Kitabı oxu: «Мой цифровой гений. Дьявол»
В порыве ветра объявлением сорван со столба,
Кричащим о потере черно-белого щенка,
Попав под толстую подошву Dr. Martens,
Дрожу от страха, боясь не всеми быть прочтённым,
Прилип к протектору, листом лощёным
Отправляясь изучать окрестные миры.
Может, там живут все пропавшие щенки…
Любовь
Василий устал от рефлексий, умственных сношений и бесполых отношений. Он твердо знал, что хочет сам, считая себя однозначно аксиомой. Но обыватели в нем видели унылую второстепенность. Ему казалось, что он доминант, на самом деле являясь безнравственной посредственностью – эталоном праздного безделья… По старой привычке Василий ежеквартально анализировал себя, подотчётно разрушая самим себе иллюзорно присвоенное звание «информационный передовик». Напрочь позабыв, что сам уже давно не журналист и даже не биограф чьей-то призрачной абстракции…
Читал себя уже как книгу в мягком переплете: свой психологический портрет страницу за страницей, диагностировал себя и выписывал самому себе же страшное «лекарство» – эвтаназию или суицид самосожжением…
Он ясно в мыслях умирал, проецируя свою кончину… Дрожа от холода и мрака, вожделенно глядя на пылающий огонь, в нём представляя раз за разом казнь никчемности, себе подобной… В финале казни вместо погребения – под порывы ветра выставление – рассыпчатого и сухого пепла, праха неприкаянного демона…
«Всё когда-нибудь будет предано огню… Такое не раз, наверное, уже кто-то говорил… Или, может, я гоню? Мысль безумную свою впереди планеты всей…»
Но жить Василий тем не менее продолжал, скорее существуя брошенной оберткой от конфеты на газон, закладкой в непрочтенной книге, забытой кем-то в заброшенной беседке, постером провальной кинопремьеры, не врученной черной меткой капитану флибустьеров погибшего давным-давно при абордаже корабля…
– Вы явно патологический эстет, – раздалось рядом, от мыслей радикальных отвлекая, девичий голос был приятен, тверд и, кажется, поставлен до дикторских высот, сотрясал Василия нутро, внезапно ставшее дрожащею мембраной. – Не первый раз вы здесь за неделю, за месяц, нет! За этот високосный год… Именно напротив акцентированного полотна, её изображения…
Василий на скамейке. Небрит. Амбре сигары с коньяком – как результат общения с ночным и пьяным незнакомцем. Мятый плащ. Плотно сжаты ноги. Галерея. Облик Джоконды перед лицом. Той самой, что с ума свела народы, полмира обращая в мнимый эстетизм, в полуэкстаз своею псевдоудивительной загадочностью.
– Что за зацикленность на времени?.. – Василий сам себя едва услышал, не свойственными ему «бархатными» нотами интонируя вопрос. – Хотя здесь… время и искусство – два понятия неразделимых, где, впрочем, как не здесь?..
Собеседник. Вновь открывшийся для непринужденной болтовни – она. Недурна собой. И телом тоже. Казалось бы, больна тобой. Если бы не пугающий вас пирсинг над ее губой. В мочке уха. И еще на языке. А может, и еще… никто пока не знает где.
– …Над вами, видимо, тоже шедеврально потрудились?.. – Василий тяжело – как из-под пресса печатного – выдавил очередной вопрос, вдыхая в себя от незнакомки исходящий приятный цветочный запах. С добавкой ноты?.. Так пахнет утро после секса. Возле открытого окна на море. Еще до того, как ты потянулся утомленным за ночь телом.
– Вы, очевидно, про железо? – Она поправила «смеющийся» вместе с нею локон волос. «Глаза из бирюзы» за стеклом очков. Губы полны в объеме, бледность кожи, впрочем, не такая уж и редкость для рыжеволосой масти… Смеется уже вся – всем перечисленным. – Излишки моего детства или юности полуотречённой…
– Брат брал уроки мастерства у кузнеца? – Василий спрятал вспотевшие ладони от нее, от музейного гида и его группы, и в первую очередь от самой Джоконды. От её взгляда вездесущего.
Незнакомка смеялась долго. Показательно и театрально, но не ожидая зрительского восторга, букетов от поклонников и их же криков «Бис».
– Зачем вам это? – не выдержал Василий, глядя на отполированные багровые носы своих ботинок.
– Пирсинг? – она в вопросе избавилась от смеха, окинув синим взглядом зал.
– Смех ваш, предательски далеко не идеальный, зачем он вам?..
– Раздражает?
– Как предмет паранормальный… в этом зале галереи. – Он пожал плечами, выдавливая воздух из легких, но не во всем объеме. – Искусственный какой-то он…
– Кругом искусство. Не заметил?
– Сука… – Василий, словно что-то вспомнив, встал, ее пугая. – Который раз вхожу в «Пассаж» за ватманом, цветной и фотографической бумагой, а оказываюсь здесь…
– Бумагой? – Сарказм ее украшает больше, чем смех актрисы недозрелой.
– Ну да… – Василий, проецируя на себя оскорбление и обиду, возмущен.
– Всё уже давно на цифре… – Она комкает в руках билет – «проходной» в музей картин. – Только не скажи, что ты не в курсе!
Василий смотрит на билет в ее руках и чувствует, как складки кожи на его лице мнут пальцы веселой незнакомки.
– На цифре?..
– …Фотоснимки и все такое, музыка опять же… – Она взглянула на него откровенно удивленно поверх очков, свое удивление дополняя выражением глаз. – Старые носители объемны и непрочны…
– Непрочны, – повторяя, Василий в страхе и отчаянии потрогал свое «бумажное» лицо, услышав звук зажженной зажигалки во дворе музея сквозь закрытое окно, содрогнулся, и, видимо, заметно для неё.
– Да ты дрожишь весь! – Она удивилась искренне, взяв за руку его – за локоть, взглянув при этом в потемневшее окно. – Погода… Сама порой страдаю от ее ненастья… Напротив ресторан с открытой кухней, идем? – Ее глаза озерами приглашения расплылись, визуально контактируя с притуплённым восприятием Василия. – Я приглашаю…
– Идем… – не то спросил он, не то приглашение принял.
Перешли через улицу, вдвоем шагая в ногу старыми друзьями, приняв дары природы: мягкий ветер, лояльность солнца и все улыбки мая близ них торопящихся прохожих.
Сели у окна. Столик на двоих. Мыслям тесно роиться и разниться в Василия буйной голове. От попытки их «мозговой стенографии» отвлекает огонь – пламя кухни и им буквально жонглирующий повар, с виду зрелый марокканец…
– Может, поближе сесть к огню? Тебя колотит, как лист осенний на ветру… – Она заботой всего Минздрава приблизилась к Василию, насколько позволял стол, разделявший их, как в прочем и ее вздымающаяся в дыхании грудь.
