Kitabı oxu: ««DIXI ET ANIMAM LEVAVI». В. А. Игнатьев и его воспоминания. Часть IV. Казанская духовная академия начала XX века»

Предисловие к Части

IV

.

Четвёртая часть воспоминаний В. А. Игнатьева посвящена Казанской духовной академии в начале XX века.

Казанская духовная академия являлась одной из четырёх духовных академий – высших православных духовно-учебных заведений Российской империи. Она располагалась в г. Казани и существовала в 1797-1818 и 1842-1921 годах.

Казанская духовная академия занималась подготовкой будущих архиереев Русской Православной церкви, а также преподавателей духовно-учебных заведений, её студентами становились лучшие выпускники духовных семинарий. Она была центром научной деятельности в разных направлениях – богословие, философия, церковная история, филология, языковедение и т. д. В ней работали многие видные учёные – богословы, философы, историки, языковеды, филологи, востоковеды и др., сформировались многие научные школы. Важнейшей её особенностью было миссионерское отделение, где преподавались восточные языки, этнография, история ислама и ламаизма, история распространения христианства на Востоке, миссионерская педагогика. Более 100 выпускников Казанской духовной академии были архиереями и играли важную роль в истории Русской Православной церкви.

В 1843-1849 гг. по проекту архитектора А. И. Песке¹ для Казанской духовной академии был обустроен особый загородный квартал на Арском поле. Главный трёхэтажный корпус размещался в саду и выходил северным фасадом на Сибирский тракт (ныне ул. Ершова) и отделялся от него металлической оградой по кирпичным столбам. С восточной и западной сторон от главного корпуса на углах Сибирского тракта с улицами Академической (ныне Вишневского) и Госпитальной (ныне Чехова) находились два флигеля, построенные в 1849 г. для квартир наставников. В 1887-1889 гг. главный корпус и флигеля были расширены и здание из прямоугольного стало П-образным.

В 1917 г. Казанская духовная академия была выселена Временным правительством из своего здания, которое заняли эвакуированный кадетский корпус и военный госпиталь.²

В 1917-1918 гг. занятия студентов проводились в других помещениях, в основном, в здании Казанской духовной семинарии.³ Была попытка преобразовать академию в богословский факультет Казанского университета.

В 1918-1921 гг. Казанская духовная академия продолжала свою деятельность подпольно на квартирах преподавателей и в монастырях Казани, где селились студенты. В 1921 г. за нарушение декрета «Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви» был арестован весь преподавательский состав, приговорённый к 1 году заключения в лагерь условно.

Основные документы по истории Казанской духовной академии хранятся в Национальном архиве Республики Татарстан, ряд документов хранится в Российском государственном историческом архиве.

Историю Казанской духовной академии писали известные историки XIX-начала XX веков: Благовещенский А. А.⁴, Можаровский А. Ф.⁵, Знаменский П. В.⁶, Терновский С. А.⁷, Харлампович К. В.⁸

В настоящее время историей Казанской духовной академии и её отдельных научных школ занимаются многие научные работники, преподаватели, аспиранты и студенты университетов и семинарий.⁹

Из неопубликованных мемуарных источников преподавателей Казанской духовной академии известны «Очерки из жизни русских епископов» Смирнова А. В.¹⁰, которые содержат сведения о викарных епископах – ректорах Казанской духовной академии.

Бывший студент Казанской духовной академии курса 1909-1913 гг. В. А. Игнатьев в рамках своего литературного творчества в мемуарном жанре в конце 1960 г. составил очерк «Учение П. А. Иконникова в Казанской духовной академии», который вошёл в состав его автобиографических очерков «Петя Иконников».¹¹ Одновременно по инициативе И. С. Богословского им были составлены «Очерки по истории Казанской духовной академии».¹² Позднее, в 1965 г. по инициативе В. П. Бирюкова для Уральского архива литературы и искусства им были составлены очерки «Казанская духовная академия (описание и преподавательский состав)».¹³ Подробнее о формировании коллекций мемуаров В. А. Игнатьева см. в ст. «В. А. Игнатьев и его воспоминания» в Части I. «Семейная хроника Игнатьевых».

В. А. Игнатьев оказался, пожалуй, единственным автором, кто в советское время, находясь внутри страны, сделал попытку систематизировать свои знания о непопулярной тогда теме истории духовного образования перед Октябрьской революцией в форме трилогии. В письме И. С. Богословскому он отмечал: «Как Вы думаете насчёт «Трилогии»: «Духовная школа перед Окт[ябрьской] Революцией»: а) Кам[ышловское] дух[овное] училище, б) Пермская дух[овная] сем[инария], в) Казанская дух[овная] ак[адемия]? В эту тему нужно вложить всё, что относится к этому – не распыляя. … Что со всем этим делать? Я как-то по этому поводу разговаривал с Целестином Андр[еевичем] Киселёвым.¹⁴ Он мне сказал: «Всё это будет брошено в печку!» (sic!!). Прав он или нет?»¹⁵

Противоположный отзыв о своих воспоминаниях В. А. Игнатьев получил от В. П. Бирюкова: «Благодаря твоим очеркам я имею довольно хорошее представление о духовно-академическом ученье, в частности, о том, что оно заставляло студентов много заниматься самостоятельно и одновременно много писать, как, вероятно, нигде больше в старой высшей школе. Невольно приходится сравнивать получаемую теперь «рукописную» квалификацию в вузах и прежде в духовных академиях, – не в пользу первых. Подозреваю, однако, что и над духовными академиками ты стоишь выше в этом, «рукописном» отношении, головой. Даже убеждён в этом».¹⁶ В своём обзорном очерке «Бытописатель В. А. Игнатьев и его рукописи» В. П. Бирюков предложил издать его воспоминания о Казанской духовной академии отдельной книгой: «Бурсу мы знаем по очеркам Помяловского, семинарию – по воспоминаниям Воронского¹⁷ и других, а духовную академию пока никто ещё не описывал так подробно и интересно, как уралец В. А. Игнатьев, – на целых 244-х рукописных страницах ученических тетрадей».

Несмотря на то, что автор погрузился в воспоминания спустя полвека после того как вышел из духовно-учебных заведений, его очерки, хоть и субъективные, содержат многие достоверные сведения по их истории, недоступные в официальных источниках, а главное, передают ощущения человека, который, пройдя полный курс обучения в старой духовной школе конца синодального периода в истории Русской Православной церкви, не был намерен свою дальнейшую жизнь связывать с церковной деятельностью.

В своих воспоминаниях, относящихся по времени к окончанию Пермской духовной семинарии и перед поступлением в Казанскую духовную академию, он выразил свои мысли на будущее в начале очерка «Учение П. А. Иконникова в Казанской духовной академии». Из них следует, что он, поступая в академию, пошёл по стопам своего старшего брата Алексея, ставшего магистром богословия Казанской духовной академии за научную работу по описанию древних крюковых нот Соловецкого монастыря. Только Василий Алексеевич был светским студентом, а Алексей Алексеевич – студентом из «белого духовенства». В других воспоминаниях он признаётся: «Я оказался на распутье, но не имел возможности выбора будущего по своему желанию за отсутствием средств и поступил учиться в духовную академию, где представлялась возможность учиться на «казённый счёт», но в душе имел намерение продвигаться к своей идее – стать певцом, так сказать, окольным путём».¹⁸ Казанская духовная академия первоначально предоставляла возможность обучаться бесплатно детям священноцерковнослужителей, которые окончили семинарию по 1-му разряду. Как он пишет в своих воспоминаниях, таковых – светских студентов – было большинство, и они и «определяли физиономию» старой академии. В. А. Игнатьев был из тех выходцев из духовного сословия, которые не разделяли взгляды своих отцов, не пользовавшихся к началу XX века, в большинстве своём, уважением в обществе, и недовольные своим материальным положением, были озабочены поиском возможностей для светской службы.

Время обучения В. А. Игнатьева в Казанской духовной академии пришлось на период после отмены автономии духовно-учебных заведений, действовавшей временно после революции 1905 г., и введения нового Устава духовных академий 1910 г. с изменениями 1911 г. Согласно новому Уставу духовные академии являлись «закрытыми высшими церковными училищами», готовившими «христиански-просвещённых деятелей» для служения «предпочтительно в священном сане». В академический курс было введено «воспитание в учащихся любви к Святой Церкви и её установлениям и преданности Престолу и Отечеству». Новый устав был направлен на ограждение студентов от идей революционного свободомыслия. Также происходило постепенное замещение в академиях заслуженных светских профессоров лицами в духовном сане, в т. ч. представителями учёного монашества, что нашло отражение в воспоминаниях В. А. Игнатьева. Таким образом, он поступил в Казанскую духовную академию уже критически настроенным ко всей системе духовно-учебных заведений конца синодального периода в истории Русской Православной церкви.

Революционные события 1917 года явились катастрофой для духовного образования в России, но кризис его был заметен ещё задолго до этого. Митрополит Антоний (Храповицкий)¹⁹ очень критически мыслил о тогдашнем устройстве духовно-учебных заведений. «Он был из тех архиереев, которые давали самую мрачную характеристику всей системы духовного образования Русской Православной Церкви: «Строй духовно-учебных заведений, как унаследованный из мира западных еретиков, приводит дело Духовной школы до крайнего безобразия». Передавая слова неназванного им архиерея, он писал: «Должно всю ее разогнать, разломать, вырыть фундамент семинарских и академических зданий и взамен прежних на новом месте выстроить новые и наполнить их новыми людьми». … Архиепископ Волынский Антоний предлагал сократить в академических программах преподавание богословских систем и расширить изучение Священного Писания и Святых отцов: «Система православного богословия есть ещё нечто искомое, – писал он, – и потому должно тщательно изучать его источники, а не списывать системы с учений еретических, как это делается у нас уже 200 лет».²⁰ Он подчеркивал общественную миссию Церкви и развивал целую систему пастырского душепопечения, которое было бы приближено к интересам жизни и к интеллектуальному уровню общества. «Его прямота, граничащая с резкостью, на многих, особенно на инакомыслящих, производила крайне отрицательное впечатление».²¹

В автобиографических очерках В. А. Игнатьева имеется эпизод с описанием сложного душевного кризиса, пережитого им в начале обучения в академии – мысли о самоубийстве на фоне неожиданной смерти знакомого студента академии.

Вспоминая академию, В. А. Игнатьев отмечает её особенность в том, что по сравнению с другими академиями, она не располагалась в лавре или монастыре, а находилась обособленно от них, но в ней было сильно влияние монашеской среды, особенно архиепископа Антония. Автор пренебрежительно относится к преподавателям и студентам из «чёрного духовенства» – монахам и монашествующим, многие из которых впоследствии приняли мученический венец, о чём он и не знал, особенно к преподавателю по аскетике иеромонаху Афанасию (Малинину). Автор прошёл мимо таких духовных наставников казанских академиков как старец Гавриил (Зырянов)²² и был подвержен влиянию атеистической пропаганды.

