Kitabı oxu: «Электронное гражданское судопроизводство в России: штрихи концепции. Монография»

Şrift:
ebooks@prospekt.org

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уважаемый читатель! Позвольте представить Вам оригинальную книгу молодого способного исследователя, кандидата юридических наук Василия Александровича Пономаренко.

Выпускник юридического факультета Российской таможенной академии В.А. Пономаренко в 2007 г. закончил очную аспирантуру Московской государственной юридической академии имени О.Е. Кутафина. В том же году он успешно защитил кандидатскую диссертацию на тему «Мотивированность судебного решения в гражданском и арбитражном процессе». Несколько позднее в издательстве Санкт-Петербургского государственного университета его диссертация была издана в виде монографии.

Автор много и достаточно успешно практикует в арбитражных судах, знает и понимает многие трудности и проблемы этого важного звена российской судебной системы и предлагает оригинальные решения для преодоления некоторых из них.

Настоящая работа молодого ученого посвящена совершенно оригинальной проблематике. Автор ведет речь о том, что набирающая обороты информатизация общественной жизни не могла не затронуть и правосудие по гражданским делам. При этом теоретическое обеспечение инновационной деятельности законодателя, уже внедрившего в арбитражный процесс некоторые элементы так называемого электронного правосудия, по существу отсутствует.

Наглядным подтверждением этой печальной констатации могут служить относительно недавно принятые Федеральные законы от 27 июля 2010 г. № 228-ФЗ и от 25 июня 2012 г. № 86-ФЗ, прогрессивное содержание которых основано не на последних достижениях отечественной науки гражданского процесса, а исключительно на иностранном опыте.

Учитывая масштабность происходящих социальных изменений в стране в целом, а также необходимость нахождения новых возможностей для оптимизации правосудия, гражданско-процессуальная доктрина не должна оставаться в стороне от решения новых и непривычных, но уже ворвавшихся в залы судебных заседаний проблем электронного правосудия. Это вынуждает ученых искать новые методологические подходы к изучению привычных правовых материй.

Предлагаемая вниманию читателя книга представляет собой попытку молодого ученого ответить на ряд насущных вопросов, возникающих в процессе рассмотрения арбитражных дел. В течение последних десятилетий практика ставила их перед процессуальной наукой. Однако до настоящего времени большинство из них остаются без понятных практике научно обоснованных ответов.

Думается, что некоторые из содержащихся в монографии теоретических выводов и практических предложений заслуживают внимания. Так, небезынтересными представляются вывод автора о необходимости унификации последствий нарушений компетенции судов общей юрисдикции и арбитражных судов, предложения о внедрении «внетерриториальной» подсудности так называемых электронных дел, их автоматического распределения между судами в режиме «одного окна» и некоторые другие.

Разумеется, далеко не все новаторские предложения автора относятся к числу бесспорных, что не в последнюю очередь обусловлено их новизной и необходимостью дальнейшей детальной проработки. Как это часто бывает, такого рода работы-первопроходцы подвергаются активной критике со стороны более консервативных коллег по процессуальному цеху. Впрочем, путь к истине в науке, как правило, проходит три этапа. От «этого не может быть» до «в этом что-то есть» и, наконец, «а разве может быть по-иному?».

Хочется пожелать книге, которую Вы держите в руках, а также ее автору счастливой судьбы. Вполне возможно, что далеко не все «революционные» предложения В.А. Пономаренко могут показаться коллегам достаточно обоснованными и реалистичными и на страницах юридической литературы он будет подвергнут корректной, но в то же время не «зубодробительной» критике. Но ведь именно благодаря конструктивной критике порой самые смелые новаторские идеи ученых-процессуалистов с течением времени не раз представали перед нами в качестве основополагающих теоретических догм.

Доктор юридических наук, профессор,

заслуженный деятель науки Российской Федерации

А.Т. Боннер

Посвящаю каждому,

кто неустанно ищет

ВВЕДЕНИЕ

Как известно, социальная действительность является колыбелью и питательной средой объективного права, почвой для его роста и развития. Процессуальное право в этом смысле не является исключением.

В то же время за последние три десятилетия социум претерпел фундаментальные изменения, которые в социально-философской литературе принято обобщенно именовать переходом к постиндустриализму или информатизацией общества1.

Восприятие столь фундаментальных для частного права понятий и категории, как, например, собственность и владение, в наши дни изменяется более существенно, чем в любое время с тех пор, как шумеры впервые выдавили клинописные знаки в мокрой глине и назвали их запасенным зерном. При этом лишь сравнительно небольшое число людей придают этому социальному сдвигу должное значение. Еще меньшее их количество являются юристами. И, наконец, весьма непросто предположить, какая часть последних имеет непосредственное отношение к гражданско-процессуальной доктрине.

В условиях революционных социальных метаморфоз цивилистическая процессуальная наука по-прежнему тяготеет к эволюционному пути развития.

Прежде всего это касается используемой методологии: «известный нам теоретический инструментарий, который можно было бы приложить к изучению феномена процессуального взаимодействия, к сожалению, недостаточен, поскольку является весьма ограниченным (например, практически игнорируя наличие информационных взаимодействий, он дает в целом механическую картину «процессуального мира» (курсив мой. – В.П.)»2.

Очевидно, что принятие насущных реалий информатизации общества за направляющую вектора научного познания было бы далеко не бесполезным, прежде всего с гносеологической, точки зрения.

Во всяком случае, именно так поступила философия науки, приняв на вооружение (под стать времени) коммуникативно-институциональный3, интеракционный4 и мыследеятельностный5 подходы, составляющие основу ее современного методологического арсенала. За ней последовала и общеправовая доктрина6.

Очевидно, что процессуальное право не должно оставаться в стороне. И как справедливо отмечается в теоретико-правовой литературе, начинать этот путь необходимо с установления и анализа проявлений информационной природы в процессуальных материях7.

Информация по своей природе такова, что ее нельзя познавательно потрогать и поэтому трудно определить. Подобно таким фундаментальным явлениям, как свет и материя, она служит естественным обиталищем парадоксов. И в той же мере, в какой свет – это одновременно и волна, и частица, понимание того, чем является информация, выражается исследователями в абстрактном соотношении нескольких ее качеств: информация есть форма жизни8, информация есть деятельность; информация есть отношение.9

Развивая теорию информации, корифей современной комму-никативистики Грегори Бэйтсон охарактеризовал ее следующим образом: «Информация есть различие, которое создает различие».

Г. Шпренгер об этом писал: «каждый информационный акт, который одно лицо совершает в отношении "других", несет виртуальные управомочия на совершение соответствующего акта данным "другим" в отношении этого лица»10.