– Не надо… – Василий, «избавляясь» от вида «дышащего» бюста, поискал глазами огнетушитель, нашел – алеет на стене, в нише с декором под цветочную корзину, вздохнул облегченно. – Я нейтрален и люблю прохладу, а дрожь… мое второе состояние, а может, даже чувство…
– А первое? – Она улыбнулась, пурпуром окрасив свои щеки.
– Любовь… – Василий соврал внезапно даже для самого себя. – Невинно пылкая и первая любовь…
– Как ты узнал? – Она еще больше покраснела и, взяв со стола меню, во рту смочила палец – страницы, «сканируя», листает. В глаза взглянула испытаньем. Вдруг руку протянула через стол. – Люба… – и развеяла собеседника непонимание: – Любовь меня зовут.
Василий тут же пожалел о лжи своей и вздохнул, полуобреченно глядя на снова смоченный ею палец в нежном проеме губ и последующий им же переворот страниц меню. И ощутил, как промокает ее слюной смоченная кожа его ладони в рукопожатии секундой назад произведенного тактильного знакомства.
– Василий… – запоздало представился и он.
– О-о-о! – Она оторвалась от знакомства с меню, вернувшись к продолжению реального друг другу представления. – Как деда моего. Видишь, сколько общего уже между нами… явный знак. Или ты не веришь в знаки?
– Вера… – Василию кольнуло в сердце упоминание имени любимой, он выпалил: – Понятие абстрактное и субъективное, для каждого индивидуума своя!
– Готов поспорить? – Она оценила взглядом проходящего мимо их стола «крикливо» одетого полупьяного мужчину.
– Нет. Просто обсудить…
– Об этом позже. Пока заказ обсудим. – В ее глазах доброта и синева разлиты безбрежно то ли небом, то ли океаном с ветром штормовым и свежим.
– Я буду то же, что и ты. Прости за неоригинальность…
– Ну, хорошо. – Она захлопнула меню, трепетом бумаги больно Василия задев фигурально. – Взаимность и взаимопонимание сближают. Не находишь?
– Навряд ли… Я смогу тебя понять, съев и испив то же, что и ты. Лишь после полемизируя о вкусах, об их оттенках и ощущениях, придаваемых теми или иными продуктами, что есть в составе блюд. Может быть, только тогда…
Она улыбнулась, глядя Василию в глазах поверх очков и так словно понимая. Его самого и весь этот полусвязный и неуместный бред.
– Ну, так это лишь в теории… – И она, достав из сумки, положила на стол профессиональный с огромным объективом Nikon – Василий таких еще не видел. – Что-то можешь мне сказать о нем?
– Ты фотожурналист? – Он сглотнул слюну, глядя на камеру завороженно.
– Речь сейчас не обо мне. – Она еще раз, на секунду «вспыхнув», покраснела. – А я нет… простой фотограф. – Любовь озвучила заказ официанту. Продолжила «интервью»: – Хотя… – Она загадочно взглянула на Василия. – Может, и не простой… востребована местным глянцем за неординарный ракурс. Выставлялась я не раз на экспозициях, но это как-то не моё… Я как свободный от всего художник с нотой консерватизма в своей мазне, я гот в радужной тошнотворной мишуре… Однажды даже отказалась от премии и звания «Мастер коллажа», так кто же я, Василий? А?!
– Любовь Немцова. Фотограф, «Королева черно-белых снимков». – Василий вспомнил всю ее, читая запись в памяти своей как по бумаге. – Классика негатива – вот, кажется, твоё. На центральном проспекте рядом с салоном для новобрачных на углу есть ателье под названием «Черно-белое кино»…
Любовь сняла очки, их дужку прикусив, с интересом взглянула на собеседника.
– А ты, Василий, можешь удивить…
Вспыхнуло и зашипело громко на открытой кухне приготовление блюда под восхищение и восклицания публики. Василий отвлекся, с ненавистью на повара взглянув. Но пожарная машина, промчавшись мимо окна, провывшая сиреной, чувство страха Василия спасительно умиротворила.
– Где то несчастье… – Любовь быстро отпила кофе из дымящейся чашки. – Пожар.
– Да, пожар! – Василий эхом повторил с заложенною в голосе тоской. – Пожарные – герои, укротители огня, уничтожают его, локализируя очаг, не давая распространяться смертельному бедствию. Завидую я им, признаться…
Любовь вкусила мякоть воздушного эклера, глядя в глаза сидящего напротив.
– Так почему ты еще здесь? – Василий поднял подбородок, словно им собеседницу из-за стола приподымая. – Пожарники – вот герои, достойные восхищения и освещения работы их в полном объеме, достойны и творца внимания; и неважно, в каком это будет цвете фотографий. Спеши туда, судя по не затихшим отзвукам сирены, это всё где-то здесь, неподалеку!
Любовь задумчиво и медленно встает. Хватает за ремень фотоаппарат. Эклер медленно жует. Пишет на салфетке цифры, протыкая нервно микрон бумаги слоя стержнем ручки, раня болезненно Василия действием этим.
– Не вздумай мне не позвонить! Я тебя тогда сама найду. Я ведь такая…
Убегает. Сквозняком распахнутой двери чувств потоки Василия разнополярных остужая.
* * *
Он только взглядом скользнул по черным клубам дыма, уходящим в голубое небо. По толпе зевак и ротозеев за полквартала от него. Пикет спасательных машин. Инсталляция бедствия в зауженной его взглядом панораме. Чрезвычайности флешмоб…
Бедствие же самого Василия заключалось в глобальном отказе современного мира от бумаги. Начиная от озвученных Любовью носителей до простых мелочей, без которых ранее тот же самый мир не мог существовать. Прогресс выталкивал из жизни людей, оставляя минимум по необходимости: открытки, конверты, книги, газеты и журналы, убирая из оборота денежные купюры, все чаще и чаще прибегая к банковским картам и безналичным платежам. Что уж говорить о переходе всех баз данных, картотек и архивов в недра компьютерных систем с, казалось бы, вечной и ранее всегда востребованной бумаги.
Он снова вошел в «Пассаж» и, не заметив сам, свернул в картинный «вернисаж». Постмодернизм, сюрреализм, кубизм и графика… Василий шел, не замечая мировых шедевров и громких имен их написавших мастеров, обративший для себя это всё в пустое.
Кроме одного его. Леонардо де Винчи. Портрет Джоконды. Мона Лиза. Он снова сел напротив. Ее улыбка. Взгляд…
Василий сам не знал, почему именно здесь он сидит часами и смотрит на полотно Джоконды. Он все время искал Веру. Его Веру. Вертлявую, черноглазую, короткостриженую бестию. Из-за которой он продал самое дорогое для него и общепризнанное для любого – часть человека и его существования. Но Джоконда ни взглядом, ни улыбкой и даже ни одной линией лица не была похожа на Веру.
Он стойко выдерживал хамство работников силовых структур, возвращавших ему заявление о пропаже человека. О пропаже только ему знакомого человека. Ему, не способному дать точные данные Веры, как, впрочем, и объяснить степень его родства с человеком, известным опять же только ему. Василию в лицо кидали его очередные заявления, выталкивали за двери и сдавали врачам психиатрических заведений… Он стойко выдерживал тяготы и лишения и снова «реабилитированно» приходил в музей живописи.
Его здесь знали почти как своего работника. Здоровались и справлялись о делах, семье и здоровье.
Он, видимо, не первый был влюблен в этот женский лик на холсте. Поэтому смотрели на него так: «очередной вздыхатель: переболеет, отойдёт, забудет и скоро себе одержимость новую найдёт…»
Василий же был непоколебим и стоек, как пресловутый оловянный солдатик из раннего детства. Такой же смелый, но панически остерегающийся огня.
Он почему-то, глядя на Джоконду, вспоминал Веру. Их трогательные отношения. Минуты близости. Обоюдные признания. Ревности терзания… В его предположениях она должна была уже родить. Поэтому он так и писал в тех самых объявлениях, расклеиваемых им на столбах: «с грудным ребенком на руках…» При этом описывал искомую как предмет любви, страстной, на зависть действующим и популярным теперь поэтам. Ему звонили и писали, уверяли, что если он «ее найдет и замуж вдруг не позовет, то готовы сделать сами ей предложенье о замужестве и венчании священном даже»…
Василий выдохся в поисках, устал. Словно перед самым финишем упал. Но к портрету все же приходил. Как будто здесь он недожил, оставил что-то, какое-то из чувств собственных забыл.
– Здравствуйте, как вы? – Билетерша галереи улыбнулась Василию приятно и знакомо.
– Спасибо, всё без изменений… Стандартно и стабильно.
– Хорошо вам, молодым. Можно влюбиться беззаботно и даже безответно. – Она мечтательно взглянула на Джоконду. – Главное чувство испытать, забыть про все мирское и земное. А здесь… – она вздохнула глубоко, стойку ограждения поправляя, – одни заботы и проблемы… безработица…
– Что-то случилось? – Василий по привычке заботу проявил.
– Остаюсь не у дел. – Женщина, согнувшись под тяжестью проблемы, виновато улыбнулась. – Электронные билеты «выживают» меня, роботизируя процесс прохода в залы вечного, где по определению не должен царствовать прогресс…
– Серьезно? – Василий ёкнул сердцем, или скорее сердце ёкнуло его.
– Да… – Женщина, махнув рукой, попыталась незаметно стереть слезу. – Да я уже и смирилась… давно со всем.
Василий не смирился, забыв о Леонардо и его Джоконде, даже на время и о Вере. Он распланировал стратегию защиты бабы Оли – доброй милой пожилой женщины в кругу музея.
Тактика ведения борьбы его радикально колебалась от саботажа и пикетов до порчи электронных пропускных замков на турникетах на входе в галерею.
Он возомнил себя героем битвы, эпопеи, сражения, что решал исход войны… Его вернуло на землю простое действие – зажжение спички в момент прикуривания кем-то сигареты. В его пылающие, видимо, ненавистью глаза смотрел стоящий в специально отведенном месте курильщик и, в ненависти Василия ошибочно прочтя страсть к пагубной привычке, протянул к нему, к Василию, в руке зажатые атрибуты этой самой пагубности.
Василий отпрянул – в той же «дающей» руке дымилась сигарета. Он мгновенно нашел взглядом огнетушитель и пожарный кран. Вздохнул спокойно…
– Я не курю! Спасибо…
– Извини, я просто подумал…
Василий, не дослушав, ускорил шаг. Буквально побежал. На выход. На свежий воздух. Только б не было дождя. Он влагой тело промокает, несносно Василия отяжеляя и движения его тела сковывая и замедляя.
Негатив против цифры
Она поймала его на выходе. Схватив за тот же самый локоть. Больно, не порвав едва напополам.
– Ты куда?!
– Дела, прости…
– Возьми меня с собой. – Любовь одурманила его запахом гари с пожара, едва перебитым ароматом дорогих духов. – Мы не обо всем поговорили… можно по дороге.
– О чём?
– О нас хотя бы! – Он не видел, но понял – она надула губы, искусственно изобразив обиду.
– «О нас» закончилось в том очаге пожара…
– Но там в возгорании проводка виновата и ещё, кажется, какая-то… шлако… вата…
– Очень старый дом?.. – Василий спешил, избегая столкновений с прохожими.
– Очень. Старее, чем сама бумага… – Любовь же за ним спешила. (Как человек, не чувство, безответное…)
Василий встал. Застыл. Словно пропустив удар, искал не себя в нокдауне, а понимание того, что ей о нем известно. Об отношении его к бумаге. О тонких связях проданной души его и «матричной основы» самого бумажного продукта. Об этом знать не мог никто. Кроме Грюмо и… Веры.
– Откуда ты?.. – Он не договорил, взглянув в глаза напротив, и ощутил, что «окунул» ее вместе с собой в запах азиатской кухни рядом расположенного ресторана. Он, стоя, едва не на себе ощущал процесс термической обработки продуктов на разогретых плитах…
– Не знаю ничего… – Любовь откровенно смотрела в его глаза. – Случайно… в аэропорту услышала диалог двух клерков. О меценатстве, о спасении ненужном, о бессмысленной борьбе за вымирающий продукт, практически о сумасшествии еще вполне молодого ретрограда…
Василий вздохнул, наморщив нос, противясь запахам, идущим с кухни ресторана.
– Продолжай! – Он в сторону ее отвел, придерживая за руку.
– Нашла предмет их обсуждений в Сети, это мне показалось любопытным… На фото пятилетней давности тебя едва узнала…
– И?..
– Сделала снимок твой, – она виновато закусила нижнюю губу, – там, в галерее, недели две назад, сам посмотри…
Она в несколько движений листнула снимки на экране фотоаппарата, приблизив к его лицу кадр в зале со знакомой скамейкой напротив творения Леонардо.
Василий нервно улыбнулся, при этом «смяв» морщинами лицо.
– Но здесь ведь нет никого…
– В том-то и дело… – Девушка убрала камеру от его лица. – Никого. Но в тот момент там находился ты, поверь мне… А это… – она достала из сумки почтальона несколько бумажных фото, – секундой позже тот же ракурс, но сделанный на старый пленочный фотоаппарат.
На черно-белом фото Василий завороженно смотрит куда-то вправо от сделавшего снимок.
– Ты за мной следила?!
– Если честно, да. – Любовь взяла его за обе руки, глядя по-собачьи преданно в глаза, – и, как мне показалось, преуспела в этом не одна.
– Кто еще?!
– Странный… очень элегантно одетый человек, строгий, деловой и в тот же момент сильный, волевой… – Любовь отвела глаза от Василия и посмотрела куда-то вдаль. – Похож на призрака, но во плоти – живой…
– Как ты определила?
– Он меня коснулся случайно, мимо проходя… – Она смочила влагой глаза, словно вернулась из скорбных воспоминаний. – Хотя, наверное, так смерть касается, приходя за бренным телом…
В глазах Василия застыл немой вопрос.
– …Когда я маленькой бежала за отцом и матерью в панической толпе… в момент трагедии в метро, – Любовь вытерла слезу, уводя Василия к уличному кафе, – такое же касание я ощутила от человека, оттолкнувшего меня в сторону от эскалатора. Я помню его взгляд, запах, шероховатость руки, горячей кожи… ее отпечаток красный ожогом с моей шеи и лица еще долго не сходил…
– Он что-то говорил?
– Просто сказал: «Еще не время, отойди!» – Любовь, бросая сумку на стол, разместилась за ним же, ища глазами официанта. – Он всех тогда забрал, когда лестничную ленту несчастный случай оборвал. Передо мной до сих пор матери лицо и ее ко мне протянутые руки, корящий взгляд отца… молящий – остаться жить.
Василий взглянул на зажигалку с сигаретой в ее дрожащей от волнения руке.
– Я знаю, что ты борец с этой пагубной привычкой, но… – ее упругая грудь приподнялась в жадной затяжке сигаретой, – прости, для меня это единственная отдушина…
Василий промолчал, отодвигаясь чуть, ему было ненавистно не само курение и курильщики. Он огня боялся приближения, помня, как болезненно восстановление после сожжения тела своего… Он не раз испытал и то, и другое. Сказать больше: он не был ярым противником курения потому, что бумажная часть сигареты сгорала, как и впоследствии выкинутая и отсортированная в переработке упаковка – пачка из-под сигарет. Он радел только за ту бумагу, которая помогала людям или сохранялась хотя бы на относительно долгий срок времени, являясь незаменимой для них полезностью.
– Мне всё равно… – произнес задумчиво Василий. – Это твое здоровье, в конце концов.
– Пассивно – и твое. – Любовь выдохнула дым в сторону спешащих мимо кафе прохожих.
– Мне разрушение этим не грозит. – Он взял один из бумажных снимков. – Что еще?..
Любовь, пристально взглянув в его глаза поверх очков, затем сквозь их стекла, ногтем указательного пальца выцарапала из пачки фотографий еще одну и подтолкнула ее к Василию.
– И что?!..
Тем же ногтем цвета штормовой морской волны она, трижды стукнув, указала на темное пятно за Василием.
– Ну… – Пятно человеку с богатым воображением могло показаться призрачным силуэтом с парой светлых глаз, Василий рефлекторно отстранился от дымящейся сигареты спутницы. – И снова только «ну»?!..
– Ну! – передразнив его и затушив сигарету, Любовь несколькими манипуляциями на экране фотоаппарата увеличила темное пятно, выделив его, обведя белым на снимке цифровом, на том, где, по ее словам, был не «проявлен» присутствующий во время съемки Василий. – Ну?!
Василий похолодел. Затвердел. Как твердеет на крепком морозе влажная бумага, дошедшая до «раскола». Здесь образ, едва заметный на бумажном фото, виден чётко – контуры тела и светящиеся белым глаза и в улыбке зубы. Более того, он Василию знаком. Почему последний и «одеревенел»… Нервно сглотнул слюну и потянулся почти со скрипом тела к латте спутницы, дымящемуся на столе.
– О-о-о… – Любовь, внимательно разглядывая Василия, откинулась назад, в порыве ветра поправляя и убирая прядь волос под оправу очков, водруженных сверху на рыжей голове. – Да он знаком тебе!
Собеседник ее с трудом проглотил не согревающий его напиток. Говорить не мог, он смотрел на образ своего врага, на причину всех своих несчастий и бед. Поднявшийся внезапно холодный ветер еще больше сковал Василия, отправляя в памятное прошлое.
Грюмо. Вера. Пылкая страсть. Тени райского сада. Эти же тени в музыкальном произведении, сделавшем современного музыканта известным, несмотря на частичный, но всё же плагиат. Его, Василия, трагическая и непоправимая ошибка…
Любовь дергает его за руку.
– Идем, сейчас польёт! – Она собрала свои личные вещи в сумку, расплачиваясь с официантом.
Василий в ступоре разглядывал изменившуюся уличную атмосферу. Люди спешили. Транспортные средства, казалось, тоже вместе с ними. Небо потемнело, словно наливаясь свинцом; и, от этого «налития» увеличиваясь, приближалось к земле. Давило собою. Где-то далеко ударил гром. На тротуар, словно сбитая этим ударом, с неба упала черно-синяя галка. Затряслась в предсмертной агонии, притягивая взгляды прохожих и еще больше ускоряя их ход.
Непогода поглощала сияющий на солнце еще минутами ранее майский проспект. Взвыла, подлаивая, собака, пугающая не только укрывающихся от шквальных порывов ветра прохожих, но и своего хозяина. Крупные градины размером с перепелиное яйцо посыпались с неба. Не равномерно. А так, словно они с силой били именно землю и выборочно ее жителей, отскакивая попрыгунчиком от людей, тротуара, дороги и предметов соприкосновения.
«Только бы не дождь…» – спасительно глядя на град, подумал Василий.
– В метро!.. – Любовь схватила его, и снова больно, за руку.
Он их все-таки застал на бегу. Дождь. Быстро сменивший град. Холодный, жесткий, бескомпромиссный. И, разумеется, мокрый.
Любовь тянула его в бегущей толпе к спасительному входу станции метро. По мокрой каше из ледяной крупы. А Василий думал: «Лишь бы эта девушка не порвала меня, намокшего… Откуда в ней столько силы? Хотя ведь она же Любовь. Что само по себе довольно-таки сильная штука…»
Затем они тряслись в вагоне подземки. Она, прижавшись к нему, заглядывала в его глаза своими синими и близорукими. Поправляла свои потемневшие до цвета каштана волосы. И затвердевшими сосками груди прижавшись вплотную сквозь намокшую одежду, раскрепощала его одеревеневшее до этого тело.
– Я впервые в метро… с момента гибели родителей… – она горячо прошептала в ухо Василия, касаясь его кожи губами. – Это для тебя чего-то сто́ит?.. Бездушная стоеросовая дубина!
* * *
Они вместе в детско-подростковом клубе интересов.
Аппликации на разную тематику пестрили на стенах и стендах аудитории. Как поразительно изображен мир детскими глазами – беззаботно, но уже по-взрослому: с любовью, с выявлением плохого и хорошего, с отсечением ненужного.
Любовь фотографировала творческие работы и их авторов. Дети радовались их небольшой, но уже славе в рамках клуба и своих семей.
Василий спонсировал работу этого и нескольких подобных клубов, не давая загнуться, уйти в историю аппликации, рисованию акварелью и карандашами, коллажу, искусству оригами… понимая, что это не только развитие творческих способностей детей, их моторики, креативности, но это еще и память на долгие годы. Память в этих рисунках и поделках из бумаги, сделанных собственными руками. А возможно, и привитие этих увлечений и способностей на несколько поколений вперед…
Радостные лица детей. И счастливые – их родителей, сияющих от восторга рукоделием собственных чад.
Руководитель – милая невысокая азиатка – попыталась сделать на память несколько групповых снимков Василия с детьми, но он уходил от этого, ссылаясь на собственную нефотогеничность из-за болезненного недомогания, взглядом встречаясь с понимающей его спутницей. Любовь отсняла детскую радость и их родителей, обещая разослать фото по адресам электронной почты.
Василий же пообещал заказать у фотографа огромные снимки на бумаге для оформления интерьера аудиторий и уличной рекламы клуба.
– Хочешь… я в следующий раз возьму с собой мою старую камеру, – она со страстью прижалась к нему на стоянке такси, так, словно она это делала не первый раз и уже не первый день, – для того, чтобы и ты остался в истории этого клуба?
Непогоды как не бывало. Остатки ненастья высушило начинающее припекать солнце.
– Это не обязательно. – Василий сдул локон ее рыжих волос, щекотавший ему нос. – Я не публичная личность, и сам глянец для меня понятие второстепенное, первостепенно лишь само присутствие его в мире. На бумаге… в изначальном варианте.
– Я уже это поняла… – Любовь бесцеремонно залезла с ним в такси, однозначно определяя концовку вечера, своего и Василия.
– Ты ждешь каких-то объяснений? – Василий первым нарушил тишину в салоне такси.
– И я их получу. – Она в сторону смахнула вредный рыжий локон, а с ним и спутника сомнения.
– Ты излишне самоуверенна.
– Иначе я не нашла бы тебя. – Любовь с томным взглядом положила руку на его колено. – А ты бы никогда не узнал о присутствии в твоей жизни кое-кого еще. И, как ты понимаешь, я не о себе сейчас…
– И что, награда должна найти своего героя?
– Причем уже сегодня! – Она сняла очки свободной рукой, убирая их в чехол, словно готовясь к получению награды прямо в такси.
– Однако… – Василий, краснея и чувствуя позывы возбуждения, глотая слюну, отвернулся к окну.
– Трус… – едва слышно прошептала его спутница.
– Не единственный, кстати, на всей планете… – Василий рассматривал словно аппликатором резанные контуры зданий в оранжевом свете торопящегося за горизонт солнца.
Любовь, едва слышно рассмеявшись, убрала руку с его колена, перед этим больно сжав.
Она была первой после Веры. И после долгого воздержания его многое не устраивало. Мешали пота выделения обоих тел, как результат – размокание и утяжеление его собственного, скованность в движениях. Ее проклятый повсеместный пирсинг, металлом ранящий его кожу легко, как намокшую бумагу.
– Расскажешь мне о нем? – Любовь курила на балконе, ни капли не стесняясь, что сосед из окна напротив рассматривает ее неприкрытую грудь.
– Нет. – Василий вдыхал прохладный вечерний воздух, играя с одним из металлических колец, имплантированных в ее тело.
– Почему? – Она все-таки показала красноречивый жест соседу, отправляя того к невинной поливке цветов на окне. – Это же из-за женщины, верно?
– Почему ты так решила?
– Не знаю… – Она, выдохнув дым, поцеловала Василия в губы, ужасая табачным выхлопом. – Судя по напряжению в сексе, у тебя давно никого не было. Почему? Старая любовь… вероятно, мешающая этому. Образ на фото мужской. Ты смотрел на него так, как смотрят на врага. Вот я и решила…
– Не очень последовательная и не полностью собранная логическая цепочка… не находишь?
– Но она работает тем не менее. – Любовь кошкой приластилась к его отдохнувшему, но не окрепшему телу. – И я это вижу… Так что, расскажешь?
– Да пошла ты!..
– Да… но и ты… – она схватила его за руку, сминая ее, как полуиспользованный рулон обоев, и потянула в комнату, – со мной!
Василий проснулся от запахов приготовляемой пищи. Кофе. Омлет. И напевы каких-то африканских племен. Подпевала «туземцам» и Любовь. Василий отдохнул и восстановился. Тело сухое (последний душ он принял под утро) и упругое.
– С меня – завтрак, с тебя – рассказ…
– Хорошо… Может, после этого ты быстрее исчезнешь из моей жизни. – Он оглядел себя в зеркало, придирчиво рассматривая кожу лица. – Любой, даже незаметный для других изъян кажется вам бельмом в глазу.
– Не пытайся меня запугать. – Она указала на минимально сервированный стол.
И тем не менее, выслушав Василия, она выглядела испуганной, куря на балконе. Так, словно это была ее работа – курить, работа, ставшая временной отдушиной. Возвращаться в комнату Любовь явно не хотела.
«Останется на вторую смену… – Улыбнулся внутренне Василий. – Если только не кончатся сигареты…»
– Я вчера ошиблась…
– В чем же? – Василий удивлен, скрывает это в поглощении кофе, боясь быть уличенным.
– Ты не трус… – Любовь лишь в четверть оборота повернула голову в его сторону, словно обращаясь к кому-то на соседнем балконе. – Ты способен на поступок, даже на самый страшный, из-за… любви.
В ее голосе ноты восхищения и тут же сожаления, что поступок не «из-за любви к ней».
– Нет, я трус. – Василий поднялся до окончательного приличия, одеваясь. – Я, совершив его, тут же испугавшись, пожалел о содеянном, но было уже поздно. Значит, я еще больший трус. Вдвойне…
– Меньше пафоса, Василий. – Только теперь Любовь повернулась к нему. В глазах синяя морская печаль и укор. – Придешь сегодня?
– Нет.
– Будешь искать ее?
– Ее мне уже не найти… Утратил безвозвратно. Буду искать его.
– Удачи. – Взглянув на него напоследок, она с грустью опустила глаза. – Я буду тебя ждать…
Василий вышел в ночь. В природы пробуждения запах. Оглядевшись по сторонам, так смотрит кот, выходя из подъезда, – нет ли там его врагов? Он знал – его оппонент где-то рядом. Бродит призраком неприкаянным. Их диалог не за горами. Осознание этого укрепляло Василия. Только духовно. Невозможно укрепить бумажное тело.
Шепот деревьев и зов церкви
Погрузившийся в темноту город устало спал после неоднократной стремительной смены погоды за день. Но вечернее солнце успело дать жизнь набухшим в дожде почкам деревьев. Запах, предшествующий распусканию зелени. Он и раньше всегда радовал Василия предстоящей фазой развития флоры, цветения… зарождением жизни, а теперь это еще и подсознательное понимание собственного отношения к древесине как к производной бумаги.
Ивовая аллея возле вялотекущего потока реки. Едва слышные всплески воды. Несколько пар, жмущихся друг к другу в поцелуях. Их шепот созвучен с шелестом воды. Вековая романтическая идиллия этого места притягивала влюбленных. Традиционное восхищение закатом…
Василий, часто теперь гуляя по паркам, прижимался к деревьям. Сливаясь телом с их стволами, составляя с ними одно целое… Он и раньше слышал, что деревья могут давать положительную энергию. И наоборот – забирать отрицательную. Никогда не придавал значения этому кажущемуся ему заблуждением мифическому факту. Теперь он отчетливо классифицировал деревья по поглотителям и дарителям энергии. Он, стоя возле шершавых, порой мокрых и грязных стволов, разговаривал с деревьями, с обоюдным пониманием общался с ними. Ему приходилось делать это где-то глубоко в парках или по ночам, избегая быть признанным сумасшедшим случайными очевидцами. Но это помогало ему. Или вера в это.
Вера… Он снова вспомнил о ней и погнал ее мысленный образ от себя.
Он не мог рассказать Любови ничего конкретного, так как сам до конца понимал, была ли Вера человеком, любовью всей его жизни. Кроткой, но пылкой, и страстной. Или это все-таки был бред – плод его воображения, как просто объяснил ему его наниматель личным биографом – Грюмо.
Грюмо. Что ей Василий мог рассказать о нем? Существо, манипулирующее сознанием людей, временем, всем окружающим естеством… Сверхсущество, демон, дьявол?.. Однозначное зло.
Можно не верить в это, но Василий в один лишь миг поменялся местами с Грюмо, телесной – бумажной – оболочкой. Не став при этом манипулятором всего вышеперечисленного. Так, слабое подобие Грюмо, способное встать на один уровень с бумажным материалом, принять форму печатного изделия, стать частью «целлюлозной» материи. Не больше… именно подобие. Жалкое, как и само теперь его существование.
И зная силу Грюмо, он понимал, что тот мог и оградить Василия от реально существующей Веры, и также действительно «навязать» ему ее иллюзорный образ в реализации собственных целей, одним из инструментов в достижении которых и являлся Василий.
Сам же Василий не раз возвращался к этим двойственно терзающим его разум мыслям. Как и сейчас, стоя в середине лиственного парка, прижавшийся к одинокой сосне, пахнущей хвоей, трогая ее подтеки засохшей прошлогодней смолы. Разговаривая с ней. Получая позитивный заряд с каждым совместным с деревом вздохом.
Колокол. Звук церковного колокола донесся издалека. Прошуршали в ветках над головой спугнутые звоном птицы.
Василий оторвался от сосны. Та словно с неохотой отпустила его. Открыв глаза, Василий едва не зажмурился от яркого лунного света.
– Колокол… – невольно произнес он вслух, – ночью, перезвон?..
Колокол звал к молебну. Но ведь ночь! Василий выбрал направление не на слух, а сердцем и, хрустя под ногами ветками, направился четко на звук.
Он не был в церкви с того, всю его жизнь поменявшего, момента.
– Конечно… Писание Святое – оно ведь на бумаге! – Василий, обходя угрожающий проткнуть его кустарник, бубнил себе под нос. – Я там ответы найду на все вопросы. Как я мог подобное забыть?..
Василий шел, не шел, а словно плыл. В лунном молоке выступившего из земли тумана. Демонический шепот на незнакомом языке отговаривал его идти. Василий понимал это лишь по отпугивающей в нем интонации. А может, и подсознательно…
Ноги вязли в мягком цепляющемся мху. Колокольный перезвон эхом доносился уже со всех окружающих Василия сторон. Пугали попаданием в глаза ветками деревья и кусты. Он потом лишь понял, что так они ему помогли, верно к храму направляя.
Василий вышел к нему, споткнувшись о ржавый обломок могильного креста. Упал. Проклятье едва не покинуло его уста. Перевернулся на спину, ожидая громоподобного осуждения сверху. Где-то вдалеке глухо крикнул филин, заглушая и отпугивая навязчивый шепот за спиной.
Таких церквей Василий не видел никогда. Хотя во многих лично был. И гордился этими посещениями. Молитвами в них, причастиями, благословениями…
Барельефы, горельефы – маски с полуобнаженными человеческими телами мифических животных зловеще выступали из стен меж веток высохшего плюща. Стен, частично выложенных из кирпича, поросшего от времени мхом. Казалось бы, и не храм веры, но где-то высоко звякнул колокол, словно качнувшись на ветру и опровергая Василия предположение. Лежа, вверх подняв голову и глядя перед собой, он не смог увидеть постройки и дальше середины ее высоты, не то что купол и уж тем более его символизирующий венец – туман все тем же молоком окутал здание святое. Хотя, еще выходя из окружающего храм леса, он видел его полный мрачный силуэт, пусть «размазанно», нечетко из-за внезапной близорукости, но целиком…
Василий поднялся на ноги, отряхнувшись, направился к входу храма. К не менее, чем сам он, зловещему проему, утопленному в разросшемся стелящемся растении.
Незваный гость
Любовь, не найдя себе места от одиночества теперь уже в «пустой» квартире, пристрастилась к алкоголю. К вину. Хотя это ее одиночество раньше так спасало от человеческой наглости, непонимания и пугающего социального восприятия. Она все-таки творец, пусть фотографический художник, но создатель. И очевидно было ей, что все создаваемое искусство – это в первую очередь диалог творца с самим собой в условиях тишины.
«Интересно, создавал ли Бог нас в тиши?.. Но явно ведь не под диктовку чью-то…»
И теперь это отсутствие Василия, пробывшего в стенах квартиры только часы, показавшиеся ей минутами в порывах страсти, создавало щемящую сердце тоску. И ненавистную пустоту… тишину. Даже любимая ею Nina Hagen со своим вокалом не спасала – голосила там, где-то на заднем плане ее размышлений. Вино. Красное, терпкое, как сама любовь.
Нет, она не пошла в салон. Какая работа? Она боялась, что пропустит возвращение Василия к ней, и тогда он уже больше никогда не придет. Она, выбежав на лестничную площадку, едва услышав диалог соседки с кем-то, разочаровалась, удрученно захлопывая дверь.
«Это что, любовь, а, Любовь? Фу, как пошло-то звучит!»
Она не знала любви после дочерней к матери и отцу. Мужской любви. Активные поиски приводили к каким-то нелепым случкам, напоминающим безвыходность половых отношений бездомных собак. Ни романтики, ни трогательных ухаживаний – рефлекторная необходимость, генетически заложенная тем же создателем…
И когда в ее присутствии говорили о чувствах – о любви, – она злилась, с трудом скрывая это, тем более слыша комплименты в ее адрес, об ассоциациях ее имени с желанным всеми чувством.
Она была обреченно одинока. Как торчащий на песчаной косе маяк. Казалось бы, и светится, и притягивает глаз, катастрофически необходим, но одинок и нелюдим.
«Фу, рифма, очередная пошлость!»
Любовь от хмеля провалилась в сон. Ей снился он…
Василий шел с трудом между могильных камней. Туман стелился по кладбищенской земле. Погост у старой церкви. На согнутом кресте «памятником» спящий филин. Засохшие цветы торчат из слоя тумана возле покосившихся надгробий. Любовь слышит замогильный шепот, не понимая его смысла. Видит, как, мешая идти, цепляют Василия за ноги торчащие из тумана руки – кости конечностей мертвецов в оборванных лохмотьях. Любовь в ужасе пытается предупредить идущего к зданию храма Василия, но из нее рвется наружу крик птицы. «Угуканье» филина, сидящего на кресте. Василий оглядывается на спящую (!) птицу и идет дальше, с трудом отрываясь от цепкости мертвецов… Звон колокола.
Любовь просыпается в поту от звука бутылки, выпавшей из ее руки и катящейся по полу. Сердце колотится как барабан при торжественном поднятии флага. Где-то «рингтонит» телефон. Ближе скрипит, царапая иголкой пластинку, почему-то не отключившийся автоматически проигрыватель. Сквозняк стучит дверью в ванную. Бьется мотылек о плафон ночной настенной лампы.
Пот и влажный хло́пок одежды гонят ее в ванную. Под теплые струи воды. В сливе разбавленная в пене кровь цикла.
«С чего вдруг? Не время вроде…»
Любовь снова осматривает смываемую пену и воду – никакого намека на кровь!
«Глюки?.. Или это ты где-то там кровоточишь в предсмертных конвульсиях, Василий?.. Телефон!»
Наспех запахнувшись в полотенце, дрожа от перепада температуры, она хватает трубку. Пропущенный один. Странный номер. Короткий. Страшный для всех верующих земли. 666. Из Любови вырвался короткий нервный смешок.
Нажала на перезвон, но тут же, испугавшись, отключилась.
«Где же ты, Василий?!»
Любовь сама не могла объяснить себе: почему он, Василий? Вялый, невзрачный, вечно бледно-желтый в зависимости от освещения. Инертный, что в жизни, что в постели…
«Да просто никакой. Ох, мама, почему же он?!»
В полночь, когда он ушел, она объяснила себе этот выбор доведением собственного одиночества до критической точки. Когда уже все равно, что и кто… и даже как. Но, анализируя ранний собственный интерес к нему как к персоне – поиски анкеты, информации в соцсетях, отстраненное любование им в галерее… Фото в различных ракурсах. Удивление от его непроявления на цифре. Что-то мистическое присутствующее в нем притягивало ее, да что там (!), тянуло к нему. И это мгновенное прикосновение человека, наблюдающего за Василием, или демонического существа, присутствующего в жизни Василия и на кадрах с ним…
«Так вот откуда ноги растут! Тебе нужен не Василий, тот, другой, ты ищешь встречи… А для чего? Схожесть с тем образом существа из детства, что оттолкнуло тебя в метро… унося родителей в могилу… Его необъяснимая запредельная сила?..»
Хлопок входной двери напрягает тело и бросает ее в дрожь.
– Василий?! – Она, трясясь от ужаса, выходит в коридор.
Никого. Еще хлопок – уже окно. Еще один. Взгляд в гостиную – балкон. Стук в дверь входной уже за ее спиной. Скрип несмазанных петлей, разворот – на пороге он.
* * *
Василий шаг за шагом утопал в тумане молока. Колени картоном подминались, ища рефлекторно холм или яму под ногами. Ветки и вылезшие из земли корни цепляли за голени, препятствуя его ходьбе. Василий шел, не прислушиваясь к эху перешептываний за спиной. Отдаленно крикнул спящий на кресте филин. Поворот головы. Филин и на самом деле спал, а его крик словно прилетел из ниоткуда.
Разросшийся кустарник не пускал к входу храма. Пустив все-таки, в итоге, пружиня, подтолкнул. Снова ёкнул колокол, словно живое существо икнуло. Сорняк, разросшийся на стенах, образовал путаницу из стеблей и сухих листьев на входе. Василий принялся распутывать клубок, мешающий его продвижению.
Донесся, кажется, звонок. Рингтон, такой на телефоне его новой знакомой. Он даже оглянулся в поисках Любови. Сигнал, испугавшись его оборота, затих. Шепот из леса роботизированно сказал, что абонент не в зоне доступа. Донесся слабый звон бокалов. На незнакомом диалекте тост.
Василий шагнул в проход. Плющ, как и кустарник ранее, толкнул вперед, впуская в недра храма.
Войдя, он сразу ощутил подлог. Нет, не в интерьере – всё, казалось бы, и было так, как обычно в церковном быту и атмосфере. Подставки под свечи, лики и алтарь, священное распятие… запах масла, воска, дымящего кадила и тремор от посещения святого места; он вместе всегда с Василием входил, являясь частью неотъемлемой его как существа.
Но что-то все-таки не так. Светло! Хотя не зажжено ни одной свечи и за стенами далеко не день. Тени на полу… Василий задирает голову наверх. Вот оно! Небо освещено луной и мириадами звезд. Таким залюбуешься, открыв свой рот, даже не являясь и намеком на эстета. Захочешь рифму подыскать поэтом.
Над неровно сломанными стенами – небо. Прозрачное, как стеклянное волокно. Переливается лучами звезд…
Василий, еще будучи начинающим журналистом, однажды вел репортаж из астрономического центра. Знакомя читателей с достижениями ученых в изучении звезд, планет и неба. Описывал их внезапный «неземной» прорыв – открытие планеты-двойника в нашей «маленькой» Солнечной системе.
Как сейчас он помнит ответ одного из астрономов на его – Василия – вопрос: что он видит там, в небе?
– А ты взгляни – и сам все поймешь!
Василий с дрожью припал к телескопу, к их гордости – к разработке последних технологий. Он прилип надолго к небу, казалось, он прочел в небе и что-то для себя. Послание незамысловатое, простое, но в тот же момент не имеющее к нему никакого отношения…
Посмотрев на астронома, он смог только невразумительно начать, тот оборвал его:
– Молчи, ты все равно не сможешь описать… – Ученый в руках протирал какой-то оптический прибор. – Но одно – главное – ты должен из увиденного уяснить. И на предыдущий свой вопрос ответить тем же – уясненным.
Василий поморщился вязкой неясности услышанного, но тем не менее заговорил:
– Небо… каждому свое… – Он подбирал куда-то девшиеся из небогатого и без того собственного лексикона слова. – В нем информация заложена индивидуально. Но то, что я прочел, мне кажется… это уж точно не моё?..
– Сегодня и сейчас – конечно. – Астроном взглянул на увеличительные линзы обрабатываемого им прибора. – Ты вспомнишь сам об этом позже… Когда-нибудь.
И вот теперь Василий, глядя на звездное небо, обрабатывал ту информацию, прочитанную меж звезд тогда, годами раньше. Ему показалось, что он вторично прочел ее на небе в стенах храма без куполов, и свода, и даже банальной крыши.