Отучившись в духовной школе, В. А. Игнатьев был обязан, как пользовавшийся содержанием за счёт духовно-учебного капитала, отслужить в духовном ведомстве 6,5 лет или же уплатить 1088,20 руб. долга.²³ Таких денег у него, естественно, не было, более того, не было и желания первоначально работать духовном ведомстве. «В начале июня 1913 года я закончил учение в Императорской Казанской духовной академии со званием кандидата богословия. Закончен был длинный путь обучения в духовных учебных заведениях, начатый ещё в 1897 г. в Камышловском дух[овном] училище. Пятнадцать лет учения и жизни в общежитии! И вот я вышел в жизнь. За всё время моего учения в духовных школах у меня не было мысли пойти в священники, а при окончании академии даже мысли о работе в духовных учебных заведениях. Такова была моя реакция на происхождение из семьи дьячка. Сколько приходилось видеть унизительного в положении русского духовенства! Отсюда и родилась мысль: бежать, бежать из него, куда представится для этого возможность. В академии у меня окончательно созрела мысль – идти работать по линии Министерства народного просвещения».²⁴

Певцом Игнатьев так и не стал, и поработать по линии Министерства народного просвещения ему удалось только один год. Начало первой мировой войны и желание выбраться из «глухой провинции» заставили его вернуться в духовное ведомство, а ещё через 3 года произошла Октябрьская революция. Позднее он был свидетелем «обновленческой лихорадки» в жизни Церкви и «хождения по мукам» своих братьев-священников.²⁵ Он даёт порой жестокие характеристики ректорам и некоторым преподавателям, осуждая «казённое православие», но о самой академии, в итоге, отзывается с благодарностью за полученные им навыки в настойчивом и инициативном труде, за возможности развиваться и работать над собой.

Хотя его воспоминания крайне субъективны и не раскрывают полностью историю Казанской духовной академии начала XX века, но содержат описание расположения академических зданий, библиотеки, учебного корпуса, многие неизвестные моменты и события. Как и в предыдущих воспоминаниях о Камышловском духовном училище и Пермской духовной семинарии В. А. Игнатьев не смог писать только о себе, а оставил интересные личностные характеристики преподавателей и студентов академии, в т. ч. иностранных. Автор сделал попытку спустя полвека систематизировать свои знания о профессорах (как по отдельности, так и в целом в рамках корпорации), об условиях обучения и быта в академии.²⁶

В состав четвёртой части включены очерки автора, находящиеся в «пермской» и «свердловской» коллекциях его воспоминаний, посвящённых Казанской духовной академии. При выборе очерков из двух коллекций учитывалась полнота изложения материала в них, дополнительные или уточняющие сведения приводятся в постраничных сносках, что отражает особенности той или иной коллекции. В состав публикации включен очерк «Учение П. А. Иконникова в Казанской духовной академии» из автобиографических очерков автора в «пермской коллекции» его воспоминаний, отсутствующий в «свердловской коллекции».

При подготовке публикации составлялись биографические справки на участников событий, упоминаемых в текстах, использовались списки служащих и студентов Казанской духовной академии, статьи из «Православной энциклопедии».

Частично воспоминания В. А. Игнатьева о Казанской духовной академии встречаются также в очерках о брате Алексее Алексеевиче Игнатьеве в Части I. «Семейная хроника Игнатьевых», протоиерее Тихоне Петровиче Андриевском, Николае Николаевиче Мавровском, Сергее Степановиче Богословском и Владимире Петровиче Козельском в Части III. «Пермская духовная семинария начала XX века».

В четвёртой части представлены фотографии старой Казани в почтовых открытках (здания и учреждения, учебные заведения); фотографии внешнего вида Казанской духовной академии; чертежи планов усадьбы и внутренних помещений академии, составленные самим автором; фотографии внутренних помещений академии; портреты ректоров, инспекторов и преподавателей, которым посвящены отдельные очерки; групповые фотографии студентов-выпускников 1913 г. (без автора); фотографии автора в форме студента академии и его диплом об её окончании; портреты выпускников академии 1913 г.

Очерки по истории Казанской духовной академии

декабрь 1960 г.

Казанская духовная академия, её внешний

status

quo

ante

²⁷

Академия была расположена в северо-восточной окраине города, известной под названием Арского поля.²⁸ Неподалёку от неё находились два важных городских коммунальных учреждения, противоположных по своему назначению: городское кладбище и место для общегородских гуляний, известное под громким названием «Швейцария».²⁹ Вблизи академии были расположены также трамвайные гаражи. Трамвай в Казани был предприятием, принадлежащим бельгийскому анонимному обществу, акционером которого состоял и бельгийский король.³⁰ Городское кладбище было и теперь является местом вечного упокоения знаменитого математика Н. И. Лобачевского.³¹ «Швейцария» – место гуляния горожан – очень красивый парк, который террасой спускался к Казанке, речке прославленной в известной студенческой песне:

«Там, где тинный Булак со Казанкой рекой

словно братец с сестрой обнимаются, -

Варлаамий святой, с золотой головой,

сверху глядя на них улыбается».³²

Гуля[ющие] в «Швейцарии» кульминационной точки своей достигали в Троицу и Духов день, когда некоторые горожане раскидывали здесь шатры и безвыходно пребывали в них в течение двух, а иногда и трёх дней. Оркестр духовых инструментов здесь по вечерам играл весной, летом и осенью и услаждал студентов вальсами «Берёзка», «Над волнами», «Дунайские волны», «На сопках Манчжурии» и др.

В 1908 г. на площади «Швейцарии» была организована сельскохозяйственная выставка³³, на которой красовалась громадная бутылка-ресторан, которая и по окончании выставки осталась украшением этой местности и постоянным напоминанием о том, чтобы не забывали люди о существовании на свете Александровского пива.³⁴ Арское поле играло большую роль в истории Казани во время пугачёвщины, так что академия была расположена на важном историческом участке города.

Все другие академии – Киевская, Петербургская и Московская – расположены были при монастырях-лаврах³⁵, а Казанская не была связана с монастырями и представляла в этом отношении самостоятельную обособленную общину, подчинённую, правда, надзору Казанского архиепископа.

Территория академии занимала правильный четырёхугольник, квартал, ограниченный строениями и кирпичной стеной.

Постройки на территории были расположены симметрично по следующему плану:

План.³⁶

Дорога, по которой шло движение мимо академии, и на которой был трамвай, проходила по северной стороне территории академии. На эту линию выходили боковые стороны зданий: на западе – библиотека – двухэтажное здание, а на востоке тоже двухэтажное здание, в котором был двухсветный актовый зал, канцелярия, квартира эконома и покои ректора академии. Оба эти здания были обращены фасадом внутрь двора. Между этими зданиями у западного были ворота и проезд, а далее сквер со звонницей. Главный корпус был расположен внутри двора, а за ним сад, а к западной стене прилегала баня, служебные постройки и больница.

[Скверик со звонницей]

Сквер перед главным корпусом был густо засажен деревьями (дубки, клёны) и кустами сирени. Весной это было место соловьиных концертов, и во время экзаменов, перефразируя известную песню Соловьева-Седова³⁷ «Соловьи, соловьи» можно было бы сказать: «Соловьи, соловьи, не тревожьте студентов: пускай студенты готовятся к экзаменам». Этот же скверик немного защищал главный корпус от грома, оркестра, который несся со стороны «Швейцарии».

[Учебный корпус]

Главный корпус имел четыре этажа, но нижний был уже подвальным помещением и здание имело вид трёхэтажного здания. В подвальном этаже были расположены: кухня, столярная мастерская и жилища «малых сих», т. е. разного обслуживающего люда. Здесь же была центр[альная] система отопления.

На втором, по существу на первом этаже были расположены комнаты следующего назначения. У самого входа по обе стороны от лестницы от подвального этажа были отгорожены две каморки – для швейцаров без дверей. В левом крыле по северной стороне вдоль коридора были расположены квартиры инспектора и пом[ощника] инспектора; по южной стороне – две комнаты учительской и профессорской, проход на лестницу и приёмная комната студентов.³⁸ Вдоль правого крыла – комнаты монахов, в том числе комната для богословского кружка и, так называемая «Нитрийская пустынь» (молельня), раздевальня (выделена) и квартиры второго пом[ощника] инспектора. По южной стороне – комнатка студентов (рабочая), в которой обычно стремились поселиться студенты, рассчитывающие на приём частых гостей, проход на лестницу и столовая с буфетом. В средине этажа лестница на следующий этаж.

На этом этаже [втором – ред.] по северной стороне в средине была расположена церковь³⁹, а к ней как продолжение по коридору справа примыкали две аудитории, а слева – студенческая читальня.

По южной стороне вправо была расположена аудитория, проход на лестницу и студенческая рабочая комната; влево – аудитория, проход на лестницу и две студенческих рабочих комнаты.⁴⁰ У проходов на лестницу на этом этаже с той и другой стороны проходов было расположено по комнатке, которые обычно выбирали себе любители уединения – картёжники, любители посещения вечеров и пр. На верхнем этаже по северной стороне были расположены: слева спальня, верхняя часть церкви (её второй этаж), одна рабочая студенческая комната, кладовая и комната для выдачи белья; по южной стороне – спальни и умывальник. Уборные были при лестницах. Здание имело центральное отопление и электрическое освящение. Если принять во внимание, что студентов было примерно 110-120 человек, то нужно признать здание просторным и удобным. Рабочие студенческие комнаты имели просторные столы, индивидуальные этажерки, с покатыми крышками для работы стоя и лампочками при каждой этажерке. В комнатах было достаточное количество стульев.

В спальнях у кроватей стояли табуреты. По ночам еженедельно чистилась обувь и по заявкам разглаживалась верхняя одежда.

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 721. Л. 77 об.-81.

Библиотека.

Двухэтажное каменное здание с двухсветным читальным залом в южной части его и хорами по стенам на уровне второго этажа – она была главным богатством академии, её гордостью и единственным оправданием для многих студентов за их четырёхлетнее пребывание [в] академии. Четыре раза в году на первых трёх курсах студенты писали сочинения, и это значило: четыре раза в месяц в обязательном порядке нужно было направляться в библиотеку и нагружаться необходимыми научными материалами. Во время же выполнения кандидатской работы связь с библиотекой удесятерялась.

Главным богатством библиотеки были рукописи Соловецкого монастыря, а среди них целая библиотека крюковых нот. Кроме того, в ней были ценные уникальные издания русские и иностранные по истории церквей восточных и западных на греческом и латинском языках. Академия вела широкую переписку с научно-религиозными учреждениями – академиями, университетскими богословскими факультетами. Все эти материалы поступали в фонд библиотеки.

Здесь работали два старца, исходившие библиотеку не меньше путешествия пешком в Палестину. У них был образцовый порядок, а в читальном зале соблюдалась абсолютная тишина.⁴¹

ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 401. Л. 4-6.

Сад.

Значительную часть площади академии занимал сад, а между учебным корпусом и им, а также по бокам корпуса был двор. На дворе разгуливал одинокий журавлик…

Сад был гордостью студентов. В нём были дубы и клёны. Почти посередине проходила широкая аллея, которая делила его почти на две равные части. В жаркие дни в аллее можно было отдыхать в тени. Сад был густой, с зарослями, что придавало ему красоту девственной природы. Влево от аллеи, почти у самого конца её, была лужайка, которая летом покрывалась цветами, а зимой на ней устраивался каток. На катке иногда завязывались знакомства с барышнями, живущими вблизи академии и охотно посещавшими его.

В саду, влево от аллеи, находилась больница: двухэтажное красное здание, как видно, выстроенное много позднее учебного корпуса.

С трёх сторон: восточной, западной и южной академическая площадь была ограждена каменной стеной.

Трамвай проходил по северной стороне площади академии и, поворачивая вправо, проходил по восточному её краю.⁴²

ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 401. Л. 9-11.

[Административный и педагогический состав]

Административно-хозяйственные органы академии

По уставу академий ректорами в них являлись духовные лица в чине архиереев. Обычно эти архиереи являлись викариями, т. е. помощниками главных архиереев той или иной епархии. Архиерей – ректор Казанской дух[овной] академии был епископ Чистопольский. Кроме ректора второй персоной с административными функциями был инспектор академии. Коллегиальным органом был Совет и Правление академии. У последнего были хозяйственные функции контроля за ведением хозяйства. Непосредственные хозяйственные функции осуществлял эконом. При Совете академии был секретарь. Все важнейшие действия академического начальства санкционировались главой епархии – архиепископом Казанским.

Членами Совета и Правления Академии были: профессор Виктор Несмелов, профессор В[асилий] Нарбеков, профессор П[авел] Пономарёв.

ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 401. Л. 20-22.

Ректоры академии

Епископ Алексий [(Дородницын)]

⁴³

Он был в возрасте между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами. Несчастьем его была большая тучность.⁴⁴ Это «качество» человека, неприятное для лиц гражданских, было сугубо неприятным для духовного лица. Сколько бы врачи ни утверждали, что это – болезнь и тем самым как-бы призывали к снисходительности к людям этого склада, у «простых» людей всё равно всегда было подозрение, что эти «больные» на самом деле жрецы мамоны, т. е. любители покушать. А когда такие размышления направлялись в адрес кого-либо из монашествующих лиц, то возникало подозрение, не нарушает ли это лицо своего обета при пострижении в монахи – не вкушать мясного. Такое подозрение существовало и в отношении епископа Алексия: передавали, что где-то кому-то удалось подсмотреть, что он вкушал вместо карася порося.

Епископ был высокого роста. На лице у него была слабая растительность: борода имела вид вехотки. Лицо, как это бывает обычно у тучных людей, было обрюзгшим и, когда епископ надевал на голову бархатную скуфейку, он походил на картину И. Е. Репина «Протодиакон».

Епископ не чуждался женского общества и во время разного рода общественных собраний – коллоквиумов, лекций и пр., его можно было видеть беседующим и смеющимся в обществе дам, которых злые языки называли «жёнами-мироносицами».

У него был хороший голос, удивительно сохранивший свою свежесть до старости. Когда он во время литургии выходил на амвон со свечами в руках и обращаясь к молящимся, произносил: «Призри с небес, Боже, и виждь и посети виноград сей, его же насади десница Твоя», голос его звучал, как у Леонида Виталиевича Собинова⁴⁵ – нежно и задушевно. Отсюда, вероятно, и шла молва, что епископ когда-то даже готовился в оперные певцы, но произошла какая-то душевная трагедия вроде неудавшейся любви, и он круто спланировал в монахи.⁴⁶

Епископ любил пение и приходил иногда на спевки академического хора, причём давал советы, как лучше исполнить ту или иную музыкальную фразу. Опять-таки и в этом случае злые языки преследовали его: рассказывали, что когда хор исполнял концерт Бортнянского «Тебе Бога хвалим», то епископ дал указание – акцентировать слова «девического чрева», в чём усмотрел не остывшую ещё в его душе склонность к греховной мысли.

Во время рождественских каникул оставшиеся в академии студенты обычно устраивал ёлку для детей технических служащих, при этом бывали и маленькие концерты. Епископ приходил всегда на ёлку и особенно любил слушать концерты, может быть, вспоминая своё прошлое, когда он тоже выступал в них. …

Есть пословица: «Не бывать бы счастью да несчастье помогло». В жизни епископа произошла большая перемена в соответствии с этой пословицей. Когда был убит Столыпин, то в дворянском собрании служили панихиду, на которой епископ произнёс велеречивое слово, что было излюбленной формой его ораторского искусства. Он назвал Столыпина вторым Сусаниным.⁴⁷ Речь его получила широкий резонанс в «верхах», и вскоре он получил назначение епископом в Саратов. Фортуна ему улыбнулась, но он ясно понимал, что там его ждёт тяжёлая действительность и что там, как он сам выражался, «будет жарко». Саратов и Царицын в те времена стяжали себе печальную славу черносотенных мест, и это было результатом деятельности Саратовского архиерея Гермогена и царицынского иеромонаха Илиодора.⁴⁸ В конце концов, создавшийся здесь гнойник больше терпеть было нельзя, и Гермогена убрали в Тобольск, а на его место назначили – Алексия. Алексий уезжал в Саратов с неспокойной душой и по пути заехал в один из глухих монастырей Приволжья за молитвами старцев.⁴⁹

[⁵⁰]

Епископ Алексий не читал в академии лекций, и в этом отношении про него можно сказать, что он прошёл мимо академии: она была только «полустанком» на его пути.⁵¹ Как сложилась жизнь его после Октября, история об этом умалчивает.⁵²

ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 401. Л. 23-30.

Епископ Анастасий [(Александров)]

⁵³

С ним произошла странная, загадочная для казанцев и так и не разгаданная вполне история. Как это могло случиться, что профессор университета, доктор филологических наук, наконец, отец семейства, оставил всё это и ушёл в монахи? Знали это, конечно, те, кто увлекал его на эту стезю, но для постороннего глаза это было непонятно, если не сказать, дико. Впрочем, в ту пору бурной реакции, которую уготовил Пётр Аркадиевич Столыпин, и когда вызревало течение «смены вех» – всё могло явиться на белый свет, так сказать, законно, в силу известных исторических условий.⁵⁴

Он связал свою судьбу с Казанской дух[овной] академией. Мы, студенты этой академии, в мундире его уже не видали, а сразу, по возвращении с летних каникул в 1911 г., встретились с ним, когда на голове его был клобук, а одет он был в монашеское одеяние. Он был в чине архимандрита и был у нас инспектором. Он был невысокого роста, сухощавый. Голова у него была по отношению к корпусу не пропорционально большой, широкий лоб. Когда он надевал клобук, то голова казалась ещё больше. У него была небольшая бородка и тощие усы. Он не был представительным монахом. Он был очень подвижной, что не гармонировало с его тяжёлым монашеским одеянием. В этом одеянии он казался, как в футляре. У него был жизнерадостный вид. К студентам он относился приветливо. Казалось, что он старался убедить всех, что он вовсе не инспектор и просит и не считать его таковым. Было заметно, что он ещё не привык «править» службу», что у него получается это угловато, а когда нужно было ему петь вместе с другими, то он просто терялся и делал только вид, что он принимает участие в пении.⁵⁵ Рассказывали, что когда ему подавали кадило, то он, очевидно, забывался, и у него с языка срывалось что-то вроде «merci». Он старался подчеркнуть, что бдительно относится к своему служебному делу. Так, однажды к нему приходил знакомый по прежней работе ксён[д]з, и об этой встрече он так рассказывал студентам: «Я показал ему нашу церковь, но в алтарь не пустил».⁵⁶

Когда епископ Алексий был назначен в Саратов, то архимандрит Анастасий произведён был в епископы.⁵⁷

Как относились к нему монахи? Они ликовали. Ещё бы, им удалось «заполучить» в свои ряды такую рыбину. Ему было присвоено учёное звание доктора богословия в прибавку к званию доктора филологических наук. Любопытно было наблюдать его в городе, когда он проезжал по нему на паре вороных в открытой пролётке в клобуке и монашеском облачении. Ему встречались многие знакомые, и он то и дело поворачивался то в ту, то в другую сторону и благословлял их. На Грузинской улице он проезжал мимо своего дома. Что он думал при этом?

Когда праздновали в 1912 г. юбилей Ломоносову, было устроено по этому поводу торжественное собрание в актовом зале академии, и он произнёс слово «Певцу на лире вдохновенной». Это «слово» было потом отпечатано в «Трудах Казанской дух[овной] академии» и было единственным свидетельством его участия в этих «Трудах».

Весной 1913 г. ректоры всех четырёх академий были вызваны на приём к Николаю II, и академиям было присвоено название «императорских». С некоторым подобострастием он рассказывал об этой встрече. Между прочим, он говорил, что Николай у каждого из них спрашивал, сколько студентов в каждой академии, и когда один из них назвал неточную цифру, а приблизительную, он заметил, что это произвело на Николая неприятное впечатление и «поэтому я, – так он сказал буквально – когда его величество спросил меня, наугад назвал количество, хотя знал только приблизительно».

Весной того же года в Казань приезжала сестра императрицы Елизавета Фёдоровна, вдова убитого [великого] князя Сергея Александровича, дяди царя. Она посетила академию, и по поводу пребывания её в академии епископ Анастасий служил молебен.⁵⁸ Он вёл себя при этом унизительно: когда Елизавета подходила ко кресту и целовала ему руку, он … целовал её руку!! Это была отвратительная картина.⁵⁹

Вскоре епископ Анастасий был переведён в Петербургскую академию. Это было, очевидно, результатом его встречи с [великой] княгиней Елизаветой Фёдоровной.⁶⁰

[⁶¹]

Будучи монахом, епископ Анастасий, в мире Александр Иванович Александров, не терял связь с университетом. Был момент, когда он заменял ректора университета, и все официальные документы того времени подписывались так: «За директора университета… такой-то». Не терял он связи и со знакомыми по учебному Казанскому округу.

Что же всё-таки случилось с ним? Ответ может быть только один: он был бесхарактерный человек и стал жертвой тонкого шантажа ловких дельцов из монашеского мира, действовавших с чисто иезуитской манерой влияния на слабохарактерных людей.⁶²

ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 401. Л. 31-38.

Инспекторы академии

Протоиерей Николай Петрович Виноградов

Студенты его между собой называли Николаем Петровичем.⁶³ Он был инспектором академии и не был инспектором в том же смысле, как поётся в песне: «песня слышится и не слышится». Официально по номенклатуре профессий академических должностных лиц он значился инспектором, но по натуре он просто был «никакой» инспектор. У него не было для этого никаких специфических данных и именно «по этому самому» он был самым подходящим для студентов инспектором, не в смысле их эгоистических, так сказать, «классовых» соображений, а по существу – a principio⁶⁴, потому что какой же может быть инспектор и для чего юношам в 20-25 лет, которым даже для обслуживания себя по академической линии разрешалось иметь своего студента – декана. Но так уж повелось, чтобы был инспектор, и Н. П. был таковым.⁶⁵

Он был воплощённой добротой. Есть такие лица (facies) у людей, в выражениях которых как бы застыла доброта, и ни как нельзя иначе представить это лицо, скажем, злым, рассерженным. Такое именно лицо было у Н. П. За его очками в золотой оправе виднелись всегда добрые, ласковые улыбающиеся глаза. У него была «аксаковская» бородка с загибом внизу к шее, и весь его облик – спокойный, благодушный чем-то напоминал портрет Сергея Тимофеевича Аксакова⁶⁶, конечно, в пределе верхней части бюста. В его отношениях к студентам проявлялась та черта человека, которая именуется «важеватостью» – степенством, деликатностью, изысканной внимательностью. Он в отношениях к студентам никогда не применял сентенций, оговорок, замечаний, нравоучений, каковые черты и относятся к образу инспектора. Только раз он позволил отклониться от этой нормы своих отношений. Это было в день смерти Л. Н. Толстого в 1910 г. Заметив возбуждение студентов, он сказал: «Не вздумайте служить панихиду!» Задумавшись и вздохнув, он добавил: «Погиб, погиб!» Он хотел сказать, что Толстой погиб, не воссоединившись с православной церковью.⁶⁷

Н. П. читал лекции по истории римской литературы и вёл практические занятия по латинскому языку. Его лекции, конечно, вследствие малого количества отведённых часов были элементарными – конспективным изложением лекций профессора Казанского университета [Д. И.] Нагуевского⁶⁸, а для практических упражнений в лат[инском] яз[ыке] студенты делали переводы из Лактанция.⁶⁹ Н. П. имел звание доцента.

Н. П. с супругой были бездетными. Его супруга – маленькая подвижная старушка, всегда аккуратно, можно сказать, изящно одетая, с аккуратной причёской, всегда собранная была единственной представительницей «прекрасного пола» в стенах академии, с которой студентам приходилось, причём изредка, встречаться на лестнице при входе на первый этаж. Говорят, что у супругов, которые долго живут вместе, и морщины в одном и том же месте на лице, и лица в конце концов становятся похожими. У супругов Виноградовых морщин не было заметно, но лица: смотришь на Н. П., а видишь его супругу, смотришь на неё, а видишь Н. П. Бессмертные Филемон и Бавкида! Как-то в Казани затеяли сорганизовать женские богословские курсы. Всё результат богоискательства. Как говорили, первой записалась супруга Н. П. Искали даже практическую установку для этих курсов, и профессор по каноническому праву Бердников указал на институт существовавших когда-то диаконисс.

Н. П. всем своим существом – поведением, преподаванием и пр. символизировал старую академию – до её реорганизации в 1908 г….

Мы привыкли видеть Н. П. выходящим из его квартиры, но когда в августе 1910 г. дверь квартиры открылась, мы уже не увидели Н. П.: из квартиры вышел архимандрит Гурий.⁷⁰

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 721. Л. 45 об.-48.

Архимандрит Гурий [(Степанов)]

Архимандрит Гурий⁷¹ в сане иеромонаха был оставлен при академии для работы на миссионерском отделении, а потом назначен инспектором её, академии в 1911-м году.⁷² Он представлял из себя наиболее одиозную личность среди академических монахов, соединив в своём лице наиболее отрицательные черты монаха. Самый наружный вид его не привлекал к себе: его крадущаяся походка свидетельствовала о том, что в нём сидел соглядатай, своеобразный тип детектива в монашеском одеянии. В глазах его всегда светилась заведомая недоверчивость и неприязнь к тем, кто были не монахи. Рыжая борода его позволяла предполагать об его дальнем родстве с происходящими из «колена данова». У него была отвратительная, гнусная черта женоненавистничества. Эту черту его скоро подметили студенты, изобразили её и вставили в виде куплета в традиционно исполняемую ими за обедом в день престольного праздника 8-го ноября («Михайлов день») песню «Ро́сти, ро́сти, моя калинушка»:

«Наш инспектор всё сквозь землю видит –

Женщин ненавидит».

Эта отвратительная монашеская черта, как пластырь, прилипала к другим участникам академического богословского объединения, кружка, светским студентам, и по ней безошибочно можно было определить, что «владелец» ею был когда-то участником этого объединения.…

У архимандрита Гурия была ещё отвратительная монашеская черта – завлекать в монахи. Стоило ему только заметить, что кто-то из студентов стал задумчив, он уже тут как тут, и из Григория Малинина, глядь, получается Гервасий.⁷³ Особенно этой «болезнью» постригать в монахи, как известно, страдал владыка Антоний Храповицкий, архиепископ Волынский (недруги его называли «Вавилонский»). В Казанской академии был студент – иеродиакон монах болгарин – и черноокий красавец Вениамин⁷⁴, которого Антоний постриг в монахи в возрасте 20-21 года. Гурий был достойным подражателем дела архиепископа Антония Храповицкого.⁷⁵

В день престольного праздника (8-го ноября) архимандрит Гурий однажды произносил проповедь. Он рисовал мистическую картину неба, нечто вроде народа, в центре которого находится Саваоф, а около него всё воинство: ангелы, архангелы, архистратиги, херувимы и серафимы. Проповедник ставил себе задачу: охарактеризовать роль архангела Михаила среди «воинства небесного». В проповеди не было ничего такого, что бы воздействовало на чувства слушателей, связывало как-то с жизнью. Схоластика и сушь! В этом сказался весь духовный склад архимандрита Гурия.

Он был назначен на смену протоиерея Николай Петровича Виноградова, и его назначение имело целью дальнейшую перестройку академии в направлении насаждения в ней монашества.⁷⁶

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 721. Л. 42-43 об.

Виктор Иванович Несмелов

Мой бывший учитель по Пермской духовной семинарии, в своё время окончивший Московскую духовную академию, получив от меня сообщение о том, что я кончил Казанскую духовную академию, писал мне: «Каждая из бывших наших академий имела каких-либо замечательных людей, которые прославили её своей научной деятельностью». В Казанской дух[овной] академии в числе таковых он назвал имя Виктора Ивановича Несмелова.⁷⁷ И это было правдой. Имя доктора богословия В. И. Несмелова было широко известно не только среди людей, так или иначе связанных с Казанской дух[овной] академией, учившихся в ней, или работавших в ней, но и среди широких кругов деятелей науки в государственном масштабе, а также вообще среди людей, интересующихся богословскими науками. Ещё до поступления в Казанскую дух[овную] академию мы знали, что среди профессоров её есть знаменитый учёный муж – философ. Пропагандистами такой славы Виктора Ивановича были в первую очередь его ученики. Так, указанный выше мною мой б[ывший] учитель по Пермской д[уховной] семинарии, а в настоящее время профессор Педагогической академии, академик Василий Яковлевич Струминский сообщал мне, что о Викторе Ивановиче ему восторженно рассказывал один из выпускников Казанской академии, с которым он соприкасался по работе. Гораздо авторитетнее о Викторе Ивановиче были отзывы широко известных у нас, в России, учёных людей, как, например, профессора А. И. Введенского, который считал В. И. выдающимся мыслителем.

Популярный экстраординарный профессор Казанской дух[овной] академии Константин Григорьевич Григорьев в своих лекциях по так называемого апологетическому богословию при освещении темы «Доказательства бытия Божия» указывал на Виктора Ивановича, как на философа, сформулировавшего, так называемое онтологическое доказательство бытия Божия. Широкую славу философа-мыслителя В. И. принесло его двухтомное сочинение «Наука о человеке», за что ему и было присвоено учёное звание доктора богословия. Уже самое название этого произведения – «Наука о человеке» – выделяло его из ряда других богословских сочинений, обычно связанных с какими-либо историческими событиями или с разработкой религиозных вопросов и переносило в область философии. Главным же отличием его от других богословских сочинений было то, что оно явилось плодом глубоких, самобытных философских размышлений автора, созданием новой концепции философской мысли, а сам автор его проявил себя оригинальным мыслителем. Вот почему, когда в 1911 г. была выпущена в свет популярная философско-богословская библиотечка, то в неё введены были некоторые разделы из «Науки о человеке».⁷⁸

Виктор Иванович среди профессоров, докторов богословия, представлял из себя деятеля своеобразного, редкого по профилю науки его.

Виктор Иванович читал нам лекции по двум философским дисциплинам: логике и систематической философии, иначе именуемой – метафизикой. Последняя – систематическая философия – и представляла собой изложение основных тезисов философии Виктора Ивановича. Нужно сказать, что эта дисциплина была для студентов самым трудно воспринимаемым предметом, благодаря глубокому анализу, на котором построена эта наука, она как бы разлагала мозг на его составные элементы. Она требовала от изучающего её способности к самому мудрёному абстрагированию, что для некоторых студентов представляло трудно преодолимое обстоятельство. Нужно к этому же добавить, что Виктор Иванович читал лекции очень тихим голосом и весьма «мудрёным» языком, своеобразным «несмеловским». В. Я. Струминский, о котором упомянуто выше, в своем письме автору сего, между прочим, отметил, что его знакомый по совместной работе, б[ывший] студент Казанской дух[овной] академии Преображенский, поклонник В. И. Несмелова, «старался подражать своему учителю в языке».⁷⁹

Курс систематической философии читался на третьем курсе и в сознании студентов преломлялся как своего рода «днепровские пороги». Считалось, что кто «их «благополучно миновал, то обеспечил себе благополучное окончание академии, но бывали и жертвы. В академии вообще жертвы экзаменов были явлением исключительным, и если с кем-либо то случалось, то он попадал в категорию людей, о которых принято говорить: «это тот, который…» К тому же для жертв экзаменов были поставлены «драконовы условия исправления допущенного «греха»: они могли пересдать экзамен только перед получением диплома, и это было «conditio, sine qua non» – условием без которого диплом не выдавался.⁸⁰

Кроме лекций, студенты ещё проходили семинары по предмету. Семинары были построены следующим образом: В. И. давал кому-либо из студентов проштудировать какой-либо учебник по философии, или раздел его и представить на семинар критическую оценку изученного материала. Задача эта была не из лёгких, но она позволяла профессору уже до экзамена изучить каждого студента со стороны философских его «возможностей». Для студентов же это, а именно оценка их рефератов на семинарах, давала возможность взвесить свои силы на случай выбора предмета, по которому он возьмёт тему для своей кандидатской работы. Считалось смелым, но рискованным, зато почётным делом взять тему для «кандидатки» у Виктора Ивановича, а удачный дебют на семинаре поощрял на этот риск.

Все мы, кто «по слухам», ещё до поступления в академию «знакомились» с ним «заочно» в силу закона «большое представлять большим», думали, что мы встретим его «большим», солидным, величественным, выделяющимся наружно среди других профессоров, но ошибались в своих предположениях. Правильным было только последнее, т. е. что он выделялся среди профессоров, но как раз наоборот – не солидностью, а своей тщедушной комплекцией. Поэтому, очевидно, у него и голос был тихий, глухой. Образно о нём можно было сказать: «скудельный сосуд» с бесценным содержимым.

[⁸¹]

Виктор Иванович был из той же семинарии, в которой когда-то учился Н. Г. Чернышевский. Так получались люди c contrario.⁸²

Виктор Иванович был семейным человеком без всякого отклонения от нормы, его сын гимназист, зело озорной, был «завсегдатаем» студенческого катка.⁸³

После революции, как передавали. В. И. работал где-то в канцелярии по линии «входящих» и «исходящих» бумаг.⁸⁴

Sic transit gloria mundi!

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 721. Л. 15-18.