Как не вспомнить в этой связи теоретические положения об односторонне обязывающих волеизъявлениях М.А. Гурвича: «Любое процессуальное действие непременно затрагивает процессуальное положение дела в целом и, следовательно, также положение и интересы всех других лиц, участвующих в деле»11.

Взявшись поразмышлять над этими материями, процессуалист вряд ли сможет удержаться и от других интуитивных аналогий. Так, осведомившись о том, что информация – есть процесс устранения существующей (до ее получения) неопределенности12, искушенный в вопросах гражданского процесса читатель, весьма вероятно сразу вспомнит о цели правосудия по гражданским делам, заключающейся, в числе прочего, в устранении деструктивной для гражданского оборота правовой неопределенности13.

Совершенствование средств социальной коммуникации, приведшее к беспрецедентному в истории человечества ускорению обмена информацией, не могло не изменить характера взаимодействия «человек-общество-государство». Это не могло не отразиться на гражданском судопроизводстве, представляющем собой одну из важнейших форм такого взаимодействия14.

Закономерным результатом этого процесса стала концепция «электронного правосудия»15, последовательно реализуемая в зарубежных процессуальных законодательствах с опорой на соответствующую доктринальную основу16.

Не стала исключением и Россия, в арбитражно-процессуальное законодательство которой в последние годы последовательно внедряются элементы электронного правосудия17.

Те или иные аспекты этого, только начавшего «произрастать» в отечественной законодательной почве, правового явления все чаще становятся объектом научного внимания российских процессуалистов18. Однако содержание имеющихся публикаций отечественных авторов свидетельствует о том, что доктринальное осмысление перспектив электронного правосудия очевидно запаздывает. Стало не слишком хорошей традицией критиковать введенные в действие законодательные инновации вместо того, чтобы своевременно их направлять, наполняя научно обоснованным содержанием.

Показательным в этой связи представляется полное отсутствие фундаментальных монографических исследований тематики, связанной с информатизацией гражданского судопроизводства. Думается, это не в последнюю очередь обусловливает отставание России на пути к электронному правосудию в сравнении с иностранным опытом19.

Более того, в научной литературе до настоящего времени не выработано внятное представление о содержании понятия, обозначаемого термином «электронное правосудие», не предпринят обобщающий категориальный анализ этого общеупотребительного термина на предмет его методологической состоятельности и гносеологической перспективности.

Все это обусловило выбор автором темы настоящего скромного исследования, отнюдь не претендующего на всеохватность, бесспорность и окончательность.

* * *

По сложившейся в моих монографиях традиции с благодарностью воспользуюсь словами великого русского писателя Ф.М. Достоевского: «Я мог принять второстепенное за главнейшее, даже совсем упустить самые резкие необходимые черты… А впрочем, вижу, лучше не извиняться. Сделаю, как умею, и читатели сами поймут, что я сделал лишь как умел»20.

Технология в союзе с гуманитарными науками дает результат,

который заставляет сердца петь.

Стивен Джобс

Глава I
ПРЕДПОСЫЛКИ ВНЕДРЕНИЯ ЭЛЕКТРОННОГО ГРАЖДАНСКОГО СУДОПРОИЗВОДСТВА В РОССИИ И ЕГО СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ

§ 1. Теоретические предпосылки внедрения электронного гражданского судопроизводства в России

Встречающиеся в литературе немногочисленные попытки определить этимологические границы термина «электронное правосудие», как правило, сводятся к перечислению сфер судебной деятельности, институтов в которых действующее арбитражно-процессуальное законодательство допускает применение электронных технологий.

Так, размышляя об электронном правосудии, И.И. Черных пришла к следующему выводу: «Предпочтительней позиция авторов, которые подразумевают под электронным правосудием целую систему разрешения споров, которая может включать в себя такие элементы: руководство процессом и судебным разбирательством; оборот судебных документов; доступ к судебной информации; судебные извещения; правовой поиск; внутренние судебные процедуры (курсив мой. – В.П.)»21.

Примечательно, что процитированную точку зрения ее автор «приписал» В.В. Яркову, сославшись на его статью об электронном правосудии22.

Вместе с тем содержание самой статьи уважаемого профессора свидетельствует, что, перечисляя задействованные И.И. Черных элементы, В.В. Ярков вряд ли преследовал цель дать определение «электронного правосудия». Ученый вел речь о направлениях модернизации судопроизводства (отдельных процессуальных институтах). Он пишет: «Отечественный судебный процесс нуждается в технологической модернизации, которая позволит осуществлять его более эффективно с точки зрения достижения целей правосудия. Электронная система разрешения споров (курсив мой. – В.П.) может включать в себя такие элементы…»,23 – и дает их перечень, с которым согласилась И.И. Черных.

Таким образом, налицо попытка последнего из названных авторов отождествить понятия «электронная система разрешения споров» и «электронное правосудие».

Подобный, упрощенный, подход к понимаю электронного правосудия видится одним из методологических препятствий его дальнейшей доктринальной разработки и законодательного усовершенствования.

Значение второго (основного) из составляющих рассматриваемый термин слов – «правосудие» – свидетельствует о необходимости включения в содержание обозначаемого им понятия процессуальных действий суда по осуществлению правосудия.

Несмотря на то что состав таких действий в процессуальной науке остается предметом дискуссии24, можно с уверенностью утверждать, что перечисленные В.В. Ярковым (и вслед за ним – И.И. Черных) институты не относятся к действиям суда по осуществлению правосудия25. Скорее они имеют организационно-обеспечивающее значение для собственно правосудной деятельности.

Субъектами таких (обеспечительных) действий является не только суд, но и лица, участвующие в деле и содействующие правосудию. Следовательно, определяя «электронное правосудие», в содержание этого понятия необходимо включать процессуальную деятельность всех участников процесса.

По мнению автора, под электронным правосудием следует понимать такой судебно-юрисдикционный порядок рассмотрения гражданских дел, который всецело (включая совершение всех необходимых процессуальных действий) опосредуется электронной формой выражения (закрепления) процессуальной информации и взаимодействия участников гражданского судопроизводства.

Именно такой подход реализован за рубежом26 и последовательно осуществляется в России применительно к деятельности органов исполнительной власти27. К этому же стремятся и идеологи модернизации арбитражного процесса28.

Продемонстрированный нами ранее «ограничительный» подход к определению электронного правосудия, являющийся весьма распространенным в отечественной литературе29, вряд ли можно признать гносеологически перспективным.

Идею электронного правосудия необходимо развивать в качестве правовой инновации. А всякая инновация – «это всегда результат творческой интеллектуальной деятельности человека, основанный на новых идеях, изобретениях, открытиях и т. д. (курсив мой. – В.П.)»30.

Ограничение содержательных границ подлежащего изучению правового явления (предмета исследования) препятствует познавательному движению вперед, поскольку не только безосновательно ограничивает пространство для научного поиска, но и (что принципиально важнее) изменяет само направление научной мысли. Вместо очевидно необходимого в данном случае перспективно-созидательного (если угодно – футуристического) предпринимаемый соответствующими авторами анализ становится ретроспективно-деструктивным и не имеет шансов в качестве своего результата возыметь что-либо, кроме критики.

Так, столкнувшись с необходимостью теоретического осмысления принципиально новых электронно-информационных социальных (в том числе судопроизводственных) реалий, отдельные процессуалисты приходят к не слишком обнадеживающим выводам: «В настоящее время все изменения процессуального законодательства, направленные на установление «е-правосудия» и «е-процесса», содержат нормы, касающиеся формы, но не содержания. Другими словами, официально восхваляемая «модернизация» правосудия зачастую обозначает лишь попытку заменить или дополнить законодательно закрепленные формы искового заявления, отзыва на исковое заявление и иных процессуальных документов. Это показывает нам, что такие «модернизаторы» – просто «формализаторы» которые обращают внимание только на форму, а не на содержание, которое само по себе нуждается в изменении (курсив везде мой. – В.П.)»31.

Свою критическую позицию цитируемый автор обосновал весьма неожиданно: «уже сейчас такие тенденции развития создают для нас, процессуалистов, сложные теоретические и практические проблемы. Например, продолжающаяся электронификация судебных процедур, в том числе ее закрепления в законодательных актах, заставляют пересмотреть практически все знакомые нам процессуальные принципы: принцип доступа к правосудию, принцип права на информацию, принцип непосредственности, принцип проведения прений, принцип участия в судебных заседаниях, принцип гласности, принцип эффективности и др. (курсив везде мой. – В.П.)»32.

Подобную критику в адрес зарождающейся концепции электронного правосудия следует признать преждевременной и поэтому необоснованной. Очевидно, что ее первопричиной является ограничительное истолкование содержательных границ правового явления, которому дана критическая оценка.

Возражая такому подходу, полагаю возможным привести следующие аргументы.

Во-первых, текущая стадия внедрения электронного правосудия является исходной (по существу пробно-экспериментальной) и не позволяет сколько-нибудь обстоятельно оценивать эффективность планируемого процессуального нововведения на практике. Следовательно, изучение электронного правосудия на данном этапе следует начать с его теоретического моделирования. Поскольку анализ характеристик сущего пока еще невозможен, необходимо сформировать его «рациональную модель» (должное), которую впоследствии с определяемой важностью «эксперимента» осторожностью внедрять в практику.

Применительно к правовому аспекту современного инновационного процесса в научно-методологической литературе справедливо отмечается: «Юридическая норма через систему прав и обязанностей (категорий возможного, должного и запретного) отражает либо уже сложившиеся общественные отношения, подлежащие правовой организации, либо отношения, которые законодателем предполагает создать с учетом нуждаемости общества в таких отношениях. Вторых вообще намного меньше, но в инновационной сфере, наоборот, они преобладают, что имеет весьма любопытную диалектическую связь: инновационные отношения, которые принято связывать в большей степени с технико-технологической сферой, являются новыми, не основанными на должном экономическом и правовом опыте, требуют новых подходов (средств, способов) к регулированию в экономике и праве и тем самым создают инновационные изменения в структуре самих экономики и права как институтов регулирования»33.

Во-вторых, автор приведенной выше критической оценки полагает, что признаваемые им «тенденции развития создают для нас, процессуалистов, сложные теоретические и практические проблемы (курсив мой. – В.П.)».

Хочется задать ему закономерный вопрос: с каких пор необходимость научного осмысления очевидных тенденций развития социально-правового явления стала проблемой для ученых, призванных как раз изучать соответствующую сферу жизни общества? Думается, если такого рода обстоятельства и могут быть названы проблемой, то лишь в научном смысле – предмета исследования. И относится эта «проблема» к той немногочисленной категории, возникновению которых ученому впору радоваться.

Из приведенных выводов указанного автора охотно согласимся лишь с одним. Ставшее законодательной реальностью внедрение электронной формы закрепления процессуальной информации требует научно обоснованной модернизации (оптимизации) судебной процессуальной формы применительно к нуждам будущего электронного правосудия.

Работа в этом направлении представляется первостепенной задачей российской науки гражданского процесса и уже ведется34.

Приходя к аналогичному выводу, Л.А. Терехова констатирует: «Новые технологии заставят коренным образом изменить гражданское судопроизводство, пересмотреть некоторые традиционные процессуальные принципы. Фактически речь идет об изменении привычной и устоявшейся судебной процедуры и самой процессуальной формы, традиционно считавшейся универсальным инструментом для рассмотрения дел любых категорий (курсив мой. – В.П.)»35.

И наконец, в-третьих, полагаем возможным возразить П. Гиллесу следующим образом.

Как правильно отметил сам названный автор, внедрение электронно-коммуникационных технологий в национальную судопроизводственную деятельность уже сейчас без преувеличения может быть признано тенденцией, общераспространенной мировой законодательной практикой.

Очевидно, что столь масштабно реализуемое правообразование не может не иметь своих объективных причин – предпосылок. Иными словами, оно закономерно.

В этой связи утверждать его практическую бесперспективность более чем спорно. По существу, это равнозначно отрицанию социальной и гносеологической ценности в любом ином проявлении человеческого прогресса. Очевидно, что последний движим, как раз, противниками такого (скептического) подхода к его научному познанию36.

Учитывая, что вопрос о предпосылках внедрения «электронного правосудия» в гражданское судопроизводство раннее не получал освещения в отечественной литературе, уделим ему должное внимание.

Итак, мы являемся свидетелями законодательного оформления новых процессуально-правовых институтов, обусловленных потребностями практики. Последнее обстоятельство подтверждается, в частности, тем, что некоторые из нововведений еще до своего признания законодателем стали обыкновением повседневной судебно-арбитражной практики; некоторые из них достаточно давно получили официальное признание на уровне разъяснений Высшего Арбитражного Суда России37.

Использование в повседневной практике правовых институтов еще до их «легализации» свидетельствует о закономерности правообразовательного процесса, свидетелями которого, применительно к АПК, мы являемся.

Таким образом, внедрение в арбитражное процессуальное законодательство элементов «электронного правосудия» является формальным проявлением объективного процесса правообразования.

Следовательно, предпосылки внедрения «электронного правосудия» следует рассматривать в качестве правообразующих факторов, методологический инструментарий выявления которых относится к предмету ведения общей теории права и социальной философии.

Фактор – это причина, движущая сила какого-либо процесса, определяющая его характер и отдельные его черты.

Общим среди них является их социальный характер, что вполне объяснимо, ведь «социальная стихия – колыбель и жизненная среда права»38. Именно в недрах общественной жизни зарождается тот естественный организующий порядок, который впоследствии оформляется законодателем39.

Социальный правообразующий фактор – «явление общественной жизни, воздействующее в той или иной форме на выявление потребности в правовом регулировании, на разработку, принятие, изменение или отмену закона и, в конечном счете, на его содержание»40.

В литературе обоснованно подчеркивается, что действие социальных факторов правообразования характеризуется их системностью41.

К правообразующим факторам современная наука относит: политико-правовой, экономический, демографический, идеологический, а также ряд обеспечительных факторов, среди которых информационный и научный42.

Интересно отметить, что современное развитие средств социальной коммуникации отразилось и на самом учении о правообразовании. Оно обладает существенной новизной по сравнению с доктриной советского периода. Так, в рамках нового подхода «в дополнение к категории «общественных отношений» более активно выступает категория «взаимодействие» как «универсальная» в плане познания социальных (и правовых) явлений (курсив мой. – В.П.)»43.

Приведем краткую характеристику правообразующих факторов применительно к внедрению законодателем электронного правосудия.

Значительную их часть можно объединить в рамках единого комплексного (совокупного) фактора: формирование в России информационного общества.

Прежде чем перейти к характеристике конкретных проявлений этого процесса в современной российском обществе целесообразно в двух словах остановиться на существе научной концепции информационного общества, весьма точно, как показало время, очертившей его ныне существующие и ожидаемые социальные контуры.

Впервые в достаточно отчетливом виде эта социально-философская идея была сформулирована в конце 60-х – начале 10-х гг. XX столетия44. Изобретение самого термина «информационное общество» приписывается профессору Токийского технологического института Ю. Хаяши. При его научной поддержке контуры информационного общества были обрисованы в отчетах, представленных японскому правительству рядом государственных организаций: Агентством экономического планирования («Японское информационное общество»); Институтом разработки использования компьютеров («План информационного общества»); Советом по структуре промышленности («Контуры политики содействия информатизации японского общества»).

И. Масуда, глава Института информационного общества и один из авторов японского варианта его концепции, определял информационное общество как «такое, где процесс компьютеризации даст людям доступ к надежным источникам информации, избавит их от рутинной работы, обеспечит высокий уровень автоматизации производства. При этом, – писал он, – изменится и само производство – продукт его станет более "информационно емким", что означает увеличение доли инноваций, дизайна и маркетинга в его стоимости; производство информационного продукта, а не продукта материального будет движущей силой образования и развития общества»45. Таким образом, концепция информационного общества разрабатывалась прежде всего для решения задач экономического развития.

Аналогичная по своему содержанию концепция постиндустриализма получила толчок к развитию после выхода в свет книги Д. Белла «Наступление постиндустриального общества. Опыт социального прогноза». Существо объекта своего исследования автор названной книги охарактеризовал в следующих словах: «происходящие в середине XX в. изменения в социальной структуре свидетельствует о том, что индустриальное общество эволюционирует к постиндустриальному, которое и должно стать определяющей социальной формой XXI в. Существенной характеристикой нового постиндустриального общества явится уже возникшая новая интеллектуальная технология, используемая в принятии управленческих решений. К концу XX в. она будет играть столь же выдающуюся роль с человеческих делах, какую играла «машинная» технология в прошедшие полтора века. Интеллектуальная технология предполагает использование алгоритмов как правил решения проблем в замен интуитивных суждений. Эти алгоритмы могут быть реализованы в автоматической машине, в компьютерной программе или в наборе инструкций, основанных на некоторых формулах. Интеллектуальная технология таким образом связана с использованием математической (статистической) или логической техники при работе с «организационной сложностью», в качестве которой могут быть рассмотрены различные, в том числе социальные, организации и системы. Если роль «мастера» в интеллектуальной технологии играет новая теория принятия решений (применительно к гражданскому судопроизводству, читай – новая процессуальная форма. – В.П.), то роль «инструмента» выполняет компьютер. Именно он позволяет выполнять значительное число операций в течение короткого интервала времени и делает возможным развитие интеллектуальной технологии (курсив везде мой. – В.П.)»46.

Неудивительно, что предложенная Д. Беллом новаторская концепция постиндустриального (информационного) общества, получила полагающуюся в таких случаях дозу критики со стороны теоретиков-консерваторов47. Это, однако, только помогло ей «отфильтроваться» в научной дискуссии и тем самым получить стимул к развитию в ходе дальнейших фундаментальных исследований48.

Ее развитие продолжается и сегодня, в том числе в российской науке49.

Анализ последних достижений зарубежных и отечественных разработчиков концепции информационного общества позволяет выделить его характерные черты (проявления, аспекты).

С точки зрения современной социальной философии, информационное общество – это совокупность диалектически взаимосвязанных элементов технологического, экономического, политического, правового и социального характера50.

Технологический аспект подчеркивает, что данный тип общества характеризуется информатизацией всех сторон его жизнедеятельности, являющейся следствием научно-технической революции, коренной трансформации производительных сил на основе научного знания.

Экономический аспект проявляется в том, что информация и знания выступают экономическим ресурсом, производительной силой и стимулом развития материального производства.

Политический аспект выражается в реорганизации процесса политического взаимодействия государства и граждан посредством интерактивного диалога на базе информационных технологий и максимальной прозрачности для общественности содержания, механизма и мотивов принятия управленческих решений на всех уровнях власти.

Социальный аспект информационного общества подразумевает, что главным условием благополучия членов такого общества становится знание, полученное посредством беспрепятственного доступа к единому трансграничному информационному пространству и умения с ним работать. При этом в процессе производства, обработки и выдачи информации заняты большинство членов общества.

Наконец, правовой аспект заключается в увеличении роли законодательных актов, обеспечивающих жизнедеятельность общества знаний, в которой существенно возрастает значение информационных и телекоммуникационных технологий, их интенсивное использование всеми субъектами коммуникативной деятельности; в том числе в сфере социального управления51.

Кратко охарактеризуем реальное (фактическое) проявление каждого из концептуальных аспектов информационного общества в современной российской действительности. Как было отмечено, именно они являются конкретными правообразующими факторами (в пределах выделенного нами общего – генезиса информационного общества), определяющими необходимость наблюдаемого внедрения элементов «электронного правосудия».

Первым из таких факторов является стремительное технологическое развитие средств коммуникации и обработки информации (коммуникативно-технологический фактор).

С каждым днем все более ощутима роль информационно-коммуникационных технологий и особенно – Глобальной информационной сети «Интернет» (далее – Интернет) в жизни общества.

§ 2. Гражданский процесс как электронная коммуникативная система обработки информации

В качестве научной категории «информация» предстала перед учеными относительно недавно – с момента выработки единого подхода к ее определению, согласно которому информация – есть процесс устранения существующей (до ее получения) неопределенности103.

Искушенный в вопросах гражданского процесса читатель вряд ли нуждается в дополнительных пояснениях для того, чтобы провести аналогию между понятием информации и целью правосудия по гражданским делам. В обоих случаях речь идет о процессе устранения неопределенности: в первом случае – как таковой (вообще), а во втором – правовой неопределенности.

С этой точки зрения гражданский процесс по конкретному делу представляет собой коммуникативную систему обработки информации.

Эту его характеристику (прежде всего применительно к доказыванию) в той или иной степени и в различных исследовательских контекстах затрагивали представители всех традиционно выделяемых периодов развития отечественной доктрины гражданского процесса: дореволюционного104, советского105 и современного106.

Однако предметные комплексные исследования информационного аспекта правосудной деятельности (форм, способов и содержания информационной коммуникации участников процесса) в российской процессуальной литературе до настоящего времени не предпринимались. В контексте наблюдаемой модернизации арбитражно-процессуального законодательства, ориентированного на внедрение новейших форм (носителей) информации, это нельзя не признать упущением.

В то же время иностранные коллеги в поисках путей повышения эффективности правосудия давно исходят из следующего: «Гражданское судопроизводство – это социальная система, которая состоит из взаимного обмена информацией между судом, с одной стороны, и сторонами, другими заинтересованными лицам и их представителями – с другой. Эти характерные информационные проявления судебной процедуры должны учитываться процессуальными нормами. Коммуникация не может не быть неотъемлемой частью гражданского судопроизводства, в рамках которого взаимное информирование (понимание) между участниками в ходе судебного разбирательства крайне необходимо. Гражданский процесс будет эффективен и удобен лишь в том случае, если составляющая его коммуникация по своим внутренним и внешним характеристикам будет обеспечивать возможность осуществления эффективного правосудия (курсив везде мой. – В.П.)»107.

Представляется очевидным, что модернизация формы выражения судебно-правоприменительной информации может быть успешной только при условии понимания и учета ее содержательного аспекта. Рассмотрим его.

Итак, с позиции коммуникативно-институционального подхода (предполагающего анализ реальных взаимодействий людей с окружающим миром и себе подобными)108 гражданское судопроизводство представляет собой средство устранения неопределенности в вопросах права; алгоритм взаимодействия субъектов с целью их правовой (само)идентификации109.

Содержательно-коммуникативная характеристика гражданского процесса по конкретному делу как системы обработки информации в самых общих чертах сводится к следующему.

Обращение в суд (иск, заявление) представляет собой, образно выражаясь, «первый луч света во тьме правоприменительной неопределенности» (неизвестности). Информационное наполнение искового заявления «высвечивает» не более чем общие контуры предмета судебного познания (подлежащего восприятию и обработке массива информации). Постепенному его уточнению способствует обработка информации, содержащейся в правовых позициях (утверждениях, возражениях) участников процесса и нормах права, проверяемых судом на предмет их применимости в соответствующем случае (деле). В конечном счете, состав «нормативной» информации определяется содержанием тех норм, применимость которых судом достоверно установлена.

Задающий пределы судебного познания и правоприменения «информационный материал» обращения в суд имеет своей конечной целью установление (выявление) отличительных черт конкретного субъективного права (правоотношения). Происходит это (как любое познание) посредством постепенного «наполнения» сознания познающего субъекта единственно возможным способом – извлечением познаваемого объекта (факта, права, правоотношения) из «информационного небытия».

Последовательная (согласно процессуальной форме) обработка правоприменительной информации судом и заинтересованными лицами позволяет выявить идентифицировать (либо опровергнуть) утверждаемое право, вопрос о судебном подтверждении которого поставлен заявителем. Этот коммуникативно-информационный процесс, в конечном счете, позволяет четко отграничить подлежащее защите право от бесконечного множества возможных умозрительных явлений правовой действительности.

Являющаяся его результатом информационно-правоприменительная «выжимка» составляет содержание правового суждения, облекаемого в юридическую форму акта правосудия и снабжаемого юридической (законной) силой.

Важнейшую самостоятельную роль в информационном процессе судебного познания играет его коммуникативный аспект. С позиции теории, процессуальное правоотношение – это всегда взаимодействие субъектов коммуникации110. Как и всякая иная коммуникация, процессуальная имеет собственное (кратко охарактеризованное выше) информационное содержание.

Целью правового взаимодействия всегда является реализация законных интересов и достижение результата, предусмотренного источниками права или не противоречащего им111.

Применительно к процессуальной информационной коммуникации конечной ее целью (и должным результатом) является внутреннее убеждение суда (в первую очередь) о вопросах факта и права. Рассматривая психологические аспекты искового производства, И.М. Резниченко писал о процессуальном взаимодействии сторон с судом именно как об убеждающем воздействии на него, непременным результатом которого становится внутреннее убеждение в обоснованности или несостоятельности заявленных требований112.

Информационная природа такого взаимодействия очевидна: убеждение представляет собой «динамически развивающееся эмоционально окрашенное отношение судьи к истинности результатов познания»113. Убеждение есть искомый результат познания (целевой обработки информации), обозначаемый крайней точкой спектра информированности субъекта и выражающий ее максимальную степень114.

Итак, предметом убеждения в гражданском процессе выступает наличие (отсутствие) юридического факта (их совокупности), позволяющее суду в конкретном случае «информационно наполнить» категории должного (норма права, абстрактное правило) и сущего (факт) и определить средство защиты субъективного права (законного интереса). Информационное наполнение применимой нормы и установленного факта (большой и малой логических предпосылок) является таким образом «строительным материалом» убеждения суда о судьбе заявленного требования.

В научно-познавательных целях (не только настоящего исследования) необходимо определить понятие судебно-правоприменительная информация. Также целесообразно осуществить градацию такой информации по степени относимости той или иной ее категории к, собственно, правосудной деятельности.

Под судебно-правоприменительной информацией следует понимать весь объем информации, воспринимаемой и обрабатываемой (анализируемой, оцениваемой) судом и иными участниками гражданского процесса по конкретному делу в интересах осуществления по нему правосудия.

Судебно-правоприменительная информация (далее – правоприменительная информация) образует исходный (наиболее общий) уровень градации, к краткой характеристике которой мы переходим.

В состав правоприменительной информации входят: фактический материал дела, нормативный материал дела, процессуальная информация и мотивы решения.

Несмотря на то что все эти категории судебно-правоприменительной информации судом воспринимаются и оцениваются, отнюдь не весь их объем фиксируется в материалах дела.

Так, например, отразить в них нормативный материал, который анализируется судом «попутно» в ходе установления нормативного основания решения, нет ни возможности, ни необходимости115.

Фактический материал дела образуют сведения о фактах и правоотношениях, сообщаемые суду заинтересованными лицами116 в обоснование их юридических позиций (требований, возражений) по существу дела, а также получаемые судом посредством анализа наблюдаемых им фактов (оценка доказательств, общеизвестные факты и т. д.).

Так, рассматривая информационную сторону познавательной деятельности, И.М. Резниченко об этом писал: «Информация, извлекаемая из доказательств и сообщаемая в судебных прениях и заключении прокурора, воздействует на суд по механизмам информирования, убеждения и внушения. В соответствии с механизмом информирования суду сообщаются сведения о фактах»117.

Фактическое основание судебного решения является важнейшей, судьбоносной для гражданского дела, частью фактического материала дела. В его состав входят прежде всего юридические факты, существование которых установлено в ходе судебного познания.

Под нормативным материалом дела118 понимается содержащаяся в нормах права информация, воспринимаемая и обрабатываемая судом и иными участниками процесса в ходе разбирательства дела в целях судебной защиты.

Судебное познание (и правоприменение в целом) направляется нормативным материалом соответствующего дела, из которого в результате информационно-оценочной деятельности судом исключаются не применимые законоположения, вплоть до установления им определенного нормативного основания решения. В него включается тот нормативно-регламентирующий информационный материал, который непосредственно определил выводы суда по существу заявленных материально-правовых требований.

Подобно тому, как фактическое основание решения является «отборной» частью фактического материала соответствующего дела, так и его нормативное основание посредством правосудия выявляется из всего массива нормативного материала дела (как отраженного в его материалах, так и не получившего закрепления на материальном носителе).

Вся информация, составляющая нормативное основание судебного решения, подлежит закреплению в материалах дела119.

Итак, в ходе принятия судом решения объем фактического и нормативного информационного материала (в существенной части не отраженного в материалах дела) уменьшается до соответственно – фактического и нормативного оснований решения. Происходит это вследствие обработки (анализа, оценки) информации судом, в соответствии с универсальным алгоритмом: «Принятие любого решения включают в себя элементы оценки информации. Причем она носит не одноразовый, а многократный, многоуровневый характер. Информационное решение определяет, какая информация считается истинной. Принятие информационного решения означает не только отделение правильной информации от неправильной, но и разумное обобщение, устранение излишних деталей. Никакое решение не может увеличивать количество деталей»120.

Процессуальная информация служит организационно-судопроизводственным целям121.

И.М. Резниченко полагал, что весь объем процессуальной информации, «циркулирующей» в рамках гражданского дела, состоит из осведомительной (например, сведения об отсутствии отводов, ходатайств и т. п.) и побудительной (волеизъявления, ходатайства и др.)122.

К процессуальной относится информация, содержащаяся в исковом заявлении (как процессуальном документе), но не относящаяся к основанию, предмету и содержанию самого иска как процессуального действия (наименование суда, имена (наименования) сторон, места их (жительства) нахождения и т. п.)123. В ходе разбирательства дела осведомительный характер носят, например, сведения о дате и времени судебного заседания124; волеизъявительный – ходатайства, отводы, сведения об их отсутствии и т. п.

Далеко не весь объем процессуальной информации отражается в материалах дела. Так, например, изложенные в удостоверении личности сведения, позволяющие идентифицировать явившихся в судебное заседание сторон, их представителей, отнюдь не в полном объеме переносятся в материалы дела. Несмотря на то что на стадии проверки явки сторон в заседание суд эту часть процессуальной информации воспринимает и даже оценивает (сопоставляя ее с соответствующими осведомительными реквизитами иска).

Наконец, последнюю и весьма специфическую категорию судебной правоприменительной информации образуют мотивы судебного решения. Характеризуя их информационную природу, исхожу не из традиционного понимания этой категории, свойственного для исследований дореволюционного125 и советского126 периодов развития науки гражданского процесса, а из понятия мотивов решения, ранее выявленного и подробно обоснованного мной в посвященной этому вопросу монографии127.

Разница между этими подходами128 в самых общих чертах заключается в следующем. Традиционно мотивы решения фактически отождествлялись с его основанием (выводами суда о фактах и правоотношениях) либо считались его элементом. Однако, на мой взгляд, под ними следует понимать суждения, приводимое судом в мотивировочной части решения в обоснование вывода по каждому из правоприменительных вопросов, подлежащих в силу ч. 1 ст. 196 ГПК (ч. 1 ст. 168 АПК) разрешению в ходе принятия решения129.

В предложенном автором этих строк содержании понятие мотивов решения наделено рядом важнейших информационных характеристик.

Во-первых, мотивы – это новая информация (суждения), не входившая на момент удаления суда в совещательную комнату в фактический и нормативный информационный материал дела.

Во-вторых, это единственная категория правоприменительной информации, вводимой в процесс судом, выступающим ее источником.

В-третьих, и на это наиболее важно обратить внимание, мотивы решения с точки зрения источника, содержания и направленности (адресата), составляющей их правоприменительной информации, обеспечивают обратную информационную связь суда с заинтересованными лицами в ходе их коммуникации в целях установления оснований решения130.

Именно мотивы судебного решения обеспечивают возможность судить о законности и обоснованности решения (являются проявлением свойства мотивированности решения, но не его обоснованности, как считалось ранее)131.

Подводя итог характеристики коммуникативно-содержательного аспекта гражданского процесса по конкретному делу, перечислим источники судебно-правоприменительной информации в рамках гражданского процесса:

• лица, участвующие в деле;

• средства доказывания;

• объективная действительность (общеизвестные факты);

• нормы материального и процессуального права;

• суд (мотивы решения).

Наряду с коммуникативно-содержательной гражданскому процессу по конкретному делу имеет и другая – внешняя (формальная) характеристика.

Внешним выражением природных свойств информации всегда является ее источник – информационный ресурс, без которого информация онтологически не существует.

В исследованиях информационной стороны судебной деятельности не без оснований отмечается: «Только информационные ресурсы, а не информация, как таковая, могут выступать элементом состава имущества, и исключительно в отношении информационных ресурсов, обобщающих собой документы, массивы документов, а также архивы, банки данных (курсив мой. – В.П.) и др. может решаться вопрос о праве собственности на них. Кроме того, информационные ресурсы являются структурным компонентом информационного пространства132 и не могут быть исключены из числа понятий, опосредующих информацию»133.

Таким образом, содержательный и формальный аспекты любой информационной системы диалектически взаимосвязаны и неразделимы.

С учетом характеристик ее носителей (ресурсов) судебно-правоприменительная информация до недавних пор могла быть только устной и зафиксированной письменно. В первом случае информационным ресурсом выступает соответствующий участник процесса (физическое лицо), во втором – документ на бумажном носителе.

Важно подчеркнуть, что обработка судебно-правоприменительной информации всегда представляет собой субъективный процесс, не имеющий внешнего выражения: «Информацию переживают, а не владеют ею. Даже когда она заключена в какую-то статическую форму вроде книги или жесткого диска, информация все-таки остается чем-то, что случается с вами в то время, как вы мысленно разархивируете ее из того кода, в котором она хранится. Но независимо от того, изменяется ли она гигабайтами в секунду или словами в минуту, реальное раскодирование является процессом, который происходит в уме и при помощи ума, процессом, протекающим во времени (курсив мой. – В.П.)»134.

Следует ли из этого, что устная и письменная формы закрепления судебно-правоприменительной информации одинаково эффективны? Думаю, что нет.

С точки зрения практических потребностей правоприменительной судебной деятельности между ними имеется ощутимая разница. Состоит она прежде всего в том, что устная информация сама по себе не оставляет «следа», по которому можно было бы отследить ее объем и содержание135. С учетом отмеченной выше субъективности процесса обработки правоприменительной информации (следствием которой порой бывает судебная ошибка) это обстоятельство следует признать немаловажным.

Существенным оно может стать и в ходе обработки правоприменительной информации по тому же делу вышестоящим судом в интересах проверки судебного акта. Устная информация, послужившая основанием к вынесению решения, в таком случае вообще не воспринимается судьями проверяющей инстанции. Таким образом, субъективность процесса обработки правоприменительной информации в условиях устности ее представления усугубляется еще и существенно «усеченным» ее объемом (по сравнению с воспринятым нижестоящим судом). Думается, именно поэтому изложенные в решении выводы, не снабженные мотивами, часто являются непонятными, отчего качество судебной защиты не может не страдать136.

Письменная форма представления правоприменительной информации в этом смысле представляется более эффективной для достижения целей правосудия, поскольку она обеспечивает сохранность содержания и объема информации. Изложенная в письменной форме правоприменительная информация по существу является «вырванной из временного континуума», что обеспечивает тождественность ее полезных качеств, выявляемых при ее восприятии в любой момент и любым субъектом137.

В контексте этих рассуждений нельзя не обратить внимание на происходящие в настоящее время законодательные изменения, посвященные модернизации формы представления судебно-правоприменительной информации, а именно постепенному переходу к письменной (а теперь и электронной)138 форме ее закрепления139.

Одним из свидетельств перехода к письменности судебного разбирательства может послужить Федеральный закон от 9 декабря 2010 г. № 353-ФЗ140, которым в ст. 333 ГПК внесены существенные изменения. Согласно ее новым положениям, частная жалоба, представление прокурора на определение суда первой инстанции (за исключение определений оставлении заявления без рассмотрения; приостановлении или прекращении производства по делу) рассматриваются без извещения лиц, участвующих в деле. Таким образом, в апелляционной инстанции дела по указанным выше основаниям рассматриваются теперь в «письменном порядке» (судебный акт выносится исключительно на основании материалов «письменного состязания сторон»).

Таким образом, устность судебного разбирательства, воспетая в качестве наиважнейшего «подтверждающего демократизм советского гражданского процесса» «канала связи между участниками общения в суде (словесное или вербальное общение)»141, постепенно уступает свое авторитетное место на «процессуальной сцене» письменности.

Как же прикажете к этому относиться? Ведь советская процессуальная доктрина настаивала на том, что «демократизм правосудия заключается не в письменном оформлении соответствующих действий в судебном разбирательстве, а в устном общении участников процесса в связи с рассмотрением дела. Вот почему устность составляет одно из основных начал советского гражданского процессуального права и гражданского судопроизводства». И лишь «закономерным дополнением (а не исключением) данного принципа служит письменное оформление наиболее важных моментов устного судебного разбирательства дела (курсив мой. – В.П.)»142.

Думается, письменная фиксация наиболее важных процессуальных действий все же никогда не была одним только дополнением к устности. Скорее она имела место в силу упомянутых выше преимуществ письменной формы закрепления судебно-правоприменительной информации (способствующих ее сохранности, аутентичности, а также ряду коммуникативных достоинств).

Это и другие преимущества письменности судебных тяжб отмечались еще в дореволюционной литературе. Так, Е.В. Васьковский утверждал: «Письменное производство представляет большие удобства для тяжущихся: вместо того чтобы лично являться в заседание суда, находящегося иной раз далеко от их постоянного места жительства, или нанимать поверенных, которые выступали бы в суде вместо них, тяжущиеся могут ограничиться посылкой по почте письменных заявлений и объяснений, благодаря чему они сберегут как время, так и деньги»143.

В приведенной цитате подчеркивается еще одно преимущество письменной фиксации правоприменительной информации – ее дистанционно-коммуникативная способность, не свойственная устной форме информирования. Это существенное преимущество письменной формы способствует ее поддержке учеными и в наши дни144.

Ряд авторов, имевших самое непосредственное отношение к практической деятельности судов, в своих работах отмечают преимущества письменной формы судопроизводства. Так, по мнению В.М. Жуйкова, проверка законности судебных определений будет намного более эффективной именно по письменным материалам, в которых изложены позиции не только лиц, участвующих в деле, но и суда. Ученый с существенным практическим опытом судейской работы отмечает, что в своих устных объяснениях заявители ничем не могут дополнить письменную информацию, прояснить сложившуюся процессуальную ситуацию145. Аналогичной точки зрения придерживается и М.А. Алиэскеров146.

Эта позиция правоведов в какой-то степени обусловлена мнением Европейского суда по правам человека, который в рамках разбирательства дела «Варела Ассалино против Португалии» указал, что характер некоторых судебных дел не требует их публичного рассмотрения; в случаях, когда разрешению подлежат только вопросы права, рассмотрение письменных заявлений является более целесообразным, чем прения сторон147.

В задачи настоящего исследования не входит всесторонняя оценка целесообразности перехода от устности судебного разбирательства к письменной (или электронной) формам закрепления и представления судебно-правоприменительной информации. Вопрос этот весьма важен, сложен и неоднозначен и поэтому требует более глубокого анализа в рамках предметного исследования. Автор лишь констатирует требующую теоретического «обуздания» очевидную законодательную тенденцию, продолжающую набирать обороты – усиление роли письменной формы фиксации судебно-правоприменительной информации в гражданском судопроизводстве.

Красноречивым свидетельством дальнейших намерений законодателя может послужить фрагмент относительно недавнего интервью одного из руководителей аппарата Высшего Арбитражного Суда России: «Решение суда никоим образом не зависит от того, была ли озвучена позиция стороны лично или представлена письменно. Более того, оформленная в письменном виде позиция, на мой взгляд, даже чаще бывает сформулирована более четко, последовательно и лаконично с точки зрения убедительности и удобства восприятия тем же судом, чем «живое» выступление участника заседания, который нередко отвлекается и впадает в пространные рассуждения. Подобное личное озвучивание позиции иной раз, наоборот, может негативно повлиять на скорость и эффективность рассмотрения дела, особенно если принимать во внимание существующую нагрузку на судей»148.

Учитывая, что приведенная цитата принадлежит одному из руководителей аппарата ВАС РФ из числа определяющих содержание законодательных инициатив, вряд ли нужны другие подтверждения тому, что наблюдаемые нами изменения социальных условий процессуального правообразования149, влекут необходимость «ревизии» концептуальных основ науки гражданского процесса.

Для контраста (с оберегаемой традиционной отечественной научной мыслью устностью судебного разбирательства) приведу весьма показательное суждение на эту тему иностранного процессуалиста: «Рассматривая судебное разбирательство как систему обработки данных, необходимо иметь в виду, что эти данные представляют собой информацию (заявления, сообщения и т. д.), с учетом той особенности, что она хранится на так называемом накопителе данных (независимо от того, что используется для этих целей: бумага, файл, магнитная лента, CD, DVD), доступном для пользователей, отправителей и получателей. Содержащаяся на некоем носителе информация может быть сохранена, заархивирована и, что важно, доставлена, передана и отправлена, а также иным способом использована, отредактирована или обработана. Традиционно-архаичный процесс все еще построен на началах работы с документами, главным образом в письменной форме, и широко распространенный (но в то же время давно отвергаемый как фарс) принцип устности. Благодаря ушедшим в историю законодателям «устный процесс» номинально остается (в частности, согласно комментариям к ГПК) одним из ключевых принципов гражданского процесса, несмотря на реалии современной жизни. В наше время «принцип устности» на практике играет крайне незначительную роль (курсив везде мой. – В.П.)»150. Учитывая, что приведенная цитата относится к работе десятилетней давности, полагаю, комментарии здесь будут излишними.

Повседневная практика участия в судебных разбирательствах в арбитражных судах позволяет с полной уверенностью заключить, что возможность полновесной реализации принципа устности упирается в катастрофическое отсутствие достаточного для вербального состязания сторон времени151. В свое время именно это обстоятельство повлекло заметное усиление письменного начала в арбитражном процессе152. На текущий же момент применительно к деятельности арбитражных судов (особенно в Арбитражном суде г. Москвы) традиционное судоговорение окончательно утратило физическую (прежде всего временную) возможность своей декларируемой реализации.

Не менее существенной законодательной предпосылкой к модернизации формы процессуальных волеизъявлений видится и другая тенденция – упрощение и дифференциация формы процессуальной153. Она предполагает заметное увеличение категорий дел, разрешаемых в рамках называемых так называемых документарных производств, не предполагающих проведения судебного заседания (например, упрощенное и приказное производства).

Отсутствие судебного заседания по все большему количеству категорий дел исключает естественный и незаменимый «ареал обитания» устности. Вне судебного заседания этот принцип по понятным причинам беспредметен154.

Высказываемое в литературе мнение о том, что приказное155 и упрощенное156 производства осуществляются в судебном заседании я не разделяю.

Термин «судебное заседание» имеет вполне конкретное этимологическое значение. Он как минимум означает, что участники судебного разбирательства собираются вместе, как правило, в специально отведенном для этого помещении157.

Учитывая, что ничего подобного в ходе приказного и упрощенного производств не происходит, судебное заседание без вызова заинтересованных лиц (предусмотренное прежней редакцией ч. 4 ст. 228 АПК РФ) на практике являлось фикцией. Это неоднократно отмечалось в литературе «Очевидно, что проведение полноценного судебного заседания без присутствия сторон невозможно: правило о его проведении приобретает фиктивный характер»158. Применительно к приказному производству М.К. Треушников отмечает, что выдача судебного приказа в перерыве судебного заседания по гражданскому делу не является нарушением принципа непрерывности, поскольку этот вопрос решается судьей вне судебного заседания159.

Не исключено, что именно ввиду подобных призывов правоведов в новой редакции гл. 29 АПК РФ, введенной в действие Федеральным законом № 86-ФЗ от 25 июня 2012 г., судебное заседание как форма разбирательства дела не упоминается160.

Таким образом, возможность применения устной формы закрепления судебно-правоприменительной информации процедурой действующего упрощенного производства исключена. Оно полностью опосредуется электронной формой161. Причем с ее использованием в порядке упрощенного производства при наличии согласия сторон может быть рассмотрено практически любое дело арбитражной юрисдикции (ч. 3 ст. 221 АПК РФ).

Неразрывное единство и диалектическая взаимосвязь содержательной и формальной характеристик информации, «циркулирующей» в рамках гражданского процесса по конкретному делу, наряду с «электронизацией» социальных коммуникаций образуют объективную (физическую) предпосылку перехода к так называемому электронному правосудию.

Задействовав охарактеризованный выше «информационный» подход к изучению процессуальных материй, зарубежная научная мысль начала осваивать электронную «территорию» на предмет возможного «поселения» на ней процессуальной информации немногим более двух десятилетий назад162. Закономерным результатом этого процесса стала концепция «электронного правосудия», отдельные элементы которой в последние годы последовательно внедряются в российскую судебно-арбитражную юрисдикцию163.

Выше я уже отмечал, что применяемый в отечественной литературе термин «электронное правосудие» представляется не слишком удачным по нескольким причинам. Во-первых, правосудие – это идеальная составляющая судебной деятельности164, которая соответственно не обладает текущим внешним выражением и какой-либо формой (что исключает возможность именовать его электронным). Во-вторых, правосудие осуществляется только судом, а электронной формой опосредуются процессуальные действия также лиц, участвующих в деле. Наконец, в-третьих, правосудие – это деятельность, осуществляемая человеком (но не ЭВМ), что также исключает возможность применения к ней рассматриваемого прилагательного. Более подходящим представляется термин «электронное судопроизводство»165.

Иностранные процессуалисты еще десять лет назад начали призывать законодателя к использованию преимуществ электронного способа передачи судебно-правоприменительной информации: «Будучи, по сути, информационной системой, гражданский процесс во многом приспосабливается к использованию современных телеинформационных технологий, в особенности в том, что касается преимуществ электронной почты. Поскольку процессуальное законодательство не содержит обязательных требований о том, что информация должна предоставляться в устной форме непосредственно при личном присутствии лица, ее предоставляющего, или ее адресата, это позволяет нам говорить об альтернативных способах предоставления информации лицами без их личного участия. В связи с этим электронная форма как замена форме письменной может быть ее более привлекательной альтернативой, тогда как электронная и телеинформационная корреспонденция могут служить заменой или альтернативой письменной корреспонденции (курсив мой. – В.П.)»166.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
0+
Litresdə buraxılış tarixi:
12 oktyabr 2016
Həcm:
281 səh. 2 illustrasiyalar
ISBN:
9785392177950
Müəllif hüququ sahibi:
Проспект