляет её беспрестанно рыскать в поисках секретов и разносить их по свету. То, что делается открыто и на виду у всего мира, она удостаивает лишь мимолётного внимания; но стоит какому-либо делу свершиться в углу и попытаться укрыться тайной, как её божественная милость тотчас теряет голову от желания это разузнать и находит самое зловредное, истинно дамское удовольствие в том, чтобы огласить это всему свету.

Именно эта истинно женская склонность побуждает её беспрестанно совать нос в кабинеты государей, подслушивать у замочных скважин сенатских палат и подглядывать в щели и трещины, покуда наш достойный конгресс заседает за закрытыми дверями, обсуждая с дюжину превосходных способов погубить нацию. Именно это делает её столь пагубной для всех осторожных государственных мужей и хитроумных полководцев, столь досадной помехой частным переговорам и тайным экспедициям, выдавая их с помощью таких средств и орудий, кои никогда не пришли бы в голову никому, кроме женской.

Так случилось и с делом форта Казимир. Без сомнения, хитроумный Ризинг воображал, что, удержав гарнизон при себе, надолго воспрепятствует вести о его судьбе достичь ушей доблестного Стёйвесанта; но его подвиг был разглашён миру, когда он менее всего этого ожидал, и притом одним из тех существ, коих он менее всего заподозрил бы в услужении трубачом при широкоротой богине.

Был это некий Дирк Скайлер (то есть Крадущийся), своего рода прихлебатель при гарнизоне, судя по всему никому не принадлежавший и в некотором роде сам себя объявивший вне закона. Был он одним из тех бродячих космополитов, что шныряют по свету, будто не имея в нём ни права, ни дела, и что заражают окраины общества, точно браконьеры и самозванцы. Всякий гарнизон и всякая сельская деревня имеют одного, а то и нескольких подобных изгоев, чья жизнь есть своего рода загадка, чьё существование лишено побуждения, кто явился неведомо откуда, кто живёт неведомо как и кто, кажется, создан ни для какой иной земной цели, кроме как поддерживать древний и почтенный орден праздности. Этот бродячий философ, по общему мнению, имел в жилах толику индейской крови, что проявлялось в некоей индейской смуглости и складе лица, но более всего — в его наклонностях и привычках. Был он высок, худ, скор на ногу и вынослив. Одевался он обыкновенно наполовину по-индейски, с поясом, гетрами и мокасинами. Волосы его свисали прямыми виселичными прядями вокруг ушей, придавая немалую долю его шакальей повадке.

Означенный выше нрав вполне мог применяться в глазах гарнизона к Дирку Скайлеру, коего они по-свойски прозвали Виселичным Дирком. Достоверно то, что он не признавал ничьей власти над собою, был совершенным врагом труда, не питая к нему ни малейшего уважения, но слонялся вокруг форта, полагаясь на случай в добыче пропитания, напиваясь всякий раз, когда мог раздобыть спиртное, и воруя всё, до чего мог дотянуться. Каждые день-два ему непременно доставалась добрая порка рёбер за какую-нибудь провинность, что он, впрочем, не принимая близко к сердцу, поскольку костей это не ломало, охотно повторял при первом же удобном случае. Порой, вследствие какой-нибудь особо вопиющей проделки, он скрывался из гарнизона и отсутствовал по целому месяцу кряду, скитаясь по лесам и болотам с длинным охотничьим ружьём на плече, подкарауливая дичь или часами просиживая на берегу пруда за рыбной ловлей, немало напоминая ту известную птицу семейства цапель, что зовётся выпью. Когда же он полагал, что его проступки позабыты или прощены, он крадучись возвращался в форт со связкой шкур или охапкой домашней птицы, кою, чего доброго, сам же и украл, и выменивал их на спиртное, коим, как следует пропитав свою тушу, валялся на солнце, наслаждаясь всей роскошью безделья того свинского философа Диогена. Он был грозою всех окрестных ферм, кои совершал устрашающие набеги, а порою внезапно являлся в гарнизон на рассвете со всей округой на хвосте, точно негодный лис, застигнутый на мародёрстве и загнанный в свою нору. Таков был этот Дирк Скайлер; и по тому совершенному безразличию, что он выказывал к свету и его делам, и по его истинно индейскому стоицизму и молчаливости никто и никогда не подумал бы, что именно он окажется разгласителем предательства Ризинга.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,74 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
15 sentyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
76 səh. 11 illustrasiyalar
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: