Kitabı oxu: ««Обо мне не беспокойся…». Из переписки»

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

От Составителей

Эта книга, объединившая под одной обложкой письма Василия Гроссмана к отцу, его переписку с женой Ольгой Губер и письма к Екатерине Заболоцкой, – первая крупная публикация эпистолярного наследия писателя¹.

Гроссман переписывался со многими людьми – с некоторыми на протяжении десятилетий, – но до сих пор не установлено, что именно из его корреспонденции сохранилось. До недавнего времени было известно о собрании писем в РГАЛИ, нескольких письмах в Литературном музее, коллекции Семена Липкина в университете Нотр-Дам в Индиане, семейных архивах наследников Гроссмана, архиве в библиотеке Гарвардского университета, в котором хранятся копии писем к отцу и некоторых других писем. К этому списку теперь можно добавить и частный архив Ильдара Галеева: в нем находится собрание писем к Екатерине Заболоцкой – собрание, о существовании которого ранее практически никто не знал.

Предыдущие публикации писем Гроссмана немногочисленны. Первая из них – письма к Ольге Губер из его поездки в Армению в 1961 году, подготовленные к печати самой Ольгой Михайловной и вышедшие в ереванском сборнике «Глазами друзей» в 1967-м (Гроссман 1967b). Пять писем военного времени были напечатаны в 2015 году в книге «„Мы предчувствовали полыханье…“. Союз советских писателей СССР в годы Великой Отечественной войны» (Горяева 2015a: 51, 132, 181, 333; Горяева 2015b: 196). В 2016 году в журнале «Знамя» Елена Макарова опубликовала письма Гроссмана к его ближайшему другу Семену Липкину (Гроссман 2016) – некоторые из них были уже опубликованы, полностью или частично, в книгах Липкина «Сталинград Василия Гроссмана» (Липкин 1986) и «Жизнь и судьба Василия Гроссмана» (Липкин 1990).

Отдельно следует остановиться на подборках корреспонденции, которые пасынок Гроссмана Федор Губер публиковал с конца 1980-х годов (Губер 1988; Губер 1989; Губер 1990; Губер 1996; Гроссман 1997; Губер 1998; Губер 2005). Конечным результатом этой работы стала книга «Память и письма. Книга о Василии Гроссмане», вышедшая в 2007 году (Губер 2007). В этих публикациях, несомненно, было использовано множество ценнейших и недоступных для исследователей материалов из семейного архива, однако они имеют скорее мемуарный, чем научный характер.

Между тем корреспонденция всегда служит важнейшим материалом для реконструкции биографии, глубокого понимания личности писателя, его идей. В случае же Гроссмана это еще более справедливо: число архивных документов, доступных исследователям в настоящее время, невелико, и в работах, посвященных писателю, неизбежно возникают пробелы или гипотезы, не подтвержденные фактами. Мы надеемся, что наша книга поможет заполнить некоторые из этих лакун и подтвердить или опровергнуть некоторые гипотезы.

Абсолютное большинство писем, вошедших в этот сборник, публикуется впервые. Книга состоит из трех основных собраний, и у каждого – своя удивительная судьба. Первый корпус – письма Василия Гроссмана к отцу Семену Осиповичу (Соломону Иосифовичу, 1870–1956) и одно письмо отца сыну: с частью этого корпуса выборочно работают ученые, но широкой публике он неизвестен. Второй корпус – переписка между Гроссманом и его второй женой Ольгой Михайловной Губер (1906–1988): о его существовании знали многие, прежде всего из публикаций пасынка Гроссмана, упомянутых выше, но до недавнего времени никто, кроме семьи Губер, его не видел. Третий корпус, вошедший в книгу, – письма Гроссмана к его последней любви, Екатерине Васильевне Заболоцкой (1906–1997): эта коллекция хранилась в семье Заболоцких, а затем в частном архиве, мало кто о ней знал и почти никто не упоминал.

Три этих корреспондента были в числе самых близких людей Василия Гроссмана, переписка с ними охватывает без малого 38 лет его жизни, и нам представляется важным включить в первое книжное издание эпистолярного наследия Гроссмана именно эти собрания писем².

Содержание писем

Все три корпуса, публикуемые в этой книге, дополняют друг друга. Читая их, мы наблюдаем за Гроссманом, без каких-либо дополнительных фильтров, с декабря 1925 года до октября 1963-го. Безусловно, в этом отрезке есть и периоды, от которых ничего не сохранилось или сохранилось очень мало. Например, мы немногое знаем о московской жизни Гроссмана до 1927 года; почти не дошло до нас писем 1936–1939 годов.

Мы видим, как Гроссману живется студентом: он загуливает с друзьями, скитается по съемным квартирам, с переменным успехом учится и постепенно понимает, что химия никогда не станет центром его жизни. Мы видим, как он мучается одиночеством, заводит роман со своей киевской знакомой и очень быстро женится, а через два года семейной жизни на два города рождается дочь Катя, которая вскоре окажется в Бердичеве, у бабушки Екатерины Савельевны. Гроссман пытается работать инженером-химиком в Донбассе, снова страдает одиночеством и в конце концов возвращается в Москву. Разводится с женой и начинает новую жизнь.

Корреспонденция показывает и становление Гроссмана как писателя. Он пробует силы в публицистике в конце 1920-х годов, при поддержке своей двоюродной сестры Надежды Алмаз, работавшей секретарем у Соломона Лозовского. В начале 1930-х пишет повесть «Глюкауф» и рассказы, в конце 1933-го – начале 1934 года сближается с перевальцами, и первое время его писательская карьера идет неизменно в гору: печатаются рассказы, он пишет и публикует роман «Степан Кольчугин» в нескольких книгах. Однако 1930-е приносят Гроссману не только литературный триумф, но и становятся временем первых утрат: в 1933-м арестована и отправлена в ссылку Надежда Алмаз, и вот уже не она помогает своему брату, а он отправляет ей деньги; подвергнуты репрессиям многие его друзья.

Письма показывают, как меняет Гроссмана война, как он работает над осмыслением этого опыта, как тяжело проживает вторую половину 1950-х и последние годы жизни. Сражается за издание романа «Сталинград» («За правое дело»), пытается печатать рассказы и раз за разом получает отказ, пишет «Жизнь и судьбу» – с ощущением надвигающейся трагедии и невозможности ее избежать. Отправляется в Армению, где занимается переводческой работой, а затем создает путевые заметки «Добро вам!». Характерно, что о работе над повестью «Все течет» (1955–1963), которую Гроссман и не думал публиковать, в корреспонденции нет ни слова.

Письма открывают нам многое о личности Гроссмана, о его отношениях с родителями, дочерью и пасынками, с тремя женщинами, которых он любил, с друзьями; мы узнаём о тех, кто ему был симпатичен и кто вызывал антипатию. Важная черта эпистолярных текстов Гроссмана заключается в том, что он никогда не ставит себя в центр вселенной, не сосредотачивается на самом себе, а уделяет основное внимание своему корреспонденту или же другим людям, о которых рассказывает.

Мы узнаём также и о круге его повседневных интересов, о привычках и хронических болезнях: какие он читал книги, какие стихи знал наизусть, какие фильмы смотрел в кино, какие карточные игры предпочитал; как болел астмой, как бросал курить и как следил за своим весом – словом, обо всех тех чертах, без которых не может сложиться объемный портрет живого человека (подробнее об этом см.: Krasnikova, Volokhova 2023; Volokhova, Krasnikova 2025).

Письма к отцу

Родители Василия Гроссмана разошлись вскоре после рождения сына, но остались друзьями. Гроссман вырос с матерью, однако с отцом Семеном Осиповичем его связывали тесные отношения на протяжении всей жизни. Как рассказывала дочь писателя Екатерина Короткова-Гроссман, Василий Семенович «родителей очень уважал, обожал, и это было широко известно всему Союзу писателей, потому что он всюду со своим папашей ходил» (Волохова 2020b).

Первое письмо к отцу, известное нам, датируется 1925 годом: двадцатилетний Гроссман учится в Московском университете, а отец, недавно поступивший на службу в Донецкий областной институт патологии и гигиены труда, содержит сына-студента. Последнее письмо, дошедшее до нас, написано в октябре 1955 года, когда оба уже живут в Москве: сын стал знаменитым писателем, его пока еще публикуют, и теперь уже он заботится об отце и его материальном благополучии.

В нашей книге опубликованы все найденные на сегодня письма Гроссмана к отцу и одно сохранившееся письмо отца к сыну. Этот корпус состоит из трех частей: первая хранится в РГАЛИ и была передана туда Екатериной Заболоцкой. Именно с этими письмами до настоящего времени работали биографы Гроссмана. Вторая часть – письма, найденные нами в 2024 году в семейном архиве Василия Семеновича. О них не знали исследователи, Федор Губер не цитировал их в своих подборках, и, следовательно, нынешняя публикация не только впервые делает эти документы доступными широкому кругу читателей, но и одновременно впервые вводит их в научный оборот. И наконец, третья часть – две записки Гроссмана к отцу, которые находятся в архиве Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля.

Фонды РГАЛИ

История обретения писем к отцу, хранящихся сейчас в РГАЛИ, настолько примечательна, что обойти ее вниманием невозможно. Весной 1963 года перед операцией по удалению почки Василий Гроссман передал Екатерине Заболоцкой пачку писем, завернутых в бумагу, сказал, что это письма от его матери к его отцу, и попросил уничтожить их после его смерти. Екатерина Васильевна хранила долгие годы этот пакет, не открывая, а когда в 1990 году решилась наконец выполнить обещание, то, по совету Семена Липкина, посмотрела, что в нем находится, и оказалось, что это действительно письма к Семену Осиповичу, но их автор не мать, а сам Василий Гроссман. Заболоцкая не смогла их сжечь и передала в ЦГАЛИ (теперь РГАЛИ: Ф. 1710. Оп. 3. Ед. хр. 62–75), сопроводив краткой преамбулой, описывающей историю этих писем и состав коллекции и объясняющей ее решение: «Оправдываюсь перед Василием Семеновичем Гроссманом тем, что обещала я сжечь письма Екатерины Савельевны, а оказались в пачке письма его» (наст. изд.: 32). В архиве сделали четыре копии этого собрания: для Екатерины Коротковой-Гроссман, Федора Губера, Семена Липкина и для самой Заболоцкой.

С момента передачи писем в ЦГАЛИ в декабре 1990 года доступ к ним был закрыт по воле Федора Губера. Ограничения на их использование были сняты только в 2002 году, и с тех пор с подлинниками могут работать все желающие. При этом Екатерина Заболоцкая в начале 1990-х годов передала копию всего корпуса американским ученым Джону и Кэрол Гаррард, которые использовали эти материалы в своей книге «The Bones of Berdichev. The life and fate of Vasily Grossman» («Кости Бердичева: Жизнь и судьба Василия Гроссмана»; Garrard, Garrard 1996; новое издание – Garrard, Garrard 2012). Благодаря Гаррардам копии писем Гроссмана к отцу в конце концов попали – как и многие другие документы, имеющие отношение к Гроссману, – в Хоутонскую библиотеку Гарвардского университета и стали доступны исследователям.

Таким образом, с письмами к отцу не был знаком, например, Анатолий Бочаров, автор биографического очерка о Гроссмане, вышедшего в 1970 году (Бочаров 1970), и монографии, опубликованной в 1990-м (Бочаров 1990). С середины же 1990-х годов, и особенно после снятия ограничений в РГАЛИ в 2002 году, этот материал использовался всеми биографами писателя (Garrard, Garrard 1996; Anissimov 2012; Бит-Юнан, Фельдман 2016; Popoff 2019). Более того, иногда он оказывался единственным источником информации, позволявшим с той или иной степенью точности реконструировать некоторые события жизни Гроссмана в определенные периоды: например, в студенческие годы, во время работы в Донбассе или же в самом начале его писательской карьеры, – а также определить круг его общения – от друзей и родственников до коллег и знакомых.

Екатерина Заболоцкая сообщает в преамбуле, сопровождающей корпус писем к отцу, что в пачке находилось 200 писем без конвертов, 180 датированных и 20 недатированных, написанных с 1925 по 1956 год, и к тому же одно письмо Семена Липкина и одно – Екатерины Коротковой-Гроссман. Екатерина Васильевна немного ошиблась в подсчетах, атрибуции и датировке писем. В корпусе содержится 206 документов: 196 посланий Гроссмана отцу (в основном это письма, но есть также одна телеграмма и несколько записок), письма Липкина и Коротковой-Гроссман, о которых писала Заболоцкая, – и, кроме того, два письма Гроссмана к матери, от 9 мая 1928 года и 20 февраля 1929 года, два его письма к жене отца Ольге Семеновне Роданевич, от 12 февраля 1927 года и 11 июня 1933 года, два письма к Женни Генриховне Генрихсон (Гендриксон), от 1941 года и 5 октября 1942 года, доверенность на имя отца от 1943 года и краткая недатированная и неатрибутированная записка, написанная женщиной (записка найдена нами лишь в архиве Хоутонской библиотеки, а в РГАЛИ не обнаружена). Последнее письмо Гроссмана отцу из этого корпуса датируется 15 августа 1950 года.

Письма, открытки, телеграммы и записки Василия Гроссмана к отцу мы публикуем в первом разделе нашей книги, а остальные документы из этого пакета, переданного когда-то Екатерине Заболоцкой, – в четвертом разделе «Разное».

Не все письма к отцу сохранились хорошо: в некоторых чернила поблекли настолько, что расшифровать их было непросто – отдельные строки, например на сгибах, стерлись практически полностью. Ксерокопии писем, изготовленные в начале 1990-х, из архива Хоутонской библиотеки низкого качества, что делает прочтение ряда писем, особенно написанных карандашом, затруднительным. К тому же некоторые письма при ксерокопировании лежали неровно, и отдельные строки и слова по краям листов не отпечатались.

Екатерина Заболоцкая, очевидно, пыталась расположить письма в хронологическом порядке, причем последовательность подлинников, находящихся в РГАЛИ, и копий из Хоутонской библиотеки иногда не совпадает, и реальная хронология в обоих архивах нарушается. В первую очередь это касается недатированных документов и документов, в которых проставлена лишь дата и месяц, но не год. Так, например, в РГАЛИ в папку за 1931–1932 годы попали два письма, написанные 21–22 августа и 13 сентября 1928 года, а также одно от 10 июля 1929 года. В той же папке разрозненно хранятся два фрагмента одного письма, написанного в мае 1932 года.

Еще один пример: начало письма от 16 мая 1934 года находится в папке с письмами за 1933 год, а его окончание – в папке с документами за 1934-й, из-за этого некоторые исследователи прежде воспринимали события мая 1934 года как произошедшие годом ранее, причем в июне (Бит-Юнан, Фельдман 2016: 134; Popoff 2019: 70).

Изучив содержание всего корпуса, мы соотнесли его с установленными фактами из жизни Василия Гроссмана и упоминаемыми внешними событиями и постарались датировать письма и восстановить их хронологический порядок. Некоторые сложные случаи, касающиеся датировки, описаны ниже в этом предисловии, в разделе, посвященном принципам публикации писем.

Избавление от хронологической путаницы, частично присутствующей в архивах, и чтение всего эпистолярного корпуса подряд позволили нам установить некоторые факты, остававшиеся в тени при выборочном чтении. Вот один из примеров: прежде было известно, что в письмах к отцу два раза упоминается некий Штрум, и выдвигалась гипотеза, что это – киевский физик Лев Штрум (Dettmer, Popoff 2019). Между тем одно из упоминаний встречается в письме от 27 июня 1933 года, в котором Гроссман спрашивает отца: «Почему вдруг Ленинск? Ей-богу, „Штрумск“ мне кажется более подходящим» (наст. изд.: 123). Значение этой фразы становится яснее в контексте писем, написанных в июне 1933 года Гроссманом отцу и жене отца Ольге Семеновне Роданевич. Осип Семенович работал шахтным инженером-химиком в разных центрах добычи угля Украины и России, в 1933 году он оказался в Новосибирске, явно не был доволен своим местом службы и подумывал о том, чтобы сменить его. 11 июня Василий Гроссман пишет Ольге Семеновне: «Вы пишете о Днепропетровске. По-моему, за эту возможность следует ухватиться. Это большой, хороший город – Киев, Харьков, Москва, Криница, черт возьми, не так далеко от него. Работа интереснее, вероятно, чем в Сталино и тем более чем в Новосибирске. Мой вам совет, дорогие мои, держите курс на юг» (наст. изд.: 775). 16 июня он пишет отцу: «Ты решил ехать в Прокопьевск? Во всяком случае, не связывай себя никакими обязательствами на долгие сроки, чтобы можно было уйти оттуда» (наст. изд.: 152). В этой ситуации очень вероятно, что «Штрумск» отсылает не к киевскому физику, а к другому Штруму: Илье Яковлевичу (1880–1946), служившему директором Института гигиены и патологии труда в Сталине (Донецке), в котором работали в свое время и отец, и сын Гроссманы. К тому же с 1932 года Илья Яковлевич Штрум возглавлял еще и кафедру гигиены труда в медицинском институте, где преподавал Василий Гроссман. Иными словами, Сталино представлялся Василию Гроссману более подходящим местом работы для отца, чем Ленинск-Кузнецкий в Кемеровской области (подробно об этом и других аналогичных случаях см.: Krasnikova, Volokhova 2023).

Семейный архив Гроссмана – Губер

Долгое время считалось, что в фондах РГАЛИ содержатся все сохранившиеся послания Гроссмана к отцу. Однако в 2024 году в семейном архиве писателя мы обнаружили два с лишним десятка писем, о существовании которых ранее не было известно: 25 писем периода 1951–1955 годов и фрагмент письма от 21 декабря 1933 года – все они хранились в разных местах семейного архива и не были никак систематизированы (об этом корпусе см.: Volokhova, Krasnikova 2025). Все письма хорошо сохранились – их расшифровка была проведена без особых затруднений.

Возможно, в 1950-м или начале 1951 года отец упаковал письма, полученные от сына в 1925–1950 годах, – и именно эту пачку Василий Гроссман затем передал Заболоцкой, – а те, что получал позже, Семен Осипович в пакет не добавлял. Фрагмент письма 1933 года – исключение; предположительно, он мог затеряться и поэтому не был присоединен к остальным, когда Гроссман-старший упорядочивал свою корреспонденцию.

Этот фрагмент – последняя страница письма, хранящегося в РГАЛИ, в котором Гроссман рассказывает о своем дебюте на собрании перевальцев (наст. изд.: 134–135). Первые две страницы письма не датированы, и ранее высказывались гипотезы о том, когда именно оно было написано и когда состоялась читка рассказов Гроссмана: в начале декабря 1933 года (Бит-Юнан, Фельдман 2016: 180), в конце 1933 года (Popoff 2019: 72), в 1934 году (Губер 2007: 23). Теперь же, благодаря работе в семейном архиве, мы смогли установить точную дату письма: 21 декабря 1933 года, – и собрания: 20 декабря.

Важнейшей находкой нам представляется единственное обнаруженное на сегодня – и, возможно, сохранившееся – письмо отца к Василию Гроссману (наст. изд.: 269–271). Написанное в сентябре 1945 года, оно проливает свет на отношения Семена Осиповича с матерью Гроссмана Екатериной Савельевной. До настоящего времени было известно лишь, что после расставания они поддерживали дружескую переписку. В своем же откровенном письме Семен Осипович пишет сыну, что продолжал любить Екатерину Савельевну, глубоко раскаивается в том, что не провел последние годы с ней; пишет, что хотел бы быть рядом в ее последние дни и погибнуть вместе в Бердичеве.

Записки из Литературного музея

Как было указано выше, к корпусу писем отцу мы добавили еще две непубликовавшиеся записки от 1935 года из архива Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля (ГЛМ ОР. Ф. 76. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 1–2). Они были переданы в коллекцию музея в 2001 году Дмитрием Юрьевичем Кукоевым и представляют ценность, поскольку позволяют более точно датировать перемещения Гроссмана между Москвой и Донбассом в 1935 году и свидетельствуют об общении с Борисом Губером в этот период.

Переписка с Ольгой Губер

С Ольгой Губер, женой писателя Бориса Губера, Гроссман познакомился, когда завел дружбу с перевальцами в первой половине 1930-х. 12 октября 1935 года Ольга Михайловна ушла к Гроссману, оставив мужу двух сыновей, Мишу и Федю, официально же новые отношения были оформлены 28 мая 1936 года. За почти тридцать лет брака пара прошла через многое. В 1937 году арестовали и расстреляли Бориса Губера, вслед за ним в феврале 1938-го арестовали и Ольгу; Гроссман забрал к себе Мишу и Федю и сумел добиться освобождения жены. В 1942 году в эвакуации в Чистополе погиб шестнадцатилетний Миша. Серьезным испытанием для обоих стал роман Василия Гроссмана с Екатериной Заболоцкой, начавшийся в 1956 году. И наконец, болезнь Гроссмана, которая дала о себе знать в 1962-м. Все эти годы, когда один из супругов находился в отъезде, между ними велась переписка – привычка, не нарушавшаяся, даже когда Гроссман жил с Заболоцкой.

Самое раннее письмо Гроссмана к Ольге Губер, публикуемое в книге, было написано Гроссманом в марте 1937 года, самое позднее – в октябре 1963-го; таким образом, переписка охватывает более 26 лет.

О том, что эта корреспонденция существует, было известно в первую очередь из публикаций Федора Губера. При этом, как упоминалось выше, в них письма использовались, скорее, в качестве документальной канвы воспоминаний. Эдиционные принципы здесь не всегда ясны, архивные источники не описаны и в основном цитируются выборочно, а не целиком; тексты не установлены критически, некоторые датированы неверно, регулярно нарушается их хронологический порядок. В силу этого некоторые биографы Гроссмана осознанно отказались от использования в своей работе материалов книги «Память и письма» и предшествовавших этой книге журнальных изданий (см., напр.: Garrard, Garrard 2012; Бит-Юнан, Фельдман 2016).

Переписка Гроссмана с женой хранится в семейном архиве и до недавнего времени была недоступна исследователям. Мы обнаружили эти письма в два этапа. На первом, описанном в нашей статье «Letters to father, wife and last love: Vasilii Grossman’s epistolary legacy» (Krasnikova, Volokhova 2023), в мае 2023-го Елена Кожичкина, дочь Федора Губера, передала нам для ознакомления три папки, в которых находились письма, конверты, открытки и телеграммы Василия Гроссмана и Ольги Губер, собранные и систематизированные Федором Борисовичем. Документы в папках были рассортированы по конвертам формата C5, на которых стояли чернильные или карандашные пометки, сделанные Федором Губером. Эти пометки отражают его работу по установлению датировок и упорядочиванию корпуса по хронологии – работу, которая не была доведена до конца. Хотя большинство датировок соответствуют действительности, одни материалы остались недатированными, другие были датированы неверно. В некоторых конвертах письма лежали в хронологическом порядке, в некоторых – нет. В папках было найдено около двухсот писем и открыток от Гроссмана к жене и более пятидесяти писем и открыток от Ольги Михайловны к мужу.

На следующем этапе при разборе семейного архива были обнаружены новые письма. Они хранились разрозненно и не были систематизированы. В некоторых случаях фрагменты писем были обнаружены в разных местах и затем соединены. Один из примеров – письмо Ольги Губер мужу, написанное между 5 и 9 августа 1942 года (наст. изд.: 375–377): первый его отрывок хранился в папках, переданных нам для работы Еленой Фёдоровной Кожичкиной, два других, найденных позже, – в разных частях семейного архива.

На втором этапе было обнаружено еще 74 письма и открытки Василия Гроссмана к жене, все они включены в книгу. Писем и почтовых карточек Ольги Михайловны к мужу несколько сотен, и так как все они не могли попасть в настоящее издание, мы отобрали из них часть, руководствуясь следующими принципами: публикуются все письма военного времени (это самые ранние из сохранившихся писем Ольги Губер к Гроссману), а в более поздней переписке – те, что Ольга Михайловна отправляла из Москвы, когда ее муж был в отъезде, так как в них содержатся важные факты о семейном быте, круге общения, редакционных делах, публикациях Гроссмана.

Исключениями из этого правила стали письма, которые Ольга Губер отправляла Гроссману в ноябре 1960 года, когда он был в Гаграх, и в ноябре – декабре 1961-го в Армению – по той причине, что письма самого Гроссмана к жене из Абхазии если и сохранились, то пока не обнаружены, его письма из Армении мы печатаем по публикации, подготовленной женой, с купюрами, а послания Ольги Михайловны в этих двух случаях содержательно и тематически перекликаются с другими ее письмами, не добавляя нового. Остальные письма Ольги Михайловны, не вошедшие в нашу книгу, написаны из ее поездок в Крым – с середины 1950-х по начало 1960-х годов она ездила туда два раза в год. Она подробно описывает свою южную жизнь, отношения с хозяевами комнаты, которую снимала, или соседями по дому отдыха, походы в коктебельские бухты в поисках полудрагоценных камней, приводит много бытовых подробностей. Все эти письма мы надеемся опубликовать в будущем, в полном издании корреспонденции Василия Гроссмана и Ольги Губер.

Большинство писем хорошо сохранились, за исключением писем Ольги Михайловны из эвакуации в Чистополе, многие из которых написаны карандашом, поблекшим от времени и стершимся на сгибах. На письмах также есть и карандашные пометы, по-видимому Федора Губера: подчеркнуты некоторые предложения или же – на полях – более крупные фрагменты текста.

Это собрание – единственное в нашей книге с существенной долей писем, написанных корреспондентом Гроссмана. Знакомясь с ним, нужно учитывать одну особенность: по этой переписке отчетливо видно, что она велась не по принципу «письмо – ответ», не по принципу диалога, в котором каждая из реплик является реакцией на предыдущую. В условиях, когда не всегда было понятно, дойдет ли письмо, а если дойдет, то через сколько дней или недель (и это касается не только военного периода), переписка походила, скорее, на два потока писем, которые время от времени «пересекались». Этим и обусловлен принцип расположения писем в нашей книге. Поскольку не всегда возможно найти письмо, на которое отвечает корреспондент, или же в силу того, что это письмо написано давно и уже после были отправлены другие письма с обеих сторон, мы решили следовать строгому хронологическому принципу. Так, например, во время своей поездки в Ялту в 1959 году Гроссман отвечает 17 марта на письмо Губер, написанное 10 марта, однако между этими двумя письмами стоят письма супругов от 12 и 14 марта. В тех случаях, когда письма Гроссмана и Губер датированы одним и тем же числом, сначала публикуется письмо Гроссмана, а уже за ним – письмо Губер.

Почти все письма, вошедшие в нашу книгу, публикуются впервые и по архивным источникам. Но для переписки Василия Гроссмана и Ольги Губер мы сделали исключение. К корпусу архивных материалов из семейной коллекции мы добавили письма из поездки Гроссмана в Армению в 1961 году, изданные в 1967 году в сборнике «Глазами друзей». Как следует из пояснения редактора-составителя книги, тексты были напечатаны с сокращениями и подготовила их сама Ольга Михайловна (Авакян 1967: 427). В настоящий момент подлинники не обнаружены – ни в семейном архиве, ни в издательстве, – однако по ряду причин нам представляется важным дать читателям возможность познакомиться с этими письмами: из-за того, что они вышли единственный раз несколько десятилетий назад в малодоступном издании, из-за того, что в них запечатлено последнее путешествие Гроссмана, вдохновившее его на создание путевых заметок «Добро вам!», а также потому, что в следующем разделе нашей книги, собрании Екатерины Заболоцкой, мы публикуем большой блок писем к ней из этой же поездки. Письма жене мы снабдили примечаниями, а в одном случае внесли существенное исправление: хотя в ереванском сборнике корреспонденция была оформлена как 12 писем, на самом деле их 13 – в издании два письма, от конца декабря 1961 года и от 3 января 1962 года, были напечатаны как одно, датированное 3 января. Мы же их разделили.

Всего из корпуса корреспонденции Василия Гроссмана и Ольги Губер мы публикуем 373 документа: 275 посланий Гроссмана (из них 13 печатаются не по архивным источникам) и 98 посланий Губер.

Письма Екатерине Заболоцкой

Гроссманы и Заболоцкие с конца 1940-х годов были соседями: обе семьи получили квартиры в писательских домах на Беговой улице в Москве и подружились. С дружбы семьями и начался роман Василия Гроссмана и Екатерины Заболоцкой; осенью 1956 года они начали жить вместе. Каждый из них не прерывал общения с супругом, от которого ушел, для каждого ситуация была очень тяжела. В результате Екатерина Васильевна решила вернуться к Заболоцкому, и с сентября 1958 года снова жила на Беговой, проведя с мужем последние полтора месяца его жизни. Гроссман тоже вернулся в свою семью, хотя, как показывают письма, публикуемые в нашей книге, его отношения с Екатериной Васильевной продолжались.

Екатерине Заболоцкой Гроссман оставил часть своего архива: письма отцу, черновую машинопись «Все течет» и другие документы. Долгое время было известно лишь о тех бумагах, которые Заболоцкая передала в 1990-е годы Джону и Кэрол Гаррард, а они, в свою очередь, – Хоутонской библиотеке Гарвардского университета.

Однако недавно выяснилось, что существует и вторая часть архива Екатерины Васильевны, имеющая отношение к Гроссману, которая хранилась в семье Заболоцких. Сейчас она находится в архиве Галеев-Галереи, и мы очень благодарны Ильдару Галееву за возможность работать с этими документами и разрешение издать корреспонденцию.

По нашей просьбе Ильдар описал в июле 2023 года, как именно архив Заболоцкой был обнаружен и попал к нему. Мы публикуем здесь его свидетельство:

Мое знакомство с материалами архива Василия Семеновича Гроссмана произошло для меня неожиданно и во многом благодаря моей галерейной и публикаторской, на ниве изобразительного искусства, деятельности.

В 2012 году, занимаясь подготовкой художественной выставки учеников так называемой школы Мастеров Аналитического Искусства, возглавляемой Павлом Николаевичем Филоновым в середине 1920-х гг. в Ленинграде, мне посчастливилось узнать об интересной подробности. Как оказалось, эту школу несколько раз посещал Николай Алексеевич Заболоцкий.

В одной из публикаций мне попался на глаза автопортрет, исполненный Заболоцким под непосредственным наблюдением Павла Филонова. Благодаря помощи и поддержке специалиста по творчеству Заболоцкого – Игоря Лощилова – я был приглашен в гости к Никите Николаевичу Заболоцкому, автору замечательных исследований, посвященных жизни и творчеству поэта, и его жене Наталье Андреевне. Автопортрет, интересовавший меня, вскоре участвовал в одной из выставок, которую я курировал у себя в галерее.

В 2014 году Никиты Николаевича не стало, а с Натальей Андреевной мы продолжали видеться, подружились, и в какой-то момент она решила поделиться со мной семейной тайной. Помню волнующий момент, когда она извлекла из комода пачку рукописных материалов. Это были письма Василия Гроссмана, адресованные Екатерине Васильевне Заболоцкой – жене поэта, чьей невесткой была Наталья Андреевна. Кроме писем Гроссмана, в этом архиве находились и другие материалы Василия Семеновича, Ольги Губер и Екатерины Васильевны.

Наталья Андреевна Заболоцкая сообщила мне, что она хотела бы передать архив в мои руки, так как не может доверить его государственным архивам и сделать открытым для публикаций и обсуждений. История взаимоотношений двух людей воспринималась ею как нечто личное, не подлежащее огласке. К тому же была жива дочь Гроссмана – Екатерина Короткова, которая, как полагала Наталья Андреевна, могла бы реагировать строго на публикацию писем.

Было еще одно обстоятельство, которое повлияло на решение передать эти материалы мне на хранение: Наталья Андреевна была неизлечимо больна, боролась с недугом и опасалась за сохранность эпистолярного наследия. На мою просьбу определить срок запрета обнародования этих писем и возможность их публикации в обозримом будущем Наталья Андреевна ответила предельно просто: когда сочтете нужным.

Наталья Андреевна Заболоцкая хранила письма Гроссмана, публикующиеся в настоящем сборнике, долгие годы. Многие события тех лет сегодня воспринимаешь с поправкой на обстоятельства жизни людей той эпохи, доминирующего идеологического фона, сложившейся системы ценностей поколения. Но рано или поздно судьбы людей этого поколения должны быть оценены нашими современниками объективно. В изменчивости исторических и социально-культурных декораций одно остается неизменным – человек и все то, что его волнует и делает счастливым. В текстах Василия Семеновича эти чувства проявляются с наибольшей убедительностью. Именно поэтому я решил, что для публикации этих материалов час пробил.

Собрание включает в себя фотографии из поездки Гроссмана в Армению, письма Гроссмана к Екатерине Васильевне, краткие воспоминания Заболоцкой о Гроссмане, одно письмо Заболоцкой Гроссману, одна записка, адресованная Екатерине Васильевне ее дочерью Натальей, несколько писем Заболоцкой мужу и одно письмо Николая Алексеевича жене, несколько неидентифицированных фотографий и машинописи некоторых произведений Гроссмана, с его правкой и с правкой, сделанной рукой Заболоцкой. Кроме того, сохранились и сухие ветки с комментарием Екатерины Васильевны: «Это остаток букета осенних веток, которые В. С. Гроссман сорвал в сквере, где сидел после того, как отнес свой роман в редакцию. Ему хотелось, чтобы я сохранила этот букет. Остались две веточки…»

В нашей книге мы публикуем все письма, телеграммы и записки из архива Галеев-Галереи, отправленные Василием Гроссманом Екатерине Заболоцкой: это 45 писем, 4 телеграммы и 4 записки. Следуя желанию семьи Заболоцких, письмо Екатерины Васильевны и записку Натальи Николаевны мы в этом сборнике не печатаем.

Самое раннее письмо Гроссмана Заболоцкой датируется мартом 1959 года, самое позднее послание – записка от 31 декабря 1962 года. Кроме того, в этом архиве обнаружилось и письмо Ольги Михайловны Губер к Екатерине Васильевне, написанное в 1957 году, его мы публикуем в четвертом разделе «Разное». Все письма и записки из этой коллекции написаны чернилами и сохранились хорошо.

Письма Екатерине Заболоцкой ценны еще и тем, что отличаются по тону и стилю от всех других известных нам писем Гроссмана. Обычно Гроссман в переписке избегает говорить о своих чувствах – основное внимание он уделяет своему корреспонденту и рассказу о других людях; описания своей жизни он часто ограничивает фактами, а если и говорит о своих переживаниях, то довольно скупо. В письмах же к Заболоцкой, напротив, он стремится выразить себя как можно глубже, описать свои эмоции и мысли. Так, например, в нескольких письмах 1959 и 1960 годов отражается его ощущение надвигающейся трагедии, связанной с романом «Жизнь и судьба». 7 сентября 1959 года он пишет: «Работать продолжаю, но видит ли бог мою работу. Хоть бы он глянул на нее, не надеюсь я на людские глаза» (наст. изд.: 718). 3 октября того же года: «Нет в моей душе покоя, издергался, а впереди, совсем уж рядом, большие и жестокие испытания, которые связаны с главной моей работой в жизни. Кто поможет, на кого опереться, как писал Гоголь: „…все чужие, враждебные лица“. К ним и пойду» (наст. изд.: 719). Тревога за будущее «Жизни и судьбы», чувство, что он должен был, не мог не написать эту книгу, ощущение необходимости поделиться ею с людьми – все это звучит и в других письмах Гроссмана Заболоцкой.

Разное, фотографии

К трем основным разделам книги мы добавили четвертый, «Разное», поместив в нем те документы из пакета, переданного Екатериной Заболоцкой в ЦГАЛИ, что не являются частью переписки между Гроссманом и его основными корреспондентами, а также одно письмо из архива Галеев-Галереи. Одиннадцать документов расположены в хронологическом порядке.

Корреспонденцию Гроссмана в книге дополняют фотографии из частных архивов. Многие из этих фотографий публикуются впервые.

Принципы публикации писем

Во всех собраниях письма изначально были расположены с нарушением хронологического порядка, некоторые документы были датированы неверно или не датированы вовсе, некоторые письма были разделены и хранились в разных местах. При подготовке этой книги мы стремились восстановить хронологию внутри каждого корпуса на основе документально подтвержденных фактов биографии писателя, данных архивных источников, сведений, полученных при сопоставительном анализе писем и оценке упоминаемых событий. Если дата не была проставлена в письме самим адресантом, а установлена нами, то она заключена в квадратные скобки. Если датировка письма была установлена по штемпелю на конверте, мы оговариваем это в сноске, также заключая дату в квадратные скобки.

В процессе работы мы сталкивались с рядом сложностей. Например, в корпусе писем к отцу были обнаружены два недатированных письма без конвертов, написанных Гроссманом на железнодорожном вокзале Ростова по пути из Криницы. На одном из писем не указан год, а только дата и месяц – 21 августа, второе не датировано вовсе. При этом из содержания писем ясно, что Гроссман отдыхал в Кринице в компании своего отца и жены Анны Мацук (Гали). Достоверно установлено только одно подобное путешествие – в августе 1928 года. Не обладая иными документально подтвержденными сведениями о поездках Гроссмана в Криницу в конце 1920-х годов, мы датируем оба этих письма августом 1928 года.

Работа над датировкой и упорядочиванием писем по хронологии позволила нам установить и объяснить ряд фактов. Так, например, мы обнаружили, что в разных источниках указывается разная дата рождения дочери Гроссмана Екатерины Коротковой: 23 (а иногда 26) июня и 23 января. Поговорив с родственниками, мы выяснили, что Екатерина Васильевна родилась 23 января 1930 года, но ее зарегистрировали только 23 июня, поэтому официальная дата ее рождения, указанная в паспорте, – 23 июня 1930 года. Сама же Екатерина Васильевна отмечала день рождения только 23 января.

Для каждого письма мы устанавливали и место, в котором оно было написано. В том случае, если место не проставлено самим автором в начале или конце письма, мы указывали его в квадратных скобках. Для его установления мы использовали как сведения из самого письма и информацию на конверте или почтовой карточке, так и другие источники: например, военные записные книжки и архивные документы.

Письма внутри каждого корпуса мы делили на подразделы, соответствующие определенному периоду переписки или той или иной поездке.

Орфография и пунктуация были приведены к норме, за редкими исключениями. Эти исключения сделаны в том случае, когда речь идет о намеренном искажении, имитирующем, например, определенное произношение: «Бефдичев» вместо «Бердичев», «доктура» вместо «доктора» и так далее. При этом необходимо отметить, что в текстах Гроссмана существуют регулярные нарушения орфографической нормы, и хотя нам было жаль нормализовывать в нашей публикации написание этих слов, их мы тоже решили исправлять, поскольку провести границу между «постоянными и заслуживающими внимания» и «случайными и незначимыми» ошибками не представляется возможным. Вот некоторые из подобных случаев: Гроссман редко использует дефис, практически никогда не ставит его перед постфиксами «-то», «-либо» и проч. («кто то», «где либо»); всегда или почти всегда пишет «мущина», а не «мужчина», «объязательно» через «ъ», «черезвычайно», «вообщем».

Особняком стоит написание его фамилии: в 1920-х годах Гроссман пишет свою фамилию – например, в своих или отцовских адресах или же цитируя университетские документы, – неизменно с одной «с»: «Гросман». Более того, с одной «с» пишется эта фамилия и в двух его первых статьях, вышедших в 1928 году: «Ислахат» (Гросман 1928a) и «Узбечка на кооперативной работе» (Гросман 1928b). Очевидно, что это не описки и не ошибки, и, возможно, причина в том, что фамилия отца Гроссмана при рождении – Гройсман (его братья Владимир Иосифович и Арнольд Иосифович, эмигрировавшие в Америку, сохранили именно ее). Написание, привычное нам, закрепляется уже в 1930-х годах: и в письмах Гроссмана, и в печати. Однако во многих официальных документах, сохранившихся в семейном архиве, фамилия Гросман пишется с одной «с» вплоть до первой половины 1940-х годов: в паспорте, в расчетной книжке практиканта, справке из Донецкого областного института патологии и гигиены труда от 22 марта 1933 года, справке с Государственной фабрики им. Сакко и Ванцетти от 31 января 1934 года, в справке из редакции газеты «Красная звезда» от 22 сентября 1943 года. В ответе Центрального справочного бюро Гроссману на его запрос о судьбе матери, полученном в апреле 1942 года, фамилии обоих также написаны с одной «с».

Следует учитывать, что иногда написание слов и знаки пунктуации в корреспонденции не читаются однозначно. Например, при расшифровке писем не всегда было возможно различить некоторые буквы: например, «и» и «а» или «о» и «а», особенно на конце слов. Что же касается пунктуации, то наиболее ярким примером, пожалуй, может послужить использование тире. Тире – излюбленный знак препинания Гроссмана, и в то же время он часто ставит штрих, напоминающий тире, перед началом слова. В каждом неочевидном случае, опираясь на синтаксическую и логическую структуру фразы, мы старались выбрать наиболее вероятный вариант.

Деление эпистолярных текстов на абзацы также не всегда было простой задачей, учитывая, что корреспонденты часто экономили бумагу, а начиная абзац, не делали отступа или делали его минимальным. В тех случаях, когда у нас возникали сомнения, мы прибегали к тематическому принципу: если был переход темы, то абзац ставили; если не было, то набирали текст в подбор к предыдущему.

Мы использовали два типа служебных скобок. Разворачивая сокращения, мы использовали угловые скобки (например: «М〈ария〉 М〈ихайловна〉»), если же восстанавливали часть текста или информацию о письме, то ставили ее в квадратные скобки («…потому что [в] Берсуте у них летнее помещение»).

Научно-вспомогательный аппарат

Научно-вспомогательный аппарат издания, помимо этой статьи, состоит из примечаний и комментариев, расположенных в постраничных сносках, аннотированного именного указателя, списка архивов и изданий, в которых находятся публикуемые письма, списка использованной литературы и реестра всех писем. В реестре для писем из государственных архивов мы указывали ссылки на конкретные документы.

Комментарий и аннотированный указатель задумывались как инструменты, взаимодополняющие друг друга: комментарии, касающиеся отдельных людей, в основном помещались в сноске при первом упоминании человека, указатель же построен так, чтобы помогать читателям ориентироваться в книге. Если нам не удалось идентифицировать человека и мы знаем о нем только то, что содержится в тексте писем, мы не ставили сноску, но, разумеется, помещали его имя в указатель. Указатель содержит имена людей, присутствующие в текстах корреспонденции. Имена людей, упоминаемых только нами в предисловии или сносках, туда не вносились. Кроме того, мы добавляли в указатель и клички домашних питомцев Гроссмана и Губер.

Рассматривая комментарий не как справочный аппарат, но и как научно-исследовательскую работу, при его составлении мы обнаружили некоторые новые факты, а также новые лакуны, касающиеся биографии Гроссмана. Так, например, повсеместно указывается, что первое издание повести «Глюкауф» состоялось в первом и втором номерах журнала «Литературный Донбасс» за 1934 год. При этом ни в одной работе не указываются страницы, на которых напечатана повесть. В письмах, публикуемых в нашей книге, Гроссман сообщает отцу, что повесть должна печататься то с первого номера, то – со второго, а также что он прочитал в газете о выходе журнала с повестью, но достать его не смог. Во всех библиотеках России и Украины, в которые мы обращались с запросами, первый и второй номера «Литературного Донбасса» отсутствуют, и подшивка журнала начинается с третьего номера 1934 года – и в нем опубликовано, без указания страниц, содержание предыдущих двух номеров и, в частности, повесть «Глюкауф», разбитая на два выпуска. Уже отчаявшись найти эти выпуски в библиотеках, мы внезапно обнаружили их в семейном архиве Гроссмана – Губер и установили точные страницы публикации (Гроссман 1934e). Надеемся, в будущем удастся установить, что именно произошло с январским и февральским номерами «Литературного Донбасса» за 1934 год, и если их изъяли из всех библиотек, то по какой именно причине и в какой момент.

Другой пример подобного рода: когда речь идет о начале 1930-х годов и истории взаимоотношений Гроссмана с Максимом Горьким, часто указывается, что Гроссман отправил тому на суд рассказ «Три смерти» и повесть «Глюкауф» (Бочаров 1990: 10; Popoff 2019: 64). В этом утверждении исследователи опираются на опубликованный критический отзыв Горького (Горький 2019: 218), где он действительно называет «Три смерти» рассказом. Однако, если попытаться установить, что это за текст, выясняется, что рассказ с подобным заглавием никогда не публиковался, не сохранилось его и в архивах. При этом сам Гроссман в письме к отцу от 6 июля 1932 года сообщает о нескольких рассказах под этим заглавием: «Рассказы „Три смерти“ через пару дней будут отпечатаны на машинке и начнут путешествовать по редакциям» (наст. изд.: 113). Гипотеза, которую мы выдвигаем, чтобы объяснить все эти несоответствия, заключается в том, что Гроссман мог тематически объединить под одним заголовком три своих ранних рассказа. На наш взгляд, это могут быть: «Главный инженер», «Запальщик», «Товарищ Федор» (или, возможно, «Жизнь Ильи Степановича»).

Работа над составлением комментария помогла установить и некоторые факты из истории гроссмановских публикаций. Например, становится ясно, как именно и почему Гроссман решил публиковать роман «Сталинград» («За правое дело») не в журнале «Знамя», с которым был уже заключен договор, а в «Новом мире». Контракт со «Знаменем» Гроссман расторгает 24 ноября 1948 года в результате того, что главным редактором журнала был назначен Вадим Кожевников (наст. изд.: 440). 26 ноября Василий Семенович сообщает жене, что попросил перевести деньги, которые ему «должны за книгу, в погашение долга журналу» (442) – и уже 28 ноября пишет о том, что аванс был возвращен (там же), а также что договор с «Новым миром» еще не заключен. На настоящий момент достоверно неизвестно, какое именно издательство перевело деньги «Знамени», чтобы погасить долг Гроссмана, но, возможно, это Воениздат, выпустивший в 1949 году книгу «На Волге (главы из романа „Сталинград“)».

Для комментирования корреспонденции мы пользовались не только печатными и архивными источниками, но и задавали вопросы родственникам Гроссмана, его друзьям и знакомым. На наши вопросы в переписке и личных беседах любезно отвечали внуки Гроссмана Елена Кожичкина, Алексей Коротков и его жена Светлана Крайнова, Мария Карлова – дочь близкого друга Гроссмана Вячеслава Лободы, Татьяна Менакер – внучка Розалии Менакер, родственницы Екатерины Савельевны, Татьяна Левченко – родственница Федора Левина, хранительница и исследовательница его архива, сын Корнелия Зелинского Владимир Зелинский. Благодаря их содействию нам удалось получить новые сведения об окружении Гроссмана: о родных, друзьях, знакомых и даже о дворниках, служивших в домах, где он жил, о его домашних питомцах. Мы также обращались за консультациями к раввину Раву Цви Патласу, историкам Алексею Гусеву и Олегу Будницкому, литературоведу и специалисту по Николаю Заболоцкому Игорю Лощилову.

Будущее

В семейном архиве мы обнаружили ряд писем, которые, хотя и представляют большую ценность, не вошли в данный том: прежде всего это письма матери Гроссмана Екатерины Савельевны к его отцу Семену Осиповичу и самому Гроссману; письма Гроссмана к матери, написанные им после ее смерти; некоторые письма Ольги Губер, о которых мы упоминали выше; письма Гроссмана пасынкам Михаилу и Федору Губерам и письма пасынков к нему; отдельные письма Михаила Зощенко, Бориса Пастернака, Рувима Фраермана, Виктора Некрасова, Бориса Ямпольского и других писателей; корреспонденция друзей и родственников (Николая Сочевца, Семена Тумаркина и др.), письма читателей, официальные письма из организаций. Мы продолжаем работу в архивах и надеемся, что эта книга – только первый шаг в публикации эпистолярного наследия Василия Гроссмана.

При этом многое из корреспонденции Гроссмана еще не найдено. Известно, что Василий Семенович состоял в переписке с дочерью, Екатериной Коротковой, и со своей первой женой Анной Мацук. В публикуемых письмах есть упоминания о продолжающейся переписке с друзьями и родственниками: с двоюродной сестрой Надеждой Алмаз, с Кларой Шеренцис (женой его двоюродного брата Виктора), с Ефимом Кугелем, Семеном Гехтом, Фаиной Школьниковой, Мариам Черневич и другими. Мы просим всех читателей, у которых хранятся письма Гроссмана или письма к нему, всех, кто обладает информацией о местонахождении корреспонденции Гроссмана, писать нам на адрес: grossmansletters@gmail.com.

Благодарности

Мы благодарны хранителям частных архивов Гроссмана за доверие и всем, к кому мы обращались за консультациями, за щедрость и содействие: Елене Кожичкиной, Алексею Короткову и Светлане Крайновой, Ильдару Галееву, Олегу Будницкому, Алексею Гусеву, Владимиру Зелинскому, Марии Карловой, Татьяне Левченко, Игорю Лощилову, Татьяне Менакер, раввину Раву Цви Патласу. Мы очень признательны Наталье Заболоцкой за разрешение опубликовать текст Екатерины Заболоцкой и Елене Макаровой за разрешение опубликовать письмо Семена Липкина.

Отдельно мы хотим поблагодарить и первого редактора этой книги Александру Карпову.

На разных этапах работы нам помогали друзья, коллеги и знакомые. Евгения Бельская, Анна Бонола, Мария Ботева, Елена Вигдорова, Кузьма Волохов, Мауриция Калузио, Марина Козлова, Елена Костюкович, Наталия Крупенина, Надежда Крученицкая, Илья Кукулин, Наталия Лесскис, Катарина Леттау, Илья Овчинников, Анна Разувалова, Серджио Резегетти, Анастасия Токмашева, Роберт Чандлер, Анна Шмаина-Великанова, Софья Ярошевич – большое вам спасибо!

Из переписки Василия Гроссмана

Письма к отцу

Преамбула Екатерины Заболоцкой³

200 писем + 2 = 202 Василия Семеновича Гроссмана.

В 1963 году, подготавливаясь в Боткинскую больницу на операцию удаления почки⁴, Василий Семенович принес мне пакет писем, завернутых в серую оберточную бумагу, перетянутую белым шнуром. Объяснил, что этот пакет хранил его отец Семен Осипович. В нем собраны письма его мамы Екатерины Савельевны к Семену Осиповичу. Просил хранить, а после его смерти уничтожить.

Прошли годы, не стало Василия Семеновича, мои годы достаточно преклонны⁵ – пришло время выполнить обещание. Но нелегко поднять руку со спичкой, чтобы пламя уничтожило рукописи. Я обратилась за советом к Семену Израилевичу Липкину – другу Василия Семеновича. Он посоветовал – прежде чем жечь, прочитать письма и выписать из них строки, касающиеся литературной работы Василия Семеновича.

И вот я раскрыла пакет. Увидя знакомый почерк, была потрясена: это письма Василия Семеновича к Семену Осиповичу!

Любовно собраны и сохранены все письма, незначительные записки, даже обрывок страницы с непонятными записями рукой Василия Семеновича. Конечно, я не могла их сжечь.

Оправдываюсь перед Василием Семеновичем Гроссманом тем, что обещала я сжечь письма Екатерины Савельевны, а оказались в пачке письма его.

Право издать книгу писем остается за наследниками В. С. Гроссмана⁶.

29. XII.90⁷

Е. Заболоцкая.

Всего 200 писем за годы 1925-й по 1956-й. Письма по месяцам мною разложены в обложки.

За этот период по месяцам распределяется не одинаково⁸:

1925 – 1

1927 – 8

1928 – 16

1929 – 23 (год окончания университета)

1931 – 4

1932 – 14

1933 – 14

1934 – 23

1935 – 8

1936 – 7

1939 – 2

1940 – 7

1941 – 16

1942 – 22

1943 – 5

1945 – 3

1946 – 2

1947 – 1

1948 – 2

1950 – 2

1956 – 1

180 писем [плюс] 20 писем с необозначенными датами.

Всего 200 писем.

Самыми нижними в пачке хранились одно письмо С. И. Липкина и одно Кати Гроссман. Они вложены в обложку с записками. Все письма были без конвертов.

Университетский период, 1925–1929

В 1925 году Василий Гроссман учится на химическом отделении физико-математического факультета 1-го Московского государственного университета. Его отец Семен Осипович – инженер-химик, специализирующийся на газоанализе, – в это время живет в Сталине (Донецке).

1

2 декабря 1925⁹, [Москва]

Дорогой папа, получил сегодня твое второе письмо. Извини меня, действительно напрасно обвинял тебя в молчании. Сам свинья. Меня очень огорчило твое здоровье. Береги себя, дорогой мой. Не переутомляйся. Ты знаешь, теперь я доволен собой, много работаю¹⁰, устаю (счастливая усталость после долгого безделья), и единственная тяжесть – это мамино здоровье¹¹ и ты. Я себя чувствую как бы виноватым перед вами. Не знаю почему, но, когда думаю о том, что ты так одинок, мне кажется, что я не делаю для тебя того, что могу сделать.

Папка, почему ты думаешь, что я бы смеялся над твоей работой? Ей-богу, ничуть не смешно, наоборот, я очень рад за тебя. Смешно только, что ваш Институт¹² до сих пор не работает. «Спеши медленно».

Какие вам нужны реактивы и неужели их негде купить?

Напиши, какую работу вы начнете? Мне жаль старого Семена Максимовича¹³; вдруг вспомнил все, что ты о нем рассказывал: «Осип Семенович», «Радоневич, когда я к тебе приду на пирижки?»¹⁴. Думаю, что ты, папок, со всеми своими болезнями проживешь не меньше его. А что с Ольгой Семеновной, чем она больна, работает ли еще в Каменке?¹⁵ Будешь писать, кланяйся ей от меня. Папа, какова судьба нашей киевской квартиры, поселился ли там кто-нибудь? Имел письмо от мамы, экзема продолжает ее мучить. По-моему, ей следовало бы съездить в Киев, она посоветуется с врачами и немного развлечется от ужасной бердичевской обстановки.

Когда я приезжаю на пару недель, то чувствую, как давит этот паршивый город¹⁶. А ей там жить годы, да еще прикованной к кровати. Тяжело.

Я работаю усиленно в лаборатории, делаю четвертую задачу на кислоты¹⁷. Что сказать? Интересно, очень интересно. Но «ничего иль очень мало, но чего-то не хватало»¹⁸. Полного, стопроцентного удовлетворения я не чувствую. Во всяком случае, мне теперь несравненно лучше, чем когда ты меня видел в свой приезд. Вообще, мне кажется, быть вполне удовлетворенным и счастливым может только дурак. Следовательно, я не дурак. У нас на Рождественские каникулы едет экскурсия старших курсов химического отделения в Германию. Посетят Берлин, Гёттинген, Баден, Рейнский водопад. Все удовольствие стоит 70 р. Предприятие заманчивое, но Бог с ним, я не поехал бы, если даже были б деньги (два «бы»). На Рождество, видно послушавшись твоего совета, поеду в Бердичев дней на 10–14.

Папа, ты летом получишь отпуск, и мы поедем на море, как в этом году. Ладно? Обязательно так сделаем, конечно, при условии, что старуха-земля не рассыпется за это время, шутка сказать: 6 месяцев.

Ну, хватит болтать.

Крепко тебя целую, береги себя,

Вася.

2.12.25 г.

2

15 февраля 1927, [Москва]

Дорогой батько¹⁹, только сел писать тебе письмо и посвятил первую страницу его сплошной ругани по поводу твоего долгого молчания, как получил твое письмо. Посему снова начинаю сначала. Во-первых, я очень рад, что ты избавился от ушной боли. Будь теперь осторожен, не простуживайся.

Описал бы ты подробней свое путешествие. Каких это старых знакомых ты видал, которых не видел по 20 лет? Как здоровье Стаха?²⁰ Как долго ты думаешь еще сидеть в Сталине, может быть, за время своей поездки наметил себе что-нибудь? Ты спрашиваешь, почему я кончу к Рождеству? Во-первых, зачеты, их у меня 4 крупных и 3 мелких, а еще, вероятно, добавят один предмет – термодинамику.

Во-вторых, практические по физич〈еской〉 химии, если не удастся попасть в Менделеевском институте²¹, то в университете попаду не раньше октября месяца. А в Менделеевском на физ〈ическую〉 химию тоже создалась очередь – 140 чел〈овек〉, и это чрезвычайно печальное обстоятельство. Но работы моей это пока не тормозит, ее хоть отбавляй. Мне кажется, что часть будущего года придется посидеть в Москве, но в этом нет ничего страшного. Батько, я не льщу себя надеждами, что после окончания попаду в царство божие. Отнюдь, и даже наоборот. Но это будет жизнь, какая бы она ни была, а жизнь лучше, чем не жизнь.

Ты спрашиваешь, приеду ли на лето поработать к тебе. Ей-богу, не знаю, как еще сложатся дела, может быть, у меня останется от занятий только месяца полтора и мы вместе махнем куда-нибудь просто отдохнуть. Как твой съезд в Москве: приедешь ли сюда в марте? Это было бы чудесно. Занимаюсь я теперь много, готовлю зачет по органической химии, это один из самых крупных экзаменов, займет по крайне〈й〉 мере месяца полтора. Развлекаюсь умеренно, был сегодня в Большом театре на «Сказании о граде Китеже»²² и чуть не погиб от тоски. Не понимаю оперы совершенно.

Да, папа, у меня к тебе просьба: сын Кати, Васька, уже 2–3 месяца без работы. Если б ты мог найти ему какую-нибудь работу у вас в Ин〈ститу〉те или где-нибудь на заводе, то буквально бы спас парня. Ему 20 лет, он член союза, работал на заводе года 2. Если найдешь что-нибудь, напиши мне. Ну, пока всего хорошего.

Крепко тебя целую,

Вася.

Книгу Ольге Семен〈овне〉 я выслал в воскресенье.

Батько, пиши мне почаще.

15 февр. 27 г.

3

9 июля [1927, на пароходе между Нижним Новгородом и Казанью]

Дорогой батько, отъехали 100 верст от Нижнего Новгорода²³. До Казани осталось 380. Дует сильный противный ветер. Езды еще 6–7 дней. Волга прекрасна, широка дьявольски. Закат и восход солнца на ней замечателен.

Целую, Вася.

9. VII

4

16 [июля 1927, Казань]

Дорогой батько, приехали в Казань. Здесь конец нашему путешествию. Завтра или в крайнем случае послезавтра поедем поездом в Москву. Теперь уж могу наверное сказать, что не утону. Дней через 6 увидимся.

Сейчас займемся ликвидацией имущества на толкучем рынке. Крепко тебя целую, Вася. 16.

5

19 июля 1927, [Москва]

Дорогой батько, приехал вчера вечером в Москву. Здесь вонища, духотища, в общем, гадость. Думаю через 2 дня выехать к тебе. Чувствую себя великолепно, ударом кулака убиваю большого быка²⁴. Сегодня проявил верх эксцентричности – пошел… кататься на лодке. Пока всего хорошего. Крепко тебя целую, Вася.

19. VII.27 г.

6

4 августа 1927, [Бердичев]

Дорогой батько, сижу в Бердичеве на теткиных хлебах²⁵. Поправляться уже некуда.

Дня через 3–4 думаю поехать в Москву. Получил от товарища письмо – занятья уже начались, но никто почти не приехал, думаю, что никуда не опоздаю. Как-то ты, бедняга, проводишь свои одинокие дни, очень ли скучаешь²⁶. Напиши мне обязательно в Москву.

Пока крепко тебя целую, Вася.

4. VIII.27

7

8 октября 1927, [Москва]

8. X.27

Дорогой батько, был очень рад наконец получить твое письмо – первое из Сталина. Завидую тебе, что ты завален работой, что начинаешь работать в шахтах (ты себе, вероятно, не завидуешь). Если мне удастся к Рождеству выкроить 2–3 недели, обязательно приеду в Донбасс. У меня хороших новостей нет – продолжаю искать комнату, с лабораторией физич〈еской〉 химии вышла заминка – в этом месяце не попаду в нее, вероятно, только в середине ноября или даже в декабре, меня это не очень беспокоит, работы хватит – буду прорабатывать пока технический анализ. Особенно неприятно, конечно, это отсутствие комнаты, не говоря уже о материальной тяжести такого положения²⁷. Это скверно, особенно тем, что дезорганизует жизнь. Не дает возможности дома читать и работать. Надеюсь, что в течение ближайших двух недель мне удастся найти комнату. Надя мне упорно предлагала переехать к ней²⁸, но я отказался, хочется с ней сохранить хорошие, дружеские отношения, а при совместной жизни это, конечно, невозможно. Батько, я подумал о том, как незаметно во мне произошла большая ломка – ведь почти с 14 лет до 20 я был страстным поклонником точных наук и ничем решительно, кроме этих наук, не интересовался и свою дальнейшую жизнь мыслил только как научную работу. Теперь ведь у меня совершенно не то. Если быть откровенным, то на месте старых разрушенных «идеалов» я не воздвиг ничего определенного; во всяком случае, мои интересы перенеслись на вопросы социальные, и мне кажется, что именно в этой области я буду строить свою жизнь, работать на этом «под прище». Химик из меня, безусловно, выйдет не блестящий: конечно, я свободно справлюсь с текущей работой на производстве, хватит и уменья и знанья, но химик – двигатель науки, исследователь – это, кажись, не по мне.

Ну ладно, пока всего хорошего.

Крепко тебя целую, напиши мне, как только будет время,

Вася.

Привет Ольге Семеновне.

P. S. Если ты вышлешь Кларе 40 рублей по адресу: Москва, Чистопрудный бульвар, 11, кв. 7, К. Г. Шеренцис²⁹, она тебе немедленно вышлет куртку; на предложение выслать в кредит я получил отказ – они люди трезвого ума.

Деньги я получил³⁰.

8

10 октября 1927, [Москва]

Дорогой батько, пишу пару слов, так сказать, по делу. А дело вот в чем. Я нашел комнату за городом за 25 р. (с отоплением и всякой штукой)³¹, комната не ахти какая, но есть 4 стены, пол и потолок, семья тихая, так что можно будет заниматься без помехи, а это самое важное для меня.

Теперь так: необходимы некоторые расходы для организации постели и прочих элементов семейного уюта, посему слезно прошу Вас, папаша, не откажите мне в моей покорной просьбе и вышлите 20 р. ассигнациями, как положение мое есть бедственное и я безработный до мозга костей.

Кроме этой новости, особенных новостей у меня нет. Рад очень, что нашел комнату, и даже заниматься перестал, думаю туда переехать через 3–4 дня.

Пока всего хорошего.

Целую тебя, Вася.

10. X.27 г.

9

22 января 1928, [Вешняки]

Дорогой батько, получил твое письмо.

В первых строках сообщаю, что я жив и здоров. Батько, дорогой, меня очень огорчило то, что у тебя сто и одно несчастье. Правда, ты мне рассказал о двух только, но и этого достаточно; что может быть хуже грязных неурядиц по службе? Скажи Косолапову, что я ему побью морду, если он «не оставит этих глупостей». По какой, собственно, линии он на тебя нападает – служебной или просто личных сплетен? Батько, а касательно того, что доктора тебе категорически запретили работать в шахтах, то, ей-богу, нельзя к этому подходить с наплевательской точки зрения. Нельзя значит нельзя. Либо передай эту работу помощнику, либо, если это никак не возможно, то вообще оставь эту работу. Ты пишешь, что у тебя «другого выхода нет», но ведь спускаться в шахты, когда это смерти подобно, меньше всего похоже на выход. Тогда, по моему мнению, не надо откладывать на осень решение покинуть Сталин, а осуществить его сейчас. И еще, дорогой мой, я хочу сказать тебе, что если в твоем желании остаться в Сталине до осени хоть какую-либо роль играет мысль о том, что ты не сможешь, уехав, помогать мне, то я категорически протестую против этого. Этого ни в коем случае не должно быть. Плавать я немного умею и, безусловно, не утону, а если малость хлебну соленой водички, то ничего, кроме большой пользы, из этого не извлеку. Чуешь, батько? Что касается насчет твоего жительства в Москве, то что ж, скрепя сердце, пару деньков сможешь у меня прожить. Я, между прочим, решил переехать в город и предпринял поиски комнаты; хочу поселиться вместе с товарищем: он служит; вместе мы сможем платить рублей 50–60 в месяц, а за такие деньги комнату можно найти. Радушно приглашаю тебя в эту комнату, к сожалению, только не могу еще указать адреса; разве – Москва, Васе Гросману³². А в Вешняках моих – снег, сосны и тишина, – в этом тоже большая прелесть, очень большая, но все ж таки очень уж утомительна эта езда взад и вперед. Ну ладно, посмотрим.

Теперь перехожу к описанию себя. Ты спрашиваешь, как я мыслю себе общественную работу. Господи Иисусе, всякая работа есть общественная, если объектом работы являются не только колбы и бюретки.

Ты говоришь о хлебе насущном: ведь я учусь «на химика» и буду работать как химик (вероятней всего). Я только хочу сказать, что химия для меня не является целью главной и единственной. Мне особенно привлекательны и кажутся для меня интересными и способными дать мне настоящее удовлетворение, наполнить меня всего два вида деятельности: политическая и литературная (их можно совместить). Я прекрасно знаю, что явись я сейчас в ЦК ВКП или в редакцию толстого журнала и предложи свои услуги, то мне предложат закрыть дверь за собой с наружной стороны.

Но я не собираюсь этого делать. Это перспектива, так сказать, цель, и думаю, что в своей повседневной работе мне постепенно удастся приблизиться и приобщиться и к этой работе. Ведь всё впереди, ты это сам говоришь. Из этого не следует, что надо сидеть сложа руки потому, что не успею оглянуться, как все будет позади. Время – это самый коварный зверь; с ним шутить опасно. Рассуждаю я, как змий, мудро и рассудительно, но, откровенно говоря, в моем нынешнем «бедственном» положении на меня иногда нападает такая тоска и черное безразличие ко всему, что вешаться впору.

Но ничего, надеюсь увидеть более светлые, осмысленные дни. Ну вот, батько, ты меня просил написать тебе по этому поводу, я и написал.

Ну, о моих «киевских похождениях», как ты выражаешься, могу сообщить: если будет на то воля Аллаха, то, по-видимому, я женюсь, если не сейчас, то через год; нравится мне мой предмет очень («влюблен» я стесняюсь писать), скучаю по нем смертельно, взаимностью полной я пользуюсь, кажется, эти условия, на языке математиков, «необходимы и достаточны» для женитьбы³³. Ну вот, пожалуй, и всё об этом. Как-нибудь напишу подробней (если интересуешься), а теперь чего-то не хочется.

Ты спрашиваешь о маме. Мама физически чувствует себя хорошо (сравнительно, конечно), нога почти не бунтует, почки не дюже важно; душевное состоянье у нее скверное – очень уж одиноко и тоскливо жить в Бердичеве; я тайком удивлялся ее мужеству – в такой неприглядной обстановке сохранить бодрость, живую душу, регулярно заниматься с учениками, массу читать, не опускаться и крепко держать себя в руках – это очень и очень много. И так жить могут люди с большой внутренней жизнью и большой силой души. Вот. Буду кончать. Папа, дорогой мой, пиши мне почаще, пиши о своих сто и одном несчастье, вместе будем плакать. Будь здоров, крепко тебя целую,

Вася.

22 января 28 г.

Привет Ольге Семеновне.

10

30 марта 1928, [Вешняки]

Дорогой батько, как-то ты доехал со своим аппаратом? Молчишь, не пишешь. Что с шахтами, начали работать уже? Смотри же, не лезь в них без крайней нужды. Пускай молодые «лазають». Напиши мне обязательно поскорей.

Что у меня новенького? Кое-что есть. Во-первых, работа, которую мы начали при тебе. Она разрослась до больших размеров – Надина комната превратилась в настоящее советское учрежденье³⁴. Две машинистки трещали с утра до вечера, и я как управдел важно диктовал им. Вчера, слава богу, закончили.

Вышло почти 70 страниц. Надя отнесла сей труд в Комакадемию, и начальство одобрило. Будем денежки скоро считать. Возможно, что на днях будет еще одна работа. Был я на конгрессе Профинтерна – над столом президиума красные транспаранты с лозунгами – есть и твоя работа. Интересное впечатленье производит вид стольких иностранцев. Кого там только нет – немцы, американцы, негры, японцы, индусы, турки. И все это галдит на своих языках.

Вчера пошел (по собственной инициативе) в театр 〈на〉 «Горе уму»³⁵. Скажу – как отец-эконом говорил: «не ндравится мне это, не ндравится»³⁶. К чему этот фокстрот? К чему Лиза стреляет из монтекриста? К чему дурацкая символика и искусственные конструкции? «Не ндравится». Хочу посмотреть «Блоху», «На дне» и «Гамлета»³⁷. Ведь я решил стать театралом.

Сегодня уже начал заниматься. Эти дни я совершенно не занимался, был занят с утра до позднего вечера. Да, батько, мне предложили замечательнейшую вещь – на два месяца поехать в самые заброшенные углы Туркестана³⁸ – почти на отрогах Памирского плоскогорья. Ехать с экспедицией на 2 месяца, отъезд в начале мая. Если дело выгорит, я поеду, чего там, ведь такой случай может наклюнуться раз в 100 лет. Такого там навидаю и насмотрюсь, что почище тысячи и одной ночи. Ей-богу.

Ну, будь здоров, пиши мне обязательно, береги себя. Крепко целую,

Вася.

Привет Ольге Семеновне.

30. III.28 г.

11

12 апреля 1928, [Вешняки]

Дорогой батько, получил твое письмо. Прежде всего, большое тебе спасибо за те строки любви, что ты написал мне. Дорогой мой, я не умею выразить своих чувств, но когда я прочел твое письмо, сидя у себя в Вешняках, то вдруг заплакал как дурак. Почему? Я не знаю, может быть, как битая собака скулит, когда ее кто-нибудь погладит. Это преувеличенье – я не битая собака, конечно, – но ты прав, мне порядком холодно жить на этом свете. Не знаю отчего, но во мне нет ощущенья радости жизни. Пожалуй, единственное, что я воспринимаю остро и полно, – это природу и тяжелый человеческий труд. Ей-богу, люди очень несчастны.

Я ехал сегодня поездом домой – вагон набит рабочими, все кошмарно пьяны (скоро Пасха); поглядел я на старика одного – он пел что-то высоким тонким голосом, «веселился», лицо изъедено заводской пылью, глаза мутные, неподвижные, как у мертвеца (пьян), и стало мне чертовски тяжело – жизнь течет в тяжелых буднях изнурительного труда, а приходит праздник, которого ждут целый год, – Пасха, – и люди веселятся в истерическом пьяном чаду; от «веселья» ходят неделю хмурыми, больными, а потом опять ждут праздника³⁹. Горький часто говорит: «людей жалко»⁴⁰. Действительно, жалко людей.

Ну ладно, перейду, так сказать, к повестке дня. Вопрос о моей поездке в Фергану решен в положительном смысле.

Утвердили меня. Отъезд назначен на 2 мая. Срок поездки – 2 месяца. Жалованье, собаки, мне дали совсем малюсенькое – 60 р. в месяц, проезд, конечно, на казенный счет. Работа будет очень интересная – обследование экономических, культурных, бытовых условий местного населенья. Кроме того, будем знакомиться с тамошней нефтяной, шелковой, хлопковой промышленностью, вероятно, посетим знаменитые радиевые прииски⁴¹. Это, так сказать, сторона поездки «серьезная». А «несерьезная» меня тоже очень интересует, говорят, что в мае месяце степь цветет – вся покрыта красными тюльпанами, в июне она уже превращается в пустыню – солнце выжигает. Наверное, чудесное зрелище – цветущая пустыня. И звезды там, наверное, не такие, как у нас. В общем, я очень доволен, что еду. Боюсь только, а вдруг в последнюю минуту выйдет заминка и дело расстроится.

Теперь относительно лаборатории – я место за собой зафиксирую, так что задержек у меня не будет осенью, потеряю только эти 2 месяца. Но, ей-богу, мне кажется, что я, наоборот, выиграю, а не потеряю.

Батько, дорогой мой, напиши мне, если будет свободное время.

Береги себя, если почувствуешь себя скверно – объявляй забастовку.

Крепко целую тебя,

твой Вася.

12 апреля 28.

12

25 апреля 1928, [Вешняки]

Дорогой батько, все время хотел написать тебе и был так собачьи занят, что никак не мог урвать ни минуты. Да и теперь тоже занят. Навалились на меня все дела сразу – подготовка к туркестанской поездке, надо читать, входить в курс будущей работы; хочу перед отъездом сдать зачет – усиленно готовлю его; дорабатываю задачу в лаборатории; улаживаю всякие административно-хозяйственные истории; в общем, хлопот полон рот.

Батько, и ты молчишь, я беспокоюсь, не заболел ли ты? Если ты очень занят и не можешь написать письма, то черкнул бы открытку в пару слов. А то, ей-богу, нехорошо получается, месяц от тебя никаких известий. Что я могу сказать о себе? Очень доволен, что еду в далекие страны, ведь это почти что Владивосток. А так у меня ничего нового нет, даже настроенья нет, когда человек много занят, то он ни о чем не думает, живет, и больше никаких. Получил сегодня письмо от Лёвы⁴², ему там весьма скверно – жалуется, что начал кашлять, температурить. Наши хлопоты о нем кончились неудачно – никто ничего не хотел сделать. Бедняга.

Получил, батько, костюм, мне он очень понравился, отдал его перешить за 15 руб. Спасибо тебе, когда одену его, сразу приобрету вид посланника.

Теперь, батько, я хочу с тобой поговорить о делах. Денег ты мне не присылай ни в мае, ни в июне. Мне хватит жалованья, кот〈о〉ро〈е〉 буду получать. Потом, батько, вот что. Я бы очень хотел по возвращении поехать в Криницу⁴³, поехать с женой (жуткое слово)⁴⁴; вернусь я, самое позднее, числа 5-го июля. Если б ты списался с Хариными⁴⁵ заранее, чтобы они оставили комнаты нам, было б очень хорошо.

Между прочим, Надя очень хочет после своих грязей тоже поехать в Криницу, ты поедешь тоже; ей-богу, не стоит ни в какие другие места ехать – все равно ничего лучше в СССР нет.

Вот мы и составим колонию. Так вот, ежели ты спишешься – я бы по возвращении из Туркестана сразу бы махнул в сей рай земной. Теперь относительно денег – вернусь я, вероятно, с весьма небольшим капиталом. Так ты мне вышли в конце июня в Москву.

Ну вот. Теперь вот что и совершенно серьезно: если у тебя какие-либо другие планы или ты хочешь летом «подкопить» денег, то, ради бога, ни в коем случае не реализуй моих планов. Слышишь, папа? Ведь это, в конце концов, баловство, и если для тебя это стеснительно, то ни в коем случае не делай этого. Слышишь?

В Москву мне не пиши, я, вероятно, еду 2 мая, так что письмо твое меня не застанет. Напишу тебе по прибытии на место. Пока всего хорошего, крепко целую тебя, будь здоров. Вася.

Привет Ольге Семеновне.

25. IV.28 г.

13

9 мая 1928, [Ташкент]

Дорогой батько, сижу в Ташкенте. Завтра еду на место работы – городок Каунчи⁴⁶ Ташкентского округа – 30 минут езды от Ташкента. Пока все очень интересно, масса новых впечатлений.

Жара здесь меньше, чем в мартеновском цеху; хотя говорят, что в июле здесь бывает около 70°, но в июле меня здесь уж не будет – пробуду здесь 6 недель. Очень хотелось бы по окончании работы на день съездить в Самарканд – если останутся деньги, обязательно это проделаю. В материальном отношении я вполне обеспечен; стол у нас будет коммунный – ведь нас приехало 30 человек студентов-обследователей. В общем, все хорошо. Через несколько дней напишу подробней.

Пока всего хорошего.

Крепко целую, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

9 мая 1928

14

18 мая [1928, Каунчи]

Дорогой батько, окончательно обосновался. Доволен. Работа интересная; благодаря ей знакомлюсь не только с внешностью Востока, но и с интереснейшими процессами экономики, культурной жизни и пр. Езжу по кишлакам, наблюдаю быт; сведений, впечатлений, интересных фактов, встреч, разговоров много. Очень интересен здесь базар – прямо-таки слепит глаза яркость и пестрота красок, никак не могу привыкнуть к виду упряженного верблюда. Вчера был в очень интересном кишлаке, переходящем на новые рельсы, – строится большая школа, радио, мечети пустуют, есть большой колхоз, трактор, женщины снимают паранджу. Ей-богу, здорово! Председатель тамошнего сельсовета, инициатор и вдохновитель всех этих новшеств, – высоченный узбек, не умеющий говорить по-русски, безграмотный, но, как говорится, «министерская голова». Все дела он вершит, сидя в чайхане, скрестив ноги и попивая бесконечное количество чая. Разговор мой с ним был несколько скучен, т. к. общих слов у нас оказалось не больше 10.

Ты меня извини за коротенькое письмо, надо бежать. Обязательно и всенепременно напиши мне возможно скорей. Крепко целую, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Мой адрес:

Ст〈анция〉 Кауфманская (Ср〈едне〉-Аз〈иатской〉 ж〈елезной〉 д〈ороги〉),

Каунчи, Районный комитет партии, В. С. Гросману.

18 мая

15

1 июня 1928, [Каунчи]

Дорогой батько, сижу в Каунчи уже 3 недели. Чего я делал это время? Работал – обследовал, подбирал статистические данные о социальной дифференциации кишлака и аула, считал ишаков, лошадей и верблюдов и всякая такая штука. Ты знаешь, у меня создается впечатленье, что здешние дехкане гораздо революционнее наших российских крестьян – агрономы, землемеры, сов- и партработники рассказывают, с какой охотой идут здесь к новым методам обработки земли, как требуют трактора, удобрения; агроном прочел за 5 месяцев 135 лекций крестьянам «о правильной» обработке земли; говорит, что агропункт не в состоянии удовлетворить всех требований дехкан об устройстве на их земле показательных участков. Чувствуется большая тяга к знанью, по району имеется несколько школ ликбеза для взрослых, организуются с осени еще новые. Безграмотность здесь тем не менее потрясающая, – как правило, председатели кишлачных советов и секретари ячеек безграмотны. Но это не так страшно, народ хочет учиться, учится и, конечно, выучится.

Особенно бурно и с болезненными эксцессами здесь идет кампания за раскрепощение женщины, снятие паранджи. Часты убийства мужьями жён, снявших паранджу. Позавчера здесь вышел трагический случай – жена-узбечка желала учиться, муж не давал, она решила с ним развестись; пришли в каунчийский совет, когда церемония развода кончилась, муж выхватил нож и воткнул ей в сердце. Она через пару часов умерла; совсем еще девочка – 17 лет. Бедняга, ей в женотделе уже обещали послать ее в Ташкент учиться, и вдруг…

Ну-с, расскажу о себе – устроился я неплохо, комната хорошая, на пять человек, правда; студенты, с которыми я приехал на работу, народ очень славный, некоторые из них говорят хорошо по-узбекски, что очень помогает не знающим языка; одна беда здесь – собачья дороговизна, гораздо дороже, чем в Москве, мне моих 60 рублей хватает, но, что называется – как раз; ни копеечки не остается на «высшие потребности». Стол, папиросы, прачка, квас – этим я обеспечен.

Чувствую себя хорошо, даже поправился. Жары настоящей еще нет, она начнется только в июле месяце; пока термометр показывает 40° с хвостиком, местные жители говорят «тепло».

Работа наша кончится 20 июня. Числа 27–28-го я буду уже в Москве. Батько, я послал тебе из Ташкента 2 письма и отсюда письмо, пару открыток с дороги, от тебя пока ни слова не имею. Неужели письмо еще не дошло? Или ты его не написал? Очень прошу тебя, ответь на мое это письмо немедленно, не то, если отложишь на несколько дней, я не получу его – оно меня не застанет. Напиши обязательно, как твое здоровье, лазишь ли в шахту, какие у тебя планы насчет будущего.

Крепко тебя целую, будь здоров, Вася.

Теплый привет Ольге Семеновне. (При переводе понятия «теплый» со среднеазиатского на российские градусы получается «горячий».)

1 июня 1928 г.

На всякий случай сообщаю еще раз свой адрес: ст〈анция〉 Кауфманская (Ср〈едне〉-Аз〈иатской〉 ж〈елезной〉 д〈ороги〉), Янги-Юльский райком КП(б), Уз〈бекистан〉. В. С. Гросману.

16

[Июнь 1928, Каунчи]

Дорогой батько, я тебе катаю письма и открытки, а ты молчишь, так упорно, будто со злым умыслом. Не знаю, что и думать. Не заболел ли ты, аль рассерчал на меня? Как будто не на что – работаю здесь в поте тела и лица на благо социалистического отечества, насчет выпивки принял решение (новое) в Москве еще – постановил поставить точку, постановленья этого держусь строго, не нарушал и не нарушу.

Нет, серьезно, я очень беспокоюсь тем, что ты не пишешь. Мне все кажется, что с тобой что-то случилось, когда ты в шахту лазил, – камень на тебя свалился или с сердцем неладно. Сюда уже поздно писать, письмо меня не застанет – пиши в Москву на адрес Клары, Чистые Пруды, 11, кв. 7, а то Надя и тетя Лиза тоже уедут к началу июля и на квартире у них никого не будет.

Да, батько, как будет с Криницей. Ты писал туда? В каком месяце ты берешь отпуск?

Что у меня слышно? Работу кончаю 20-го, значит к 25-му буду в Москве. Впечатлений набрал такой ворох, что всего не опишешь; увидимся – расскажу много интересного. Чувствую себя, в общем, хорошо, настроенье хорошее. Беда только, что очень жарко становится – в тени 45–50°, пот катит, как водопад, да и москиты проклятые появились – кусают зверски. Ну ладно, очень прошу тебя, напиши мне в Москву.

Крепко целую тебя, будь здоров, Ва.

Привет Ольге Семен〈овне〉.

17

22 июня [1928, Каунчи]

Дорогой батько, получил твое письмо наконец-то. Ей-богу, это свинство. Мама написала, что ты ей давно не пишешь, и я на мои письма получал в ответ упорное молчанье – решал, что с тобой бог весть что случилось, хотел телеграфировать, ехать в Сталин. Последние дни совсем укрепился в мысли, что ты в лучшем случае болен, и думал об этом все время с утра до вечера. Наконец получил твое письмо, оказывается, их Величество не могло собраться написать; ну ей-богу же, это свинство. Ладно, пущай так, абы ты был здоров. Все ж таки очень прошу, напиши мне в Москву поскорей и не «задерживайся» опять на два месяца. Я выеду в Москву, вероятно, через 2 дня – почему ты удивляешься, что так скоро? 2 мая выехал из Москвы, 28 июня вернусь – 2 месяца без четырех дней, это не так мало. Подводя итоги, остаюсь очень доволен: во-первых, практически поработал, получил целый ряд навыков, сведений и т. д. Во-вторых, имел возможность своими глазами увидеть целый ряд интереснейших явлений нового строительства в Узбекистане. Ты чего-нибудь знаешь о земельно-водной реформе в Средней Азии в 1925 г.?⁴⁷ Собственно, с этой реформы и ожил весь Средний Восток. У баев была отобрана вода и земля (несколько сот тысяч десятин), и все извечные батраки, рабочие, издольщики – чайрикёры, были наделены землей, инвентарем, водой, скотом. Но отобранной земли не хватило, чтобы наделить всех безземельных, и было приступлено к орошению, «обарычиванию» степи. В 10 верстах от Кауфманской находится как раз кишлак Ислахат (по-русски «Реформа»), до 1925 г. на этом месте была голая степь, которая летом выгорала совершенно, теперь там 492 хозяйства, 2000 десятин засеяны хлопком, есть 3 школы, радио, красная чайхана. Этот Ислахат населен дехканами, которые сплошь до 1925 года либо батрачили у баев, либо работали рабочими по прорытию арыков. Весной у них работало 26 тракторов, почти вся запашка была общественной, создано 11 колхозов. В общем, здорово⁴⁸. Ну да ладно, увидимся летом, обо всём потолкуем, а то я начну писать целый реферат, и будет скучно. Ты спрашиваешь относительно лета? Что ж, батько, я всячески хочу поехать в Криницу, больше того, я уже почему-то считал это дело решенным и написал Гале, чтобы она взяла себе льготный проезд до Новороссийска⁴⁹. В университете лекции кончились 1 мая, а практические занятия – 15 июня, так что к моему приезду все будет давно закончено. Сидеть мне в Москве нечего, и я хотя бы на второй день могу выехать в Новороссийск. В Сталино мне заехать будет неудобно, мне кажется. Ты мне напиши, можно ли туда, в Криницу, сразу поехать, может, Харины сдали комнаты? Вообще, так сказать, конкретно. Насчет денег я с собой ничего не привезу – тут такая собачья дороговизна, вдвое дороже, чем в Москве. Ну да ладно, как-нибудь.

Батько, дорогой мой, езжай в Криницу и Ольгу Семеновну убеди, ей-богу, на Волге в 100 раз хуже, а тебе тем более надо хорошо отдохнуть. Ей-же-ей, лучшего места нет – обязательно приезжай, чуешь, батько? С какого месяца ты берешь отпуск?

Ну-с, что рассказать о себе – чувствую я себя хорошо, только похудел малость, от жары, вероятно, да москиты безбожно покусали. Тут удивительно однообразный стол – плов и шашлык, шашлык и плов, хучь плачь⁵⁰. Что касается здешней жары, я ее переношу очень свободно, да и жара-то настоящая начнется в середине июля, а теперь, как говорят местные жители, «тепло» – градусов 40–45. Между прочим, интересно, как человек ко всему привыкает – в первые дни я разиня рот глядел на верблюжьи караваны, узбеков в чалмах и халатах и всякую восточную штуку, а теперь привык – идет верблюд или живописнейшая группа восточных людей сидит в чайхане, а я хоть бы что, никакого вниманья, как будто в Бердичеве по Белопольской улице⁵¹ хожу, это немного обидно, что острота новизны так быстро притупляется; самая приятная штука – новизна-то эта. Тут у меня еще одно несчастье – это путешественный зуд. Ведь отсюда очень близко во всякие замечательные места – 2 дня до Китая, 2 дня до Памира, 2 дня до Индии, Персии, Афганистана, – лежишь ночью, глядишь вверх, и такая охота попереть во все эти страны, что вспоминаю твою детскую надпись на карте: «Эх, если б мне крылья».

Ну ладно, пока всего хорошего, целую тебя крепко, Вася. Привет Ольге Семеновне.

P. S. Батько, так ты мне отвечай немедленно в Москву, ведь если такой переписки ты не ведешь, то отвечайте, сударь, на «деловые» письма.

22 июня.

18

3 июля 1928, [Москва]

Дорогой батько, приехал в Москву. По дороге чуть не сдох от собачьей жары. Никого и ничего не застал – всё и вся закрыто и уехало. Думаю посидеть здесь дня 3–4 и поехать в Киев. Из Киева тотчас же на Криницу. Получил вчера твое письмо на Кларин адрес; ты насчет Криницы ничего определенного не пишешь, но я думаю, что комнату можно будет найти; хорошо, если свободны харинские комнаты; ну да ладно, увидим на месте. Ты пишешь, что с 1 августа идешь в отпуск – обязательно и всенепременно ты приезжай в Криницу, ей-богу, лучшего места не найти, да и проживем вместе, наговоримся о всякой всячине, я уж соскучился по тебе, очень хочется с тобой увидеться. Насчет поехать сейчас в Сталино, по-моему, будет очень неудобно в смысле «транспорта». Лучше уж давай увидимся сразу в Кринице, ведь немного осталось – недели три. Я думаю взять билет, льготный, Москва – Новороссийск через Киев; если дадут, то этот крюк обойдется всего в пару рублей. Ну-с, значит, решено (когда?), что ты всенепременно прямо из Сталина прикатишь в Криницу. А как Ольга Семеновна, все еще хочет по Волге? Ей-богу, не стоит, отсоветуй ей. Деньги – 50 р. у Клары я получил, да и у тети Лизы есть еще 40 р. моих; с этой монетой можно будет добраться до места и на первое время хватит. Ты уж мне сюда не пиши, очевидно, письмо не застанет, но вот ежели напишешь «Геленджик до востребования И. С. Гросману», то письмо твое меня как раз поймает. Я тебя очень прошу, так и сделай, по пути в Криницу я в Геленджике заполучу твое письмо, может быть, ты узнаешь чего-нибудь насчет комнаты, и я буду знать, куда сразу заехать. Так ты уж нарушь свой обычай, напиши, непременно.

Пока всего хорошего, до скорого свиданья, крепко целую тебя, Вася.

Передай мой среднеазиатский привет Ольге Семеновне.

Ольга Семеновна, чего Вам на Волгу ездить?

Ну, Волга,

ну, пароход,

чтоб я так жил, ничего интересного.

Нет ничего лучше, чем «морэ».

3. VII.28

19

18 июля [1928, Криница]

Дорогой мой, пришел почтальон и сейчас уходит; пишу пару слов, больше не успею. Остановился(ись) у Наталии Григорьевны в комнате б〈ывшей〉 Ольги Семеновны, через три дня освободится вторая комната, условился с Нат〈алией〉 Григорьевной оставить ее для тебя. Здесь чудесно, обязательно приезжай тотчас, после сможешь поехать по Волге, а то не застанешь нас – я думаю числа 15–20 августа уехать. Так что обязательно приезжай сейчас. Убеди и Ольгу Семеновну, пущай едет. Здесь чудесно хорошо.

Обязательно напиши мне сейчас же, что думаешь делать; через пару дней напишу подробней.

Целую,

Вася.

Адрес, надеюсь, ты не забыл.

P. S. В Геленджике получил письмо и деньги.

18 июля.

20

21 июля [1928, Криница]

Дорогой батько, пишу подробней об криничанских делах. Поселились в той комнате, в которой жила Ольга Семеновна. Завтра освобождается вторая комната – Наталья Григорьевна ее оставляет свободной для тебя (ведь к 1 августа ты приедешь?). Плата 20 р. в месяц. Со столом хуже. Кормить нас Наталья Гр〈игорьевна〉 отказалась – нет лошади возить воду. Столуемся у ее дочери – это неудобно довольно – бегать четыре раза в день, да и народу там много, 20 человек, весьма противная публика, дамы весом от шести пудов и выше, и за столом тошнотные разговоры. Кормят хорошо. Берут 60 р. в месяц с души. Может быть, когда ты приедешь, то найдешь ход к сердцу Натальи Гр〈игорьевны〉 и убедишь ее столовать нас дома. С хлебом здесь не благополучно⁵², но, в общем, ничего страшного, фатает. В смысле красот природы все по-прежнему великолепно. Море тихое-тихое эти дни. Ну ладно. Батько, я по тебе очень соскучился, приезжай обязательно, потолкуем о всяких всячинах.

Наблюдаю себя в положении женатого человека – очень занятно, хотя без привычки неловко немного. Крепко целую тебя, Вася.

21 июля.

Думаю, что вместо ответа на это письмо ты приедешь сам. Привет Ольге Семеновне.

21

[20–21 августа 1928, Ростов]

Дорогой батько, приехали в Геленджик как раз в тот момент, когда отходил автобус, пришлось поехать катером, сильно качало. Людмила и Галя по дороге несколько раз заезжали в Ригу⁵³, почти всех укачало, только я и капитан чувствовали себя прекрасно. На вокзал приехали за 20 м. до отхода поезда, но успели взять билеты (3 р. носильщику). Из Новороссийска поезда отходят в 5 и 6 ч. 10 м. вечера. Не езди с Колей, лучше вызови извозчика из Геленджика, укачает на подводе смертельно. Пишу тебе в Ростове на вокзале за тем самым столом, у которого мы ждали поезда с тобой. Немного грустно. После дорожной пыли, шума, гвалта Криница представляется как страна обетованная, рай на земле. Сиди здесь до последней возможности, купайся осторожно, гуляй побольше и не скучай. Крепко тебя целую, Вася.

22

21 августа [1928, Ростов]

Дорогой батько, [нрзб.] Теперь сидим в Ростове. Пока путешествие шло блестяще. Густав нас привез в 3 часа так, что мы едва успели скакнуть на катер, а затем с той же стремительностью на поезд (скорый). Посадка была легкая, вагоны полупустые. Кстати, к твоему сведенью – есть 2 поезда, один поезд в 7 ч. 25 м., другой в 9. В Ростове сидеть целый день – поезд на Екатеринослав (через Ясиноватую) в половине восьмого⁵⁴. Купил кучу газет и журналов, бандеролей здесь в продаже нет, кое-как обклею, не знаю, дойдет ли⁵⁵. На всякий случай сообщаю «последнюю информацию» по всему земному шару: ничего особенного, все продолжается по-прежнему, войн и революций нет⁵⁶.

Как-то ты, батько, живешь в Кринице, очень ли было коломытно первое время? Скучаешь ли сейчас, как устроился с едой – все эти вопросы меня весьма интересуют. Я себе так живо представляю, как ты пьешь чай на веранде – полстакана настоя, полстакана молока; а вокруг сидят практиканты: лицемерный Норд-Ост, лукавый серый кот, черный кот, меланхоличный и равнодушный, как Печорин, лицо твое вдруг приняло хищное выражение, блеснул нож и легкомысленная оса, рассеченная ножом, упала в тарелку с налистниками; а вот ты сидишь на площадке и глядишь на море, такой же меланхоличный и грустный, как хромой черный кот. Батько, ей-богу, плюнь на все и береги свое здоровье. В это наше свиданье мы с тобой по душам не говорили, может быть, я ошибаюсь, но у меня создалось впечатленье, что у тебя какие-то неприятности, о которых ты мне не хотел сказать. Так ли это?

Ей-богу, мне так было тяжело глядеть на тебя последние дни – чувствовалось, что есть какой-то червячок. Батько, дорогой мой, я тебя очень люблю, не чуди, пожалуйста.

Интересно, что мы объясняемся по большей части в письменной форме. Вот до чего дошел бюрократизм, проник и в отношенья отца с сыном.

Ну ладно, будь здоров, не грусти, поправляйся.

Целую тебя крепко, Вася.

Кланяется тебе Галя.

21. VIII

23

26 августа 1928, [Одесса]

Дорогой батько, после долгих странствий и мытарств прибыл в Одессу. Погода здесь великолепна, купаюсь в том же море, что и ты, и вместе смотрим на одни и те же горизонты. Мама чувствует себя хорошо – ничего не болит, поправилась, продолжает лечиться в городе⁵⁷. Я ее убеждаю остаться возможно поздней – числа до 10–15-го, деньги у нее есть (прислали из Аргентины)⁵⁸. Я думаю ехать отсюда числа 31-го и в Киеве посидеть дня 3. Как-то ты живешь теперь, очень ли скучаешь, как сердце?

Не знаю, получу ли от тебя письмо в Одессу, если нет, то очень жаль – не буду знать, когда ты уезжаешь: 1-го или 13-го. Получил ли ты газеты и журналы – я послал из Ростова и Екатеринослава? Сегодня пошлю еще пачку. Вообще сообщаю последние новости: Ланцуцкий был выпущен из тюрьмы, через 4 дня снова арестован и после массовых протестов выпущен опять⁵⁹. Сегодня подписывают пакт Келлога⁶⁰, Венизелос будет президентом Греции⁶¹. Остальные новости не дюже важные. Ну ладно, иду на почту, не скучай, дорогой мой батько, поправляйся и пиши мне в Москву. Крепко тебя целую, Вася.

26 августа 1928 г.

24

13 сентября [1928, Москва]

Дорогой батько, вот уже два дня, как я в Москве. Занятья ввиду ремонта у нас начнутся только 24 сентября. Ужасно досадно, что я порол такую горячку, уехал из Криницы, сидел в Одессе как на иголках и все такое.

Здесь положенье у меня скверное. Комната, о которой Шура ⁶²говорил как уже о моей, оказалась мифом: товарищ этот ищет себе работу в Москве и, возможно, найдет ее, а мамаша, которая должна была греться у печки, пока меня не пускает «до выяснения». В общем, очевидно, это дело прогорело. Я опять пробавляюсь шатаньем по чужим хатам: «нынче здесь, завтра там»⁶³. Это очень тяжело и неприятно. С работой пока ничего не выяснил еще. И здесь придется немало помучиться, пока что-нибудь выйдет. Пока же я «беспритульный». Относительно Галиного перевода в Москву трудно что-нибудь сказать, ведь это зависит от многих причин, но бумаги ее я подал вчера. Авось как-нибудь образуется. Мне бы очень хотелось жить с ней вместе, и я не знаю, какой логике подчиниться, «старой» или «молодой».

Видел Шуру – он в восторге от Криницы и тебя. Здесь уже совсем погано – дожди, холода.

Батько, родной мой, напиши мне поскорей, как ты себя чувствуешь, как твое настроение, что предпринимаешь в смысле перемены работы.

Будь здоров и в хорошем настроении, крепко тебя целую, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

13 сентября

25

21 сентября 1928, [Москва]

Дорогой батько, получил сегодня деньги с припиской насчет того, что ты не получаешь от меня писем. Я тотчас по приезде в Москву писал тебе, не знаю, получил ли ты его. Ну ладно, так или иначе, излагаю мои новости. Занятья еще не начались, начнутся лишь 25-го. Ищу комнату, ищу работы, но как того, так и другого не нахожу. Пока занимаюсь литературным трудом; сегодня сдал в «Правду» рассказ⁶⁴, ему пророчат успех. Затем у меня как будто выйдет одно хорошее дело – подпишу с издательством договор на писание брошюры «Кооперация и раскрепощение женщины Узбекистана». Если выйдет, то положу в карман сотню-другую, но беда в том, что это «как будто». Настроенье у меня хорошее, угнетают только «материальные невзгоды». Нет, серьезно, не говоря уже о том, что из-за отсутствия комнаты Галя не может приехать в Москву, меня чертовски упекло отсутствие своего угла. Эта необходимость шляться от знакомых к знакомым очень треплет нервы, а иногда и самолюбие. Знаешь, когда начинает темнеть, я испытываю то, что испытывал наш предок-дикарь каменного века в лесу, какое-то смутное, тяжелое беспокойство, необходимость выбрать ночлег. Предку было лучше, он лез на дерево или забирался в пещеру, трещину в скале, мне же в девственном лесу большого города хуже: все трещины и пещеры заняты, и мне приходится вести с их обитателями переговоры. «А чи не пустите переночевать?» Пускают-то меня всегда, но все же веселого в этом мало. Кое-что в области комнаты мне обещают, но ничего осязаемого пока нет. На худой конец, придется опять двинуть в глушь, в деревню, т. е. поселиться, как и в прошлом году, за городом. С Галиным переводом пока дело обстоит неважно, но я не очень нажимаю, т. к. куда ей теперь приезжать, не мотаться же так, как и мне? Если выйдет комната, то можно будет и перевод устроить. Не помню, писал ли я тебе, что комната, которую мне обещал товарищ, ухнула, т. к. он остается в Москве. Ты, батько, извини, что я столько пишу об этом вопросе, но для меня это «промблема», в которую упираются все прочие.

Жду с нетерпеньем твоего письма, предпринял ли ты уже какие-нибудь меры, чтобы уйти с работы в шахтах, повторяю, чтобы в своих планах ты ни в коем случае не принимал меня во внимание: ведь человек научается плавать, когда начинает тонуть. Чуешь, батько, дорогой мой? Шура мне передал твое письмо лишь несколько дней назад, забыл. У стеклодува я был 2 раза, он болен, вчера его еще на работе не было. Зайду завтра еще раз.

Ну, будь здоров. Крепко тебя целую, мой родной, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне, так она никуда и не поехала отдыхать?

21 сентября 28 г.

26

24 сентября [1928, Москва]

Дорогой батько, пишу тебе пару слов по поводу стеклодува. Наконец застал его. Два аппарата готовы: из тех изменений, которые вы (институт) хотите получить, он сделал все, кроме 2, а именно: 1) у него нет железного штатива, 2) ящики уже заказаны и сделаны прежних (меньших, чем вам нужно) размеров; он говорит, что если взяться делать эти штуки, то пройдет очень много времени, т. к. все мастера завалены работой и теперь за это дело не возьмутся. Мне кажется, что лучше взять аппараты в таком виде, ибо иначе он будет их мариновать не одну неделю. Напиши ему, он ждет твоего решенья. У меня ничего нового и ничего хорошего; разве то, что зашел в «Правду» отнести статью⁶⁵ и был встречен «очень любезно», хвалили всячески и просили писать еще. Комнаты нет, и ей даже не пахнет.

Пишу тебе третье письмо, а ты ни гугу.

Будь здоров, крепко тебя целую, твой

Вася.

24 сентября

27

6 октября [1928, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, письмо твое получил примерно неделю тому назад, но написать тебе собрался лишь сегодня. Какие измененья в моей жизни? Нанял комнату – комната неважная, маленькая, за городом, 30 р. в месяц; лучше прошлогодней в том отношении, что не нужно ездить поездом (только трамваем) и что она теплая⁶⁶. В общем, я чрезвычайно рад – плохая ли, хорошая ли комната, но она знаменует конец моим мотаньям по чужим хатам – пристал к пристани. Занятья в университете уже начались – в лаборатории я зарегистрировался, потихоньку приступаю к работе, записался слушать специальные курсы «Катализ» и «Микроанализ» – зарегистрировал свою специальность – аналитик. В университете еще погано – пусто, неуютно, ничто не налажено. Сегодня в университетском коридоре встретил Лёлю (Доминикину)⁶⁷, она держала в университет, выдержала экзамены и не была принята за недостачей мест. Мы с ней погуляли немного, на какую-то мою реплику она этак косо поглядела на меня и как бы про себя, в раздумье произнесла: «Не пойму! Умен он или нет?» Интересная очень девочка и хорошенькая – страсть. Приехала Надя, поправимшись, в хорошем настроении – я очень рад за нее, а то она, бедняга, весь год мучилась душой⁶⁸, теперь же очевидно полегшало.

У меня, батько дорогой, успехи на литературном фронте, условился с издательством Центросоюза написать брошюру «Кооперация и женщина Узбекистана». Даст эта штука 300 р. – 70 % при сдаче рукописи, 30 % при выходе книжки в свет. Рукопись я обязался сдать к 1 ноября, значит, если ее примут, «разбогатею». Интересно, что договор со мной подписал Зиновьев⁶⁹ – он теперь заведует издательством Центросоюза. Теперь второй успех – если помнишь, я тебе читал в Кринице рассказик о наводнении – его приняли в «Прожектор», но напечатают не скоро⁷⁰. В общем, через месяц я получу «богатство и славу». Пока же ни того ни другого нет. Что сказать тебе, батько, о себе – чувствую я себя довольно хорошо, настроение неплохое, сильно скучаю по Гале, вот, пожалуй, и всё. Думаю через пару дней вызвать Галю в Москву, если не удастся перевод, то пусть хоть поживет пару недель здесь. Ну-с, буду кончать. Извини за скучное письмо, но, ей-богу, пишу тебе, что есть в мыслях и на душе – как видишь, ничего особенного нет ни в мыслях, ни на душе. Пиши мне, батько дорогой, пиши, как здоровье, что с шахтами. Пока всего лучшего, крепко тебя целую,

твой Вася.

6 октября.

Привет Ольге Семеновне.

P. S. Имеешь ли ты известья от мамы? Она после возвращения заболела – ангина и нога, теперь ей лучше уже.

28

3 ноября [1928, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, я тебе долго не писал, послал дурацкую телеграмму и умолк. Твое последнее письмо я получил недели две тому назад. Все время собирался тебе написать, но, поверишь ли, не было времени; маленького письмишка писать не хотелось, а на большое не хватало времени. Что ж, батько мой дорогой, опишу тебе свою жизнь – приехала в Москву Галя, живет здесь уже около двух недель. Она хлопочет о своем переводе в Москву, но не так просто добиться чего-нибудь, вопрос все затягивается; хотя похоже на то, что он вырешится окончательно на будущей неделе. Мама пишет, что она очень не советует Гале переводиться в Москву, что это будет тяжело в материальном отношении, задержит окончание мной университета и пр. Мне кажется, что это не так, – в материальном отношении будет так же тяжело, если Галя будет жить в Киеве, родственники ей помогать больше не хотят, следовательно, не все ли равно, где ей жить, здесь или в Киеве, а пребывание ее здесь не только не отвлекает меня от занятий, а, наоборот, «привлекет» к ним. Ну, пока все равно ничего не известно, удастся ли ей перевестись или нет. Дорогой батько, ты писал, что тебя очень огорчает то, что у меня занятия стоят на втором плане, а «литература» на первом. Это не совсем так. Я, действительно, последние две недели полностью посвятил писанию брошюры «О раскрепощении женщин Узбекистана», теперь я эту работу уже закончил и отдал сей труд печатать на машинке, через пару дней понесу на суд в издательство. Поверь мне, что этим делом я занимался не из любви к святому искусству, а исключительно из материальных соображений. Мне пришлось прочесть целую [гору] литературы – скучнейших 20 книг, отчетов, докладов, циркуляров, и писал я с чувством величайшей тошноты. Брошюру эту могут не принять, тогда это будет более чем печально, но если примут, то окажет мне (нам) материальное подспорье месяца на полтора-два, а там дальше видно будет. Пока же я приступаю к занятиям и буду стараться наверстать потерянные две недели (это нетрудно сделать). Что ж я делал все это время – писал до тошноты, и больше ничего. Материальные дела наши, откровенно говоря, обстоят неважно. Я одолжил несколько червонцев на длительный срок у Вити⁷¹, когда разбогатею, отдам ему. В отношении приискания постоянной работы ничего определенного нет, всё в области неоформленных обещаний. Комната наша лучше, чем прошлогодняя (в Вешняках), удобней в смысле сообщения, но все же хорошей ее никак назвать нельзя, особенно неприятно то, что от трамвая нужно ходить 15 мин. пешком, ну да это пустяки. Так что, батько, ты не думай чего – занятия свои я вовсе не думаю отодвигать на задний план, а если теперь две недели не занимался, то это, как теперь выражаются, «экстраординарные меры», я приложу все усилия, чтобы в этом году закончить курс. Ну вот это часть, так сказать, официальная, перехожу к части второй. Батькося, хоть я тебе и не писал, но не думай, что оттого, что забыл тебя – по несколько раз в день я думаю о том, что у тебя слышно, как твое здоровье, настроение и все такое, а в последнее время я как-то здорово по тебе соскучился, очень хочется тебя видеть, и при этом почему-то, когда я думаю, что ты приедешь, то представляю, что я, как в детстве, сяду к тебе на колени и буду трогать твои колючие усы, ну да ладно, чего там. Батько, что у тебя слышно, как с уходом из института? Не вздумай вдруг оставаться в нем и продолжать спускаться в шахту. Теперь химики в таком фаворе, что ты без труда найдешь себе работу в другом месте, ей-богу, не бойся. Да, относительно института – стеклодув все время болел, лишь пару дней назад пришел на работу, заказ взял, обещал исполнить в ближайшие дни, жаловался, что денег от вас еще не получил, аппараты, говорит, выслал в самом начале октября. Батько, так ты мне напиши письмо и подробно расскажи о себе и своих планах. Слышишь? Были мы с Галей в театре, смотрели «Дни Турбиных»⁷², игра хорошая, но пьеса мне очень не понравилась, уж больно тенденциозно выведены белые офицеры – все сплошь благородные, добрые, честные, смелые, а если и выведен один жулик (адъютант Шервинский), то он такой добряк, что на него невозможно сердиться, и если есть один полностью отрицательный тип Тальберг, то он немец, а русские все ангелы; очень глупо. Ну-с, что сказать еще про себя? Настроение у меня хорошее, семейная жизнь протекает хорошо. Я доволен ею, немного страшновато, когда начинаешь задумываться о «больших мелочах жизни», о вопросах материальных, но ничего, думаю, что не пропадем, как-нибудь да будет. Читать я ничего не читал в это время из-за отсутствия времени – если не считать чтением отчет Всесоюзного совещания по улучшению труда и быта женщины Востока⁷³ и пр〈очие〉 прелести. Получил от мамы на днях письмо и посылку. Здоровье и настроение у ней неважные, плохо ей, бедной, в Бердичеве. Относительно постоянной работы для меня, Надя хочет убедить Лозовского взять меня в качестве второго помощника для одной очень интересной штуки – он пишет теперь капитальный труд «о стачечной стратегии»⁷⁴. Нужно прочесть громадную литературу, классиков марксизма, историю всего рабочего движенья; в этом деле ему помогает Надя, а так [как] работы много, то она хочет и меня присоседить; вряд ли это выйдет, а жаль, и интересно очень, и денежно. Ну ладно, батько родной мой, буду кончать, уже 2 часа ночи. Пиши же мне поскорей. Будь здоров. Крепко тебя целую, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

3 ноября

29

[Ноябрь 1928, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, мы скверно переписываемся. На мое большое письмо ты даже не ответил. Ты написал мне, но это нельзя считать письмом, т. к. ты ни словом не обмолвился о себе, о своем здоровье, настроении, планах. Неужели, батько, дорогой мой, ты не знаешь, как меня все это интересует? Или, может быть, ты не получил моего письма? Дорогой мой, напиши мне поскорей, прошу тебя. Поручение твое я выполнил – мне выдали недосланные книжки Горького и одну книжку «Красной нови», второй «Красной нови» в конторе не было, и ее вышлют вам почтой со склада. Книги я вам пошлю в понедельник.

Ну, теперь расскажу о себе. Я занимаюсь – в лаборатории, посещаю лекции, в общем, вошел в занятия. С литературой пока покончил – сдал все рукописи в редакции и жду решения своей судьбы. Галя в понедельник уезжает в Киев, так и не дождавшись решения своей судьбы в Моск〈овском〉 университете. Если все ж таки в конце концов из университета получится положительный ответ, она приедет в Москву после Рождества. Батько, так ты напиши, чуешь? У меня здесь произошла неприятная история, мне хотелось бы узнать твое мнение по этому поводу. Дело вот в чем: я сохраняю хорошие отношения с Сережей, я знаю все его пороки и недостатки, но знал их я еще, когда он был мужем Нади, и если считал возможным быть с ним знакомым тогда, то могу это делать и сейчас. Познакомил я с ним и Саррой Абрамовной⁷⁵ Галю и несколько раз был у них с ней. Это стало известно «родственникам» – мама (это меня особенно огорчило) написала Наде – «выгони их». Вчера Надя предъявила мне и Гале (в весьма грубой форме) ультиматум: или она, или Сережа. Я ей ответил, что свои дружеские отношения с ней ценю больше, чем отношения с Сережей, но что предложение, сделанное в такой форме, я не приемлю и обещать поссориться с Сережей не могу. После этого мы, мягко выражаясь, расстались. Вся эта история мне очень неприятна и тяжела; мне бы очень хотелось узнать твое мнение о ней. Да, из семейных событий могу тебе еще сообщить, если интересуешься: у тети Малины⁷⁶ нашли рак груди, Быховский⁷⁷ ее оперировал, отрезал одну грудь, теперь она чувствует себя хорошо (сравнительно). Теперь, батько, пиши мне письма по такому адресу: Москва 57, Покровско-Глебово, дом № 52, П. А. Мазо для Гросмана, и ежели будешь отправлять деньги, то шли их Главный почтамт до востребования И. С. Гросману. Батько, так повторяю, с нетерпеньем жду твоего подробного письма. Будь здоров. Крепко целую тебя, твой Вася.

30

[Ноябрь – начало декабря 1928, Покровское-Глебово]

Мой дорогой батько. Наконец-то получил твое письмо, я уже серьезно начал беспокоиться, не случилось ли чего. Что рассказать тебе о себе. Ты совершенно прав, и я это испытал на опыте и претворяю теперь в жизнь – работа лучший лекарь. Я занимаюсь в университете – работаю в лаборатории, слушаю лекции, загружен несколько часов в сутки этим делом (шесть примерно). Между прочим, я теперь занимаюсь химией отравляющих веществ, и это дело меня весьма заинтересовало. Хорошее занятие для злых, обиженных жизнью людей – ты бы послушал, с каким сладострастьем наш профессор смакует подробности о токсичности того или иного газа, жуть берет. Кроме того, я теперь много читаю по вечерам, занялся мировым империализмом, прочел уже несколько книжек, думаю еще подзаняться этими темами, уж больно интересно, и, главное, в процессе чтения выяснил, что я не знал тысячи самых простых вещей. Читаю я и для души (то для «ума») сочинения Генриха Гейне – тоже замечательная вещь. В общем, могу сказать, что я работаю, время свое провожу разумно и с этой стороны собой вполне доволен. Сорвал я первый плод с дерева литературного гонорара, но сей плод буквально тает в кармане – расплатился с частью долгов – они у меня долезли до 100 р., уплатил за квартиру, и еще осталось 60 рублей, теперь получил твоих 80 – значит, смогу поехать в Бердичев, повезти туда Галю и еще обратно с ней вернуться. В общем, числа до 25 января я обеспечен, а там еще чего-нибудь подвернется. Я тебе хочу еще раз сказать, батько мой дорогой, чтобы в своих расчетах относительно того, бросать или не бросать институт, ты меня не принимал во внимание. Как-нибудь просуществую. Что тебе сказать о себе еще – хотя и работаю и в этом отношении чувствую себя хорошо, но отъезд Гали меня здорово допекает – я скучаю по ней очень здорово; не знаю, чем это кончится, университетские бюрократы до сих пор умудряются не дать ответа относительно ее перевода. Если ее в конце концов переведут, то я ее обязательно перевезу в Москву. Будет что будет, как-нибудь промучаемся вместе, но, выражаясь высоким стилем, «без нее я не могу жить». А ежели не переведут, то не представляю себе, как мы устроимся; во всяком случае, будет весьма и весьма скверно. Это, пожалуй, единственная моя «болезнь», в остальном всё как будто благополучно.

Батько, мой родной, я прекрасно понимаю твое положение в институте, но, по моему мнению, ты делаешь все, что можно делать и что сделал бы всякий другой в твоем положении. Не можешь же ты создать новую методику; я уверен, что любой профессор московского университета на твоем месте не сделал бы больше. Напрасно ты себя так строго судишь и так скептически относишься к своей работе. Ей-богу, родной мой, ты не прав. Представь себе, что ты уйдешь. Кто же заменит тебя? Вильгельм Оствальд? Фишер? Вант-Гофф?⁷⁸ Отнюдь. Косолапов, который знает предмет в 100 раз хуже тебя, а, в самом лучшем случае, химик такой квалификации, как ты. Напрасно, батько, ты это так говоришь о проделанной работе. (Кстати, не можешь ли ты выслать один экземпляр своих работ, ведь они напечатаны⁷⁹, очень прошу тебя, если можешь, сделай это.) Но вот в другом отношении ты не прав – в смысле здоровья тебе необходимо оставить эту работу. Ведь ты много раз говорил, что для тебя это смерть, и рассказывал, как трудно тебе спускаться в шахту, а теперь вдруг такое наплевательское отношение к такому серьезному делу. Это не годится, я категорически возражаю против этого; верно, батько, подумай об этом серьезно. Ты пишешь – «мне 56 лет», и именно поэтому, мой родной, и не нужно так бросаться этими вопросами. Слава богу, все наши родичи доживали до 75 лет. У тебя нет ни малейшего основания ставить себе более «низкие пределы»⁸⁰. Зачем же тебе буквально самоубийством заниматься. Жизнь хорошая штука, не нужно с ней так обращаться легкомысленно. Дорогой мой, прошу тебя как сын твой и друг, подумай об этом по-настоящему и решенья менять работу не откладывай в долгий ящик.

31

[Ноябрь – начало декабря 1928, Покровское-Глебово]

Мой дорогой, хороший батько. Получил твое письмо сегодня утром. Сегодня воскресенье, я весь день сижу в своей деревне, вот я и пишу тебе тотчас ответ. Ты жалуешься, что я тебе не пишу, я тоже жаловался, что ты мне не пишешь. (Кстати, получил ли ты это мое письмо – я его отправил тебе дней 5 тому назад.) Батько, я мало пишу о своих занятиях, потому что они мне порядком осточертели, а не потому, что дела мои обстоят плохо. Впрочем, в последнем письме я, кажется, писал об этом предмете, и мне не хочется снова повторять. Из университета меня не вышибут, конечно, кончу я его благополучно, только вот когда кончу? Может быть, к весне, а может быть, позже на 2–3 месяца: но, так или иначе, дело близится к «роковой развязке». Дорогой мой, поездка в Германию – это великолепное дело. Конечно, самым серьезным возражением может служить, что тебе придется 3 года после этого работать в Донбассе. Это единственное возражение, единственное, но настолько серьезное, что, пожалуй… Я теперь читаю много по вопросам мирового империализма, в частности, прочел книгу о горной и металлургической промышленности Рейнско-Вестфальской области. Бог ты мой, какие гиганты: «Гельзенкирховское горнопромышленное общество», Стиинесовский «Германо-Люксембургский союз», Дортмунд, Бохум, Эссен, Мюльгейм, Брюль, Дюссельдорф и т. д. Вероятно, наш Донбасс как карлик по сравненью с этими титанами, выбрасывающими горы угля и выливающими реку стали шириной в старый Рейн. Немецкие рабочие углекопы и металлисты; своими глазами посмотреть на них, поговорить с ними, пощупать их руками. Ей-богу, отдал 5 пальцев левой руки, чтобы посмотреть на это своими глазами. Я, батько, понимаю, что главная цель твоей поездки – это ознакомление с методами специальных работ, но ведь поглядеть на промышленное сердце мира, так сказать, философски-поэтическим оком – это что-нибудь да значит и многое даст уму и сердцу.

Батько, ты мельком упомянул, что, может быть, поедешь на Рождество к маме, если у тебя есть хоть маленькая возможность осуществить это, обязательно сделай это, я выезжаю из Москвы 23-го, 24-го буду в Киеве, а 25-го в Бердичеве; вот мы бы встретились и прожили вместе пару дней. Дорогой мой, ей-богу, осуществи это, будет очень хорошо. Чуешь, обязательно устрой эту поездку. Тогда дней через восемь увидимся с тобой. Что рассказать о себе? У меня есть «грандиозный» литературный план, я работаю понемногу над ним, это дело не на месяц и не на два, а по меньшей мере на год. Я с ним не спешу, писать не пишу, а только читаю всякую всячину и думаю по этому поводу – разрабатываю план кампании и подготовляю войско. Не знаю, выйдет ли что-нибудь из этого; иногда мне кажется, что да, иногда же мне кажется, что кишка тонка. Но это не важно. Когда я анализирую себя, то с большим удовлетворением констатирую, что эта вещь меня интересует не с житейской «суетной» стороны, а исключительно как «вещь в себе», для себя. Мне хочется ее написать для себя, и это самое главное – это […]

32

26 января [1929, Покровское-Глебово]

26 января

Дорогой батько, вернулся на «родное пепелище». Начал заниматься, занятия в университете до сих пор слабо налажены, лаборатории работают, а лекции и семинарии начнутся по-настоящему с 1 февраля. Думаю к 1 мая освободиться от последней лаборатории, тогда буду себя чувствовать не связанным с университетом «территориально». Из литературных подработков тоже кое-что предвидится – подрядился написать для «Огонька» очерк о Бердичеве⁸¹. Это, так сказать, внешняя сторона жизни, а что сказать о нутре? Как-то меня отпуск выбил из колеи. Чувствую себя очень одиноко, как говорит Есенин, «я один у окошка, ни гостя, ни друга не жду»⁸². Ты знаешь, дорогой мой, я гляжу на себя и думаю: «Господи, до чего тяжело быть одиноким в 23 года, каково же чувство одиночества на старости?»

Прочел я на днях (вернее, перечел) «Смерть Ивана Ильича». До чего жуткая, страшная книга. Как странно – все страшные писания Эдгара По кажутся безвредными и ничуть не страшными по сравнению с этой такой простой и обыденной историей – жил Иван Ильич и помер. Весь ужас надвигающейся и неизбежной смерти, весь трагизм человеческого одиночества кажутся особенно страшными именно потому, что они так обыденны; кругом люди вполне равнодушные, заняты самыми простыми вещами – развешивают гардины, ходят в театр, а Иван Ильич умирает, умирает мучительно, ужасно, и ничто не содрогается, не кричит, не воет от страха – это в порядке вещей, каждый так должен умереть. И вот особенный ужас: что каждого это ждет. Толстой и особенно подчеркивает «самая обыкновенная история, умер Иван Ильич»⁸³. Меня эта книга очень поразила, и я теперь все время думаю об этом.

Ты не смейся надо мной, ведь, в конце концов, вопрос жизни и смерти – самый главный вопрос. Ну ладно, Бог с ним. Этими мыслями все ж таки не следует очень заниматься.

Был я на днях у Доминики, ее не застал, а с Лёлькой просидел 3 часа. Она уже совсем взрослая девица, выдержала экзамен в университет, но принята не была из-за отсутствия мест.

Очень интересуется тобой – говорит, что из всех, кого она знает, ты ей больше всего нравишься. Видишь, батько, ты пользуешься успехом у столь молодых девиц. Мне даже завидно. Что еще? Знаешь, в моей жизни большая перемена – та, что я совершенно разошелся с товарищами⁸⁴. Еще в прошлом году товарищи занимали большое место в моей жизни – теперь же почти что чужие люди – ни дружбы, ни откровенности, ни общих интересов. Вероятно, в этом виновата отчасти моя женитьба, а может быть, просто пришло время стать друг другу чужими. Но жены со мной нет, и я «как голый пень среди долин»⁸⁵. Это чувство одиночества меня очень допекает, нехорошо жить, не имея близких людей. Ты не собираешься в Москву на время? Вот было б хорошо.

Пиши мне, батько, письма тоже могут поддерживать живую связь между людьми. Ладно? Так ты пиши, не задерживайся долго. Будь здоров.

Целую крепко, Вася.

33

30 января 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил сегодня от мамы письмо. Она получила твое письмо, «полное негодования», ее письмо тоже полно огорчения и негодования. Батько, я не помню точно, что именно писал тебе в том письме, но ты меня, очевидно, превратно понял. Я совершенно не намерен бросать занятий, наоборот, я сделаю все возможное, чтобы закончить их в минимальный срок (очевидно, к сентябрю). Думаю, что со всем багажом я развяжусь к весне, а на осень оставлю один зачет. Занимаюсь я теперь по 10 ч. в день, и мне было странно получить мамино письмо, в данное время оно пришлось не по адресу. Что касается того, что занятия мне «осточертели», а увлекает меня некий литературный план, то по этому поводу ничего не могу сказать – именно так обстоит дело; меня это ничуть не огорчает, наоборот, радует, но это мне не мешает сознавать, что университет я кончу, и не только кончу вообще, а в минимальный возможный срок сделаю все для этого. Меня очень огорчает, что ты так воспринял то мое письмо. Жду твоего письма. Целую, Вася.

30 января 1929 г.

34

12 февраля [1929, Покровское-Глебово]

12 февраля

Дорогой батько, получил твое письмо. Ты в конце пишешь: «Прости, пишу резко». Прощать, по существу, нечего, ибо все, что ты пишешь, верно. Верно, и поэтому-то особенно неприятно (вернее, тяжело) было читать мне твое письмо. Я мог бы кончить университет в прошлом году, но запустил свои дела и начал по-настоящему заниматься лишь теперь. Отчего я это сделал? (Запустил.) Были тут разные причины, но, в общем, основная – халатность и расхлябанность. Что говорить, порядочное свинство. Как обстоят мои дела теперь? Мне осталось доработать лабораторию физ〈ической〉 химии (делаю последнюю задачу), зачеты – 1) физическая химия, 2) техническая, 3) коллоидная – и мелочь: 1) военное дело, 2) кристаллография, 3) философия естествознания. Кроме того, я хочу отработать практику термохимии, микроанализ и закончить начатый в прошлом году технич〈еский〉 анализ. Со всем этим багажом (тебе не нравится это выражение) я смогу развязаться к лету, если буду энергично работать. Возможно, что в случае какой-нибудь заминки (отъезд преподавателя весной или еще чего-нибудь) останется на осень зачет. Мой план работы таков: февраль – я заканчиваю практикум по физич〈еской〉 химии (последняя задача очень каверзная, и ее приходится работать не меньше 2 недель) и сдаю зачет по технич〈еской〉 химии (это крупный зачет – хим〈ическая〉 технология, 500 с лишним страниц); март – сдаю коллоидную химию, работаю термохимию и, если успею, сдам что-нибудь из мелочи; апрель – делаю микроанализ, дорабатываю технический анализ и начинаю параллельно готовить физическую химию, которую и сдам в июне. Летом я возьму практику в Москве, и если паче чаяния останется какой-нибудь захудалый зачет, сдам его сразу к началу занятий. Таким образом, если проработаю энергично 4–5 месяцев, университет я закончу. А работать энергично я буду, так же как и работаю в настоящее время. Теперь относительно дипломной работы и стажа. Дипломная работа мне не обязательна, так как я кончаю по старым учебным планам, стаж с нынешнего года отменен. Следовательно, сдав последний зачет, я тем самым и заканчиваю университет. Возможно, что, поступив на работу, я возьму у профессора тему, но это, так сказать, моя воля. Так обстоят мои учебные дела, я их запустил, но выправлю.

Теперь о литературе – батько, ты совершенно прав, и я абсолютно с тобой согласен, что нет литературы вне жизни. Я пошлялся по издательствам теперь и убедился, что пишущая братия самая нехорошая разновидность человечества – жалкие, пустые люди, мыльные пузыри. Я иначе не мыслю себе дальнейшей жизни своей, как совмещения работы в производстве с «вечерними литератур〈ными〉 занятиями». Теперь вот о чем – я всегда чувствовал, что жить на твои средства свинство; это тяжело для тебя и нехорошо и для меня, – может быть, развращает меня это незнание забот о куске хлеба. Я всегда хотел (ох, это «хотел») зарабатывать, но все мои попытки срывались. Сейчас я мог бы броситься энергично искать работу, заняться литературной халтурой (она мне дала ведь пару сот рублей) и пр. Но скажу тебе откровенно – теперь мне этого не хочется делать. Нет смысла. Если я теперь возьму работу, то оттяну свое окончание еще на несколько месяцев вглубь будущего учебного года. Что я этим докажу – что 7 лет я квасился в университете, а к концу покажу свою самостоятельность. «Ты похож на ту гетеру, что на склоне грешных дней горько плачет о потере добродетели своей»⁸⁶. Конечно, батько, и мне кажется это настолько ясно, что и писать об этом не стоит: если ты хочешь уйти с работы или по какой другой причине тебе теперь это было б тяжело, то, конечно, мои «вышеизложенные» соображения отпадают. Но если этого нет, то мне кажется резонным, чтобы ты мне помог эти несколько месяцев. Ну вот. Напиши мне, пожалуйста, откровенно, что ты думаешь по этому поводу. Может быть, ты считаешь, что я свинья?

Как я живу теперь – занимаюсь – днем в лаборатории, вечерами и ночами занимаюсь, готовлюсь к зачету по технич〈еской〉 химии; в промежутках между занятиями да и во время их скучаю по Гале. Ужасно глупо и тяжело это – влюбился по-настоящему на склоне лет наконец, женился, и неделю-две поживем вместе, а потом длиннейшие месяцы разлуки. Вот и вся моя жизнь. Да, в трамвае еще (слава богу, едет он 30 минут – времени хватает) философствую «про жизнь и про всё». Иду в воскресенье в театр художественный [на] «На дне»⁸⁷. Ну ладно. Целую тебя, Ва.

Был у Штрума и взял у него деньги, ибо сидел уже несколько дней на пище святого угодника⁸⁸. Батько, ты мне напиши поскорей, буду ждать твои письма с нетерпеньем. Так как ты теряешь мой адрес, то на случай: Москва 57, Покровско[е]-Глебово № 52. Г〈раждан〉ке Мазо, В. С. Гросм〈ану〉.

35

27 февраля [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил твое письмо. Планы, действительно, существуют для того, чтобы эффектно разрушаться, но я надеюсь, что мой план будет исключением. Сейчас закончил подготовку зачета по технической химии, думаю послезавтра сдавать его, беда с ним – материалу так много, что, когда кончаешь книгу, забываешь начало, начинаешь – ускользает из памяти конец. Ты спрашиваешь – почему аналитик? Аналитик (назыв〈ается〉 специальность технической химии) как раз ближе всего к производству, он – химик на производстве. Остальные циклы более теоретические, связаны с работой в больших лабораториях центра – неорган〈ическая〉 химия, органическая химия, физич〈еская〉 химия и пр. Но вообще говоря, выбор специальности мало к чему обязывает: в дальнейшем органик работает не по краскам, а таки куда попадет. Новостей у меня никаких нет, целые дни занимаюсь, никого не вижу. Между прочим, ты пишешь, что Косолапов соберется ко мне зайти, когда будет в Москве. Это совершенно безнадежное предприятие, т. к. я дома бываю не раньше 10–11 часов, и найти мою обитель вечером новому человеку невозможно. Ты знаешь, если я закончу занятия свои к сентябрю месяцу, то, ввиду того что дипломной работы я делать не буду и стаж отменен, передо мной тотчас же встанет перспектива пойти служить в армию. Служба в армии год, служить я буду, вероятно, в какой-нибудь химической части, мой «военный профессор» говорит, что служба эта будет заключаться в том, что три месяца пробуду в строю, а затем буду привлечен к работе в лаборатории. Против этого я, конечно, ничего не имею, наоборот, с удовольствием пойду, как щедриновский губернатор говорил: «что ж, я послужить готов»⁸⁹. Но есть «но» – моя «семейная жизнь». Ты пишешь – почему это житье врозь меня так расстраивает? Это очень понятно: эти беспрестанные разлуки на месяцы после свиданий на несколько дней – чертовски тяжелая штука. Ужасно одиноко, и эта всегдашняя тоска и счет дней до свиданья действуют как хорошая зубная боль. Вот и теперь Галя приедет числа 15–20 апреля, на недели две, и опять уедет, а там год службы. Убей меня гром, в жизни бывают вещи похуже, я это прекрасно знаю, но уверяю тебя, мне от этого не легче. Однако ничего не попишешь. Знаешь, дорогой мой, окончить вуз для меня сделалось какой-то навязчивой идеей, я теперь только об этом и думаю. (Ты, вероятно, улыбнулся, прочтя эту фразу, не совсем добродушной улыбкой.) Я мечтаю: вот кончу, выйду в жизнь, на широкую дорогу, работа, новые люди, новые места, литература. Дай вам бог, молодой человек, удачи.

Батько, дорогой мой, напиши мне, пожалуйста, о себе, что думаешь делать, когда уйдешь из института, почему уходишь, как твоя работа, что слышно у Ольги Семеновны.

Только, ей-же-ей, не пиши ответа через три недели, а то я беспокоюсь каждый раз, не случилось ли с тобой чего, и не ссылайся на то, что занят. Брехня. Ведь всегда можно найти минут 30–40, чтоб написать. Ладно, так напиши о себе, а то мы всё переписываемся исключительно о моей драгоценной персоне. Теперь насчет денег, как говорил покойный кучер Петр. Можно их послать просто – «Гл. почтамт до востребования И. С. Гросману» (но не забудь об этом упомянуть в письме). Ну, будь здоров. Крепко тебя целую,

Вася. 27 февраля

У нас все время собачий мороз, отморозил я себе ухо; до того надоела зима, что смерть прямо.

36

14 марта 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил твое письмо и очень огорчился им. Дорогой мой, я вовсе не взял установку на то, чтобы кончить обязательно осенью, наоборот, я делаю все возможное, чтобы на осень ничего не оставить. Но думаю, что к лету я кончить не успею и оставлю кристаллографию на осень – ведь мне осталось 7 зачетов, и думаю я еще отработать 3 лаборатории. Теперь по-«семейному» поводу. Ей-богу, батько, я не привязан к женской юбке. Если хочешь, то скажу тебе откровенно, как я объясняю себе себя в этом вопросе. Я не удовлетворен во многих отношениях – общественном, личном и прочая, я очень одинок. До женитьбы я так и констатировал – тут плохо, там плохо. Теперь же все свои «горести» я склонен объяснять одной причиной: тем, что не живу вместе с Галей. Знаешь, как в том некрасовском стихотворении: «вот приедет барин, барин нас рассудит»⁹⁰. Конечно, я люблю Галю, но, трезво рассуждая, тяжелое настроение у меня не только потому, что ее здесь нет. Когда она приедет, будет очень хорошо, но не будет совсем хорошо. Так что ты напрасно думаешь, что я строю жизненные планы «на базисе» женской юбки. А когда я себе говорю, что с Галиным приездом сразу все станет хорошо, то я говорю неправду. Это между нами, батько. Как говорят англичане, «говоря откровенно, как мужчина с мужчиной». Что слышно у меня – сдал техническую химию, готовлюсь к докладу «Учение о диалектике и диалектика природы»⁹¹ – это основной доклад нашего семинара⁹², надо прочесть массу литературы. После него возьмусь за коллоидную химию и лабораторию термохимии. А затем приступлю к киту, после которого можно будет вздохнуть (если не свободно, то с облегчением), – физической химии.

Батько, меня огорчило твое письмо и в той части, где ты пишешь о себе. Ты, вероятно, плохо себя чувствуешь в связи с затруднениями в работе. Почему бы тебе не поставить вопрос открыто: без поездки за границу ты не можешь продолжать этой работы. Ведь нельзя же от тебя требовать, чтоб ты самостоятельно разработал методику целой новой сложной области. Батько, а что ты думаешь делать, когда уйдешь из института? Оставаться в Донбассе или махнуть в какое-нибудь другое место? Как здоровье Ольги Семеновны, кланяйся ей и передай мои искренние пожелания поскорей поправиться. Неужели целых полтора месяца ей нужно пролежать? (Или это «Владивосток».)

Пиши мне, батько, очень прошу тебя, и не такие строгие письма. Целую тебя крепко, твой Вася.

P. S. Деньги получил.

Вчера здесь произошел случай: утром недалеко от моей избы, на опушке леса, застрелилась девушка: специально приехала из города и застрелилась. Так это страшно было – раннее весеннее утро, яркое солнце, звенят падающие с сосен капли и на белом снегу лежит молодое мертвое существо с развороченным черепом и черными волосами, забрызганными кровью.

Батько, так ты, ей-богу, пиши мне.

14 марта 1929 г.

37

26 марта 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, хочется тебе написать. Мне кажется все, что ты на меня сердишься за что-то. Не знаю только за что. Что нового у меня? Абсолютно ничего. Разве то, что сдал два зачета, закончил лабораторию физической химии, приступаю со вторника к термохимии и прочел вчера доклад на философском семинаре, прочел удачно – слушатели одобрили, а преподаватель дал отзыв «прекрасно». В общем, учеба идет. В остальных смыслах я «не живу», человеческое сознание ограниченно и не может вместить сразу несколько вещей – ничего не читаю, нигде не бываю, никого не видаю. Ох, зато как хорошо будет сдать последний зачет и покончить с учением. У нас уже три дня весна, смешное время, люди в эти дни балдеют, и те, которым абсолютно не на что надеяться, о чем-то мечтают, а те, которым следует плакать, почему-то улыбаются. Хорошее время, я больше всего люблю первые дни ранней весны, когда солнце греет едва-едва и воздух какой-то надломленный – хотя и холодный, но пахнущий теплом. Ну а мне не нужно плакать и печалиться, и поэтому в эти дни мне очень хорошо. Я очень люблю природу, ей-богу.

Мой товарищ Кугель⁹³ говорил мне, что ему звонила по телефону Липецкая, спрашивала мой адрес, но, очевидно, раздумала приехать, так как ее в моей берлоге не было.

Ты, часом, не собираешься в Москву теперь? Было бы очень хорошо, если б ты приехал.

Не знаю, правильно ли я поступил, на этих днях мне предложили работу, но из соображений учебных я отказался, дело в том, что работа ответственная, требующая большого напряжения, и если б я ее взял, то все мои занятия полетели бы к черту. Я как раз взялся за самый большой зачет на всем факультете – физическую химию. Думаю, что к концу апреля осилю его. После этого фактически университет в основном будет закончен – останутся только «хвосты». Ты знаешь, батько, мне бы очень улыбалось взять практику летнюю в Донбассе, уж больно мне надоела Москва. Но, с другой стороны, я теперь пытаюсь устроить Гале практику в Москве; если это удастся, то мне придется тоже остаться здесь. Если же нет, то не будет смысла сидеть в Москве. Как ты думаешь, у вас там нельзя было б в этом случае устроиться – хотя бы в вашем институте? Я бы лазил каждый день в шахту вместо всех вас?

Ну ладно. Буду кончать. Кланяйся Ольге Семеновне, как ее здоровье?

Пиши мне чаще чем раз в месяц, дорогой мой, ей-богу, это нехорошо.

Крепко тебя целую, твой Вася.

26 марта 1929 г.

38

6 апреля 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил сегодня твое письмо и, в отличие от некоторых, тотчас же отвечаю. Бедная Ольга Семеновна, как же это ее угораздило так неловко упасть – шутка сказать, 10 недель пролежать в гипсе, да еще, вероятно, с сильными болями. Передай ей мое всяческое сочувствие. А ты, батько, на все фронты, и по службе, и в качестве «сидельца». Что у меня хорошего и нового? Пожалуй, ничего нового. По-прежнему занимаюсь. Готовлю теперь «кита» – физическую химию и работаю в термической лаборатории. «Кит» очень большой, чтобы сдать его, надо прочесть 3 тома Каблукова, книгу Ле Блана и зверскую «Теоретическую химию» Нернста⁹⁴. Единственное спасение – то, что предмет чрезвычайно интересный, и я читаю и плаваю в формулах с большим удовольствием. Это не техническая химия, где все приходилось брать зубрежкой. Любопытно, что за этим чтением и разбором формул не замечаешь, как бежит время. Сел утром, кажется, что прошло два часа, глядишь, уже пять часов вечера. Термическая лаборатория мне тоже нравится – очень занятно измерять t° с точностью до тысячных долей градуса (мы определяем скрытые теплоты испарения, теплоемкости, теплоты реакций); чтобы не влиять на показания термометра теплотой своего тела, мы наблюдаем температуру через зрительную трубу, и очень смешно глядеть на градусник на расстоянии трех аршин.

В общем, этот период учебы интересный и нравится мне. Зато после него пойдет опять зубрежка, будь она проклята, но опять-таки «зато» после зубрежки я буду fertig⁹⁵. Заниматься я буду, вероятно, до первого июня, а затем возьму практику. Дело как будто клонит к тому, что Галина практика будет в Москве, следовательно, и я останусь здесь. Я думаю, что не стоит тебе заране говорить с кем-нибудь по этому поводу, поскольку вопрос о моей поездке совсем еще не решен.

От мамы получил сегодня письмо, она пишет, что не имеет от тебя писем, и, так же как ты о ней, справляется у меня о тебе. Ох и писатель же ты, батько, скупой. Весна, которая меня радовала, «тюкнула», опять холодно, такое зло берет на этот северный климат; у вас, наверное, тепло уже? Ну-с, вот, поговорили. Могу сказать, что психически последнее время я себя чувствую хорошо и что мое всегдашнее скверное настроение из всегдашнего сделалось довольно редким. Батько, дорогой мой, если ты не так уж экстра занят, то пиши мне почаще, чем раз в месяц. Очень прошу тебя об этом. Будь здоров. Крепко тебя целую, Вася.

Пламенный, пролетарский привет Ольге Семеновне.

6 апреля 1929 г.

39

10 апреля [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой папа, получил твоих два письма. Я не знаю, что говорил Лобода⁹⁶ Наде, что говорила Надя тете, тетя Ольге Семеновне и что писала Ольга Семеновна тебе. Это раз. Два – это то, что пишу я тебе об этом всем не для того, чтобы оправдаться, держать ответ перед грозным отцом или даже исповедоваться перед тобой (кстати, исповедоваться я не мог бы ни перед кем, так как у меня нет ни высоких заслуг, ни преступлений), а пишу, во-первых, потому, что, зная, как тебя все это огорчает, хочу тебе рассказать «всю правду», а во-вторых, потому, что смешно было бы обойти молчанием такую штуку, когда она возникает между мной и самым близким мне человеком. Начну с занятий. Ты чего-то не понимаешь? Я тоже не понимаю, чего ты не понимаешь. Поэтому начну с начала. Сентябрь месяц у меня ушел на гонку за лабораторией. Затем до половины октября я готовился к предварительному зачету по органич〈еской〉 химии. Затем до Рождества работал в лаборатории. Приехал в Москву из Бердичева 11 января и до февраля бил баклуши, так как в лаборатории был ремонт. Затем продолжал работать в лаборатории орган〈ической〉 химии и закончил ее в середине марта. Работа затянулась, т. к. то не было реактивов, то сама работа не клеилась: на последних два синтеза я потратил около трех недель, роясь в немецкой литературе и переделывая их в лаборатории: не выходили. Теперь я готовлюсь к зачетам и работаю весьма много. Мое мнение о истекшем годе: работая в лаборатории до 7 ч. вечера, т. е. 7–9 часов в день, я мог бы с часов 9 до 12 ночи заниматься теорией. Этого я не делал, читая беллетристику или препровождая время с товарищами. Время свое я мог бы уплотнить, но не сделал этого и, откровенно говоря, жалею об этом теперь. С другой стороны, это был, пожалуй, самый мой продуктивный год в Москве. Резюме: сделано за год много, но сделать можно было еще больше.

Я пишу, что год прошел. Это не так. Осталось еще добрых два месяца с хвостиком работы. За это время мне нужно сдать зачеты: «Методы количественного анализа» (это весовой, объемный, газовый и электроанализ – курс, не имеющий отношения к лаборатории, которую я работал летом), органическую химию – теоретический курс – здесь работы месяца на полтора, т. к. материал чертовски велик, и, наконец, пару пигмеев – геологию и кристаллографию, недели две работы. Кроме того, я посещаю практич〈еские〉 занятия по геологии и кристал〈лографии〉, это раз в неделю по 2 часа, но эти-то последние меня и привязываю〈т〉 к Москве. Надеюсь, эту программу к 15 июня выполнить, и тогда на будущий год мне останется только лаборатория физической химии и один зачет – технич〈еская〉 химия. Уф! Вот тебе подробная сводка моих учебных дел.

Теперь относительно пивных. Я действительно довольно часто посещаю их. Но между посещеньем пивной и пьянством нет сходства. Зайти в пивную и выпить бутылку пива – в этом нет ничего ужасного. Конечно, бывали случаи, когда я, действительно, солидно выпивал – не только пиво, но и водку и был пьян как «сапожник», однажды даже поехал в Ригу, в той самой комнате, где когда-то жил вместе с Лободой.

Но и в такой выпивке, устраиваемой раз в месяц или полтора, я не вижу ничего ужасного. В самом деле, такие выпивки не вредны для здоровья потому, что они редки. Такие выпивки не мешают работе опять-таки потому, что они редки. Ты скажешь: можно втянуться. Совершенно верно. Но втянуться может или очень убогий, или очень и очень несчастный человек. Я же не умственно убогий, а когда я чувствую себя несчастным или одиноким, у меня нет ни малейшего желанья пить, наоборот, выпиваем мы, когда хочется повеселиться, попеть, «побаловаться». Я знаю, что ты держишься другой точки зрения и считаешь, что все это даже в самых малых дозах – свинство. А мне кажется, что это не плохо; конечно, хорошего в этом тоже ничего нет. Вероятно, тебе писали про этот мой «грех». Относительно того, как я себя вел по отношению к Лободе, что ты пишешь, что и ты бы меня назвал хамом – я ума не приложу, чего я такого сделал.

К Вене я питал самые дружеские чувства до самого последнего времени; во время его болезни эти чувства, смею думать, показал лучше, чем его братья, которые для него пальцем о палец не ударили. К брату его относился самым корректным образом до тех пор, пока он не начал меня выживать самым очевидным образом⁹⁷. Да о чем говорить. В этом деле я чист. Ну вот, кажется, все, что я хотел тебе написать. Буду очень рад, если твое представление обо мне после «того» письма станет лучше. В двух словах я тебе скажу то, что думаю о самом себе: я не падший, я и не подвижник, я самый средний честный человек; но есть одно обстоятельство, которое, как мне кажется, не дает мне ни упасть на самое дно, «ни погрузиться в тину нечистую мелких помыслов, мелких страстей»⁹⁸.

Это глубокое внутреннее сознанье, что жить можно, только служа какому-нибудь высокому делу и любя это дело. Жить не для себя и не собой и узким кругом двух-трех людей. К большому своему горю, я не нашел такого дела, но верю, что найду. У Рабиндранат〈а〉 Тагора есть фраза: «О великая даль, о пронзительный зов твоей флейты»⁹⁹. Ну вот, я думаю, что этот зов выведет меня на настоящую дорогу, по которой ходят настоящие люди. Ты меня прости за высокий стиль, ведь он искренен.

Целую тебя, батько. Вася.

Надеюсь, что ты мне скоро ответишь, буду ждать твоего письма с нетерпением.

10 апреля.

40

8 мая [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил твое письмо. Ты меня ругаешь, почему я сразу не пошел к врачу, а «страдал» два дня. Это действительно глупо; в следующий раз я обязательно пойду в тот же день. Галя уехала вчера в Киев, пробыла здесь 12 дней. С занятиями моими в связи с ее приездом у меня произошла заминка, но я себя в этом не виню, как-никак, а причина уважительная. Я все ж таки успел за это время закончить термохимическую лабораторию и сдать зачет по военной химии. Физическую химию пойду, вероятно, сдавать в понедельник. Уф, уф, сдать бы ее, тогда все горизонты очищаются. Завтра начинаю лаборатории микроанализа и технического анализа (того самого, что не доделал в прошлом году). Теперь, батько, относительно летних перспектив. Гале удалось устроить практику в Москве, в Украинском Постпредставительстве при Совнаркоме, это окончательно оформлено, и ей уже выдали бумажку, что с июня месяца она может приступить к работе. Приедет она, вероятно, в первых числах июня. Я уже подал заявление в комиссию по летней практике о том, что прошу дать мне практику в Москве, результат будет известен только в конце мая, наверное не могу сказать, но вероятней всего, что практику в Москве я получу, и тоже к числу 15–20-му приступлю к работе. Так обстоит с летними делами. Теперь относительно твоего предложенья работать в Сталине (Макеевке). Мне это улыбается. Даже не улыбается, а больше, это то, чего я очень хочу, что мне нужно. Из всех мест СССР Сталино (округ) меня наибольше привлекает. Поэтому, если возможно договориться теперь о работе, обязательно сделай это. Летняя практика кончается к 1 октября, следовательно, если нужно обусловить срок, то говори о начале октября. К этому времени и университетские мои дела будут ликвидированы полностью. Батько, а как твои планы, где ты будешь в это время? Насчет химика, нужного вам, я толковал с нашими окончивающими – не выражают желанья ехать, повешу объявление в Хим〈ическом〉 институте и укажу ваш адрес. Деньги получил, спасибо большое за «надбавку», она пришлась более чем кстати. Батько, родной мой, напиши мне не в конце мая, а раньше, если занят очень, то напиши коротенькое письмо. Не забудь написать, как здоровье Ольги Семеновны, и не забудь передать ей привет. И как твои планы, будешь ли в Сталине осенью? Пока всего хорошего. Крепко тебя целую, твой Вася.

Значит, я всячески готов ехать в Сталино с октября месяца.

8 мая

41

19 мая [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил ли книжки уже? Ты в своей открытке грозился написать мне письмо, но угрозы своей не исполнил. Что у меня нового? Сдал в пятницу экзамен по физической химии. Теперь принялся за хвосты – их у меня 5. Если экзаменационную сессию продлят до 20 июня, то я успею закончить университет сейчас, если же профессор коллоидной химии уедет раньше, то придется оставить один зачет на осень. Мне это не хочется, и я постараюсь всяко успеть сдать все перед летним перерывом. Сейчас готовлю полезные ископаемые и кристаллографию, эта проклятая кристаллография мне внушает ужас, предмет ерундовый, но смертельно скучный – сплошная зубрежка.

Ты знаешь, я так привык быть студентом, что теперь, после того как сдал физич〈ескую〉 химию и фактически кончил университетскую программу, мне как-то странно. Как это я вдруг, через некоторое время перестану ходить в университет, сдавать зачеты, приезжать к 1 сентября, ездить на рождественские каникулы, что я войду в совершенно другую систему человеческих интересов, «новая система обращения». Ну ладно. Чтобы войти, нужно пока возможно энергичней «обращаться» в старой системе. С практикой моей еще не выяснилось, узнаю во вторник. Вероятно, практику я получу – имею все основания на это: 1) ни разу еще не был; 2) кончаю университет. Но я думаю брать ее не с 1 июня, а с числа 15–20-го, чтобы успеть «дозаниматься».

В материальном отношении моя и Галина работа дадут нам прожиточный минимум, я еще надеюсь летом устроить себе какой-нибудь литературный приработок. В общем, образуется. Если сможешь, то вышли мне еще одну «июньскую получку», т. к. пока заработки только в перспективе. Заходил я в профком справиться насчет вашего химика. Говорят – на такие условия никто не хочет ехать, мало жалованья. Вообще же у нашей публики тенденция оставаться в Москве во что бы то ни стало. Батько, дорогой, как там у тебя, не предвидится командировки в Москву? Очень хочется тебя видеть, поселился бы на моей даче – здесь теперь очень хорошо. А как у тебя насчет дальнейших планов, идешь ли в отпуск, куда, когда? Как насчет того, чтобы уехать из Сталина? Напиши, пожалуйста, обо всем этом. Потом, почему ты не пишешь, как здоровье Ольги Семеновны, ходит ли она уже? Кланяйся ей.

Пока всего хорошего. Крепко тебя целую, твой Вася.

19 мая.

Пиши!

42

26 мая [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой мой, получил твое письмо. Батько мой, мне бы очень хотелось повидаться с тобой, если б была хоть маленькая возможность, я бы приехал в Сталино. Мы бы с тобой посидели вечером в саду и хорошо поговорили, может быть, как еще ни разу не говорили. Может быть, через пару месяцев увидимся, а раньше, должно быть, не выйдет – это очень печально. Дорогой мой, ты просишь, чтобы я тебя не «утешал». Хорошо, не буду. Скажу только, что большая часть причин твоего нехорошего состояния лежит не в объективных, уже не поддающихся исправлению обстоятельствах, а в чисто временных, преходящих моментах: в том, что ты переутомился, неудовлетворен работой проделанной, попал в пренеприятные отношения с сотрудниками. Так мне кажется. Я уверен, что когда эти временные обстоятельства пройдут, то и настроение у тебя станет лучше, и ты не будешь так мрачно смотреть на жизнь. Ей-богу, дорогой мой, увидишь, так будет. От этого, конечно, сейчас не легче. Мне бы очень хотелось с тобой увидеться. Сейчас я эти несколько дней хожу и все время думаю о тебе, и мне представляется, что ты так одинок, как старый волк, который забился в темный угол; вот молодой волк пришел бы, и мы вместе б поскулили на луну. Как-то я не умею выразить, что хочу сказать, а хочу сказать, что мне бы хотелось тебя крепко поцеловать и обнять, и наверное стало лучше.

Батько мой дорогой, ты беспокоишься о моей практике, откровенно говоря, и я о ней беспокоюсь – все пока очень неопределенно, и никак не выяснится, дадут ее мне или нет. Завтра нажму и думаю, что в ближайшие пару дней узнаю окончательно. Хочу тебя просить – ни в коем случае не ставь в связь свои намеренья с моими делами. Я не пропаду уже. Человек научается быстрее всего плавать, когда его не держат на веревке. Чуешь, батько? Серьезно прошу тебя. С учебой дело благополучно: сдал в среду полезные ископаемые, завтра думаю сдать стереохимию, в пятницу отравляющие вещества, а в будущий понедельник кристаллографию. Тогда останется коллоидная химия, с которой можно «расправиться» за две недели. Значит, мне занятий осталось три-четыре недели, и если коллоидный профессор не уедет, то кончу теперь. Вот только практику себе устроить. Не знаю, как будет осенью, вероятней всего, что пойду в армию. Лучше ее отбыть теперь, чем брать (устраивать) отсрочки, а потом весь год чувствовать себя связанным. Галя приедет, должно быть, в конце будущей недели, а может, позже немного. Дорогой мой, ты не писал мне совсем о том, думаешь ли оставаться в Донбассе или уезжать? Может, в Москву собираешься? Приезжай сюда, батько, отсюда легче устраиваться, и мы б повидались: это было б очень хорошо – ведь скоро год, как мы не виделись. Я вдруг вспомнил, как ты приехал в Криницу запыленный, больной и как я ужасно смутился, когда знакомил тебя с Галей, – ведь жениться стыдно, а я взял да и женился.

Целую тебя крепко, мой дорогой.

В〈о〉скр〈есенье,〉 26 мая, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

43

[Июнь 1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, отвечаю на твое письмо спустя пару дней. Что у меня слышно? И плохое и хорошее. Плохое то, что с практикой моей дело как будто не выгорело. Мне дали место на текстильной ф〈абри〉ке, но я отказался от него, – во-первых, потому, что это на выезд, во-вторых, потому, что на текстиле для химика нет работы, тоска да и только; и ко всему плата 50 р. в месяц.

В пятницу выяснится, может, дадут мне место в Москве. Хотя надежды мало. В смысле учебном это меня не смущает – в конце-то концов вся практика сводится к анализам (текущим), а титровать и взвешивать я умею, слава богу. Для окончания она мне тоже не составит препятствия – я был сегодня у декана, и он мне сказал, что выдаст диплом без практики. Но вот в материальном отношении это плохо, очень плохо; буду искать всеми силами работу, но вот найду ли ее – вопрос.

Теперь второе плохое – это то, что я провалился вчера по кристаллографии. Второй провал за всю мою учебу. Предмет жуткий, и меня физически тошнит, когда я сегодня снова открыл книжку и начал зубрить тетраэдрические трапецоэдры. Брр. Пойду в следующий понедельник опять. Зачетов после физической химии я сдал 2 и закончил лабораторию микроанализа. Осталось мне кристаллография и коллоидная химия, да еще специальный курс отравляющих веществ (но это не зачет – надо просто за 2 часа просмотреть записки и сдать). Значит, если в понедельник сдам кристаллографию, то тотчас засяду за коллоидную и сдам ее к 26-му (профессор принимает 26-го). И конец. Пойду в канцелярию получить диплом. Ты, батько, извини, что я с такими подробностями пишу о зачетах, но меня это теперь очень занимает. Шутка сказать, столько лет учился, а теперь кончаю, неожиданно.

Получил только что телеграмму от Гали – завтра приезжает в Москву. Это то, что у меня хорошего. Да, вот что: зимой мне предстоит стать папашей, а тебе дедушкой¹⁰⁰. Не знаю, считать ли это хорошим или плохим. Во всяком случае, докторица смотрела Галю и нашла, что «выхода из интересного положения» ей нельзя делать. Да и Галя сама не хочет. Чуднó. У меня будет сын (а вдруг дочь?). Как ты смотришь на такую новость? Ну вот, батько, мой дорогой. Настроение у меня, в общем, хорошее. Только неприятно с практикой, да заниматься надоело отчаянно, а как назло, два последних зачета – сплошная зубрежка, но это пустяки, три недели посижу основательно, и точка. А настроение у меня хорошее оттого, что чувствую себя «у врат царства». Знаю, что «царство» тяжелая штука и что шипов в жизни куда больше, чем роз, но тем не менее хорошо. Хочется мне много читать по хозяйственным вопросам – разобраться самому, что и как у нас делается, но главное, хочется в жизнь войти, перестать быть зрителем, самому принять в ней участие. Не знаю почему, но от мысли остаться в Москве меня воротит; мне кажется, что все здесь «дутое», а что «настоящее» там, «на периферии» и, конечно, прежде всего в Донбассе. Ведь нехорошо я здесь жил, малосодержательно, пусто. И над этим периодом своей жизни надо поставить точку. Все изменить – обстановку, знакомых, интересы и, конечно, прежде всего себя самого. Так или иначе, осенью отсюда уеду. Вероятней всего, пойду в армию. Меня убеждают попытаться устроиться на военный завод, «зачем терять год жизни?». Но мне кажется, что в армии я не потеряю года, а, наоборот, кое-что приобрету. Беда только, что красноармейцам платят 3 р. в месяц, а я, можно сказать, обременен женой и детьми (в проекции). Ну, к тому времени, может, чего выгорит, не пропадет же младенец.

Да, дорогой мой, ты пишешь насчет того, чтобы стать мне Василием Семеновичем. Я бы сам рад, но, во-первых, это стоит 25 р., а во-вторых, как-то неловко превращаться из Иосифа в Василия¹⁰¹. Интересно, что мама мне в открытке написала сегодня точно твоими словами об этом самом: «сделай это перед получением диплома». Ну ладно. Буду кончать. Целую крепко тебя, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Батько, давай писать друг другу почаще, ей-богу, можно выкроить час в неделю для этого дела.

44

[22 июня 1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил твое письмо. Мне приходится извиняться, как и тебе, отвечаю через неделю. Дорогой мой, ты так неопределенно пишешь о своих дальнейших перспективах. Я прекрасно понимаю тебя, что тебе все осточертело и что самое лучшее тебе было до весны не брать работы, закатиться в какую-нибудь глушь – Криницу или хороший сосновый бор. Батько, дорогой мой, но, может быть, прежде чем «закатываться», ты приедешь в Москву? Если у тебя будет к тому возможность, пожалуйста, сделай это. Вот увидишь, все будет хорошо – отдохнешь, успокоятся нервы. Только вот беда с материальной стороной. Как устроишься? Меня все это очень интересует, но если тебе почему-либо неприятно, то не пиши.

Теперь насчет твоих соображений на мой счет. По поводу ребенка – видит бог, что я не горю желанием стать молодым счастливым отцом. Проще – я прекрасно понимаю, что это не легкая вещь, что это накладывает серьезнейшие обязательства и прочая, и прочая. Но вот какая штука – Галя уже делала аборт, и с весьма тяжелыми последствиями, теперь же врач ее предупреждает, что второй эксперимент такого рода совсем для нее скверен. Что же делать?

Галя мне говорит: «Как ты хочешь, я согласна делать эту штуку». Но мне кажется, что нехорошо калечить человека. И поэтому, а не по легкомыслию я собираюсь тоже стать батькой. Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что это наиболее приемлемый выход. Да, батько, я обиделся за Галю; ты пишешь: «Если Галя тебя любит, она должна подумать, какой хомут она тебе одевает на шею». Во-первых, я его сам одеваю, если б я сказал слово, то Галя завтра же пошла в больницу на предмет снимания хомута; а во-вторых, откровенно говоря, ведь если я одену один хомут, то Галя их оденет десять, по существу-то ведь вся тяжесть этого «несвоевременного ребенка» ляжет на нее, а не на меня. Учиться, кормить, жить в крайне стесненных обстоятельствах, не спать ночей – это предстоит ей, а не мне. Скажу, как чеховская Варенька: «Сознайтесь, что вы не правы»¹⁰².

Насчет того, что мне грозит «погрузиться в тину нечистую мелких помыслов»¹⁰³, я уже думал. Нет. Если человек погружается, то ему ничего не поможет, будь он трижды свободен от всяких материальных тягот. А если в нем есть подлинное, глубокое желание жить настоящей жизнью, то он ей и будет жить, вопреки и несмотря на тормозы. Таково мое мнение – мнение человека, знающего «тяготы жизни» только по книгам. Может быть, через год я изменю свое мнение. Поживем – увидим. Теперь о прочих делах. Я кончил университет. А может быть, вернее сказать, «ты кончил университет». В таком случае поздравляю тебя.

Нет, не стоит писать мысли мои по поводу этого треугольника: «я, ты, университет». Они настолько обидны и тяжелы для меня. Лучше, когда ты приедешь в Москву, мы поговорим обо всем, поговорим и об этом. Был в предметной комиссии, и мне там написали «ст〈удент〉 Гросман выполнил учебный план химич〈еского〉 отд〈еления〉 1-го МГУ». Теперь надо пойти в деканат выправлять себе свидетельство. Насчет практики. Практику я получил в Москве на большом мыловаренном заводе¹⁰⁴: работа аналитическая – определение жирных кислот, свободной щелочи, анализы соды, стирального порошка, глицерина и т. д. Вчера работал первый день. Скучновато. Плата 65 р. Работы 9 часов (1 ч. перерыва) – с непривычки я устал смертельно, приехал домой полумертвым. Правда, у меня легкий грипп, повышена температура, может быть, поэтому так устал. И еще неприятно, что это чертовски далеко – 2 часа езды, и приходится стоять в битком набитом трамвае. Думаю, что, когда простуда пройдет, будет легче. С первого же дня я убедился, что практика мне необходима. Учеба – это одно, а работа в производстве – совсем другое. У меня такое чувство, что я ничего не знаю; утешаю себя тем, что все оканчивающие рассказывают о себе то же самое, потом быстро входят в курс дел и видят, что кое-что они знают. Надеюсь, что и со мной будет так же. Теперь о дальнейших перспективах. В связи с Галиным «грядущим молодым человеком» я решил (в противоположность всем прочим, ранее состоявшимся решеньям) в этому году не пойти в армию, а работать по военной промышленности. Флаксерман¹⁰⁵ мне устроила свидание с Постниковым – это человек, возглавляющий Глав〈ное〉 упр〈авление〉 военной промышленности¹⁰⁶. Между прочим, я не видел в жизни такого гиганта, не человек, а Эйфелева башня. Мы с ним поговорили (я окончил по специальности «органич〈еская〉 химия» с уклоном по отравляющим веществам), и он обещал меня «использовать» по специальности: через дней десять выяснится, куда меня направят. Я бы грешным делом хотел работать в центральном управлении: шесть часов работы, больше свободного времени, а на меня теперь напал писательский зуд.

В общем, не знаю, может, все кончится ерундой, но пока перспективы благоприятные; посмотрим, как они осуществятся. Ну, кончаю. Всего хорошего. Крепко тебя целую, Вася.

45

10 июля [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, извини, что не ответил сразу на твое письмо. Я так был занят эти дни, что никак не мог собраться. Дорогой мой, не беспокойся о моем здоровье – я уже чувствую себя совсем хорошо, устаю гораздо меньше, и, в общем, все в порядке. Был у врача, и он нашел, что легкие и сердце у меня в порядке. Что касается трамваев и автомобилей, то чего вдруг мне попадать под них; 6 лет не попадал, а теперь попаду. Ты спрашиваешь, где я обедаю? В всевозможных столовках – иногда в хороших, иногда в плохих, но, откровенно говоря, по большей части в плохих. Работа на заводе скучновата – однообразные, немногочисленные анализы, техникой которых я овладел за несколько дней. Если в дальнейшем мне будет предстоять такая же работа, то я себе не завидую. С военной химией дело не решено окончательно, но вероятней всего, что работу я получу: вчера уже заполнял анкеты; дело задерживается из-за того, что мне нужно представить рекомендации членов партии, а все знакомые «партейные» уехали в отпуск, и мне придется писать им; пока получится ответ, пройдет дней десять. Где буду работать, не знаю – очень возможно, что меня оставят при центральном управлении; это мне улыбается, во-первых, потому, что нужно будет работать шесть часов, а во-вторых, не так далеко ездить, как на завод.

Ну, вот тебе «деловая» часть моего письма. Дорогой мой, твое письмо так неопределенно в той части, где ты пишешь о себе, что я так ничего и не узнал, что и как. Напиши мне, пожалуйста, ведь через несколько дней ты уходишь со службы, неужели же ты до сих пор не знаешь, где ты будешь жить – останешься ли в Сталине или уедешь? «И если да, то куда?» Батько, во всяком случае, тебе надо отдохнуть несколько месяцев – это обязательно. Ты пишешь о Кринице. Да, Криница, как помощник прокурора в «Сирене» скажу: «М-да, в Криницы я бы, пожалуй, поехал»¹⁰⁷.

Настроение у меня неважное – скучновато жить, завод, обед, три часа на книжку, прогулку, затем сон и на другой день опять завод и это всё. Мне бы очень хотелось теперь писать, есть о чем, и кажется мне, что выйдет хорошо, но нет времени. И бог весть, когда оно будет. Любопытно, что люди, не сидящие в тюрьме, полагают себя свободными. В действительности же они тоже кандальники и находятся под гласным надзором всяческих обязательств и норм. Человек ходит и действует как будто самостоятельно, а в действительности делает то, что ему нужно (?) и что ему вовсе не хочется делать. Я уверен, что среди сорока или пятидесяти тысяч рабочих, едущих в 6 ч. утра на работу, не наберется и десяти, которые делают это по желанию и с удовольствием. Нужно – вот и все. Можно даже высказать такую парадоксальную мысль, что сидящий в тюрьме гораздо свободнее живущих на свободе. Он располагает своим временем: хочет – 12 часов ковыряет в носу; хочет – думает трое суток подряд о планете Нептун; хочет – спит. А я вот не могу и часа ковырять в носу, т. к. через десять минут надо ехать на завод. Ну да ладно.

Целую тебя крепко, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Дорогой батько, пиши мне, не забывай меня: твои письма мне доставляют большую радость (если они без головомоек), а если б увидеться, то было [б] еще лучше.

10 июля.

Кланяется тебе Галя.

46

30 [июля 1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, послал тебе вчера открытку, а сегодня ходил в свою университетскую комиссию. Дело представляется в весьма печальном свете. Места у них для химиков есть, но из рук вон плохие: курский сах〈арный〉 завод, винокуренный завод и т. д. Это не годится во всех отношениях, – во-первых, отвратительная работа, во-вторых, уездная провинциальная глушь.

Может быть, им представится что-нибудь лучшее, но это вопрос будущего. Я полагаю поступить следующим образом: числа 3-го я уеду в Бердич〈ев〉, а Галя в Киев, поживу там дней 10–12, если у тебя с подысканием для меня сходной работы на Донбассе (Сталин, Макеевка) ничего не выйдет, то я возьму любое место, которое мне предложит комиссия. Дело ко всему осложняется денежным вопросом, так что особенно долго я не смогу ждать. Поэтому я в основном надеюсь на тебя. Пиши мне по адр〈есу〉: Бердичев, Училищ〈ная улица〉, 6¹⁰⁸. Я тебе уже писал, что призыв будет только 25 октября. Сейчас я уже ничего не делаю, сижу, так сказать, на походном положении.

Я не раскаиваюсь, что отказался от работы в ВСНХ¹⁰⁹, бог с ней: это чиновничье дело мне совсем не по душе.

Положенье, правда, несколько скользкое. Я прошу тебя устроить мне работу, в то время как ты сам ее не имеешь. Пиши поскорей на бердич〈евский〉 адрес и сообщи, по какому адресу писать тебе. Крепко целую, Вася.

30.

47

[1 августа 1929¹¹⁰, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, я отправил тебе сегодня письмо и сегодня же получил письмо от тебя. Напиши, куда едешь в отпуск. Я рад, что ты мне сообщаешь о своем положении, хотя бы в общих чертах. Дорогой мой, почему бы тебе не согласиться насчет Москвы, ведь это очень неплохо, будем вместе путешествовать в худож〈ественный〉 театр и пр. Ты спрашиваешь о наших доходах: 105 р., увы, но, вероятно, с августа я пойду на денеж〈ную〉 службу. Ну да ладно. Дорогой мой, зачем же ехать в Криницу, если она приелась. Мир велик. Черноморское побережье тоже. Целую крепко, Вася.

Июль – сентябрь 1931

Окончив университет, Гроссман отправляется работать в Донбасс.

В одной из своих автобиографий, написанной в 1952 году, он сообщает: «В 1929 году по окончании университета я поехал в Донбасс и поступил на работу в Макеевский научно-исследовательский институт по безопасности горных работ, заведовал газово-аналитической лабораторией на шахте „Смолянка-11“. В Донбассе я работал, помимо Макеевского института, в Донецком областном институте патологии и гигиены труда – химиком, научным сотрудником, а затем ассистентом кафедры химии в Сталинском медицинском институте (гор. Сталино)»¹¹¹.

48

8 июля 1931, [Москва]

Дорогой батько, приехал вчера в Москву. Остановился у Нади. У нее прекрасных три комнаты, в саду, в полутора минутах ходьбы от трамвая¹¹². Благодушествую.

Перспектив работы в Москве сколько хочешь. Но сразу же во весь рост встает вопрос – отпустят ли с Донбасса? Москва мне очень нравится – москвичи нет. Смотрю на них суровыми глазами Донбасса. Посижу здесь еще недельку и катану на Киев – Бефдичев [sic! – Ю. В., А. К.], Псыщи.

Как-то ты там, работаешь? Что с окислами азота?

Между прочим, можно мне здесь устроиться ассистентом в Горном институте¹¹³.

Эх!

Все ребята мои здесь, за исключением Лободы – этот сукин сын уехал на 20 месяцев в экспедицию Сахалин – Камчатка – Чукотский полуостров¹¹⁴.

Между прочим, людей туда прямо рвут. Не катнуть ли нам. А?

Ну ладно, посмотрим.

Настроенье у меня хорошее.

Целую тебя крепко, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Что с выигрышем твоим? Неплохо было б тысяч пять взять¹¹⁵.

Береги себя, не переутомляйся.

Не откладывай ни в коем случае отпуск.

Взял для тебя ботинки.

8. VII.31

49

[Между 9 и 20 июля 1931, Москва]

Дорогой батько, получил твое письмо. Я очень рад, что наша работа немного пошумела¹¹⁶; так и нужно.

О тебе. Батькос, куда же ты едешь отдыхать? Езжай на Кавказ. Оставь свой адрес. Ведь ты вернешься к 20-м сентября, через месяц после меня, а за это время, вероятно, нужно будет не раз с тобой посоветоваться.

Что ж, быковская перспектива¹¹⁷ мне не кажется скверной. Нужно только оговорить срок (год или два); и, кроме того, по дороге завернуть в Свердловск¹¹⁸ – этот город мне больше улыбается. Но прежде всего нужно хорошо отдохнуть. Не меняй срока отпуска. Не задерживайся зря в Сталино. Езжай на Кавказ!

Обо мне. В Москве кое о чем договорился. Сарра Абр〈амовна〉 говорит, что можно меня вытащить на военный завод, и если захочу, то уйти оттуда тоже не так трудно. Но есть много «но». Первое «но» – это квартира; второе «но» – отсутствие пламенного желанья ехать в Москву; третье «но»… Одним словом, «но» порядочно.

Твое предложение относительно Сибири, очевидно, вопрос нескольких месяцев, так что мы его сумеем обсудить по твоему возвращению. Если «но» пересилят и мне придется остаться на зиму в Сталино, то я хочу во что бы то ни стало оставить одну службу. Но здесь опять масса «но»: в Медине неинтересно, но есть комната; в Патологии лучше, но нет комнаты и плохо с деньгами. Одним словом, не знаю, как и что будет: останусь ли, если поеду, то куда; если не поеду, то где оставаться.

Если у тебя есть по этому поводу соображения, то напиши их мне.

Целую тебя крепко, твой Вася.

50

1 августа 1931, [Бердичев]

Пару слов «беллетристики»: я в Бердичеве с 20 июля. Отдыхал все время с тетей на даче, в деревне. Ел как бык. Пил по 20 стаканов молока в день. Поправился на 2 кило. Завтра поеду в Кичеево (под Киев), где посижу с Сашей и тоже подправлюсь. Побуду там числа до 12–15-го. Затем на пять дней поеду «доправляться» в Берд〈ичев〉. Все это не очень весело, но зато дает килограммы.

В Москве провел время очень интересно (т. е. много пьянствовал) и очень весело (т. к. пьянствовал на чужой счет).

Маму позавчера проводил в Одессу.

Катюша разговаривает, ходит, кланяется тебе. Мне сдается, папаша, что она будет зимовать в Бердичеве¹¹⁹.

Видел в Москве Гришку Левина. Розалию Григорьевну арестовали, очевидно в связи с меньш〈евистским〉 процессом, недавно выпустили (7 месяцев сидела)¹²⁰. Ну ладно… поговорим.

Пиши мне на адрес бердичевский. И не забудь свой оставить. Целую! Отдыхай хорошо!

Привет О〈льге〉 С〈еменовне〉. Ва.

1. VIII.31 г.

51

27 августа 1931, [Сталино]

Дорогой батько, получил сегодня твое письмо и был ему очень рад. Очень рад тому, что ты устроился, что ты в Кисловодске, что ты будешь лечиться и что ты доволен. Сиди там подольше, наслаждайся воздухом и звездами, в общем, поправляйся, пей и закусывай, и пусть тебя не волнует никаких глупостей¹²¹.

Приехал я, как ты понимаешь, не 20-го, а вчера, 26-го.

В лаборатории все тихо и мирно. Экспедиция в экспедиции. Мордкин вернулся 20-го. Работает много. Был два раза в шахте уже. Работу ведет не в камере¹²², а по определению H₂S¹²³ в шахте. Если не ошибаюсь, он уже таскал с собой в шахту хлорную известь даже¹²⁴.

Я вернулся лишь вчера и думаю действовать по твоей инструкции, т. е. составить план работ, накручивать H₂S для Раввина¹²⁵ и обмозговывать камеру. Вот и все по лаборатории. В институте тихо и спокойно. По мединституту занятия еще не начались – нас прикрепили к общей химии, а аналитика нас касаться не будет. Начнем, вероятно, числа 5–10 сентября. Батько, что же получается? Я начну такой же год, как и прошлый, – с той разницей, что начну его не с 1 января, а с 1 сентября.

Сегодня спрашивал Шульмана: дадут ли мне квартиру, если я откажусь от Мед〈ицинского〉 И〈нститу〉та. Он сказал, что нет. Следовательно, от Мед〈ицинского〉 И〈нститу〉та отказаться я не могу. А раз я сейчас не откажусь, то позже нельзя будет – в середине занятий ведь этого нельзя делать.

Остается либо уйти из Патологии, либо взять в ней «полставки», с тем чтобы бывать через день. До твоего приезда я, конечно, никаких шагов предпринимать не буду. Во всяком случае, твердо знаю, что сделаю все возможное, чтобы этот год не был похож на прошлый. Ибо сие для меня не физической, а моральной смерти подобно, что гораздо хуже¹²⁶. Настроение у меня, против ожиданья, хорошее. Очевидно, хорошо отдохнул (успокоил нервы + 5 кило живого веса). Очень одинок без тебя, не с кем слова сказать по душам, очень хочу тебя видеть.

Действительно, страшно. Нет ни одного человека, который был бы человеком и с которым можно было б по-хорошему поговорить. А для нашего брата-интеллигента это много значит: «поговорить по душам». А кругом исключительно адиты и ничтожества. Ну и черт с ними.

С деньгами плохо, но послезавтра уже будут платить. Получу за эти 6 дней рублей 30–40, на несколько дней хватит, а там будет видно. Пиши мне, дорогой мой. Ешь, поправляйся, дыши, любуйся небом и горами и не думай ни о чем прочем. Целую тебя крепко, твой Вася.

27. VIII.31.

52

[Конец августа – первые числа сентября 1931, Сталино]

Дорогой батько, ты «пискнул» письмо и умолк. Почему бы тебе не продолжать в том же духе. Ведь свободного времени у тебя много. Что рассказать тебе о своем житье-бытье? Живу я пока у Добы Мееровны. Моя квартира внушает мне такой ужас, что я ни разу на ней еще не был. Проходя через двор, знаю только, что зловоние стоит не меньшее. О квартире с Олимпиевым¹²⁷ я не говорил. Батько! Ведь я хочу уехать не шутя. Зачем же мне ссориться из-за квартиры, быть ему обязанным и прочее, а затем тотчас же начать требовать расчета. Я сперва сделаю все возможное, чтобы уйти из Мединститута, и если это не удастся, то подыму этот вопрос. А иначе получится бессмыслица. Занятия на первом курсе еще не начались и начнутся не раньше 10-го. Мне это приятно, и даже очень. Вечерами я пишу и читаю: роскошь, которую в Сталине я не имел всю зиму. В Патологии все настолько тихо и мирно, что прямо страшно. Люди ходят и болтают.

Я написал план по СО¹²⁸ в механизированной шахте. Он вышел настолько обширным, что его хватит на год работы для 3-х институтов.

Вожусь с Раввиным. Серьезной работы у меня нет, как понимаешь.

Что делает Мордкин, для меня загадка. Он почти каждый день ездит в шахту, нейтрализует H₂S там хлорной известью, камера пустует и мрачно бездействует. Каков смысл этих поездок, я не знаю. Возможно, что он, как Александр Македонский, решил рубить гордиев узел, вместо того чтобы развязывать его. Для того чтобы испортить тебе настроение, напомню тебе его фигуру в белом халате, когда […]

53

4 сентября 1931, [Сталино]

Дорогой батько, когда написал тебе, то получил твое письмо. Припишу пару слов: материально я устроен. Столуюсь у Добы Мееровны. Деньги есть: получил 41 р. от Абдуллы, 39 р. в нашем И〈нститу〉те, а через пару дней получу рублей 30 в Медине. А там и 15-е недалеко. А 15-го я уже получу нормальную получку. Ну вот.

Уголь мной получен в Медине – 3 тонны.

Насчет квартиры, повторяю, сейчас не поднимаю разговора, чтобы не связывать себе рук. Хочу уйти.

Ну, вот и вся «деловая» часть. Папа, почему ты ни слова не пишешь о себе? О том, как живешь, лечишься? Где гуляешь? Как здоровье? В общем, о всех элементах, из которых складывается человек и его существование. Пиши же о себе.

Целую тебя крепко, твой Вася.

4. IX.31 г.

Просрочь недельку!

Из поездки в Сухумский санаторий, январь – февраль 1932

В начале 1932 года Гроссману диагностируют туберкулез легких¹²⁹, и в скором времени он отправляется на лечение в санаторий для легочных больных «Агудзеры» под Сухумом.

54

[31 января 1932¹³⁰, Ростов]

Дорогой батько, пишу из Ростова. Сижу здесь уже 6 часов. Если поезд не опоздает, через час поеду. До Ростова ехал хорошо, трамваем прекрасно и в поезде спал всю ночь. Чувствую себя неважно. Погода жуткая – метель. Напишу из Сухума (или сам приеду). Береги себя, не переутомляйся на работе, не ходи пешком. Вас〈илия〉 Сем〈еновича〉 не видно, – очевидно, он не приехал этим поездом, иначе бы мы встретились. Что в Бердичеве?

Целую тебя крепко, Вася.

Привет Ольге Семен〈овне〉 и Смоткиным.

55

[2 февраля 1932, Сухум]

Дорогой батько, вот я и прибыл в Сухум. Поездом ехал прекрасно, но автомобилем дорога была собачья: по пути мы въехали в канаву и простояли целую ночь при собачьем ветре и морозе, в лесу между Гаграми и Новым Афоном.

Спасли меня мои теплые пальто и прочие принадлежности. Отделался вполне благополучно, а то у некоторых моих попутчиков туберкулезных эта поездка, вероятно, сократит дни наполовину – они, бедняги, по приезде в Сухум пришли в такое состояние, что их пришлось вытаскивать из автомобиля.

Сухум как две капли воды похож на Бердичев. Ей-богу!

Посади на Белопольской улице штук 5 пальм, одень на наших евреев папахи и бурки – и получишь типичный абхазский город Сухумэс.

Ну ладно. В Сухуме я пробыл часа четыре и на частном извозчике (бердичевлянин в папахе) отправился в Агудзеры. Агудзеры в верстах 10–12 от Сухума (на юг).

Санатория эта исключительно для рабочих¹³¹. Русских здесь не больше 10 человек – остальные тюрки, грузины, абхазцы и пр. Ах, батько, дорогой мой! Никто не умеет умирать так просто и весело (честное слово, весело), как простые люди, рабочие¹³².

Здесь больше половины – кандидаты на тот свет в течение ближайшего года-двух. И при этом все хохочут, смеются, говорят о чем угодно, но только не о своих болезнях. Понимаешь, они больны, тяжело больны, но они не больные, дрожащие над собой и рассматривающие весь мир в призму своей болезни.

Но, боже мой, только здесь я понял, что это за страшная болезнь – туберкулез. Что она делает с людьми! Во что она превращает молодого цветущего юношу! И здесь-то мне стало по-настоящему страшно. Действительно, лучше застрелиться из ружья, чем болеть этой ужасной чахоткой.

Теперь так.

Был на рентгене. Рентгенолог (о нем говорят, что он пропустил через свои руки около 150 000 больных) сказал мне после довольно внимательного осмотра, что у меня здоровые легкие, а те очажки, которые есть, – такие же, какие имеются у всех людей. Не уехать ли мне домой?

Погода жуткая – снег валит так густо, что в 4 часа дня уже темно. Снег лежит слоем в пол-аршина.

В санатории почти не топят. Температура в комнате 7–8°.

Кормят хорошо, но по сравнению с моим сталинским рационом маловато, правда, тут есть базар, и можно кое-что прикупать на базаре.

Настроение у меня хорошее, только боюсь заразиться. Здесь, видно, кишит этими палочками. Ты подумай. Парнишка, с которым я мирно беседовал и который мне казался вполне здоровым, входит вместе со мной в кабинет на осмотр, и врач ему говорит: «Видите, как хорошо: в предыдущем анализе у вас было 150 палочек, а в этом только 70–80».

Хваленые мандарины здесь стоят 40 коп. штука и притом отвратительные, полугнилые, маленькие. Говорят, что в Батуме оне по пятаку.

А в общем, температура у меня нормальна, аппетит зверский, и все пойдет хорошо.

Батько родной мой, не переутомляйся, не волнуйся, все образуется – увидишь. Пиши мне обо всем подробно.

Привет низкий Ольге Семеновне.

Целую тебя крепко,

твой Вася.

Адрес: Сухум, санатория «Агудзеры», палата № 82, В. С. Гросману.

P. S.: В следующем письме опишу подробно свое бытие.

Утром мы собрали в парке штук 20 замерзших дроздов. Море бушует. Идет снег.

56

[11 или 12 февраля 1932, Сухум]

Дорогой батько, вот уже 10 дней, как я в Сухуме, и в течение этих 10 дней беспрерывно шел снег. Я не видел в Москве, чтобы было столько снегу. Сорок лет, говорят местные жители, не было такой зимы. Сегодня первый день не идет снег, но зато моросит мелкий дождик. В общем, погода отвратительная.

Чувствую я себя хорошо – t° нормальная, сон, аппетит и все прочее в полном порядке.

В отношении врачебного осмотра рисуется следующее: рентген показал, вернее говоря, ничего не показал. Только «Hilus-» железу¹³³, а в остальном норма; клинически тоже; анализы – норма. Врач говорит, что мне, очевидно, поставили неверный диагноз в Сталино и что, по его мнению, у меня легкие здоровые. Зачислили меня в категорию «отдыхающих», а не «больных».

Ты об этом в Сталино не говори, это может пригодиться при уходе моем из Института¹³⁴.

Что мне портит настроение, это мысль о том, что я здесь наглотаю больше коховских палочек, чем чистого воздуха. Здесь, кажется, нет человека, у которого не было б меньше 100 палочек в поле зрения. Ну вот, хватит о себе.

Что-то слышно у тебя, ушел ли ты из Института или задерживаешься? Как Макеевка? Новосибирск?¹³⁵ И главное, как твое здоровье? Не переутомляйся! Не волнуйся! Помни, что все образуется. Не грызись с этой мелкой сволочью, которая хватает тебя за икры!

Как здоровье Ольги Семеновны?

Где Василий Семенович? Он в Сухуме?

Жду с нетерпеньем письма от тебя, но проклятые письма приходят сюда на 9–10-й день.

Целую тебя крепко, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

На случай пропажи первого письма сообщаю вторично адрес: Сухум, санатория «Агудзеры», палата 82, мне.

57

20 февраля [1932, Сухум]

Дорогой батько, вот уж 19 дней, как я в Сухуме: в течение 14 валил снег, а последние 5 идет 24 часа в сутки холодный мелкий осенний дождь. Снег тает понемногу. Все течет. В общем – «кругом вода, а посередине беда», так каторжники определяли Сахалин¹³⁶, так можно определить и санаторий, в котором я нахожусь. Ты себе не можешь представить, какая здесь собачья тоска. Ни один человек не высиживает полного срока здесь – все удирают на 5–10 дней раньше. Уезжающим завидуют, как выходящим из тюрьмы.

Чувствую я себя прилично, к врачу не обращаюсь и избегаю его, т. к. узнал от директора, что еще 3 месяца назад этот маститый фтизиатр был самым популярным гинекологом в Сухуме. Новостей, как понимаешь, у меня нет. Разве что в соседней палате минут 10 тому назад умер 18-летний парень-рабочий.

Последние 2 дня у нас тут тихо. Одна партия уехала, а вторая еще не успела прибыть. Не слышно кашля, харканья и пр. Но, увы, завтра здесь уже будет 100 человек, а через пару дней снова полный комплект.

Сражался в шахматы. Читаю. Дни проходят.

Между прочим, здесь очень дешево свиное сало – 4 р. фунт. Если можете, пришлите мне рублей 40, а то боюсь, что не хватит на дорогу, и я бы прикупил сальца этого самого.

Батько, ты не уезжай без меня никуда, ведь я скоро буду в Сталино.

Как ты и что?

Ужасно тяжелое состояние – не знать, что со всеми моими родными и близкими. Сегодня уже 19-е, а от вас, чертей, никаких вестей. Пишу, пишу, как на луну. Когда-то улита будет.

Смоткины интересовались, возможно ли купить путевку? Нет. Я заходил в Курупр¹³⁷. Все продано до конца сезона. А сезон кончается 1 июня. Передай Ольге Семен〈овне〉, что ее совет кушать побольше мандарин я выполнил – съел уже 2 штуки и заплатил за них р. 20 к.

Как здоровье Ольги Семен〈овны〉? Лежит ли она?

Что касается тебя, то у меня столько вопросов, что лучше их не задавать – буду ждать письма.

Сделал перерыв (на обед) и в это время получил телеграмму. Сразу стало легче – почувствовал, что не один на свете, [нрзб.]¹³⁸ ниточку, связывающую меня с вами. А то уж мне казалось, что, кроме харкающих и кашляющих, никого нет на белом свете.

Целую тебя крепко, твой Вася.

20. II

Деньги шлите телеграфом, иначе не дойдут до моего отъезда.

Из Сталина, 1932

58

[Май 1932, Сталино]

Дорогой мой, получил твою открытку. Заказного письма, о котором ты пишешь, еще не получил.

Рецепт замазки узнаю завтра утром и, прежде чем отправить письмо, «припишу»¹³⁹.

Из твоей открытки не знаю, как ты доехал, как чувствуешь себя, какие впечатления первые, как устроился, как настроение. Ничего не знаю.

А письма нет. Видно, пропало. Или задержалось в дороге? Завтра пойду к Ольге Семеновне, узнаю, не получила ли она чего-нибудь поподробней. Ну, раз пока от тебя ничего не известно, буду писать о себе.

Я сижу теперь один. Ты одинок в одном угольном бассейне, а я в другом¹⁴⁰. Чувствую себя средне. Работа по СО подвигается. Пишу «Шахтные газы». Это оказалось не так просто. Не хочется халтурить, и приходится рыться в массе книг. Губит меня немецкая литература.

В лаборатории развал – все уходят и собираются уходить.

То же в институте. Ушла целая партия – Габинский¹⁴¹, Лифшиц, Кудрявцев, Харченко, кажется, Штейнбух. Шлиомович начал тоже требовать от Литвака «свободы». Ходит и вздыхает – «ох, почему в Новосибирске так холодно».

Литвак, по обыкновению, в Москве, Харькове, Артемовске¹⁴². Даже Лида Можаева ушла из и〈нститу〉та.

На днях был поражен. Беликов получил от Андреева письмо. Он, оказывается, в деревне вместе с женой (№ 1).

Его тут заочно присудили к 6 месяцам принуд〈ительных〉 работ по месту службы (25 % зарплаты). Подумай, какой стервец! Дать телеграмму «еду в Новосибирск» и оказаться в Рязанской губернии. Как-то ты уладил этот конфликт? Как там твои товарищи по работе – неужели такое дерьмо, как и в нашем институте?

Как налаживаешь работу? Ну да что задавать вопросы, их целый грузовик.

Не забудь, что меня интересуют все мелочи твоего быта. Пиши обо всем.

Здесь тебя громят библиотекарши, говорят, что ты награбил кучу книг; какую-то Essener Heft?¹⁴³ Верно ли?

Выбрали у нас новый м〈естный〉 к〈омитет〉, Любарский – пред〈седатель〉.

Асрамов – производствен〈ный〉 сектор. В общем, все ерундово, скучно и потрясающе глупо.

Прекрасен по-прежнему сад. Поют соловьи. Шлак по вечерам освещает свежую зелень деревьев, и в этом багровом свете все кажется чудесным и сказочным. Все, кроме гуляющих по саду сотрудников института.

Дорогой мой, получил твое письмо¹⁴⁴. Из него понимаю, что первое впечатление не блестяще. Думаю, что постепенно присмотрелся. Помнишь, как «семикаторжный» чеховский перевозчик говорил: «При-и-выкнешь, и в Сибири живут люди»¹⁴⁵. Да, живут люди и в Сибири. Во всяком случае, нужно смотреть вперед и только вперед. На Сталино с сожалением оборачиваться не следует – здесь клоака. Да я думаю, что ты и не оборачиваешься.

Скверно то, что лаборатория совершенно не оборудована и что очевидно предстоит очень тяжелый, малоплодотворный и мучительный период – организация. Ты, конечно, уже объяснил Бабенко, что ты не маг и чародей и что, пока нет лаборатории, не может и быть работы.

Вероятно, все-таки очень интересные данные по газовой загрязненности, по CO, окислам азота и пр. вам и при имеющейся аппаратуре получить удастся.

Опиши мне подробно, какая аппаратура имеется у вас, каковы перспективы.

Узнай для меня в Угольном и〈нститу〉те¹⁴⁶, может быть, Москва меня встретит в штыки и придется удирать оттуда. Главное – это не переутомляйся и не волнуйся на работе. Устрой себе хорошие матер〈иальные〉 условия. […]

59

27 мая 1932, [Сталино]

[…] Я, кажется, написал это так путано, что ты не разберешься. Если не разберешь, напиши, тогда я сочиню это дело подробней. Ну а пока буду кончать. Пиши чаще. Береги себя. Не переутомляйся. Не волнуйся. Целую тебя, Вася.

27. V.32 г.

Ох и одиноко тебе, верно, в Н〈ово〉С〈и〉б〈и〉рске¹⁴⁷. Аж нехорошо, до того это далеко. Утешься тем, что мне в Сталино тоже одиноко, пусто, холодно, нехорошо.

Состав менделеевской замазки¹⁴⁸ написал тебе в предыдущем письме.

60

18 июня 1932, [Сталино]

Дорогой мой, пишу тебе пару слов. Информацию.

1) Ольга Семеновна уехала сегодня утром в Железноводск с Ларкой¹⁴⁹ и Верой Степан〈овной〉.

2) Абрамов узнавал в Центр〈альном〉 и〈нститу〉те относительно заказов на поглотители – они не принимают от РСФСР, т. к. не могут удовлетворить Украину. «Может быть, потом».

3) Получил твои облигации «3-го решающего года»¹⁵⁰. Отдам их тебе при встрече либо перешлю ценным пакетом, как хочешь.

4) Адрес Андреева тебе сообщал 3 раза; его в деревне уже нет.

5) Сегодня приехал новый директор нашего И〈нститу〉та Каплан. Мне, очевидно, либо придется сдать работу и уехать, либо зимовать здесь, т. к. новая метла, пораженная убылью кадров, никого не отпустит из И〈нститу〉та.

6) Позавчера проф〈ессор〉 Кудрявцев¹⁵¹ в припадке белой горячки принял 1,5 гр. морфия, перерезал вены на руках и выбросился из окна… и остался жив, т. е., вернее, пока между жизнью и смертью.

7) Я беру отпуск 5 июля. Пиши мне с таким расчетом, чтобы письмо застало меня еще здесь.

8) Будь здоров. Целую тебя, Вася.

Когда будешь в Москве?

Собрался на Менделеевский съезд, а он отложен на 25.XI¹⁵²; ужасно досадно; я уже и билет себе заказал.

18. VI.32 г.

61

6 июля [1932, Сталино]

Дорогой мой, сегодня (6.VII) вернулся из Москвы, куда ездил в командировку по вопросам издания книги «Шахтные газы» и по вопросу финансирования нашего Института в Наркомтяжпром.

Должен тебе сказать, что договора на издание книги я не заключил; точно такая же книга должна выйти из печати через месяц-два, кто-то нас опередил.

Наркомтяжпром отказал в финансировании нашему Институту. Несмотря на эти две неудачи, я не считаю своей поездки неудачной. Кое-что я успел. Самое главное, что я увидел, что совместная жизнь с Надей и тетей Лизой возможна, что я немного переоценил трудности.

Кое-что прощупывается и относительно работы. Книга моя в июле месяце будет сдана в типографию¹⁵³.

Рассказы «Три смерти»¹⁵⁴ через пару дней будут отпечатаны на машинке и начнут путешествовать по редакциям.

Я решил (совместно с Надей), что, для того чтобы сделать литературу своей профессией, нужно иметь еще одну профессию и что, сделай я ее единственным источником своего существования, я безусловно покачусь по линии халтуры, такова логика «социального заказа».

Получив твое письмо, я совсем укрепился в своей мысли, что живу в Сталино последнее лето. Ты себе представить не можешь, как мне радостно от мысли, что возьму через 10 дней отпуск и уже не вернусь в этот «гадкий» Институт. Точка. Рубикон будет перейден 15 июля. Завтра подам рапорт со справкой из диспансера и попрощаюсь со всей компанией вне зависимости от того, как решит наша мудрая дирекция: пущать чи не пущать¹⁵⁵.

Работа моя закончена уже, за ближайшие несколько дней напишу ее.

Пиши мне на московский адрес, т. к., пока обернутся письма, я уже, вероятно, буду в Москве (если не схвачу какой-нибудь хворобы, которых здесь, как полагается, хоть отбавляй).

Думаю, что в Москве в течение ближайших двух-трех недель все мои проблемы выяснятся и будет ясно, останусь ли я там либо поеду в Новосибирск.

Дорогой мой, я много и долго говорил с Ольгой Семеновной, и, по-моему, для нее вопрос решен совершенно определенно – по возвращении из Железноводска она ликвидирует свои дела и едет в Новосибирск. Напрасно ты так беспокоишься.

Я тебе очень сочувствую в твоем одиночестве. Это нелегко и тяжело во всех отношениях.

Кстати. В Москве мне сказали, что Гриша Левин в Новосибирске, с ним несчастье, ему чем-то отрезало ногу. Постарайся разыскать его. Он экономист, так что его следует искать по плановым организациям, кроме того, через партком – он не то член, не то кандидат партии.

У меня от Москвы хорошее впечатление – особенно хороши и ценны для меня отношения с Надей.

Теперь о делах кое-что. P₂O₅¹⁵⁶ обязательно захвачу. Приехал ли Андреев – сестра Беликова (говорил мне Яша) на днях приехала из деревни и сказала, что он на днях (получив твои письма) выехал в Новосибирск. Типчик! Но работник ценный.

О поглотителях писал тебе. И тут Харьковский не берется их делать. Работы по NO₂ и H₂S¹⁵⁷ Мордкин заканчивает к 15 августа.

Ну, вот и все дела. Итак, пиши мне на Москву. А я тебе отсюда напишу через несколько дней, как и что.

Да, эти сволочи дали нам (хим〈ической〉 лабор〈атории〉) месячный отпуск, а профгигиене – полтора. Ну-ну. Единственное, что им можно сказать: цыплят по осени считают. На меня, как цыпленка, они могут не рассчитывать. Ах, как я доволен, что уезжаю из этой клоаки. Новый директор (Каплан) такой же остолоп, как и прежние. Но остолоп ученый. Ты знаком с этой категорией?

Ну, буду кончать.

Целую тебя, Вася.

Будешь ли ты, как писал, в Москве?

Получил ли ты мое письмо, где я писал, что проф〈ессор〉 Кудрявцев покончил с собой? Мне его жаль.

Письма 1932–1941 годов

С 1932 года Гроссман переезжает в Москву: сначала работает на Государственной карандашной фабрике им. Сакко и Ванцетти, а спустя полтора года увольняется и полностью сосредотачивается на писательской работе.

62

13 августа 1932, [Москва]

Дорогой мой, я давно не писал тебе, и не писал сознательно. Дело в том, что я решил разойтись с Галей. Я хотел написать тебе тогда, когда все это будет закончено, т. к. знаю твой скептицизм и «правый оппортунизм» – недооценку моих внутренних ресурсов в этом отношении. Но так как дело затягивается, то я пишу тебе сейчас. История, являющаяся поводом моего решенья, тебе известна. Это Алма-Ата, киевский возлюбленный и пр.¹⁵⁸ Решенье мое очень твердо, спокойно и непоколебимо. Затягивается его осуществление вот почему – Галя сейчас находится в Сталино, она меня бомбардирует письмами, полными всего, что хочешь, а самое главное – угроз самоубийства, если я не брошу Москвы и не вернусь обратно. Говорю тебе вполне откровенно – этого я очень боюсь, и, если она это сделает, для меня это будет страшно. Но разойтись с ней я должен, и весь вопрос сводится к тому, в каких наиболее удобных формах провести это. Я ее убедил переехать в Киев, где она, будучи среди родных, подруг и пр., «переживет» это, вероятно, менее остро и более безболезненно, чем в Сталино. Она мне ответила, что согласна переехать в Киев при условии, если я приеду туда для «последнего свидания» и для устройства ее дел – комнаты и пр. Очевидно, она рассчитывает, что, свидевшись со мной, сможет меня удержать, убедить и пр.

Слушай, старик, я вижу твой зелено-голубой глаз¹⁵⁹, полный скепсиса, мудрости, беспокойства и грустного мужского сомнения, – тебе ли не знать силы женщины и слабости мужчины. Так знай – вопрос в существе своем для меня решен. Галя мне не жена. Я ее не люблю, все сгорело, не может быть положения, при котором мы будем жить, как раньше. Это решенье мне стоило многого – и бессонных ночей, и крови, и нервов, и боюсь, что легких. Верней, не решенье, а переоценка ее, дача ей настоящего имени. Но после этого все стало очень просто и ясно. Я спокоен, доволен и уверен. И я боюсь только одного – ее самоубийства. Вот это-то и осложняет дело – не по существу, а по форме его доведения до конца.

Но так или иначе до конца я его доведу.

Надя мне читала кое-какие выдержки из твоих писем. Я бы хотел, чтобы ты мне написал подробно и правдиво то, что знаешь о Гале, ее поведении, твоем мнении о ней. Мне это нужно для последних решительных боев.

Настроение у меня хорошее – я работаю над киносценарием¹⁶⁰, правлю вместе с очаровательным двадцатичетырехлетним редактором-женщиной свою книгу «Глюкауф», пишу рассказики, заручился работой на «безвредной» фабрике карандашей¹⁶¹, веду мне чрезвычайно приятные, дружеские беседы с Надей, занявшей большое место в моей жизни, встречаюсь с интересными людьми – Надиными друзьями, вижусь часто с Лёлей – Доминикиной дочкой и не соглашаюсь с твоим мнением, что она подурнела, беседую с Катюшкой – о козлах, котах, скверных мальчиках и примерных девочках и, в общем, удивляюсь тому, что участь холостого отца не только не тяжела, но, наоборот, приятна.

Конечно, история эта то и дело выводит меня из равновесия, но я отдаю себе прекрасно отчет в том, что все это будет доведено до благополучного конца и что выиграет тот, у кого самые крепкие нервы. А я неожиданно обнаружил, что они у меня очень крепки.

Пиши мне о чудесах Алтая¹⁶², своей жизни, пановских переживаниях, лесных и горных девушках, за которыми ты гоняешься, как леший, о здоровье своем, перспективах земного свойства, возможности приехать в Москву и опять о здоровье.

Целую тебя, Вася.

13. VIII.32 г.

63

23 августа 1932, [Москва]

Не отправил тебе письма, т. к. на Алтай оно не дойдет, а в Новосибирск придет раньше, чем ты. За эти дни были тут всякие события – приехала Галя из Сталина, я ей написал туда, что расхожусь с ней. Я провел весьма тяжелые сутки – она меня «убедила», что все, что про нее рассказывают, – наглая ложь, но тем не менее я настоял на своем и препроводил ее в Киев. Вопрос закончен. Должен тебе сознаться, что эта передряга мне стоила большого напряжения и что я едва жив сейчас, но выдержал все до конца. Она хочет забрать Катю, как только устроится в Киеве. Что ж, пускай. Если я узнаю, что Кате будет в Киеве плохо, то я приложу все силы и средства, чтобы забрать ее. Жду твоего подробного письма.

Целую, Вася.

23. VIII.32 г.

64

26 августа 1932, [Москва]

Дорогой мой, делаю третью приписку к своему письму. Передо мной стал сейчас во всем объеме вопрос о моих дальнейших делах. Я думаю вот о чем. Мне после всех передряг сейчас не хочется сразу поступать на работу в Москве. Я бы хотел месяца на 3 поехать к тебе. Но так как материальные дела мои очень плохи, то я могу это сделать только при условии, если на эти 3 месяца возьму у вас в И〈нститу〉те работу. Не думаю, чтобы я не оправдал своей зарплаты. Речь может идти, конечно, главным образом об организационной работе. Поговори с директором. Если такая возможность есть – напиши мне спешно. И более чем вероятно, что я ее осуществлю. Ну, буду ждать.

Целую, Вася.

26. VIII.32 г.

65

9 февраля 1933, [Москва]

Дорогой мой, давно собираюсь писать тебе и никак не соберусь. Беспокоит меня мысль о том, как ты переносишь сибирские морозы. Недавно приезжал человек из ваших краев и говорил, что холода жуткие – птицы на лету замерзают и падают на землю. Не знаю, может быть, он и преувеличивает, но если у нас мороз был выше 30° градусов, то почему бы ему не быть в Сибири выше 50°? Напиши мне об этом – не отморозил ли ты чего, как твое сердце переносит этот климат, как Ольга Семеновна, Лариса?

Да, и тебе еще приходится ездить по рудникам.

У меня тут все по-прежнему. Работаю на карандашной ф〈абри〉ке, работа отнимает почти все время и почти всю энергию, так что для занятий своих – чтения, писания – почти ничего не остается. Я все-таки читаю немного из интересующих меня областей, и это приносит некоторое удовлетворение. Писать не могу – это требует внутренней собранности, тишины, сосредоточия, а я до 7 ч. вечера себя теряю окончательно. Настроение у меня ровное – думаю, что удастся изменить это в лучшую сторону, а не удастся, то тоже не беда – проживем.

Тут проходит паспортизация, и у меня есть шансы не получить паспорта, т. к. я недавно (5 месяцев), как живу в Москве. Это будет неприятно, но тоже не так уж страшно. Катну куда-нибудь к черту в зубы – посмотрю много всякой всячины. Между прочим, мне предложили поехать на 4 месяца в экспедицию, на Игарку, за полярный круг – не знаю почему, но я отказался. Хотя видит Бог, что лекарством от карандашных будней должна служить именно такая не совсем разумная поездка.

В общем, живу. Думаю, что живу лучше, чем жил на Донбассе, более серьезно, более крепко, более чисто. Но, конечно, и эта жизнь совсем не то, о чем думалось, да и сейчас подчас думается.

Из знакомых у нас абсолютно никто не бывает¹⁶³. Только когда приезжает Виктор из Ленинграда¹⁶⁴ – он посещает нас усердно.

Я со своими товарищами встречаюсь изредка, но уже на иной основе – не дружбы, как раньше, а добрыми знакомыми.

И, несмотря на монашество, я вижу здесь людей больше, чем видел их в Донбассе, нет ощущения необитаемого острова. Трамвай, телефонная трубка дают возможность в течение 30 мин. «наладить связь» с себе подобными – услышать звук человеческой речи и самому быть услышанным человеком. А там брр – Вишневецкий, Батшева, Литвак, Мордкин, Шлиомович – ведь это звери из зоопарка. Ну, да храни их Господь.

Жду твоего письма. Напиши мне тоже по существу своей жизни и работы.

Целую тебя, Вася.

Мой самый сердечный привет Ольге Семеновне.

9. II.33 г.

Привет Ларисе и Андрееву.

66

21 апреля 1933, [Москва]

Дорогой мой, не писал тебе целый век, да и ты мне не писал столько же. Каждый день собирался и каждый день ждал – вот урегулируются дела, тогда напишу. Но дела безнадежно отказываются приходить в порядок, и я пишу о них и о себе, какими они есть сегодня. Было много всяких малых и крупных неприятностей – сняли со снабжения, не хотели дать паспорта, сократили на работе. Но теперь все это в прошлом – восстановили в снабжении, дали паспорт, на работе не только не сократили, но дали повышение (я теперь помощник технорука)¹⁶⁵.

А теперь произошло событие, которое нельзя назвать неприятностью, а просто бедой – арестовали Надю¹⁶⁶. Что? Почему? За что? Этого никто из нас понять не может, но вот уже скоро 3 недели, как она находится во внутренней тюрьме ОГПУ, мы надеемся, что это какое-то нелепое недоразумение и что оно со дня на день должно разрешиться.

Не пиши об этом маме, она ничего не знает. Больше всего меня беспокоит Надино здоровье – она ведь так слаба, что стоит произойти малейшему волнению либо нарушенью ее обычного жизненного режима, как она получает самые тяжелые сердечные припадки.

Между прочим, производившие обыск заинтересовались почему-то и мной, записали подробно мою родословную и пр. Забрали и кусочек моей повести, не думаю, чтобы они сделали это для того, чтобы ее печатать¹⁶⁷. Но такое внимание после невнимания редакторов мне очень лестно. (Не помню, писал ли я тебе, что теперь перерабатываю ее по предложению одного издательства.)

Ты совершенно не пишешь ни мне, ни маме. Она в каждом письме спрашивает о тебе. Почему это? Давай будем переписываться регулярней. Пока буду с нетерпением ждать твоего письма. Прежде всего, как здоровье, а потом остальное – работа, настроенье, перспективы. Как Ольга Семеновна? Передай ей мой самый искренний, самый сердечный привет.

Итак, жду. Целую тебя крепко.

Вася.

21. IV.33 г.

67

16 мая 1933, [Москва]

Дорогой мой, получил твое письмо.

Получается довольно смешно. Ты считаешь, что я не писал тебе, но ведь я могу утверждать, что и ты не писал мне. И если ты предполагаешь, что мама не писала тебе в едином фронте со мной (какая дикая мысль), то я могу тебе послать мамины письма, где она каждый раз спрашивает, получил ли я от тебя письмо, что у тебя слышно, почему ты не пишешь и т. д. Короче говоря, ты не писал, и я не писал, и почему я виновен больше тебя?

Ну ладно, давай не будем дискутировать на эту тему, поскольку у нас обоих рыльце одинаково в пушку.

Меня очень огорчило твое письмо – из него я понял, что ничего хорошего в Новосибирске у тебя нет, я уж не говорю о невеселом антураже, это я всегда знал, но я думал, что, по крайней мере, работа тебе приносит удовлетворение. А теперь мне ясно, что и здесь у тебя неблагополучно и дело, вероятно, смахивает на работу в Институте патологии и гигиены труда.

Кстати, почему такая сильная урезка в жалованье?

Ты постоянно ездишь, как там у вас насчет тифа?¹⁶⁸ Старайся избегать этих частых разъездов.

Какая адская досада, что ты не выбрал в прошлом году Тулу, а забрался в эту страшенную даль.

По-моему, не нужно кидаться еще дальше на рудник или на Алтай – это еще хуже. Лучше взять установку твердую – центр и юг, и только в этом направлении и действовать.

У нас тут новостей нет. С Надей все по-прежнему, дело все тянется, но я надеюсь все-таки, что решенье его – это вопрос ближайших 8–10 дней.

Тетя сильно подалась – вся эта история ее точит прямо, как червь.

Катюша живет в Бердичеве – у мамы. Она здорова, весела, шалит, озорничает, болтает и сплетничает.

Недавно, мама писала мне, Катя с ней повздорила и обозвала «чертовой куклой».

Я сильно устал, но отпуск, вероятно, возьму не скоро. Много работаю – днем фабрика, вечером до поздней ночи книга моя многострадальная. В выходные дни делаю вылазки в свет – зоосад и товарищи.

Относительно «На гора»¹⁶⁹ – эту книгу мне показал мой рецензент из Москов〈ского〉 товарищества писателей и сказал: «Вот автор мне прислал. Это величайшая ерунда». Это немного порадовало мое бедное сердце.

Если дотяну темпы, то недели через 3–4 закончу «ее» переработку и тогда снова пущусь в многострадальное плавание. Ох, ох…

На днях была у меня Лёля Клестова. Оне очень интересуются, что ты и как, спрашивала, почему ты им не пишешь. Я мудро ответил: «Не знаю».

Но давай хоть мне пиши. Как здоровье твое, сердце?

Целую тебя, Вася.

Поцелуй «от моего имени» Ольгу Семеновну. Привет Ларисе.

16. V.33 г.

Тетя просит кланяться тебе и Ольге Семеновне.

68

27 июня 1933, [Москва]

Дорогой мой, получил твое письмо. Вернулся из командировки. Сейчас еду снова дней на 5 в Ленинград налаживать производство для п〈ластмассовой〉 фабрики ацетилцеллюлозного этрола. Устал. Возьму отпуск. Планов реальных пока нет. Не то подмосковные, не то сестрорецкие¹⁷⁰, не то, боюсь, просто «московные». Мама едет в начале июля, ждала белую муку, что ты обещал.

Книгу сдал – через пару дней напишу тебе о результатах. Пан или пропал. Почему вдруг Ленинск?¹⁷¹ Ей-богу, «Штрумск» мне кажется более подходящим¹⁷².

Дорогой мой, мне хочется тебя видеть. Неужели в отпуск не поедете, а будете в городе? Нужно придумать чего-нибудь. Пиши мне чаще. Пишу открытку, т. к. не знаю наверно, где ты сейчас и застанет ли тебя.

Целую тебя и Ольгу Сем〈еновну〉.

Привет Ларе,

Вася.

27. VI.33 г.

69

17 июля 1933, [Москва]

Дорогой мой, беспокоюсь отсутствием писем от тебя. Ты не ответил на 2 моих письма. Вернее, на 1 письмо и 1 открытку. Не случилось ли у вас там чего-нибудь? Я уже дней 6 как вернулся из Ленинграда. Какой исключительно красивый город. Ходил прямо как пьяный. Москва после него кажется толстой, крикливой и неопрятной бабой. С отпуском мои дела затягиваются, да и боюсь, что по материальным причинам отдыхать в этом году не придется, т. е. отпуск-то я возьму, но ехать некуда будет.

Есть у меня возможность поехать под Ленинград – в Тарховку¹⁷³, к Розе Менакер¹⁷⁴. Там хорошо – лес, Финский залив. Возможно, что удастся это осуществить. Пока же сижу в Москве. Пиши мне, пожалуйста, поскорей, подай голос, а то я беспокоюсь.

Через пару дней напишу подробней.

Целую тебя, Вася.

Поцелуй Ольгу Семен〈овну〉.

Привет Ларке.

17. VII.33 г.

Представь себе, кого я встретил в Ленинграде при входе в Эрмитаж – Гомонова! Красоты Эрмитажа поблекли, когда я посмотрел на его симпатичное лицо¹⁷⁵.

70

19 июля 1933, [Москва]

Дорогой батькос, получил вчера твое письмо, а позавчера послал тебе беспокойную цидулку по поводу того, что от тебя нет писем. Но должен сказать, что письмо твое, когда я прочел его, меня не обрадовало. Видно, тебя здорово допекло. Очень прошу тебя написать мне подробней, что же, собственно, портит и мешает плодотворно работать, каковы отношения и действительные перспективы. Очень прошу тебя сделать это, а то из твоего письма я, грешным делом, не понял «фактической» стороны. Понял только, что тебя основательно заели все эти неполадки, и это меня очень огорчило. Чеховский чиновник говорит приятелю, которого уволили со службы: «Отнеситесь к этому как к атмосферному явлению»¹⁷⁶. В конце концов, это уж не такой глупый совет. И я тоже советую тебе – не переживай всего нервами, сердцем, его клапанами, аортой и пр〈очим〉. Отнесись в значительной части к неприятностям как к «метеорологическому фактору».

По поводу твоего алтайского предложения. Оно весьма заманчиво, но мне непонятно, почему речь идет о двух путевках – для Ольги Семеновны и для меня. Очевидно, ты собираешься свою путевку отдать мне – эта комбинация меня, конечно, не устраивает хотя бы потому, что она полностью не устраивает тебя.

Второй вопрос, меня смущающий, – это продолжительность дороги. В оба конца, вероятно, не меньше 15 дней, а отпуск у меня месячный. Если б не эти два момента, меня бы очень устроила такого рода поездка. Шутка ли сказать – Алтай! Пока же я сижу и обливаюсь десятым потом – последние дни стоит прямо-таки невиданная жара. В тени 36–40°. На фабрике прямо-таки мучительно.

Ты спрашиваешь о моей книге. Не помню, писал ли тебе уже. Положение следующее. Я ее закончил и сдал в издательство. Редактор, к которому она поступила, дал о ней положительный отзыв. Однако издательство по непонятной мне причине передало ее второму редактору для второго отзыва. Специалисты мне объяснили, что это практикуется (двойной отзыв) по отношению к книгам, имеющим «острый» характер, т. е. затрагивающим важные темы – в частности, моя – уголь и пр. Во всяком случае, второй редактор уехал на дачу и, судя по кошмарным показаниям термометра, еще не скоро возьмется за работу над рукописью. Так как в связи с этим мне остались две возможности – это ждать и надеяться, то я так и делаю – жду и надеюсь.

Тетя Лиза в Москве, живем пока вместе, она, должно быть, скоро поедет к Наде. Поехала бы сейчас, но начались квартирные неприятности, хотят отнять у нас одну или две комнаты. Шансы наши, в смысле защиты, не блестящи, но пока вопрос окончательно не решится в ту или другую сторону, тетя, очевидно, в Астрахань не поедет.

Получил письмо от мамы – она, вероятно, через день-два поедет в Ленинград, т. е. в Сестрорецк к Розе Менакер. Место там очень хорошее, и если не испортится погода, то мне кажется, будет там не только не хуже, но даже лучше, чем в Одессе. Природа там, во всяком случае, богаче.

Что сказать о себе «по существу». Настроение у меня поганое последние дни – одиноко очень, хочется видеть кого-нибудь по-настоящему близкого, и никого ближе, чем за тысячу верст нет, а ты забрался за целых четыре тысячи! Когда и как мы с тобой увидимся, а, батько?

Целую тебя и Ольгу Семеновну,

Вася.

Где сейчас Ольга Семеновна, в Новосибирске, мобилизована?¹⁷⁷

19. VII.33 г.

71

3 августа 1933, [Москва]

Дорогой батько, получил твое письмо и вдруг загорелся страстным желанием ехать на Алтай – нагонять килограммы впечатлений и живого веса.

Есть несколько «но». Изложу их.

1) Мама числа 20-го будет в Москве. Я хочу с ней пожить вместе хотя бы две недели. Это первое и основное «но».

2) С книгой моей дела идут к решенью: второй редактор (не помню, писал ли я тебе об этом) дал также положительный отзыв. Думаю, что волокита прохождения через редсовет займет весь август месяц.

3) Отпуск на фабрике мне дадут, т. к. я имею теперь «зама». Но чтобы ввести его в курс дел, понадобится месяц.

Все это приводит к тому, что, очевидно, при благоприятном решении сих вопросов я смогу выехать из Москвы числа 5 сентября или, вернее, между 5-м и 10-м. Если не поздно будет, если можно на эти числа достать путевки, если к этому времени на Алтае уже не идет снег, короче говоря – напиши мне спешно, возможно ли это. А я дня через 3–4, когда у меня утрясутся всякие вопросы, добавочно напишу тебе. Итак, если мы едем, то едем вместе. За мою поездку следующие соображения.

1) Хочу видеть новый чудесный край.

2) Хочу видеть тебя.

3) Хочу отдохнуть, т. к. под шумок я потерял за этот год 8 кил. веса и смертельно устал и измотался.

Денег рублей 300 смогу с собой захватить. Относительно пальто ты совершенно неправильно понял мое молчание. Я молчал меньше всего по принципиальным соображениям, а просто из дурости: «Есть пальто – хорошо, а нет пальта – тоже не беда».

Да, забыл еще одно, четвертое «но», это относительно дополнительного отпуска. Думаю, что удастся его вырвать.

Итак, жду твоего письма, о возможности получить место примерно с 10–15 сентября.

Я бы очень хотел, чтобы это дело выгорело и чтобы мы поехали вдвоем, а еще лучше втроем с Ольгой Семеновной.

Об ехать одному у меня пропадает 80 % энтузиазма.

Итак, жду. Целую тебя и Ольгу Семен〈овну〉,

Вася.

3. VIII.33

P. S. Если не выходит к 10–15-му, то напиши, какой максимальный срок.

72

10 августа 1933, [Москва]

Дорогой мой, получил твое маленькое письмо. Несколько дней тому назад послал тебе спешное письмо, где пишу, что главная задержка может выйти из-за того, что я смогу выехать не 25-го, а на несколько дней позже, скажем, 1–5-го. В принципе, вопрос решен, я очень согласен поехать. Думаю, что удастся это осуществить. У меня никаких особенных новостей нет. Неособенных тоже нет. Устал смертельно. Занудился работой на фабрике; чертовски хочется отдохнуть, всяко и умственно и физически. Вероятно, придется взять с собой в дом отдыха работу, но она будет не трудной и ничего, кроме удовольствия, мне не доставит.

Жду, как говорится, дальнейших сообщений и известий. Да, и ответа на вопрос, не сможет ли послужить препятствием мой более поздний выезд.

Засим целую тебя,

Вася.

Привет Ольге Сем〈еновне〉.

10. VIII.33 г.

P. S. Только что договорился об отпуске с 1 сентября.

73

17 августа 1933, [Москва]

Дорогой батькос, выезжаю, вопрос решен окончательно. 19-го иду за билетом, заказать. Заказываю билет на 1 сентября. Узнал, что без пересадки нельзя ехать. Поеду скорым до Новосиб〈ирска〉, а оттуда до Бийска. Билет, конечно, беру до Бийска. Пожалуйста, спешно напиши мне все подробности маршрута, куда, к кому мне обратиться в Бийске. Очень хотелось бы встретиться в Новосибирске, а затем вместе мчаться на Бийск, Чемал¹⁷⁸. Но сие мечты. Итак, жду письма или чего-нибудь такого. Как только закажу билет (19-го), телеграфирую день своего отъезда и день прибытия в Новосиб〈ирск〉. 20-го встречаю маму.

На остальных фронтах без перемен. Если будут ливни, то тебя ждет такое, что от тебя [sic! – Ю. В., А. К.] будет говорить вся Сибирь.

Целую тебя крепко, до скорого свидания,

твой Вася.

Пламенный привет Ольге Семеновне. Неужели нельзя устроить, чтобы и она поехала с нами.

17. VIII.33 г.

74

31 августа [1933], Москва¹⁷⁹

1051 МОСКВЫ 59/9 8 31 12 = НОВОСИБИРСК ОБСКИЙ 27 ГРОССМАНУ

ВЫЕЗЖАЮ ТРИДЦАТЬ ПЕРВОГО ОДИН 27+

75

11 октября 1933, Москва

Дорогой батькос,

приехал 10-го в Москву. Ехал отлично, попал на курьерский и за двое с половиной суток докатил до Москвы. Зубы не болели. Зато жуткой была дорога от Бийска до Новосибирска. Холод в вагоне был такой, что я чуть не пропал. Как-то ты доехал этот путь – тоже, верно, мерз отчаянно?

Москва встретила меня в лице семейства Беньяшей и Мани¹⁸⁰ очень приветливо – кормила, поила, мыла. Но я почувствовал себя так смертельно одиноко сейчас.

Кончилась алтайская чудесная сказка. Началась московская совсем не чудесная быль.

Дорогой мой, напиши мне немедленно, что ты застал в Новосибирске. Каковы твои ближайшие перспективы и пр.

Ну а пока всего хорошего. Целую тебя крепко,

Вася.

Привет Ольге Семен〈овне〉 и Ларе.

Ох, с каким бы удовольствием я бы сейчас махнул опять на Алтай.

Пиши!

11 октября 33 г. Москва

76

23 октября 1933, [Москва]

Дорогой мой, получил твое письмо, полное беспокойства по поводу того, как я доехал. Ты уже, вероятно, давно получил мое письмо, где я «подробно» пишу тебе об этом. Во всяком случае, повторяю – доехал я как нельзя лучше – курьерским, с постелью, рестораном, отоплением и пр. Между прочим, со мной ехал инженер из Москвы – помнишь, седенький такой, с козлиной бородкой, который меня в Чемале безжалостно громил в шахматы. Мы с ним сражались, и одну партию я у него выиграл (не знаю, стоит ли добавлять, что 3 я проиграл). Но хватит о дороге.

В Москве пока ничего хорошего для меня нет. «Письменное настроение» не приходит, в связи с этим ощущение пустоты и неудовлетворенности. Работа на фабрике этой пустоты, конечно, заполнить не может. Ни с кем почти не встречаюсь, а случайные встречи ничего не дают ни уму, ни сердцу. Редактор мой уехал на 10 дней, денег мне еще не заплатили. (Должны заплатить первую 1000 через 3 дня.)

В материальном отношении пока все обстоит благополучно и вполне хорошо. Кормят меня отлично, не многим хуже, чем в санатории. Жду «попутных ветров», чтобы начать писать и работать по-настоящему.

Часто, по несколько раз в день, то в трамвае, то на мокром сером асфальте, то в полутемном фабричном помещении вспоминаю вдруг Катунь: горы, прогулки, камни, скалы, эдельвейсы. Чудеса! Становится грустно и весело одновременно.

Но довольно обо мне. Ты знаешь, Москва кажется мне такой кислой и серой сейчас (Москва и москвичи), что я более спокойно, «без сжатия сердца» думаю о твоем путешествии в Ленинск. Только ни в коем случае не спускайся в шахту. Слышишь ты? Оговори это предварительно. Вспомни и помни, что говорил тебе проф〈ессор〉 Кавалеров¹⁸¹ по поводу твоего сердца. Напиши мне подробней, как выясняется положение, где, как, на каких условиях будешь работать. Как Ольга Семеновна, как добралась она, как начала работать?

Пиши! Целую тебя, Вася.

23. X.33 г.

Привет Ольге Семеновне.

Катюша уже [в] Бердичеве, пишет мама.

77

17 ноября 1933, [Москва]

Дорогой батькос, меня очень беспокоит твое «упорное» молчание. Где ты? Что с тобой? За все время имел от тебя только одно письмо. Оно было послано через день после твоего приезда в Новосибирск из Бийска. И с тех пор ни гугу.

Я написал тебе два письма и открытку. Получил ли ты их?

Меня очень интересует, где ты сейчас работаешь, как идет работа, а главное, здоров ли ты и все ли благополучно у тебя в отношении сердца и пр.

О себе сообщить могу следующие факты: работаю на карандашной фабрике, охая и вздыхая, каждый день встаю в 7 ч. утра, когда еще темно и когда особенно хочется спать.

Работаю до 4-х. Прямо с работы еду домой и предаюсь полезным занятиям: еде, чтению, письму.

Последних два компенсируют мое одиночество, ибо хотя Тамара и Вадя очень милы, а Тамара по заботливости стоит в первой шеренге лучших родственников, но мне с ними нечего делать и общих «высших» интересов у нас нет.

Издательство начало понемногу выплачивать мне деньги.

Купил себе ботинки и стою накануне покупки пальто (завтра пойду). Послал денег Наде и маме.

Дорогой мой, мне очень хочется тебя видеть, и если б я был свободен в отношении работы и денег, то сел бы на поезд и покатил посмотреть, как и что?

Снова и снова вспоминаются мне чудеса Алтая. Неужто было? Ох, ох. Пиши же мне, дорогой мой.

Твой Вася.

Привет Ольге Семеновне и Ларе.

17. XI.33 г.

78

[Вторая половина ноября 1933, Москва]

Мой дорогой, получил наконец-то письмо от тебя, а то я уже собрался телеграфировать. Безотносительно от дальнейшего я очень рад, что ты сейчас в Новосибирске, а не в Ленинске. Не знаю почему, но мне очень не нравится твоя «самостоятельная» «взрослая» жизнь на руднике.

Относительно ваших дальнейших перспектив, надо думать, дело выяснится в положительном смысле. Я тут случайно разговорился с одним из руководителей Ленинградского и〈нститу〉та охраны труда, и он очень хорошо отзывался о руководстве со стороны ВЦСПС¹⁸²: внимательно, тактично, разумно. Куда лучше, чем Наркомтруд.

Как полагается, ты ничего не пишешь о своем здоровье. Каковы дела у Ольги Семеновны? В чем ее неудачи, о которых ты пишешь? Встречаешь ли ты кого-нибудь из «ойротов», бывших с нами в Чемале?

О своем бытьи я уже писал тебе в прошлом письме, ничто не изменилось. Работаю, пишу. Пишу новую книгу, маленькую¹⁸³. «Глюкауф» должен выйти в свет в первом квартале 34 г. Мой редактор убеждает меня уйти с фабрики. Деньги мне выплачивают. Купил потрясающие ботинки за 50 р., а пальто не могу достать. Есть на рынке только дерюга или тысячные. Настроение хорошее, рабочее, прохладное. Получаю много писем от Нади. Она жалуется, что ты ей не пишешь, и очень ждет твоего письма. Дорогой мой, неужели ты так занят, что не можешь раз в месяц написать ей? Ты спрашиваешь, как я воспринял Надино замужество¹⁸⁴. Мне оно принесло только радость, как будто я, а не они пережили «сладость» медового месяца. Почему ты думаешь, что это могло быть для меня неприятно? Я так хорошо понимал глубину ее одиночества и так желал, чтобы она его нарушила. По ее письмам чувствуется, что ей хорошо и «гармонично».

Батько, ты не собираешься в Москву? Я бы очень хотел повидать тебя. Поговорить с тобой, почитать тебе, что пишу, поругаться сварливым еврейским голосом. У тебя нет таких перспектив?

Целую тебя, мой дорогой.

Пиши почаще. Ибо если разобраться по существу,

ты с Ольгой,

мама с Катей,

Надя с т〈етей〉 Лизой и Терентием,

а я один. А в городе с 3¹/₂-миллионным населением одиночество чувствуется сильней, чем в других местах. Не думай только, что я мучусь этим очень сильно. Мучусь, но не сильно.

Привет Ольге Семеновне, Ларе.

79

21 декабря 1933, [Москва]

Дорогой батькос, чего это ты мне не пишешь? Не знаю, как окончательно вырешился вопрос с твоей дальнейшей работой – где ты, в Новосибирске или в Кузбассе? Что выясняется у Ольги Семеновны, едет ли она в «Европу» или остается в Сибири. У вас, наверное, собачьи морозы, т. к. у нас даже очень холодно.

У меня пока все благополучно. Купил себе хорошее зимнее пальто, новый костюм (валенки у меня были), так что я хожу и поплевываю, «невзирая» на градусник.

С литературными делами как будто неплохо. «Перелом»¹⁸⁵. Возможно, что 6 моих рассказов будут печататься. Этот вопрос вырешится в ближайшие дни. Пять из них пойдут в сборник, а один в «Красную новь»¹⁸⁶. Первая редакция дала о них очень хороший отзыв. Теперь вопрос за редколлегией.

Книга («Глюкауф») в начале января будет сдана в типографию, и если поможет Бог, то в начале апреля выйдет в свет¹⁸⁷. Словом, по Чехову: «„Поздравляю вас. Вы начинаете завоевывать известность“, должно быть, какой-нибудь микроскопический газетчик?»¹⁸⁸

Во всяком случае, эта работа мне дает много. Я в общем доволен своим существованием – не скучаю, не томлюсь полным одиночеством, в котором пребываю, а, наоборот, очень доволен тишиной, окружающей меня.

Сделал перерыв в письме.

Я только что получил твое письмо. Мой дорогой, с паспортом это, конечно, пустяки, образуется. Что касается неладов с работой, то это хуже. Да, спасательная станция, пожалуй, лучше, чем ваш институт. Но должен сказать, что меня больше всего обрадовало, что твое сердце ведет себя хорошо. Не спускайся в шахту! Слышишь?! А то ты нарушишь его равновесие. Напиши непременно и подробно, что с Ольгой Семеновной? Почему она сейчас не у дел? Поцелуй ее от меня и скажи ей, что огорчаться она не должна. Такие люди, как она, люди самого настоящего дела, не могут быть не у дел. Это временное что-нибудь.

Вчера я читал на собрании 10 писателей 3 своих новеллы. Вернее, читал не я, а за меня Катаев¹⁸⁹. Это мой первый выход в свет¹⁹⁰. Он был удачен. Вещи произвели большое впечатление. Их ругали за нечеткость идеологии (некоторые) и все хвалили за манеру письма. В общем, дискуссия была длинная. Ну вот. Я доволен в некотором роде.

Мне очень хочется повидаться с тобой, мой дорогой¹⁹¹. Я часто вспоминаю нашу алтайскую комнату, разговоры, особенно день, когда ты мне рассказывал о маме и себе. А помнишь, как мы жили в гостинице, в Бийске?

Целую тебя крепко.

Твой Вася.

Поцелуй Ольгу Семеновну.

Между прочим, братья писатели убеждали меня вчера переходить на литературу и бросать химию.

21. XII.33 г.

80

8 января 1934, [Москва]¹⁹²

Дорогой батькос, получил твое письмо.

Я просил тебя написать об Ольге Семеновне, и ты ни словом об этом не обмолвился. Что за таинственность. Не понимаю. Что-нибудь в связи с чисткой?¹⁹³

Почему ни слова о своих делах не пишешь? Как работаешь? Наладились ли дела немного? Обязательно напиши об этом подробно в следующем письме. Ты уже обосновался в Новосибирске? Как дела с квартирой в новом доме? Или живете все еще на Мостовой?¹⁹⁴ Если у вас морозы 33–34°, то это немногим холодней, чем у нас, особенно если учесть, что разница 4–5° компенсируется собачьим ветром.

Относительно моего ухода с работы должен сказать, что сие дело не столь просто. Прежде всего, я хочу уйти с карандашной фабрики. Это вовсе не значит, что я хочу уйти с работы вовсе. Но если средства позволяют пару месяцев передохнуть, то почему это не сделать. Особенно если учесть, что передышка эта будет в большой настоящей работе.

Что касается карандашных дел, то уйти мне оттуда прямо-таки необходимо. Если заниматься химией, то почему уж самой мизерной – карандашной, да еще по десять часов в день, да еще в самой неприятной обстановке противных, склочных людей?¹⁹⁵

Но пока что я с карандашной фабрики еще не ушел. Не пущают, пока не найдется заместитель, а заместитель, как назло, не находится. В остальном без перемен. Вечерами пишу. Хочу серьезно заняться своим образованием – философским, историческим, но время не позволяет этого делать.

Передай привет Кайдалиной. Я помню хорошо ее малыша – очень хороший мальчик.

Написал «мальчик» и вдруг вспомнил, как мы с тобой, в лицах, рассказывали: «Может, тебе мальчука надо?» – «Ой, нэ надо…»

Ну ладно. Дорогой мой, напиши же мне подробно о себе и Ольге Семеновне.

Целую тебя крепко, Вася.

Поцелуй Ольгу Семеновну.

8. I.34 г.

81

24 января 1934, [Москва]

Дорогой батькос, ты так редко мне пишешь, это совсем не хорошо. Ей-богу, мог бы хоть открыточку черкнуть в пару слов.

Напиши мне – ты ведь знаешь, что меня интересует твое здоровье, настроение, работа, перспективы, что и как Ольга Семеновна. Так ведь ты мне толком не написал о ней ничего.

У меня есть маленькие новости – через несколько дней я ухожу с фабрики, эта канитель тянулась очень долго и порядком истрепала мне нервы и здоровье. Никак не могли найти мне заместителя. Отношения у меня там испортились, мы ругались, публика на редкость противная, еще хуже, чем в Институте патологии и гигиены труда в Сталино. Но, в общем, теперь все уладилось, заместитель нашелся, и через 5 дней я буду свободен.

Получил сегодня извещение от редакции журнала, что роман мой начнет печататься со второго номера¹⁹⁶. Одновременно он передан уже издательством в типографию для набора. Эта комбинация с журналом очень приятна – она даст мне несколько тысяч читателей и позволит материально существовать и помогать маме и Наде в течение нескольких месяцев. Кроме того, возможно, что еще один журнал будет печатать «его», но уже не полностью, а отрывки.

В ближайшие дни сдам несколько новелл для сборника¹⁹⁷ – я получил извещение, что мне отвели там площадь в один печатный лист – посмотрим, что из этого выйдет. Написал я рассказ об Алтае¹⁹⁸ – мне бы хотелось, чтобы ты его прочел. В общем, шевелюсь и действую.

Кстати, об Алтае – ты не встречал Евгении Николаевны, с которой мы возвращались из Чемала? Я написал ей лирическое письмо, но эта сибирская язва мне не ответила. Тешусь мыслью, что письмо пропало.

Живу монашески. Похудел. Кашляю изрядно. Очень много работаю. Сплю по 5–6 часов. Особенно в последние дни была горячка с передачей рукописи после редактирования. Между прочим, редактор вырезал и вычеркнул из нее 70 страниц.

Когда уйду с фабрики, сяду серьезно за книги. Ведь я невежда, в общем. Не знаю ни истории, ни философии, ни литературы.

Крепко целую тебя, поцелуй Ольгу Семеновну, твой Вася.

Привет Ларе.

Пиши чаще!!!!!

24. I.34 г.

82

3 февраля 1934, [Москва]

Дорогой батькос, наконец-то получил твое письмо. Прежде всего, по поводу предложения ехать на золотой прииск. Мне думается, что с инженерно-технической стороны это больших трудностей для тебя не представит. Но нужно ли и целесообразно ли забираться в такую глушь, главное, без перспектив и видов на дальнейшее. Я сторонник «европейской» ориентации. В чем дело с вашим Институтом? Почему до сих пор тянется решение вопроса о нем? Ты сам пишешь, что есть перспективы и по Спас〈ательной〉 станции, и по Углехим〈ическому〉 и〈нститу〉ту¹⁹⁹, и по Гигиене и патологии труда. А золотой прииск – это линия наименьшего сопротивления. И зачем Ольге Семеновне забираться туда? Ох, «не ндравится мне это…»²⁰⁰.

Переехали ли вы куда-нибудь в новое место или продолжаете жить все на той же квартире?

Пиши мне чаще, почему ты пишешь раз в месяц? Я тут, как пес, один, в антураже прелестного Вади и его супруги. Ей-богу, не хорошо. Я ушел с фабрики. Думаю дней 10 отдохнуть, а там погляжу, что делать. Пойду ли работать куда-нибудь или дома буду сидеть – писать и заниматься.

Настроение у меня паршивое. А отчего и сам не знаю. Как будто все идет хорошо.

Хотелось бы очень съездить в Бердичев повидаться с мамой и Катюшей (я ведь не видел ее полтора года почти), но пока мешают всякие дела – не оформлен я в литературе, тянется вопрос с договором, и всякая такая штука. Имеешь ли ты иногда письма от Нади? Я последний месяц от нее ничего не имею. Отчего она замолчала – не пойму. Так пиши мне почаще, дорогой мой.

Целую тебя, Вася.

Привет теплый Ольге Семеновне.

Может, тебе доктура нада?

3. II.34 г.

83

19 февраля 1934, [Москва]

Дорогой батькос, получил твое кузбасское письмо. Я знаю, что маме тяжело с Катюшей. Но я знаю также, что она очень заполняет маме жизнь. Сейчас брать ее в Москву на холостяцкую квартиру, мне кажется, рискованно, да и не так уж остро стоит вопрос. Что касается переезда Катюши в Новосибирск, то теперь, пока ты сам не знаешь, где будешь через месяц – в Новосибирске, Ленинске либо на золотом прииске, об этом говорить еще нельзя. В общем – идеалом, к которому нужно стремиться, это, мне кажется, концентрация всех в Москве, а не разъезды в глубокую периферию. Вот только квартирный вопрос мучит сильно. Как его решить?

Вообще мои материальные дела теперь складываются довольно благополучно, но, конечно, о покупке квартиры говорить не приходится. Ты спрашиваешь о моей «литературно-бытовой» ситуации. Я на фабрике не работаю уже недели 3. Много читаю по философии и истории. Пишу. Положение с «Глюкауфом» таково: в Москве он прошел уже литерат〈урное〉 и техническое редактирование и через несколько дней будет передан в типографию. Кроме того, он принят к печати в журнале «Литературный Донбасс» (в Сталино) и будет там напечатан в первом и втором номерах. Первая часть уже печатается и, вероятно, через недели 2 уже выйдет в свет. Эта штука, помимо нескольких тысяч (или десятков тысяч) новых читателей, меня очень выручает материально – даст мне 3 т. рублей. Я очень рад, что роман будет печататься в Донбассе. Мне очень хочется, чтобы он имел именно шахтерского читателя.

Рассказы мои сданы в сборник, но выпуск его задерживается отсутствием обещанных тремя участниками новелл. Во всяком случае, издательство рассчитывает его выпустить к съезду писателей²⁰¹.

В общем, на этом фронте как будто хорошо.

Батькос, дорогой мой, пиши мне почаще, очень прошу тебя. Помимо того, что я очень рад твоим письмам, но долгое молчание твое меня беспокоит – все думаю, не заболел ли ты сыпным тифом во время своих разъездов. У нас вдруг стало очень тепло. Следишь ли ты по газетам за прекрасной борьбой австрийских рабочих? Целую тебя. Мой самый теплый привет Ольге Семеновне,

Вася.

Пиши!

19. II.34 г.

84

[Март 1934, Москва]

Дорогой батькос, твои частые письма мне доставляют много радости. Боюсь, что одумаешься и перестанешь писать. Что это за клятый институт у вас, что никак он «не выяснится». Рад очень, что у Ольги Семеновны дела пошли в гору. Такой человек, как она (с ее прекрасной рабочей энергией), не может быть без работы (несмотря даже на ее железобетонный характер). Передай ей мой сердечный привет.

У меня к тебе несколько вопросов в связи с новой книгой, которую я начал писать²⁰².

1) Какие книжки «революционно-агитационно-политического» характера были в ходу в период 1905–1910 гг. при работе с〈оциал-〉д〈емократов〉 среди заводских рабочих (на Украине, скажем)²⁰³.

2) Какова была продолжительность рабочего дня на заводах в этот период.

3) Какие художественные произведения (писатели) были тогда популярны²⁰⁴.

4) Укажи мне книжку, которая бы давала характеристику положения рабочего класса примерно с 1900 г., и, если она есть у тебя, пришли ее мне (экономически, зарплата, условия труда, соц〈иальное〉 страхование и пр.).

Ну вот – пожалуй, пока все.

Мои дела идут прилично. Алтайский рассказ встретил хороший прием и высокую оценку строгих критиков («прекрасный», «замечательный», «очень хороший»). Денег у меня пока ни копья, но я жду со дня на день крупных переводов из Сталина. Относительно неприятностей и портретных сходств я говорил с литературными зубрами, они считают, что все в рамках дозволенного²⁰⁵. Номер первый журнала уже вышел, было в газете (и упоминалось, что в нем печатается «Глюкауф»), но достать его, увы, не мог. Так и не смог сам себя почитать. Написал им вчера матерное письмо, чтобы слали денег и журнал. Здоровье мое прилично теперь, я хорошо выгляжу и хорошо питаюсь. От Вади и его половинки я отделился, т. к. боюсь их и хочу держаться подальше и не одалживаться у чужих мне людей. Это поганые, мелкие и нечистоплотные люди. А глупы они и пусты! Торричеллиева пустота – это густота, а не пустота по сравнению с ними. Имею от Нади письма. Им плохо живется. Надя себя неважно чувствует. Я им помогаю, но не регулярно. Я очень жалею и люблю Надю.

Меня обрадовало твое алтайское приглашение, но я боюсь, что, может быть, не смогу поехать. Во-первых, деньги, затем время. Ну да посмотрим. Пока ведь на полях еще лежит снег. Что касается квартиры, то, дорогой мой, эта штучка стоит 15–20 т. рублей минимум (в 2 комнаты), и об этом мечтать пока нельзя, а относительно того, чтобы приехать на 2–3 недели, то для этого не нужно быть пайщиком, милостивый государь, папаша. Ты можешь завтра приехать и не на 3, а на 33 недели, и я буду чертовски рад тебе.

Целую тебя крепко, Вася.

Читай Дос Пассоса, «41-я параллель»²⁰⁶ и «19-й год»!!!

85

22 марта 1934, [Москва]

[…] ней и поездкой на прииск. Очень тебя прошу семь раз отмерить, прежде чем ты выберешь «что и куда».

Я очень рад, что Ольга Семеновна снова вошла в полный оборот своей работы. Ты мне так и не написал, в связи с чем она очутилась не у дел.

Ну, дорогой мой, буду кончать.

Крепко целую тебя,

Вася.

Поцелуй Ольгу Семеновну. Отчего ты не пишешь ни слова о Ларисе? Как она и что?

22. III.34 г.

86

26 марта 1934, [Москва]

26. III.34 г.

Дорогой мой батькос, ты, вероятно, получил мое письмо уже, а я получил твое маленькое письмецо, где ты пишешь, что беспокоишься отсутствием писем от меня.

Прости, родной мой, но я здоров как бык, толст, никакими «грибами» не болел²⁰⁷. Гости мои уехали уже. Хочется поделиться с тобой радостью своей. Мои рассказы (еще никем не читанные) ²⁰⁸поступили на отзыв к двум свирепым писателям Зарудину и И. Катаеву, живущим сейчас в доме отдыха. Они состоят редакторами Альманаха²⁰⁹. У меня все время ныла печень, ждал их разноса (меня предупредили). Вчера узнал, что в Москов〈ское〉 т〈оварищест〉во писателей получена телеграмма: «Приветствуем превосходного писателя Гроссмана автора города Бердичева». Сознаюсь, меня это ошпарило крутым кипятком радости. К сожалению, ожог уже проходит, однако ночью он меня мучил изрядно. Со мной все вдруг стали очень любезны и даже обещали прикрепить к гортовскому распределителю «особо ответственных» писателей²¹⁰. Ну вот. Это то, что называют признанием.

«В городе Бердичеве» – это рассказ о женщине комиссаре полка, которая забеременела и осталась рожать в Бердичеве, когда его должны были занять поляки. Пишу это тебе, как понимаешь, не из хвастовства, которое мне почти не свойственно, а зная, что тебе это будет так же радостно, как и мне. Батькос, мой дорогой, я очень хочу тебя видеть, и если б ты, прежде чем выбрать какую-нибудь службу (только не в тайге, на золотых приисках!!), приехал в командировку в Москву от Института, это было б больше, чем хорошо. Целую тебя крепко,

Вася.

Поцелуй Ольгу Семен〈овну〉.

Пиши мне!

87

3 апреля 1934, [Москва]

Дорогой батькос, послал тебе сегодня газету, в которой напечатан мой рассказ²¹¹. Вокруг него подняли очень большой шум. Самое напечатание рассказа в двух подвалах, объяснили мне в редакции, является как бы декларацией, т. к. впервые за существование «Литературной газеты» в ней печатается такой большой рассказ²¹². Вчера газета мне устроила вечер встречи с критиками, я читал там две главы из «Глюкауфа». Меня там так жестоко ругали и так горячо хвалили, что я малость обалдел. Одни говорили: рассказ перекрыл всего Бабеля, другие обвиняли в семи смертных грехах, третьи говорили: он начинает, как Толстой. В общем, я вынес очень неприятное впечатление от всего этого – болтовня, склока, крикуны, неумные люди. Серьезной любви и понимания литературы не чувствуется.

«Не встречайтесь с таким-то, он Вас погубит».

«Не слушайте никого, вся истина у меня».

В общем, трепотня, весьма нездорового свойства. В общем, эта «слава» мне очень неприятна. Единственное, что доставило радость, – это то, что мне сказали в газете, что тотчас после поступления ее в продажу начали поступать от писателей и читателей отзывы на рассказ, самого превосходного свойства.

Хочу поскорее поехать в Бердичев, но из-за отсутствия пенендз²¹³ не могу этого сделать. «Литературный Донбасс» упорно молчит, молча печатает роман и не платит ни копейки. Мне уже обещали нажать на них по линии Оргкомитета²¹⁴. Пока меня вывезло напечатание рассказа, заплатили за него 500 руб.

Батькос, ты в каждом письме спрашиваешь, где будет печататься «Глюкауф», а я, кажется, в каждом письме отвечаю: в издательстве Москов〈ского〉 тов〈арищества〉 писателей. Через несколько дней будут уже получены гранки. Большое спасибо за сведения, которые ты мне сообщил. Это мне интересно. Батькос, ориентируйся на Институт прикладной минералогии!²¹⁵ Почему ты решил, что это минералогическая работа? Уверяю тебя, что нет. Химия, самой чистой воды, и притом почище, чем в институте по безопасности.

Пиши. Целую тебя, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

3. IV.34 г.

88

17 апреля 1934, [Москва]

Дорогой батькос, получил твоих два письма. Одно относительно рассказа. Рад, что он тебе понравился. Твою критику отвергаю: 1) «не одно не сдохнет» сказано матерью в шутку, ведь в это же время она целовала своего ребенка²¹⁶; 2) Магазаник вовсе не такой уж набожный человек. Он даже в Бунде был когда-то²¹⁷; 3) насчет молитвы ты, очевидно, прав, но это могла быть не молитва, а духовная песня²¹⁸. Я в рассказе считаю слабым конец. Сказать о Ленине «лысый человек» – это значит ничего не сказать²¹⁹. Теперь начну радовать твое отцовское сердце: Воронский²²⁰ сказал, что это лучший рассказ в сов〈етской〉 литературе за последние годы.

Пильняк передал через двух писателей свои поздравления и очень хочет со мной познакомиться. И наконец, Алексей Максимович передал в «Литгазету», что рассказ ему «чрезвычайно понравился», и хочет меня видеть. В ближайшие дни буду у него. Уже договаривался с Крючковым об этом²²¹. Сейчас Горький читает «Глюкауф» (в рукописи)²²² и еще несколько рассказов²²³. Сегодня получил из Донбасса второй номер журнала, «Глюкауф» «прошел весь». Ну и наконец мне сообщили, что Ермилов, редактор «Красной нови», и Павленко, редактор «Тридцати дней» ищут меня и жаждут печатать²²⁴. Ну вот. Деньги мне перевели – пока 1100 р. И наконец, какие-то добрые люди в Оргкомитете выдали мне книжки в спецраспределитель ГОРТ, вещи, которой добиваются многие «маститые» люди.

Действительно, остается только жениться. Не думай только, что я праздную и почиваю на лаврах. Работаю очень много, пишу новый роман, читаю и пребываю (честное слово, не вру) в отменно скверном настроении. Оказывается, что синяя птица, о которой я так мечтал, пойманная сейчас, не доставляет тех радостей. Птица как птица. Перья, правда, синие, но все-таки перья.

В Бердичев я сейчас ехать не могу. Во-первых, свидание с Горьким, во-вторых, я веду переговоры с несколькими издательствами. Они мне обещают златые горы, но все это пока на словах. Пока же не заключу договора, могу оказаться на бобах. Но так или иначе, в течение ближайшего месяца выберусь к маме и Катюше.

Очень хотел бы видеть тебя. Почему только в августе ты сможешь поехать в Москву? Ты ничего не пишешь о своих делах, здоровье. Почему? Обязательно напиши в следующем письме.

Целую тебя, мой дорогой, крепко,

Вася.

Привет Ольге Семеновне и Ларисе.

17. IV.34 г.

Мои «женитьбенные» планы пока носят теоретический характер. Должен сказать тебе, что холостое звание меня не тяготит. «И так легко, легко…»²²⁵ Пусть пока гуляет парень.

Эти донбассовские литераторы изрядно исковеркали «Глюкауф». У меня от их болваньей правки в глазах темнеет. Единственно приятное, что в остальном СССР этого журнала не читают. А в ближайшем будущем «Глюкауф» выйдет в московском «естественном» издании.

89

26 апреля 1934, [Москва]

Дорогой батькос, чевой-то ты мне не пишешь? Надеюсь, что ты здоров и все благополучно. Непременно напиши.

Должен тебя порадовать, родной мой, списком успехов:

1) «Глюкауф» настолько понравился Горькому, что он его выпускает в альманахе «Год семнадцатый» со своим предисловием.

2) Рассказы ему тоже понравились, и он их передал в «Литерат〈урную〉 газету» для напечатания.

3) Посылаю тебе номер газеты, в котором напечатан уже алтайский рассказ²²⁶. (По жирности заголовка можно судить о том, что сказал Алексей Максимович редактору «Литгазеты», Болотникову²²⁷.)

4) «В городе Бердичеве» уже переведен на немецкий язык²²⁸.

И наконец, меня включили соавтором книги «Человек второй пятилетки», выходящей под редакцией Горького и Бухарина²²⁹.

Дела мои сейчас заканчиваются, и я, вероятно, числа 10-го смогу поехать в Бердичев. Вчера послал деньги маме и Наде. В общем, цвету, сознаюсь тебе. Единственная беда, и очень большая, серьезная беда, что я здесь совершенно одинок. Близкие мне люди: мама, ты, Надя – на тысячеверстных расстояниях от меня. А в радости, как и в горе, а то, пожалуй, и больше, нужны близкие, родные люди. Но ничего не попишешь. Во всяком случае, это нехорошо очень – приходишь домой, хоть шаром покати, кроме бородатого Вади, никого нет, а его лучше и вовсе не было бы. Пиши мне, дорогой мой, обо всем, что у тебя есть нового, как «вырешиваются» твои дела, а главное, как здоровье твое, сердце.

У нас тут совсем тепло: весна, почки, прет трава, а я хожу как моралист Браншю из франсовского «Тощего кота»²³⁰. Помнишь его?

Целую тебя крепко, твой Вася.

Поцелуй Ольгу Семеновну.

Привет Ларисе.

26. IV.34 г.

90

8 мая 1934, [Москва]

Дорогой батькос, получил твое маленькое письмо.

Я 10-го еду в Бердичев. Пробуду там очень недолго – дней 5 или 10 (максимум). Дело в том, что издание «Глюкауфа» в Москве требует моего присутствия (гранки, корректуры и пр.).

Был 5-го у Максима Горького. Просидел у него с 6 вечера до 12 ночи.

Беседа эта была для меня исключительно интересна. Говорили на вечные темы – человек, любовь, прогресс, религия, счастье, наука.

Его некоторые высказывания поразили меня своей новизной и оригинальностью. Он одобрил мой переход в литературу, очень заинтересовался новой книгой, которую я сейчас начал писать, по поводу уже прочитанного им («Глюкауф» и рассказы) сказал: «„Глюкауф» должен был быть компактней, рассказы показывают ваш большой рост». Потом улыбнулся и сказал: «А в общем, я думаю, что Вы не нуждаетесь в том, чтобы говорить Вам комплименты».

За ужином он рассказывал всякие волжские истории – про капитанов, матросов, рыбаков.

Что тебе сказать? Такие встречи не забываются, остаются на всю жизнь²³¹.

Получил вчера первый читательский отзыв из Донбасса, с шахты «Холодная балка»²³². «Глюкауф» им понравился.

Рабочая группа эсперантистов предлагает перевести его на язык эсперанто²³³. Представляю, какой у него получится вид после этого.

Последние пару дней я не пишу, забили дела с литературной правкой рукописи и пр.

Пиши мне, дорогой мой.

8. V.34 г. Целую тебя, Вася.

Привет Ольге Семеновне и Ларисе.

Твое письмо относительно решения перейти в Институт прикладной минералогии я получил. Почему ты опять заколебался? По-моему, это нужно сделать. Летние планы пока очень неопределенны. Улыбается Алтай, да уж больно далеко ехать.

91

16 мая 1934, [Бердичев]²³⁴

Дорогой батькос, пишу тебе, сидя в Бердичеве. Приехал я 13-го числа утром, а завтра (17-го) уезжаю. Обстоятельства сложились таким образом, что не смогу пробыть дольше, хотя мне этого очень хочется.

Катюша вытянулась, стала длинной, «взрослой», говорит обо всем, шалит, меня признала, виснет на мне, «это мой папа», объясняет она всем. Мама выглядит неплохо, в общем, но очень устала и изнервничалась. Устроилось дело с ее курортом – 1 июля она поедет в Одессу месяца на полтора на Лермонтовский курорт.

Мои летние планы пока что очень неопределенные. Пока что мне нужно быть в Москве, делов там всяких много. Однако думаю, что в середине лета я освобожусь.

За эти несколько дней, что сижу в Бердичеве, я порядочно отдохнул, главным образом нервами, однако чувствую, что не мешало бы отдохнуть подольше и посерьезней.

Батькос, что это ты полон беспокойст〈в〉 всевозможного свойства по моему поводу? Ей-богу, странно.

Ты решил ехать в Прокопьевск?²³⁵ Во всяком случае, не связывай себя никакими обязательствами на долгие сроки, чтобы можно было уйти оттуда. У меня, как полагается, разболелись зубы неожиданно. Это меня навело на приятные алтайские воспоминания. Получилась ли газета с рассказом моим? Он, между прочим, уже напечатан в журнале²³⁶.

Пиши мне, конечно, на московский адрес.

Целую тебя,

Вася.

Привет Ольге Семеновне и Ларисе.

16. V.34 г.

92

26 мая 1934, [Бердичев]

Дорогой батькос, получил твое письмо, где наводишь на меня критику. Ладно, критикуй. В ближайший месяц вышлю тебе еще материал.

Прежде всего, вот о чем.

Предложение ехать в Тулу, по моему мнению, превосходно во всех отношениях. Ведь Тула, черт возьми, в четырех часах езды от Москвы, и я знаю, что все служащие в Туле ездят в выходные дни в Москву, как из Святошина ездят в Киев. Затем, работа там, вероятно, налажена и представляет большой интерес. Ответил ли ты им? Что ответил? Как и когда возможно оформить все это дело? Напиши мне об этом обязательно.

Относительно моего летнего отдыха дело складывается так, что он будет, вероятно, перенесен на осень, так как сейчас я занялся работой. Вероятно, в ближайшие 20 дней поеду в Сталино собирать нужный мне материал. Пробуду там дней 10 либо недели 2.

Вообще же живу я здесь прямо в санаторных условиях, ем, пью (молоко) и вешу на 2 кг больше, чем при отъезде из Чемала. Так что спешки большой с отдыхом нет.

Что это ты так охаял мою углехимическую знакомую? По-моему, зря. Она очень милая женщина.

Мама купила путевку в Одессу, поедет туда с 1 июля, я очень рад этому. Ей непременно нужно хорошенько подлечить ногу, отдохнуть, успокоить нервы. После Одессы, вероятно, приедет в Москву.

Пиши мне. Целую тебя,

Вася.

Привет Ольге Семеновне и Ларисе.

26. V.34 г.

93

11 июня 1934, [Москва]

Дорогой мой блудный батько, получил сегодня твое письмо из Прокопьевска и очень ясно представил себе твою жизнь в этом далеком и одиноком поселке. Степь… Китайцы… Пустые комнаты института… И меня потянуло к тебе приехать, сесть с тобой и отговорить про всю жизнь. Почему ты все-таки решил ехать в Прокопьевск? Ведь были у тебя хорошие новосибирские предложения, а в одном из последних писем ты писал о том, что тебе предлагают работу в Туле по бурым углям? Мне думается, что этот свой переезд ты должен рассматривать как сугубо временный и что примиряться на этом прокопьевском бытии ты никак не должен. Может быть, для перемены места тебе нужен некоторый «материальный плацдарм». Имей в виду, что мои дела теперь таковы, что создать его не представит затруднения. Очень прошу тебя отнестись к этим моим словам с полной серьезностью и иметь меня в виду «как фактор». Напиши мне по этому поводу, прошу тебя: неужели ты рассчитываешь длительное время пробыть в сих прокопьевских дебрях. Затем ты писал о том, что у тебя будет возможность приехать в Москву, в довольно длительную командировку. Каковы перспективы в этом отношении, не нарушены? Когда примерно возможен твой приезд? Напиши также, каковы перспективы твоей работы в самом Прокопьевске, что собираетесь делать, какие вести исследования, какие человеческие и материальные возможности открываются перед вами, по-прежнему ли вы будете так стеснены, урезаны и сжаты.

Ты спрашиваешь о моих делах. Я работаю, пишу свой новый роман, он получается какой-то необычный, иногда меня это даже пугает. Как раз сегодня дописал последнюю страницу первой части его²³⁷, очевидно, сделаю довольно длительный перерыв, нужно как-то внутренне организоваться для писания второго этапа, а я совсем не готов для этого. Очень неясно видно через «магический кристалл», сей оптический инструмент менее удобен, чем цейсовский микроскоп или простая лупа. Думаю пока писать рассказы и там снова возьмусь за своего кита.

Это, так сказать, дела внутренние, следовательно, наиболее важные. Внешне дела примерно таковы. «Глюкауф» уже набран в альманахе «Год семнадцатый», к съезду писателей (25 июня) появится в свет. Отдельной книжкой он выйдет в августе месяце. В журнале «30 дней» сейчас печатаются 3 моих рассказа и, вероятно, к тому же времени, как альманах, будут «обнародованы» (в № 6)²³⁸. Кроме того – сборник новелл Моск〈овского〉 тов〈арищества〉 писателей тоже печатается, в нем имеются также три моих рассказа²³⁹.

Горький предисловия к «Глюкауфу» не написал, т. к. в связи со смертью сына довольно продолжительное время не работал²⁴⁰. Ну, вот информация по моим литер〈атурным〉 делам. Конечно, как только что-нибудь будет напечатано, пришлю тебе.

О личных моих делах писать нечего – пусто. Весьма грязные неприятности были у меня с Витей и тетей Лизой, которые решили, что я заработал 15 тыс. рублей, и обвинили меня в «сокрытии своих доходов», скупости и пр. Витя даже поспешил написать дяде Давиду, с тем чтобы тот наконец открыл глаза на гроссмановское засилие и начал компенсировать долги. Меня это все приводит к глубокому убеждению о необходимости перевезти маму и Катюшу к себе, но это упирается в квартиру, а издательства, к сожалению, мне должны не 15 т., как представил себе Витя, а только 5, а на эти деньги квартиры не купишь. Очень бы мне хотелось с тобой подробно оговорить все эти дела, посоветоваться. Пиши мне, мой дорогой, чаще, пиши подробно, ответь на все мои вопросы. Пиши также о перспективах отпуска, о здоровье своем.

Целую тебя крепко, твой Вася.

Мой теплый привет Петру Михайловичу, каково ему живется?

11. VI.34 г.

94

30 июня 1934, Москва

Дорогой батькос, не писал тебе, так как только вчера приехал и нашел твое письмо.

Я ездил на 10 дней на озеро Селигер отдыхать. Поездкой этой остался доволен. Вдоволь нагулялся по сосновому лесу, покатался на лодке, повидал всяких интересных вещей.

В Москве предпринял некое решенье: вчера дал согласие участвовать в авторском коллективе по истории Магнитостроя²⁴¹. Вероятно, 15-го выеду в Магнитогорск, пробуду там дней 10–15. Работа эта представляет очень большой интерес. Изучить самое гигантское строительство первой пятилетки – значит глубоко проникнуть в «корень», понять ведущую ось эпохи. Однако я оговорил, что работа эта будет не моей основной работой и что параллельно я буду продолжать работу над своей книгой.

Вероятно, дней через 10 выйдет уже в свет альманах с «Глюкауфом». О конфликтах семейного порядка писать больше не стоит, думается мне, что прав я, а не тетя с Витей. То, что ты пишешь по этому поводу, совершенно верно. Тетенька думает, что Надя центр мироздания, а мама и Катя существуют между прочим, «им можно изредка послать посылочку». Вопрос этот решился иначе.

Меня ужасно поразило, удивило и почему-то насмешило, что Мордкин и Батшева окажутся у тебя под боком. Вот так номер! Дорогой мой, будь тверд в намерении уйти из этого института. Ничего хорошего и интересного ждать от него нельзя. Еще раз напоминаю тебе о «плацдарме», ну да это настолько очевидно, что говорить об этом даже не стоит.

Почему ты ничего не пишешь о том, что делаешь сейчас? Развернули ли понемногу работу?

Мама, должно быть, уже в Одессе. Мне очень хочется взять Катюшу в Москву. Думаю, что по возвращении с Магнитки можно будет это сделать.

Представляю себе (в мечтах), как мы с ней ходим в зоологический сад и ведем философский разговор, кто толще – бегемот или слон?

Пиши мне, дорогой мой, надеюсь, что ничто не помешает нам увидеться осенью. Целую тебя, Вася.

Привет Андрееву.

Будешь писать Ольге Семеновне, кланяйся ей от меня.

30. VI.34 г.

Москва

95

22 июля 1934, [Москва]

Дорогой батькос, меня очень беспокоит отсутствие писем от тебя. Почему ты вдруг умолк? Очень прошу тебя нарушить молчание.

Я сегодня получил билет, завтра еду в Магнитогорск. Еду ненадолго, вероятно, числа 15-го буду уже обратно в Москве. Новостей особенных у меня нет, вышел в свет альманах, напечатаны в журнале «30 дней» мои рассказы. Я не в особенном восторге от перспективы писать историю Магнитогорска, и возможно, что по возвращении в Москву откажусь от этого. Очень прошу тебя, напиши подробно о себе, что с здоровьем твоим, как работа, когда сможешь уехать.

Крепко тебя целую,

твой Вася.

22. VII.34 г.

96

30 июля 1934, [Магнитогорск]

Дорогой батькоc, сижу уже 4 дня в Магнитогорске. Заводище громадный. Сталинский завод²⁴² по сравнению с ним кажется карликом. Осмотрели уже доменный, коксовый, мартеновский цеха. Впечатление очень большое, но о чем и как писать, совершенно не ясно. Смущает меня бригада, с которой я приехал, уж больно неподходящие мне люди²⁴³. Я все время беспокоюсь тем, что у тебя слышно, ведь я уехал из Москвы, так и не получив от тебя письма. Пиши мне на Москву. Может быть, если на вагоне угля, приходящем сюда из Кузбасса, написать тебе мелом привет, ты его прочтешь через несколько дней. Однако предпочитаю более верный способ общения.

Вероятно, числа 12-го выеду в Москву.

Устроен я здесь «по-царски» – квартира, питание и пр.

Целую тебя,

Вася.

Пиши!

30. VII.34 г.

97

[Август 1934, Москва]

Дорогой батькос, вернулся вчера из Магнитогорска. Нашел твое письмо и, поругавшись, успокоился. Очень хорошо, что все благополучно.

Я никого еще не видел в Москве, ничего не знаю и не берусь сегодня решить свои дальнейшие планы – буду ли я возвращаться на Магнитку и сидеть там 3–4 месяца, т. е. начну по-настоящему работать по истории Магнитогорска, либо откажусь от этого дела. За и против есть много соображений. Но, помимо соображений, есть и такой момент – «душевно» мне не хочется лезть в эту работу. В общем, будет видно в дальнейшем, пока же до выяснения московских дел решать нельзя. Самый завод производит большое впечатление – таких чудовищных доменных печей я не представлял себе – печь выпускает в сутки 1500 тонн чугуна! Нечто вроде Везувия. Видел много всяких людей интересных и даже замечательных – героев строительства. Впечатление же в общем сложное, не целостное, т. к. много там всякихчпротиворечий, подчас вопиющих. Очень тяжелы жилищные условия²⁴⁴.

Дорогой мой, конечно, если Ольга Семен〈овна〉 будет в Москве, я сделаю все, что нужно будет, и «пожертвую» (так ты пишешь) несколькими днями времени.

Здесь я застал невеселые новости – на прошлой неделе умерла тетя Берта, мать Клары. Нашел открытку от Добы Мееровны из Сталина, в июле умер от воспаления легких Наум Наумович. Получил письмо от мамы – у нее очень нехорошее настроение – болезнь и смерть тети Берты ее сильно угнетают, письмо полно мрачных, тяжелых мыслей. Сильно повлияли на нее грязные выходки Вити и нехорошее отношение к ней т〈ети〉 Лизы. Меня это очень огорчает. Мама живет в Одессе сейчас, кончила лечение – теперь проводит «Nachkur»²⁴⁵ у своих одесских друзей.

Катюша здорова и благополучна, пишут, что драчлива чрезвычайно.

От Нади писем не имею, ей там, конечно, очень одиноко, но материальных бед она не терпит.

Почему ты ни единым словом не обмолвился о своей работе, как и что? Я, между прочим, осматривал магнитогорскую лабораторию центральную – зрелище довольно-таки убогое, она никак не подходит к этому гиганту, весьма захудалая, а заведующий в ней – пренеприятный зубр, помесь Ратнера с Мордкиным.

Тянет меня на Алтай, вспоминается наша чудесная поездка. Ох, ох.

Пиши мне, дорогой мой, пиши побольше о себе. Целую тебя крепко. Твой Вася.

Когда получу свои книги, вышлю тебе, пока же у меня только один номер альманаха.

98

8 сентября 1934, [Москва]

Дорогой мой, получил твое письмо и был очень рад ему. Мне было очень приятно читать, что работа в Институте сошла с мертвой точки. Независимо от того, будешь ли ты там работать или нет, несравнимо приятней уйти с работы с сознаньем и чувством оставленного живого дела. Одновременно меня обеспокоило то, что ты пишешь о своем здоровье. Почему ты плохо питаешься? Возьми работницу, пусть тебе готовит. Чуешь, батько?

Хочется видеть тебя. С моими планами вопрос еще не решен, но я склоняюсь к тому, чтобы не ехать в Магнитогорск. Видишь ли, те доводы, которые ты приводишь «за», не совсем действительны. Завод-то я, конечно, посмотрю, но за это «посмотреть» нужно будет год работать, и работать не то, что хочется. Кроме того, повторяю, бригада, с которой бы мне пришлось работать, мне в общем несимпатична, несимпатична и в частности. Ведь люди эти должны стать не просто моими сослуживцами, а «собратьями» по коллективному труду, людьми, которые станут направлять мою работу, короче, людьми, с которыми я пишу одну книгу. Вот эти доводы меня сильно удерживают²⁴⁶.

В Москве мои дела идут таким образом: я читаю много по вопросам философии, истории рабочего движения (для книжки), пишу мало. На литературном моем пути начали появляться камешки, а не только цветы. Главный вырезал из идеологических соображений 3 моих рассказа из уже сверстанного журнала, покритиковал меня какой-то чудак в газете²⁴⁷, и еще кое-какие радости такого же сорта. Сие меня не огорчает, ибо дорога вообще не легкая, и будут на ней и не такие еще камешки, а побольше.

Огорчает меня другое, это полное мое одиночество. Здесь есть у меня новые друзья – настоящие люди, умные и благородные, писатели Губер²⁴⁸, Зарудин, Катаев. Но, кроме них, нужно мне еще кое-что, как ты понимаешь, ибо человек устроен не просто, к сожалению, и двухчасовая беседа с товарищем раз в 3–4 дня еще не все, что нужно человеку. Не знаю, хорошо ли это или плохо, но это так. И тут ничего не попишешь. Дома же у меня, как на грех, скверная обстановка – Вадя, его супруга, тетя Лиза, дай ей бог здоровья, люди, которые меня не только не удовлетворяют, но, наоборот, раздражают, всем своим видом, словами и действиями подчеркивая мое одиночество среди них. Нет того, что называется, семейной среды! Ну да не стоит тебе об этом писать, так как я из твоего письма увидел, что ты, сидя в Прокопьевске, это прекрасно понимаешь и выражаешь мне «соболезнование» по этому поводу.

Получил сегодня письмо от мамы, она уже в Бердичеве, пишет, что Катюша ее встретила очень бурно и радостно, вопила не своим голосом: «Бабушка приехала, бабушка приехала!», но что выглядит Катенька скверно – худа и бледна, должно быть глисты.

Книжка моя выйдет в самые ближайшие дни²⁴⁹, конечно, пошлю ее тебе, если достану альманах, то и его вышлю.

Пиши мне, дорогой мой, пиши побольше о себе. Целую тебя крепко.

Твой Вася.

8 сент. 34 г.

99

23 сентября 1934, [Москва]

Дорогой батькос, получил сегодня твое письмо. Да, не весело устроилась твоя жизнь. Надо с этим делом кончать, ставить сразу точку. Не тяни ни в коем случае позже намеченного тобой срока – января²⁵⁰.

Ты спрашиваешь о моих обстоятельствах? От Магнитки я отказался и в тот же день получил телеграфное предложение участвовать в новой коллективной книге «Человек первой и второй пятилетки»²⁵¹. Вчера я уже подписал договор – книга эта во много раз симпатичней. Во-первых, писать я буду не историю, а просто повесть, художественную, о новом человеке – пролетарии Московского завода им. Сталина (автомобильный, бывш〈ий〉 «Амо»)²⁵². Во-вторых, на заводе этом я буду работать в коллективе с двумя милыми моему сердцу людьми – Катаевым и Зарудиным. Эта работа будет интересна и приятна. На заводе нам дадут комнату, и некоторое время мы будем жить там²⁵³. Наконец, материально это меня тоже устраивает: договор я подписал на 4 печат〈ных〉 листа, по 1000 р. за лист, и, кроме того, в то время, что буду изучать завод и людей, будут платить жалованье – 600 р. в месяц.

Ну вот. Вчера послал тебе номер альманаха и отдельную книжку «Глюкауфа» – надеюсь, получишь их. Сейчас пишу рассказы. Четыре рассказа приняты уже в журналы и будут напечатаны в ноябрьской и декабрьской книжках²⁵⁴. Подумываю уже об издании отдельной книжки рассказов. В общем, дела идут хорошо – чувствую, что, куда ни прихожу, ко мне относятся с интересом, уважением. Что касается временных заминок, о которых я писал тебе, то они прошли уже, скоро, верно, будут новые. Но, батькос, жизнь – это заминка, которая проявляется то так, то эдтак. Преодолеешь ее в «личном», она пролезет в «общественном», а потом обратно, а то сразу вылезет и в личном, и в общественном.

Насчет «личного», ты, как полагается умудренному опытом отцу, предостерегаешь меня от необдуманного устройства своей личной жизни. Все это верно, видит Бог, я это знаю. Ты упоминаешь в своем письме о Лёве Левине, и по странному совпадению почтальон вместе с твоим письмом принес мне письмо от него. Он хочет поделиться со мной своим отчаянием, излить душу – он без работы, у него трое детей, они голодают, и он пишет: «Вот уже очень долго, как я перестал жить сознательной, осмысленной жизнью и все свое время посвящаю унизительной погоне за хлебом и деньгами»²⁵⁵. Но вот, как тяжело и несправедливо сложилась жизнь прекрасного человека, настоящего революционера, человека чистого сердца и детской честности. На очень тяжелые мысли навело меня его письмо. Почему, какой внутренний смысл в такой несправедливой судьбе? Из всех моих товарищей, имевших «мечту для себя», я, кажется, единственный, осуществляющий жизнь так, как хотелось. И из всех моих товарищей один, имевший жизненную дорогу «не для себя», – Лёва Левин, почему-то так жестоко бит жизнью.

Пиши мне, дорогой мой, не женись на немецкой племяннице! Пиши подробно обо всем.

Крепко тебя целую.

Твой Вася.

23 сентября 34 г.

Помни о курсе на юго-запад!

100

26 сентября 1934, [Москва]

Дорогой мой, писал тебе недавно довольно подробно о своих делах. Теперь в связи с тем, что предстоит год тяжелой работы, вдруг решил устроить себе «променад», пошел на городскую станцию и купил билет – завтра еду в Нижний и оттуда пароходом в Астрахань. Поживу у Нади дня 3–4 и обратно – буду в Москве к 10 октября и сразу же приступлю к работе. За эти дни произошли приятные новости. Первая часть моего нового романа получила полное одобрение Всев〈олода〉 Иванова, замест〈ителя〉 Алексея Максимовича по альманаху²⁵⁶. И если Горький по возвращении это также подтвердит, то он будет печататься в шестой книге (пятая уже в наборе). Приятно и то, что Иванову было послано на отзыв 50 печатных листов и он отверг их все, кроме моей вещи. Есть новости и менее приятные, почему-то задерживается статья обо мне в «Красной нови»²⁵⁷, но это длинная история, и я ее расскажу тебе, когда приедешь.

Дорогой мой, считаю нужным тебе еще раз напомнить, что если в твоих планах играет роль материальный риск и это задерживает тебя, то я берусь это ликвидировать – очень прошу тебя помнить это и момент «материальной заинтересованности» в сибирском бытии своем решительно отбросить. Пиши мне, как будто я в Москве, так как, пока обернутся письма, я уже вернусь.

Целую тебя, Вася. 26.IX.34 г.

101

2 ноября 1934, [Москва]

Дорогой батькос, вот уже 12 дней, как ты уехал, и письмишки мне не собрался написать. Вчера приехала Ольга Семеновна – я был ей очень рад. Ее встречала племянница Галя. Выглядит Ольга Семеновна хорошо, настроена тоже хорошо, но я понимаю, что «внутри» она волнуется, удастся ли ей устроить все свои дела. Я думаю, что ей все удастся – человек она напористый и вообще, мне думается, достойный удачи. Сегодня она после своих дел поедет к Гале в Воскресенск, а вообще я ее пригласил жить здесь, благо тетушки почти все время живут у Вити. Рассказывает Ольга Сем〈еновна〉, что в Сибири холодно, идет снег. И меня взяла грусть за тебя, надо скорей тебе выбираться оттуда, хорошего понемножку. Не затягивай, пожалуйста, своих дел, помни о том, что в декабре условились с тобой свидеться снова и уже на более продолжительное время.

Пока что пиши о том, какие у тебя новости, как с работой, новыми работниками, устроился ли ты в бытовом отношении, или по-прежнему нет у тебя ни завтраков, ни ужинов. Напиши, может быть, нужно тебе что-нибудь из вещей теплых достать здесь – достану, мне дали распределитель гортовский.

От мамы имел две открытки, Катюша все болеет, сейчас у нее грипп. Маму это очень волнует и огорчает, а меня тоже, и за Катюшу, и за маму вместе.

Что писать о себе? Ездили на Автозавод, договаривались с тамошним начальством, приняли нас хорошо, обещали в ближайшие дни дать комнату в заводском доме. Осматривали завод – очень культурно, чисто, хорошо. Плюют в плевательницы, полы моют, двор асфальтирован и подметен, нет шума и суеты, и не верится, что на этом тихом заводе работает 30 000 человек. Вероятно, к 10–15-му начнем туда перебираться основательно. Я все же не в восторге от всего этого, так как снова взялся за свою книгу и охотней всего сидел бы дома и писал. Надеюсь, правда, что и там это мне удастся делать.

Вот, пожалуй, и все мои новости – если не считать того, что раза два «крупно» погулял. Настроение ровное, хочется работать очень много, и думаю, это мне удастся.

Пиши мне поскорей обо всех своих подробностях.

Целую тебя крепко, Вася.

2. XI.34 г.

Мама пишет, что часто писала тебе и, между прочим, послала заказным письмом фотографию (ту, что тетя показывала) и что это было порядочно времени тому назад – получил ли ты их?

102

23 ноября 1934, [Москва]

Дорогой батькос, не писал тебе, никак не мог собраться. Как всегда бывает, когда растеряешь свое время и дезорганизуешься, то не можешь собраться. А я теперь все начинаю и никак не могу начать работать на заводе, и вот это состояние начинающейся завтра работы меня выводит из колеи. То задержка с комнатой, то у моих собригадников срочная работа, и мы всё откладываем, и мне, грешным делом, уже хочется совсем отложить это дело – надоело. Ольга Семеновна исчезла на 5 дней – жила у Вити Ведражко, сегодня появилась на несколько минут и убежала в Боткинскую больницу – так спешила, что не успела рассказать своих новостей и перспектив. Она уже работает не то в больнице, не то в институте и собирается переходить на другую, лучшую работу. В общем, у нее дело, очевидно, идет на лад. Она обещала сегодня зайти и рассказать подробно о своих делах. Тетя 25-го уезжает в Астрахань, уже купила билет и уложила вещи. Вадя месяц пролежал в постели – заболел подагрой. Это в порядке информации о семейных делах.

О литературных делах – 16 ноября был напечатан в «Литературной газете» подвал о «Глюкауф»²⁵⁸. Его расценивают как весьма хвалебный, хотя меня там довольно основательно кроют. Вероятно, ваша библиотека выписывает газету и ты сможешь достать этот номер. У меня же, к сожалению, есть только один, и мне хочется его сохранить.

Журналы, в которых печатаются мои рассказы, еще не вышли, вероятно, выйдут на этих днях. Пошлю их тебе (хотя ты, кажется, рассказы эти читал).

Горький прислал отзыв по поводу моего нового романа – более чем кислый²⁵⁹. Я его еще не читал, но мне передали «предварительно». Это известие меня не привело в восторг, должен тебе сознаться. Но… всем понравиться нельзя, это преимущество умеренно-полных блондинок с ярко-голубыми глазами и с жизнерадостным характером. Я не блондинка. И я лишен этого преимущества.

В ближайшие дни, вероятно, заключу договор на книжку рассказов – куда войдут все написанные мною рассказы, около 7 печатных листов²⁶⁰. Эта книжка будет для меня приятнее, чем «Глюкауф», так как рассказы свои люблю больше, они, кажется, лучше написаны.

Напиши мне подробней о своих делах, как и что? Вернулся ли директор из Москвы, что привез? У вас, вероятно, уже зима, снег? А здесь зимой еще не пахнет, но погода прямо-таки отвратительная – дожди, туманы, сырость. Пиши мне, пожалуйста. Крепко целую тебя, твой Вася.

23. XI.34 г.

103

16 декабря 1934, [Москва]

Дорогой батькос, пишу тебе коротко, так как спешу ехать на завод. Меня очень огорчило твое письмо. Неужели дело обстоит таким образом, что нужно сложить оружие и остаться на неопределенное время в Прокопьевске? Мне кажется, что нужно воевать дальше и что ты добьешься того, что тебя отпустят. Может быть, следует ходатайствовать через голову директора, непосредственно в ВЦСПС? Мне думается, что так и следует сделать. Во всяком случае, примиряться на таком положении – ни в коем случае нельзя.

Ольга Семеновна исчезла, не появляется на Беговой. Написал ей сегодня открытку на адрес Вити Ведражко. Получил только что большое письмо от мамы и Катины рисунки – папа (я) в громадных очках и второй – зеленый огурец в натуральную величину.

Я работаю на заводе – стою у малого конвейера, на сборке автомобильного мотора. Много интересного – люди и работа.

Напиши мне поскорей, как разворачиваются дела, есть ли новости? Может быть, ты просто приедешь хотя бы в отпуск и тут начнешь хлопотать в ВЦСПС о том, чтобы тебя отпустили или перевели. Ну, должен бежать.

Целую тебя крепко,

твой Вася.

16. XII.34 г.

104

5 февраля 1935, [Москва]

Дорогой батькос, наконец-то получилось от тебя письмо, разрешившее беспокойства и недоумения. Почему ты не написал сразу о том, что задерживаешься? Ну ладно. Будем ждать тебя к 20 февраля, надеюсь, что на сей раз ты не задержишься.

Не будем загадывать о московских перспективах, надеюсь, что дела сложатся благополучно и тебе удастся бросить здесь якорь. Думается мне, что в самом ВЦСПС было бы лучше всего тебе устроиться.

Приедешь сюда, все будет видней.

Ты спрашиваешь о моих делах. Я по-прежнему работаю на заводе. Эта работа имеет в себе много положительного и в то же время и не меньше отрицательного. В смысле непосредственного литературного материала она дает немного, отнимает много сил и еще больше времени. Положительными сторонами ее является то, что она связывает с жизнью, производством, живыми людьми, основными отношениями между людьми.

Думаю, что месяца полтора она еще отнимет у меня.

Живу я не на заводе, а дома, т. к. жизнь в поселке совсем выбивала меня из колеи.

В настоящее время, помимо работы на заводе, я занят писанием сценария по сюжету «Глюкауф»²⁶¹. Работа эта отнимет еще недели три, она весьма интересна и еще более сложна, но все же особенного удовлетворения мне не приносит, носит как бы прикладной характер. Подписал договор с издательством об издании книжки рассказов. Книжка получится небольшая, немногим больше 6 листов. Ее на днях сдают в производство, и нужно думать, что месяцев через 5–6 она выйдет в свет.

Ну вот. Кроме того, в № 11 журналов «Знамя» и «Тридцать дней» напечатаны 4 моих рассказа²⁶². Вот, пожалуй, и все о моих лит〈ературных〉 делах.

Полагаю, что их нужно поднимать на высшую ступень, ибо настоящим делом я не занимаюсь, все это дела прикладные.

В личной жизни у меня по-прежнему пустота. Да, по правде говоря, я сейчас так занят, что и некогда думать об этом – возвращаюсь с завода к 2 часам ночи, но ощущение пустоты есть. Иногда даже весьма и весьма сильное.

Дорогой мой, я очень хочу тебя видеть и очень жду тебя. Приезжай, как только будет к тому первая возможность, а пока пиши, ставь в известность о своих делах, не создавай переляку²⁶³.

Целую тебя крепко. Твой Вася.

Привет Андрееву.

5. II.35 г.

105

4 апреля 1935, [Москва]

Дорогой батькос, я договорился с Губером встретиться у него. Вероятно, там и буду обедать.

Вася.

4. IV.35 г.

106

15 апреля 1935, [Кадиевка]

Дорогой батькос, совершенно не знаю, где ты сейчас, но рассчитываю, что ты должен к этому времени вернуться в Москву. Был ли в Бердичеве, Киеве? Как твоя рука? Все сие не известно. Я сейчас нахожусь в Кадиевке, послезавтра выезжаю в Горловку²⁶⁴, оттуда в Сталино и Москву. Предполагаю быть в Москве 22-го либо 23-го. Не вздумай, пожалуйста, уезжать куда-нибудь без меня. Слышишь? Поездкой своей очень доволен. Кадиевка – настоящий социалистический город, сердце радуется, когда смотришь на новую жизнь. Принимают нас тут хорошо, здесь весна, тепло. Видел институтский народ, был на Смолянке, спускался в шахту. Итак, до скорого свидания. Целую тебя, Вася.

15. IV.35 г.

107

25 апреля 1935, [Москва]

Дорогой батькос, вызвали меня в театр по срочному делу.

Буду дома, вероятно, в 9–10 ч.

Обедай!

Ва.

25. IV.35 г.

108

12 мая 1935, [Бердичев]

Дорогой батькос, прибыл в Бердичев благополучно – приехал около 3-х часов ночи.

Катюшу нашел замечательно выросшей и похорошевшей. Она меня встретила очень милостиво и весьма ко мне расположена.

Здесь установилась отличная погода – сад цветет, белый и розовый.

Начал работать над трижды надоевшим мне сценарием. Очень хочется знать, каковы результаты твоих переговоров с Блинковым Сережей, был ли на оловянном заводе. Я думаю 17-го или 18-го выехать отсюда. В Киеве пробуду 2 или 3 дня. Мама выглядит неважно, очень устала. Целую тебя, Вася.

12. V.35 г.

Привет всем.

109

27 июля 1935, [Москва]

Дорогой батькос, получил твое письмо и был очень рад ему. Начал уже беспокоиться по поводу продолжительного молчания. Однако ты ничего не пишешь о своем здоровье. Как сердце, глаз? Надеюсь, что следующее твое письмо будет подробнее.

Я сижу в Москве. В Донбасс, вероятно, не поеду. Экспедиция, режиссеры и актеры выезжают сегодня²⁶⁵. Закончил рассказ, который писал при тебе²⁶⁶. Читал его Мунблиту²⁶⁷. Он пришел в ажиотаж, хочет сделать попытку напечатать его в «Правде». Однако это, вероятно, не удастся, т. к. рассказ большой, раза в три превышает размеры печатаемых в газете вещей.

Рассказ «Цейлонский графит» принят в «Знамя», будет печататься в девятой книжке²⁶⁸.

Вот и все мои новости литературного порядка.

Мама в Одессе устроилась не в санатории, а на квартире у Клавушки²⁶⁹, была у врачей, сделала рентгеновский снимок, начала лечиться. В Москве каждый день хлещет дождь, сильные грозы, вчера был настоящий потоп. Говорил относительно твоей прописки с комендантом, он говорит, что, как только ты приедешь, – пропишет тебя, нужно будет только представить бумажку, что ты был в командировке. Паспорта сейчас не высылай, когда приедешь, все сделается. Мамин адрес: Одесса, улица Мастера, № 34, кв. 9, А. С. Шеренцис²⁷⁰ для Екатерины Савельевны.

Купили уже материю на костюм, темно-синий английский бостон, платили по 9 р. 50 к. метр, в общем, это удовольствие влетит с пошивкой тысячи в полторы рублей.

Пиши подробно, как устроился, как работа, главное, как здоровье.

Целую тебя, желаю успеха и здоровья, с нетерпеньем жду письма,

Вася.

27. VII.35 г.

110

4 августа 1935, [Москва]

4 августа 35 г.

Дорогой батькос, получил твое письмо, написанное уже по прибытии на место. Ясно представляю себе обстановку, в которой живешь. Берегись – скорпионов и солнца. Как переносит твое сердце эту чертову жару? Возможно ли принять какие-либо антикомариные меры? В общем, береги себя, не делай никаких бравад.

Ты спрашиваешь о моих делах. Киноэкспедиция уже выехала в Донбасс, я с ними не поехал. Причина не только в моем нежелании, но и в том, что дирекция отсоветовала сейчас ехать, а предложили мне поехать в конце съемок, это будет месяца через полтора-два.

Работал над рассказами, закончил рассказ «Муж и жена»²⁷¹, теперь, по предложению «Колхозника», пишу военный рассказ, мне не нравится, как он выходит²⁷².

Относительно поездки еще ничего не предпринял, думаю на днях сходить в Литфонд, взять путевку. У нас льют проливные дожди, день и ночь, холод октябрьский, так что особенно летних отпускных настроений не ощущаю.

Ты спрашиваешь о рассказе «Цейлонский графит». Он будет печататься в девятой книге журнала «Знамя». Сообщили мне, что мою книжку «Счастье»²⁷³ собираются ругать в «Литературной газете» (кажется, за «древние» рассказы). Ну вот – настроение по-прежнему рабочее, дела в общем идут хорошо.

Мама лечится в Одессе, принимает морские и углекислые ванны, облучается кварцем. В прошлом письме сообщил ее адрес, получил ли ты это письмо? (Ул. Мастера, 34, кв. 9. А. С. Шеренцис для Кат〈ерины〉 Савел〈ьевны〉.)

Приехала Лариса держать экзамен, остановилась у Виктории. Ольга Семеновна пишет, что очень довольна работой, бумаги ее все в порядке, имеет их на руках и 15 августа выезжает в Москву.

Пиши подробно, с большим нетерпеньем жду твоих писем, как здоровье, успешна ли работа. Целую крепко, Вася.

111

15 августа 1935, [Москва]

15. VIII.35

Дорогой батькос, получил твое письмо, где подробно описываешь свое житье. Прочел его с большой жадностью. Пекло! Представляю себе, как ты там паришься. Жара, комары, пыль, тарантулы – это нешуточная компания.

Не надрывайся в своей работе в шахте, ведь это зарез для тебя. Когда предполагаешь возвращаться? Если трест не выполняет своих условий, то ничего страшного не будет, если и ты сократишь программу своих работ и не будешь высиживать до последнего пункта намеченного в Москве плана.

О себе сообщаю: купил путевку на сентябрь месяц, поеду в Крым, Коктебель. Выеду из Москвы 29 августа, билет уже заказал.

Написал еще один рассказ, порядком устал от этого дела, но летом своим доволен, поработал успешно. Появилась рецензия на книжку моих рассказов, в общем хвалебная²⁷⁴. Ну вот и все мои новости. Да, съемки в Донбассе идут успешно.

Приезжала Лара, сказала, что через 2–3 дня зайдет, но исчезла по сей день. Я долго гадал – чего это? Вадя высказал предположения, что она провалилась на экзамене и что ей неловко было после этого заходить.

Мама в Одессе, лечится, довольна.

Галя не пишет ни слова, ни мне, ни маме. Очевидно, задумала какие-то новые методы воздействия. Меня это злит и раздражает, кроме того, беспокоюсь о Катюше. Ну вот.

Пиши мне на московский адрес; если меня не будет в Москве, письмо мне перешлют. Пиши чаще, молчание беспокоит. Целую, Вася.

112

[Сентябрь 1935, Коктебель]

Дорогой батькос, надеюсь, что ты благополучно добрался до Москвы, не заболев малярией. Письма твои мне Ольга Семеновна переслала, так что я в курсе всех твоих путешествий. Рад, что работа пошла хорошо и что не зря были произведены тобой эти большие затраты сил и здоровья.

О себе мне писать совершенно нечего. Сижу в Коктебеле – здесь прекрасная жаркая погода, небо безоблачно, морская вода теплая, совершенно летняя, фруктов много. Я абсолютно ничего не делаю, не работаю, не читаю даже, до того разленился. Валяюсь на пляже, купаюсь, хожу на прогулки в горы. Физически чувствую себя очень хорошо. Нужно сознаться, начало надоедать безделие, собираюсь в Москву. Думаю, что 2-го числа выеду отсюда. Целую тебя, Вася.

Привет тете, Ольге Семеновне.

113

27 ноября 1935, [Москва]

Дорогой батькос, получил сегодня твое письмо. Должен сознаться, что первое письмо твое тоже получил, но не ответил на него, как и на мамино письмо, потому что был чрезвычайно занят. Дело в том, что рассказ, который я обещал для первого, юбилейного номера «Знамени»²⁷⁵ у меня неожиданно распух до размеров 3-х печатных листов, и я пропустил все сроки его сдачи.

Последние дни я сидел над его правкой, доделкой, переделкой, сокращением, выправлением и пр. и пр. буквально с утра до поздней ночи, оброс бородой, не выходил пять дней на улицу, вообще обрел образ великомученика и сумасшедшего. Только позавчера отдал его в редакцию, а сегодня получил ответ – рассказ всем очень понравился, меня поздравляли, благодарили и, как полагается, говорили много лишнего в смысле перехваливания – в этом отношении писатели похожи на девиц, которые нравятся кавалерам. Кавалеры хвалят их глаза, ручки, вообще всю их красоту, у девиц начинает кружиться голова, они делают всякие ужасные глупости и безумства, в которых потом каются всю жизнь, а коварные кавалеры уж кружат голову новой, очередной жертве.

Теперь относительно твоего приглашения приехать. Не знаю, прав ли я, но я сейчас колеблюсь, стоит ли это делать.

Началась зима, нужно трудиться, и я боюсь, что такая поездка меня выбьет из колеи не на месяц, а на три. У меня в этом отношении есть печальный опыт прошлой зимы, когда я начал работать на заводе и за всю зиму не наработал ни одной строчки, а результаты моего пребывания на заводе были пшиковыми.

А мне еще хочется писать теперь.

Не думай, что это из-за семейных дел, наоборот. Ольга Михайловна²⁷⁶ меня уговаривает ехать, да и ты сам знаешь, что я предполагал поехать – в основном, чтобы дать всем вопросам устояться и выясниться, а самому себе дать отдохнуть от них.

Теперь о семейных делах. Стало как будто легче немного. Борис Андреевич остался на арбатской квартире, вошел в норму (относительно, конечно), работает много, я с ним виделся два раза, много по-дружески мы говорили обо всем²⁷⁷. Живем мы с Ольгой Михайловной очень хорошо, дружно, и, не знаю, может быть, это к худшему, но я все больше рад нашей совместной жизни.

Приезжала Ольга Семеновна – она тебе, вероятно, писала, что тебя прописали у Щеглова²⁷⁸ на постоянное жительство и что этим самым вопрос о твоем московском паспорте решен в положительном смысле.

Получил вчера открытку от Доминики – пишет, что есть комната для тебя, просит передать об этом Ольге Семен〈овне〉. Я сегодня эту открытку передал Ольге Михайловне, и она повезла ее на Солянку.

В общем, жизнь идет неплохо – чем больше я работаю, тем лучше для меня. Очень прошу написать мне подробно о себе и работе – простить мою подлую измену и не ругать меня.

Дорогой мой, не затягивай своего пребывания на Волге, возвращайся скорей.

Крепко целую и желаю успеха, твой Вася.

Привет Гале.

Кланяется тебе Ольга Мих〈айловна〉.

27. XI.35 г.

114

14 апреля 1936, [Москва]

Дорогой батькос, ждали тебя вчера до 10 часов, где ты? Что ты? Как ты? Позвони по телефону Г (Арбат) 1-03-27 завтра часов до 12 дня.

Целую, Вася.

Я устроился вроде ничего, но неприятно одолжаться.

Письмо адресовано тебе – я его вскрыл по ошибке, прости меня, грешного.

14. IV.36 г.

115

[Июль 1936, Москва]

Дорогой батькос, получил твое письмо. Рад, что устроился хорошо и что доволен своим «жмеринским житьем». Спешу тебе сообщить следующее: по твоему объявлению приезжал комиссионер и предлагал, во-первых, 2 комнаты (одну на Таганке – 150 р., вторую на Сретенке – 200). Во-вторых, он предложил следующую комбинацию – в центре города (Лучников переулок) есть нежилая каменная пристройка, ее можно превратить в квартирку из 2-х маленьких комнат, что, по его словам, обойдется в 3000 рублей. За устройство всех этих дел – заявления и пр. – он для себя просит 500 р. Таким образом, примерно за 4000 можно иметь собственную квартиру (около 25 метров полезной площади).

Как ты относишься к такому предложению? Я, конечно, без тебя решать не мог, но он говорит, что дело терпит. Можно подождать до твоего приезда. 1 августа он будет мне звонить – ты мне к этому сроку ответь обязательно, как относишься к такому предложению и когда (точно) предполагаешь приехать в Москву. Думаю, что особенно торопиться не следует, но поторапливаться не мешает.

У меня пока ничего хорошего нет – сценарии, сценарии, сценарии…²⁷⁹ Смертельно хочется с ними развязаться и приняться за настоящее дело.

Итак, жду письма твоего.

Целую тебя, Вася.

Привет Ольге Семеновне и всем родичам.

Ольга кланяется тебе.

116

8 сентября 1936, [Москва]

Батькос, где тебя найти? Позвони мне Г1-03-27. Днем я дома – работаю. Живем пока у сестры Ольги – разрешил всемилостивый управдом²⁸⁰.

Позвони!

Вася.

8 сент. 36 г.

117

12 ноября 1936, [Москва]

Дорогой батькос, как доехал, благополучен ли, здоров ли?

Как идут дела, какой погодой встретила тебя Средняя Азия?

У меня как будто все по-старому – продолжаю работать, дело движется к концу, дописываю предпоследнюю главу первой части романа, но будет ли конец венцом делу, не знаю.

На квартирном фронте без перемен – переезд в новый дом снова откладывается из-за того, что строительство не получило денег из банка. Состоится этот самый переезд в декабре, а вероятней всего, в январе. Ну ясно, в связи с этим откладываются и все прочие переезды (в освобождающиеся квартиры). Все это стоит больших нервов²⁸¹.

Сегодня в «Правде» напечатана статья о моей книжке²⁸². Нельзя сказать, чтобы ругательная, но и не очень похвальная. Конечно, важен самый факт напечатания в «Правде», это случается не со многими писателями. Лично я этой статьей вполне удовлетворен.

Мама писала, что Витя настрочил письмо дяде Давиду по поводу моего рассказа «Четыре дня», дядя очень огорчился²⁸³. Меня это все расстроило – послал ему письмо и книжку. Пусть судит сам. Но Витька-то каков – верен себе, выродок.

Ну, дорогой мой, до свиданья, пиши подробно о себе.

12 ноября 36 г. Целую, Вася.

Привет Гале.

Ольга тебе кланяется.

118

27 ноября 1936, [Москва]

Дорогой батькос, получил твое письмо, где пишешь о жилищном кризисе у вашей экспедиции. Видишь, этот жилищный вопрос тебя не оставляет ни в Москве, ни в Ср〈едней〉 Азии. Просто трогательная привязанность. Мои жил〈ищные〉 дела без перемен, т. е. нет ничего нового и хорошего, все тянется по-прежнему без никаких конкретных выводов.

Вчера кончил свою работу, т. е. осталась еще правка, дописки, сокращения и пр., но основную работу «по написанию» закончил. Весьма рад этому обстоятельству, но не знаю еще, какова судьба будет у сего новорожденного²⁸⁴.

Приехал с Чукотки мой товарищ Веня Лобода – рассказывает много замечательного про этот край. Он провел там в общей сложности два года.

Ты спрашиваешь об отзывах про «Четыре дня». Я уже писал тебе в первом письме про статью в «Правде», скоро будет напечатана большая статья в «Знамени»²⁸⁵, говорят редакционные люди, что статья интересная.

Батькос, напиши мне подробно, как идет работа, доволен ли ты, как устроились, как здоровье твое. Береги себя, не лазай в шахту, помни о сердце своем. Как малярия, не беспокоит?

Будь здоров. Целую тебя крепко, твой Вася.

Ольга кланяется.

Привет Лёле и Гале.

27 нояб. 36 г.

Как работает Лёля? Справляется?

119

13 декабря 1936, [Москва]

Дорогой батькос, получил твое второе письмо. У меня за это время особенных новостей нет. С квартирой без перемен, очевидно, все это протянется до весны.

Позавчера сдал рукопись первой части романа в альманах²⁸⁶, ответ редакции буду иметь в ближайшие 5–6 дней. Как говорится, ожидаю «не без некоторого волнения». Как ни говори, труда и башки положил на эту работу немало.

Вчера «отпраздновал» 31-ю годовщину своего земного существования. Немалое количество времени, а сколько из него истрачено зря!

Сейчас, вероятно, предстоит скучная и не всегда полезная работа по всяким доделкам и переделкам, почти неизбежная в процессе прохождения рукописи через редакцию. Три дня хорошо отдыхал – гулял за городом, был в театре и на концерте, ну и, конечно, выпил малость.

Думаю между делом писать рассказ. Вообще замечаю, что длительно отдыхать не могу – портится настроение, и отдых превращается в сплошную печаль и неврастению.

Пиши мне, дорогой, о себе – как здоровье твое, как работа, когда думаете двинуться дальше и куда писать тебе. Береги себя, не простуживайся, не перегружай сердце тяжелыми нагрузками.

Целую тебя, Вася.

Кланяется тебе Ольга Михайловна.

Привет Лёле и Гале.

13. XII.36 г.

120

21 декабря 1936, [Москва]

Дорогой батькос, получил твое письмо и снова пожалел и погоревал, что не смог с тобой поехать. Очень уж привлекательно ты описываешь азиатские звезды и небеса. Напиши мне о сроках твоего пребывания в Чангыр-Таше²⁸⁷ и о том, куда поедешь дальше и насколько. Я уж боюсь, как бы письмо тебя не застало. Какие новости у меня на 32-м году жизни? С квартирами дела затягиваются совсем уж безбожно, очевидно, что раньше весны ничего из этого дела не получится.

О том, что сдал уже в редакцию рукопись, писал тебе²⁸⁸. Ответа до сих пор не имею. Это меня нервирует, да не только меня, но и мой совсем уж пустой карман. Надеюсь, однако, что вопросы эти решатся в ближайшие дни. Сейчас занялся рассказом, который начал писать еще прошлой зимой, а затем этим летом²⁸⁹. Работаю не торопясь и совершенно не знаю, что из него получится.

Усиленно читаю Жюль Верна – «Дети капитана Гранта». Хорошая книга. Какие благородные люди в ней описаны, как объективно и свободолюбиво описывает Жюль Верн и англичан, и французов, и дикарей, вплоть до самых черных людоедов.

Был за это время несколько раз в театре и на концертах. Очень мне понравилась у Вахтангова шекспировская комедия «Много шума из-за ничего»²⁹⁰. Смешно, умно, весело! И чего это Толстой на него взъелся, на беднягу²⁹¹. Это примерно то же, если б люди вдруг вздумали ругать солнце. Светит ведь! И греет! Чего же к нему придираться.

Пиши мне, дорогой, обо всех своих новостях – как работа, планы, здоровье.

Целую тебя, Вася.

Ольга кланяется тебе.

21. XII.36 г.

Привет Лёле и Гале.

121

30 декабря [1936, Москва]

Дорогой батько, получил твое письмо. Ах ты, бедняга мой, мерзнешь в своей кибитке. Как у тебя обстоят дела с теплой одеждой, прислали ли тебе из Москвы меховую куртку? Может быть, переберешься куда-нибудь в более теплое место, чем эта кибитка без дна и без покрышки. Хотя зачем я даю советы – сам хорошо знаю цену таким советам на расстоянии. И с «харчем» тоже плохо, верно? Ольга завтра соберет посылочку для тебя съедобную, застанет еще, верно, тебя в Джелал-Абаде²⁹². Пиши почаще. Наметились ли твердые сроки окончания работы и возвращения?

Что нового у меня? Сдал рукопись в альманах, она уже там прочитана, отзыв положительный, идет в набор, очевидно, в марте или апреле выйдет в свет. Это событие меня оживило, надо сознаться, с материальной стороны также, а то я было совсем уж захирел – шутка сказать, в течение 5 месяцев не получать денег. Сейчас сижу над правкой окончательной. Устал изрядно, т. к. фактически 5 месяцев проработал залпом, а это немалая нагрузка. Настроение хорошее, квартирные дела неважные, они теперь не только затягиваются, но и осложняются. Ну да мне, в общем, плевать на них, не плакать же. Презирая квартирный кризис, купил белку. Сидит она в клетке и грызет орехи. Мои дамы ее ласково называют крошкой и деточкой, но я подозреваю, что это беличий старик, хрипун и хам. Очень уж она любит спать и нелюдима, не белка, а сова какая-то угрюмая. Купили кресло, вот приезжай скорей, посидишь в нем – хорошо! И все же жалею, что не поехал с тобой, бог с ним, с креслом.

30. XII.

Целую тебя, твой Вася.

Привет тебе от Ольги.

Кланяйся стахановкам Лёле и Гале.

122

[Не ранее конца февраля – начала марта 1938, Москва]²⁹³

Дорогой батькос, ждал тебя, не дождался и пошел в гости.

Вася.

123

2 декабря 1939, [Москва]

Дорогой папа,

очень хочу видеть тебя.

Позвони мне, пожалуйста, в ближайшие дни или напиши несколько слов, когда позвонишь, чтобы нам не разминуться, – я теперь часто езжу работать за город.

Приехала Надя²⁹⁴, я видел ее, выглядит неплохо, хочет с тобой повидаться. Может быть, вместе к ней зайдем.

В общем, жду от тебя звонка. Целую тебя,

Вася.

2 дек. 39 г.

124

9 декабря 1939, [Москва]

Дорогой папа, условились с тобой встретиться давно уже, а ты не позвонил. Писал тебе «до востребования», потом на ст〈анцию〉 Отдых²⁹⁵, да спутал адрес – сегодня нашел правильно записанный и снова пишу. Очень прошу тебя, тотчас дай мне знать о себе – позвони по телефону, а если нездоров, попроси соседей позвонить или открытку напиши. Во-первых, беспокоюсь о тебе – здоров ли, во-вторых, хочу тебя видеть, в-третьих, есть срочное дело. В общем, в ближайший день жду от тебя весточки.

Целую тебя, твой Вася.

9 дек. 39 г.

125

[20 марта 1940²⁹⁶, Москва]

Дорогой Семен Осипович, почему не написал, как обещал? Не захворал ли? Как работается, как живется? Куда поедешь из Мичуринска?²⁹⁷ У меня все по-прежнему, работаю, получаю часто письма от мамы. Пенсию твою получил, – может быть, переслать ее тебе? Жду все время весточки от тебя.

Целую, Вася.

126

26 марта 1940, [Москва]

26 марта 40 г.

Дорогой папа, получилось так, что ты беспокоился обо мне, а я был полон всяческого беспокойства о тебе, т. к. никаких писем от тебя не получал, а лишь вчера вечером получил твою открытку. Правда, несколько дней тому назад позвонил в Перово, и мне сотрудница сказала, что, если б ты заболел, они бы знали. А сегодня мне позвонил сын твоего директора, передал, что и ты беспокоишься. В общем, очевидно, письма пропали.

Очень интересуюсь, как ты там живешь, работаешь, как продуктовые твои дела, как здоровье, к сожалению, ни о чем этом ты в своей открытке не пишешь. Очень прошу тебя: 1) не переутомляться, 2) не лазить в опасные места во время работы, 3) беречься от простуды и 4) заботиться о пище телесной. Напиши мне, пожалуйста, подробно о себе, ведь я ровно ничего не знаю.

Что рассказать о своих делах? До сих пор план издательств не утвержден в ЦК. И поэтому, естественно, договора не заключаются, и все мои пышные перспективы висят в воздухе и могут обратиться в миф, мираж.

Сегодня видел сигнальный экземпляр альманаха, где напечатана третья часть «Степана Кольчугина»²⁹⁸. К сожалению, мне его еще не дали, и получу лишь дней через 10. Просил лишних 2 экземпляра – для тебя и для мамы. Пошлю тебе, как только получу. Все это время работал довольно успешно, хотя, как всегда, в середине работы не знаешь, где будет конец, и кажется, что никогда к этому концу не доползешь.

От мамы письма получаю довольно часто, она пишет, что от тебя еще ни слова не имела, – видно, мичуринский почтамт не на высоте. О своей жизни она пишет мало, но я и без подробностей понимаю, что жизнь не сладкая у нее.

По поводу жилищного кооператива новостей пока нет – дело находится все еще в стадии самой предварительной организации, хотя там уж поговаривают о выборе места для строительства. По поводу комнаты, о которой говорила Ольга Як〈овлевна〉, кое-какие новости узнал – но хозяева так медленно раскачиваются, что, видно, не раньше мая скажут нечто более членораздельное, нежели говорят сейчас.

У меня возникло желание поехать в Ялту, там пожить месяц и поработать. (Что может быть естественнее такого желания?) Поехать, вероятно, смогу с 15 апреля по 15 мая. Мне это очень улыбается. Работается мне там превосходно, а весна в Крыму прямо великолепна.

Настроение у меня неплохое, рабочее. Очень радуюсь тому, что мир мы заключили²⁹⁹.

Пиши мне, дорогой батько, подробно. Каков будет твой новый адрес, напиши обязательно. И на сколько будет он. Да, между прочим, Щегловы 2 раза звонили, спрашивали о тебе.

Целую тебя крепко,

твой Вася.

P. S. Марья Михайловна поправляется³⁰⁰.

127

30 марта 1940, [Москва]

Дорогой папа, получил ли ты мою открытку и письмо (довольно большое), адресованные – Мичуринск до востребования? Пишу тебе в Моршанск, хотя и не уверен, застанет ли тебя это письмо.

Звонил мне сынок твоего начальника – передал со слов отца, что ты не получал от меня писем. Звонила Лёля, спрашивал[а], где ты и что. Звонила снова Валя Щеглова. Я ей сегодня звонил, но она не смогла подойти к телефону. Больна, лежит с температурой 39°. А ейного папаши не было дома.

Новостей у меня на книжно-издательском фронте пока нет. Все издания набраны в типографиях и лежат в ожидании бумаги (за исключением альманаха, который уже печатается).

У меня приятная новость – с середины апреля поеду в Крым, в Ялту на месяц. Там прекрасные условия для работы и в то же время прекрасная весенняя природа юга. Цветут магнолии, глицинии, фруктовые деревья. Мысль об этой поездке мне доставляет много удовольствия. Боюсь, как бы не сорвалась только, очень уж сложно все – и материальные и всякие дела. Я, конечно, успею получить ответ в Москву от тебя на это письмо и из Москвы снова написать тебе, но на всякий случай сообщаю тебе крымский адрес – Ялта, ул. Кирова, № 9, Дом Литфонда, мне. Если будешь писать после 15-го, то по этому адресу. Конечно, если поездка расстроится, я тебе напишу.

О тебе, кроме отрывочных сведений, что ты здоров, ничего не имею. Очевидно, письмо, где ты писал о своих делах и жизни, – потерялось. Поэтому очень прошу, пиши мне возможно подробней о себе, как работаешь, как здоровье, как питаешься, очень ли устаешь. Прошу тебя, не переутомляйся, берегись простуды, март и апрель очень уж коварны в отношении простудных заболеваний.

Я уж соскучился по тебе, хочу тебя видеть. С удовольствием вспоминаю наши короткие встречи то в керосиновой лавке, то в очереди за картошкой. Теперь, когда встретимся в мае, будет лафа, можно и на бульваре посидеть, и прогулку не торопясь совместно совершить.

Пиши мне, дорогой мой.

Целую тебя крепко,

твой Вася.

30 марта 40 г.

128

3 апреля 1940, [Москва]

Дорогой батько, ума не приложу, что же за чудеса происходят. Пишу тебе четвертое письмо, от тебя же недели две тому назад имел одну лишь открыточку. Получил ли 2 письма, адресованных тебе в Мичуринск, получил ли письмо большое, адресованное тебе в Моршанск? Писал ли ты мне еще, кроме этой пресловутой открытки? В общем, все с большим нетерпением жду от тебя весточки хоть какой-нибудь более вразумительной и подробной.

У меня новостей особенных нет. Поездка в Ялту моя, возможно, расстроится: вышло затруднение с путевками. Между прочим, неэтично Литфонд проявил себя в отношении меня. Путевка мне была выделена уже в марте, но я не взял сразу ее из-за отсутствия денег. Когда же вчера пришел за ней, мне заявили, что «большие люди» выразили желание ехать в Крым и что поэтому все придется наново пересматривать. Теперь сижу и жду, кому же дадут возможность поехать – «малым» или «большим». Ну уж ладно, такие беды я еще могу пережить легко.

Работаю. Работа подвигается. Я ею, как полагается, недоволен, хотелось бы чтобы лучше, ярче, сильнее все получалось.

Здесь последние дни совершается весна – тепло совсем. В тени днем 10–11° градусов. Небо синее, светит солнце.

Имел письмо от мамы позавчера. Озабочена Катюшей. Да и я немало ей озабочен. Возможно, что удастся ее летом устроить в дом отдыха для писательских детей – на берегу Черного моря.

Дорогой мой, когда же наконец порвется этот круг молчания, напиши наконец!!!

Целую тебя крепко,

твой Вася.

3 апр. 40 г.

129

12 апреля 1940, [Москва]

12 апр. 40 г.

Дорогой папа, наконец-то получил твое письмо, написанное из Мичуринска. Был очень и очень рад ему. Думаю, что ты уже в Моршанске. Писал уже дважды тебе в Моршанск – не знаю, дождались ли тебя эти письма.

У меня жизнь таким образом пошла: с поездкой на юг все уладилось, еду 13-го. Пробуду там месяц – следовательно, вернусь числа 16–17 мая. Напиши мне, пожалуйста, в Ялту по адресу: ул. Кирова, № 9, Дом Литфонда. Сознаюсь, поездка эта меня очень радует. Очень уж там хорошо в весенние месяцы.

Все эти дни работал, но под конец, как полагается, предотъездные настроения работу сбили. Да и как всегда бывает – много всяких дел мелких, которые вдруг возникают перед отъездом.

Книги я еще не получил, очевидно, выйдет через день-два после отъезда, т. к. совсем уж готова – отпечатана и переплетена³⁰¹. Планы, представь себе, до сих пор не утверждены, так и лежат без движения. И даже никто уж не знает, когда будут они утверждены.

Квартирные дела как будто не заглохли, но все же многое еще совершенно неясно. Во всяком случае, известно уже, что стройка эта будет «коммерческой», т. е. без субсидий, целиком за счет пайщиков кооператива. Председатель правления (есть уже и правление) говорил мне, что в отношении нескольких человек он возбудит перед Фадеевым вопрос о предоставлении долгосрочной ссуды³⁰². Вот если ссуду эту дадут, то тогда дело станет на реальное основание. Иначе мне совместно с тобой этой «коммерческой» стройки не преодолеть, очень уж солидна сумма – тысяч 30–35. Если же дадут тысяч 15–20 ссуду, то тогда дело иное – сможем, очевидно, недостающие деньги довнести. В общем, если говорить объективно, у меня почти никаких надежд нет – очень уж много «но» и «если». Да и само строительство нелегкая штука теперь. Ближайшее будущее покажет, словом.

Сейчас звонили мне из Культуправления московского – сказали, что вечером будет общемосковская читательская конференция и что по предварительной записи почти все, пожелавшие говорить в прениях, пожелали высказаться о моем сочинении. В связи с этим меня просили приехать на конференцию эту. Сие известие мне было приятно, но туда я, конечно, не пойду из-за старинной своей робости перед многолюдными собраниями.

От мамы письма получаю довольно часто. У них до последнего времени холода стояли. Просто удивительно, как это Украина подкачала. В Москве уж тепло и тает полным ходом. А мама писала, что у них еще 3 апреля мороз был и снег.

Последние дни все события международные приняли напряжен〈ную〉 форму. Шутка ли сказать, Норвегия и Дания, два больших государства, были заняты немцами буквально в течение одного дня. Видимо, война вступила в новую, более активную фазу. С жадностью читаю газеты, жду сообщений по радио. У тебя, верно, не так-то легко получить газету?

Так напиши мне обязательно в Крым – когда думаешь вернуться в Москву, как дела твои, работа, здоровье. Я тебе тоже оттуда напишу. Моршанск – это последний пункт твоей командировки или еще придется ехать?

Желаю тебе успеха в работе и здоровья. Крепко тебя целую,

твой Вася.

P. S. Сегодня получил твою открытку из Ряжска. Вчера звонила Валя Щеглова – спрашивала, где ты сейчас.

Ну, еще раз – всего хорошего.

130

29 апреля 1940, [Ялта]

Дорогой батькос, пишу тебе несколько слов, – может быть, уж в Москве ты. Твое большое письмо заказное мне сюда переслали – был ему очень обрадован, мне доставило радость читать его. 14-го либо 15-го отсюда уеду, буду, следовательно, в Москве 16-го или 17-го. Естественно, тотчас же позвоню тебе.

Здесь прекрасно – все цветет и благоухает. Работаю регулярно, делаю большие пешеходные прогулки. Сегодня же погода не крымская – холодно и хлещет дождь, надеюсь, ненадолго.

Целую тебя крепко,

твой Вася.

29 апр. 40 г.

131

[Ноябрь 1940, Москва]

Дорогой батько, получил твою открытку, где пишешь, что переезжаешь из Сасова в Моршанск. Я хотел тебе в Сасово писать, но ведь ты мне адреса сасовского не сообщил. Как же мне было писать – на деревню дедушке? Звонила доктор Стукова, но меня не было в Москве в это время, сидел на даче.

Семен, дорогой мой, почему не пишешь, как идет работа, в каких условиях, как живешь ты, как здоровье, как питаешься, настроение? Все ведь меня очень интересует. Теперь морозы, ветер, тебе, верно, холодно в пальтишке осеннем. Пиши мне, пожалуйста, подробно о своем бытье и работе. Когда думаешь «закруглять» и двигаться на Москву. Или еще не видно?

Имел от мамы письмо, пишет, что от тебя получила письмо. Что рассказать тебе о своей жизни? Дела как будто идут хорошо, но есть все же немало препятствий и неприятностей. Да без этого не бывает жизни и работы. Вчера позвонили мне, что вышла третья часть книжки в переплете, – помнишь, в таком же, как первая и вторая вышли, в голубеньком³⁰³. Но вчера же узнал, что однотомник детиздатовский, который обещали выпустить в 40-м году, перенесен на 41-й³⁰⁴. Для меня это главным образом неприятно из материальных соображений, т. к. по существующим правилам Детиздат платит лишь по выходе книги в свет (по школьной серии).

В «Знамени» новая книга печатается, и ее обещают выпустить к концу декабря³⁰⁵, а в Гослитиздате, где все шло гладко, вдруг ее снова начали редактировать, читать и пр. и пр. Представь, читали ее уже 7 редакторов. Теперь, кажется, восьмой начинает. Все это, в общем, меня мало волнует – книга написана, печатается в журнале, это для меня главное.

Сейчас работаю над маленькой повестью о наших временах, дело происходит в Москве и в провинции – примерно в нашу зиму или прошлую³⁰⁶. Работа затянулась несколько, но надеюсь, что в декабре закончу.

Ко мне обратились из «Мосфильма» с предложением экранизировать «Кольчугина»; я не возражал. Но у них никак не кончится волокита с прохождением этого предложения через вышестоящие инстанции.

А несколько дней тому назад позвонили из театра Вахтангова с предложением писать для них пьесу. Очень уж оно заманчиво. Хочется мне давно пьесу написать, и я решил устроить более длительный антракт между книгами «Кольчугина» и попробовать в течение 2 месяцев написать пьесу³⁰⁷.

Ну вот видишь, вот так идет жизнь. Главное, что хорошо в ней – идет она вперед, ну и мы с ней идем.

Следишь ли за газетами? Вот тебе и греки – «капитани», а как сражаются с итальянцами!

Батько, родной мой, пиши мне почаще и подробней.

Крепко тебя целую,

твой Вася.

Не забудь указывать адрес точный, когда переезжать будешь на новое место.

132

[Декабрь 1940, Москва]

Дорогой батько, получил твое письмо. Спасибо тебе за пожелания. Но ты, по-моему, загнул, интерес к моей грешной особе существует лишь в кругу семьи, а за этим кругом вряд ли кому я интересен.

В свою очередь хочу тебе пожелать к новому, 41-му году: прожить его здоровым, без войны, а летом нам вместе с тобой махнуть гостить в Бессарабию или еще куда-нибудь.

Книжку, как только выйдет, вышлю тебе, обещаю, в тот же день или на второй день. Да боюсь, что затянется ее выход до середины января. Типография очень загружена, вряд ли сумеет раньше отпечатать.

Получил ли письмо мое, адресованное на Моршанск? Послал его дней 5–6 тому назад. Сегодня получил от мамы открыточку – пишет, что наконец получилась посылка. Сахар, чай, мыло. Счастлива! Я очень сожалею, что мало мы с тобой запасли для нее, надо было еще на посылочку либо две даже. Я бы помог тебе это доставить. Знаешь пословицу: «Еврейский человек задним умом крепок».

У меня дела сейчас довольно сложны. Представь, всё продолжаются трудности в редактировании книги. Журнал уже печатает, а Гослитиздат снова затеял волынку, возникли у них новые сомнения, дали рукопись на новое редакторское чтение. В общем, литературные удовольствия. Так как мне исполнилось 35 лет и я уже «не дитя», все это меня не огорчает, таковы атрибуты взрослой жизни, взрослого человека. Повесть маленькую, о которой писал тебе, закончу, вероятно, завтра или послезавтра.

Пиши мне, дорогой мой, почаще. Я очень рад твоим письмам. Береги себя, не простуживайся, теперь собачьи холода, ветры. Опиши мне свою жизнь, как работаешь, обедаешь, что вечерами делаешь. Тепло ли у тебя? Как долго рассчитываешь еще путешествовать?

Крепко тебя целую,

твой Вася.

Я взялся за общественную работу. В Главном Управлении трудовых резервов – организую литераторов на писание книг, брошюр для учащихся ремесленных училищ. Ввели меня в редакционный совет. Видишь как – с одной стороны, меня редактируют до колик, а с другой – я сам редактор.

Пиши, дорогой мой. Еще раз крепко целую тебя,

Ва.

133

2 января 1941, [Москва]

2 января 1941 г.

Дорогой мой, думаю, что ты уже в Мичуринске. Получил ли мои письма, адресованные в Моршанск? Сегодня собачий холод, и я все думаю, как-то ты там в своем осеннем пальтеце. Будь осторожен – не выходи сразу из жаркого цеха на мороз. Надеюсь, что морозы эти будут недолговременны, ох, не люблю я их. Получил ли мамины письма? Она получила обе посылки. Напиши мне, пожалуйста, как идет твоя работа – скоро ли собираешься в Москву.

Чего пожелать тебе в новом году? Многое можно: здоровья, интересной работы, комнату в Москве, хорошего летнего отдыха. Реален ли тот проект, о котором ты мне писал в последнем своем письме, постройка дома в Кратове?³⁰⁸ И как долго может длиться такая постройка?

Что у меня нового. «Знамя» должно выйти в ближайшие 8–10 дней. Сигнальный экземпляр уже получен из типографии, но мне его только показали, в руки не дали. Как только получу, пошлю тебе, если только к этому времени ты уж не соберешься обратно в Москву. Издание «Кольчугина» в Детиздате откладывается с месяца на месяц, и это теперь главный предмет моего беспокойства, ибо этот гонорар (который тоже откладывается с месяца на месяц) должен явиться основой для моего существования и работы. А основа эта весьма и весьма зыбкая. В общем, посмотрим – в течение января могу еще ждать. А если в январе не издадут, то придется придумывать какие-нибудь способы. Начал работать. Решил, что откладывать работу над «Кольчугиным» не следует надолго, и поэтому переменил свой план на 1941 год. Сперва думал раньше писать пьесу³⁰⁹, а потом браться за «Кольчугина», сейчас перерешил все и сегодня уже второй день работал над книгой. В связи с работой много приходится читать, материалы огромные. Ведь мне предстоит в этой книге описать Февральскую и Октябрьскую революцию, а это ведь целое море событий, а герои в это время женятся, разводятся, в общем, хлопот много. Словом, из этих соображений да, кроме того, из тех, что просто уж соскучился по «Кольчугину», я ведь больше 5 месяцев как кончил четвертую книгу, решил продолжать без антрактов. Ничего, кроме удовольствия, пока от этого решения не испытываю. Как пойдет работа, видно будет.

Дорогой мой, напиши мне. Пиши, пожалуйста, подробно, куда и когда писать тебе, так как из-за неуверенности и незнания «где ты и куда ты» в нашей переписке происходят паузы. Впрочем, может быть, тебе трудно точно предвидеть, сколько продлится твоя работа. Получил письмо от Нади, тетя переехала к ней, Надя получила работу в библиотеке, счастлива, это то, о чем мечтала. Счастье ей не помешало, однако, запустить мне в бок с полдесятка шпилек.

Целую тебя крепко, твой Вася.

Звонила 2 раза Ольга Семеновна, спрашивала, получаю ли письма от тебя, и предлагала Мишу устроить в хороший санаторий для астматиков. Да ему сейчас лучше, решили его не трогать посередине учебного года.

Я, кажется, тебе писал о заминке в Гослитиздате с изданием книги (той, что в «Знамени»)³¹⁰, сейчас дело пошло, кажется, на лад. Как только решится, напишу тебе подробней.

134

7 января 1941, [Москва]

Дорогой мой, получил твое письмо из Ряжска. Ты уж, наверное, в Мичуринске. Я писал тебе 2 письма, не знаю, получишь ли их, они пришли, верно, до твоего приезда.

Дорогой мой, с большим, очень большим интересом прочел, что пишешь о своей работе. Я вот сейчас вспомнил твои письма из Донбасса, которые ты писал в 1927–28 годах, и подумал, что ведь они большую роль сыграли в моей жизни, в моем интересе к труду, к рабочим, собственно. Ведь они меня побудили в Донбасс поехать. Ну что ж, только спасибо тебе за это, ведь стали эти донбассовские годы основными в моей жизни и надолго определили и интересы мои, и литературную работу. Теперь напиши мне в следующем письме о своем быте – как обедаешь, где, чем, как спишь, что делаешь в свободные часы. Обязательно напиши.

Вышел журнал «Знамя» с новой частью «Кольчугина». Твой номер уж лежит – можно ли его тебе в Мичуринск выслать? И по какому адресу, по тому, что письма шлю? Напиши.

Работаю понемногу, вхожу в колею, сейчас предстоит написать мне самую трудную и в то же время самую интересную часть книги – революцию 1917 года.

Пиши, дорогой мой.

Целую тебя крепко,

твой Вася.

7 января 1941 г.

Не забывай указывать заблаговременно о перемене адреса.

135

12 января 1941, [Москва]

Дорогой батько, послал тебе 3 письма в Мичуринск и вдруг получил твое, где пишешь, что едешь в Тамбов. Переслали ли тебе мои письма, или пропали они в Мичуринске?

Я уж писал тебе, что вышел журнал «Знамя». Твой номер лежит, отложен, только не знаю, куда посылать, – напиши точный адрес.

Мои дела в Гослитиздате упорядочены вполне. Там произошла следующая штука – один из чиновников вдруг усумнился в книге, перепугался и чуть ли не предложил начать все редактирование сначала (помнишь, как приятно мне было это редактирование). Создали комиссию, и она решительнейшим образом стала на мою сторону, и книга пошла в набор. Ну а журнал, как видишь, вышел тоже на свет божий. Нервы я себе истрепал сильно всеми этими историями. Лечу их работой и действительно замечаю, что самое лучшее – работать каждый день, систематически, без пропусков. На днях читал товарищам свою новую повесть. Понравилась им весьма, оценили ее высоко, вероятно, переоценили.

Пишу тебе на даче. Собачий мороз, но ночь красива, снег, полная луна и полная тишина.

Батько, дорогой мой, пишу о себе не из эгоизма, а зная, что тебя интересуют мои новости.

После долгих колебаний (писал о них тебе в Мичуринск) договорился с театром Вахтангова писать пьесу, а одно время решил не браться за нее. Посмотрю, что выйдет.

Пиши мне. Береги себя.

Крепко целую. Твой Вася.

12 января 1941 г.

136

[Конец января 1941, Москва]

Дорогой батько, послал тебе в Мичуринск «Знамя» заказной бандеролью. Получил ли?

К посрамлению редакторов-трусов и перестраховщиков книга встречена прессой очень хорошо. 20 янв. в «Правде» помещена статья, 25-го статья в «Вечер〈ней〉 Москве». Была одобрительная статейка в «Литер〈атурной〉 газете»³¹¹. Говорили мне, что отзывы устные тоже в редакцию поступают хорошие и что даже Щербаков, секретарь МК ВКП³¹², на каком-то собрании хвалил весьма «Солдат революции». Ну вот. А помнишь, сколько пришлось мне воевать с редакторами, сколько нервов, усилий я положил, чтобы не кромсали и не резали книги. Ох, беда с чиновниками литературными.

Сейчас работаю над пьесой. Трудная работа, и не знаю, что получится из нее. Во всяком случае, интересует она меня очень. Думаю, что в феврале доведу ее до конца – победного или не победного, но до конца.

А впереди «новый богатый старик», не знаю, соблазнит он меня или нет, но пока соблазняет.

Получил ли мое письмо в Тамбов?

Пиши мне, дорогой мой. Скоро ли кончаешь свою работу? Когда вернешься в Москву. Как тут у тебя будет с дровами, пишет ли Ольга Семеновна тебе? Ох, почему теплое пальто твое висит на вешалке, а ты в такие морозы ходишь в осеннем.

Думаю, что материальные дела пойдут на поправку, ты не огорчайся – есть к тому веские признаки. Пиши, дорогой мой.

Крепко тебя целую,

твой Вася.

Звонила Лёля – спрашивала твой адрес. Писала тебе?

137

3 февраля 1941, [Москва]

Дорогой папа, получил твое письмо из Мичуринска. Получил ли ты книжку журнала и письмо? Рад, что кончается твоя командировка, но беспокоит меня, найдешь ли дома у себя дрова, или придется тебе с места в карьер решать эту подлую проблему. Обязательно нужно будет тебе отдохнуть хотя бы недельку после возвращения.

У меня теперь дела идут нормально. Книгу сдал окончательно, готовлюсь к новой работе, самой, пожалуй, ответственной, – 1917 год. Потребует она у меня немалого напряжения, но я не боюсь его, очень уж интересует работа меня.

Сегодня был в театре – смотрел новую пьесу Гауптмана «Перед закатом солнца»³¹³. Он написал ее несколько лет тому назад, она запрещена в Германии, кажется, хотя Гауптман в почете у немцев. Действительно, хотя на сцене разыгрывается личная драма старика-промышленника, влюбившегося в девушку – племянницу садовника, но за личной трагедией все время чувствуется трагедия Германии. Пьеса производит большое впечатление, кончается она мрачно – дети старика восстают против его любви к молодой простой девушке, и старик кончает самоубийством.

Вообще я теперь хожу в театры – смотрю всякие пьесы: старые, новые, совсем старые. Очень невысок уровень актерской игры. Больше всех понравилась мне Яблочкина в Малом театре³¹⁴. А вот в прекрасном Художественном не все благополучно, кажется мне – какая-то струя театральщины, условности, и, если исключить несколько стариков, не блестящий там бы получился актерский состав.

Моя пьеса получается довольно-таки криво, не нравится она мне. Но посмотрю, как допишется.

Пиши.

Целую тебя крепко, твой Вася.

1941. 3 февр.

138

24 апреля [1941, Ялта]

Дорогой папа, третий день сегодня, как приехали в Ялту. Представь, здесь холодно, туманы, пар изо рта идет, по ночам все мерзнут, требуют, чтобы комнаты отапливались. Но в то же время прекрасная природа – сады в роскошном цвету, трава выше колен, множество горных и полевых цветов. Здесь сейчас приятная обстановка, живут милые люди, большинство из них хорошо мне знакомо по Москве: Гехт, Роскин³¹⁵, Твардовский. Отношения хорошие, не натянутые.

Сегодня уже начал работать.

Первые две недели посвящу «Кольчугину». Очень приятно мне было снова сесть за стол и встретиться с ним. Ведь уже больше полугода, как оставил работу над книгой. Приятно было, но в то же время и странно. Знаешь, бывает так: давно не виделся с человеком каким-нибудь и разговор налаживается с трудом, отвыкли друг от друга.

Вчера вечером сделали прекрасную прогулку в Ливадию. Сидели над морем, на обрыве. Среди высоких деревьев царского сада.

Работать буду до обеда, а после обеда гулять. В общем жизнь неплохая, что и говорить.

Напиши мне, дорогой мой.

Крепко тебя целую,

твой Вася.

Привет Ольге Семеновне и Ларе.

Адрес мой: Ялта, ул. Кирова, № 9, Дом Литфонда.

24 апреля.

139

4 мая 1941, [Ялта]

Дорогой папа, послал письмо тебе. Получил ли его? Все жду от тебя ответа.

Здесь очень хорошо – тепло, все цветет и «сладостно благоухает». Я много гуляю, хожу на экскурсии. Работаю почти каждый день. Пишу книгу, пьесу отложил пока. Настроение хорошее, тут в этом году, не в пример прошлым, подобралась очень приятная компания – люди милые, мне симпатичные. Вот только читать не успеваю. Думаю пробыть здесь до 20–25 мая.

Пиши о себе. Как здоровье, работа. Жду твоего письма. Целую крепко. Твой Вася.

4 мая 41 г.

140

12 мая 1941, Ялта

Дорогой папа, очень обрадовался, получив твое письмо. Я беспокоился сильно, что ты не пишешь мне. А тут еще мама написала, что ты и ей не пишешь. Хотел уж телеграмму слать. Как себя чувствуешь? Поправился ли окончательно? Береги себя. Приезжающие из Москвы рассказывают, что у вас совершенно собачья погода – дожди, снег, холода.

Представь, что и здесь последние 8–9 дней погода весьма и весьма неважная – холодно, туманы, ветры, дожди. Но мне, грешному, такая погода по душе, я не люблю ясных жарких дней. Они пустые какие-то.

А здесь и при пасмурной погоде чудесно. Перед окном моей комнаты стоит огромный дуб, весь в молодых листьях, внизу шумит море, и его видно из окна. А в кустарнике по вечерам и ночью поют соловьи. Тут уж множество цветов – распустились и отцветают каштаны, глицинии, распустились розы, цветет красно-фиолетовыми цветами иудейское дерево. Люблю очень гулять по набережной, ходить на здешний базарчик – несут огромных камбал с белым пузом и с шипами на спине, торгуют зеленью – редиской, луком зеленым, чесноком, продают красный стручковый перец – знаешь, тот, что на миг опустишь в борщ, и борщ становится огненным, продают гранаты, орехи, овечий сыр. Кричат продавцы чебуреков и караимских пирожков. Очень уж хороши южные города.

Я работаю до обеда, главным образом. Пишу «Кольчугина». Работа едет туговато, медленно, но ничего. Я ей в общем доволен. Правда, главные трудности у меня еще впереди. Прочел внимательно твои замечания по поводу пьесы. Я с ними согласен, они справедливы. Между прочим, в театре Горюнов³¹⁶ тоже критиковал эту картину. Думаю ее заменить вообще новой. Но пока не спешу. Возможно, что здесь не буду этим заниматься, отложу до Москвы.

Дорогой мой, если есть охота, напиши мне еще сюда письмо. Останемся здесь до 30 мая.

Имел письмо от мамы, Катюши. Катюша подробно описывает, как была в цирке. Должно быть, потом приедет в Москву.

Целую тебя крепко.

Твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

12 мая 1941 г.

Ялта.

Статейка моя напечатана в «Известиях» от 30 апр.³¹⁷