Внезапно звезды одна за другой сделались цифрами. Превращая небо в «цифровую матрицу». Как в одноименном фильме прошлого. Отдельные из них начали обратный отсчет и, дойдя до нуля, полетели вниз, к Василию. Первый ноль павшей звездой зажег свечу в метре от него. Другой – под большим распятием в темном углу, освещая святую фигуру казненного на кресте. За спиной вспыхнула очередная свеча. Еще и еще… Вскоре вся обстановка храма осветилась пылающими свечами.
Только теперь Василий вспомнил, насколько опасно это окружившее теперь его пламя. Свечи, пылая, склонялись под натиском огня. Пахло воском и, кажется, серой… Треск стоял как от летнего большого костра, разведенного ночью в массовое празднование на природе.
Он в дыму поискал выход, найдя его, только на секунду задрал голову вверх. Цифры, стремительно отсчитав до нуля, неслись звездами к земле. Казалось, именно к нему, к Василию. В зал наполовину существующего храма.
Он побежал, укрываясь руками от огня. Доли секунд хватило заметить на иконах с ликами святых начертанные строки и вписанные имена. Ни буквами, ни латынью, а именно цифрами, кажущимися не разрешенными уравнениями, цифровыми кодами, безличными номерами. Он бежал к спасительной двери, и жар с силой вытолкнул его наружу.
Прочь из храма! Так вылетает из пожарища сотлевшая бумага. Еще долго и плавно скользя в сторону от огня, подталкиваемая жаром и подгоняемая потоками уличного ветра.
Спугнув взлетевшего филина, он пал на его место – на покосившийся крест – и намокшей бумагой повис на его облупившемся металле. Раздался тот же шепот из леса. Снова где-то далеко крикнул филин. Звякнул скорбно колокол. Василий обернулся и увидел храм. Целый (!), с куполом и крестом на нём, проткнувшим звездное небо. Он, отвернувшись, поник, ощущая от самого себя исходящий запах гари.
– Священное Писание! Хотя… – Василий обреченно вздохнул, морщась от боли в груди, причиненной ребром креста. – Такое пламя… там, внутри, пойди теперь его найди…
* * *
– Я вам звонил, вы не ответили… Хотя увидеть, мне кажется, хотели.
Любовь зажмурилась от яркой коридорной лампы и от свечения пришедшего не к месту гостя. Все пылало в нем, светилось: «горящие» разные глаза, цифры на татуированных зубах, пуговицы и за́понки на кремовой рубашке, заколка галстука сверкнула бриллиантом, переливом сыграла ткань костюма, и даже отразили свет тупые носы туфлей. Ну и жгучий аромат перцового парфюма дополнил надменный образ гостя.
– Я не отвечаю на звонки с не знакомых мне номеров… – Она, слегка отстранившись, предложила ему войти.
– Не лукавьте… – Гость вошел, прикрывая мягко дверь за собой в коридор, при этом в квартире не стало темнее – вошедший освещал весь её интерьер. – Этот номер знают все…
– Но не всем, видимо… с него звонят. – Любовь едва справлялась с волнением, прерывисто дыша.
– Это точно… – Голос гостя был звенящий, молодой. – Не каждому. Только тем, кто этого достоин…
– А вы жгучая штучка, проходите. – Любовь кивнула в гостиную, останавливая жестом попытку входящего разуться. – Не снимайте! Прожжёте мне еще ковер… Как дома будьте, располагайтесь. Я приведу себя в порядок…
Она прижалась спиной к закрытой двери в ванной и, стиснув зубы, беззвучно заплакала, съезжая по рефренной поверхности двери вниз. Это усилило ее дрожь. Страх. Паника.
Любовь все-таки смогла, дотянувшись трясущейся рукой, включить воду. Паром откликнулся горячий душ.
«Он вернулся за мной… Это все откровения Василию. И Василия со мной же. Помоги мне, боже!»
Она отшатнулась от двери, подымаясь, – та обожгла ей спину. Замерев от страха и повернувшись к «пылающей» поверхности двери, она смотрела на нее, боясь прикоснуться. Внутренне понимая, чувствуя, что за дверью стоит Он, то существо, то чудовище, что когда-то безвозвратно забрало ее родителей.
Любовь отшатнулась от зеркала с замершим в груди сердцем, едва повернувшись к отражению. Там был он. Только секунду, только мгновенье, за ее спиной. Не в том виде, в котором пожаловал к ней. А как пугающий размытый образ в цифре на фото с Василием. Оглянувшись, она не обнаружила никого. В отражении тоже. Только ее испуганное бледное лицо с широко раскрытыми глазами.
«Не покажи ему своего страха… Соберись, только в этом твое спасение!» – Она поискала на груди распятие святое, но вспомнила, вздохнув обреченно, что никогда его не носила. И крещеной даже не была!
Дрожащими руками Любовь накидала легкий макияж. Выключив воду, еще посидела пять минут, собираясь с силами. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, открыла дверь, перед этим осторожно трогая ручку боясь обжечься.
Незваный гость уже покопался в ее фонотеке и баре. Звучал давно ушедший в суициде Kurt Cobain. Вино плескалось в прозрачности бокала, а гость в манере сомелье дегустировал его.
– Чем обязана? – Любовь попыталась улыбнуться и не шататься при ходьбе.
– Вашим не в меру неуместным любопытством… – Он, отпив маленький глоток, поморщившись, отставил в сторону бокал. – Смотрите-ка, как любопытство созвучно с вашим именем и чувством, что люди бездумно в ранг особый возвели… Как будто любовь и любопытство – одно и то же. Не разделяете моего субъективного?..
– Если вы за этим только, – Любовь, глядя пристально в его горящие разноцветным огнем глаза, все-таки шатаясь, подошла к столу и налила себе в бокал вино кровавого цвета, – то можно было и не утруждаться подъемом по лестнице, я могла бы выслушать подобное с балкона.
Отвернувшись к двери балкона, гость вздохнул разочарованно.
– Тогда… – Когда он повернулся, его синий глаз потемнел до черноты, а зеленый пылал ненавистью не только к Любови, а ко всему живому на земле, – это было бы похоже, скорей, на серенаду…
– Отлично, мне никогда не доводилось… – Она предательски стукнула дрожащим бокалом в руке о зубы. – Может, спуститесь?..
– Это уже безвозвратно устарело… – он перебил ее и внезапно рассмеялся, а Любовь увидела вытатуированные шестерки на его зубах. – А вы похожи на свою мать! Та ещё чертовка…
– Из ваших уст звучит как комплимент. – Она понимала, что за сущность перед ней. – И я вообще-то ее дочь и априори похожа на неё, но я спрошу, так как, может, многого не знаю: чем же так похожа?
Любовь трясло, и это не укрылось от сидящего напротив, от него вообще невозможно было что-либо скрыть, как, впрочем, и он не скрывал этой своей особенности. Ей ужасно хотелось сесть – ноги подкашивались, но она пыталась до конца проявить демонстративную стойкость.
– Этим необоснованным и никчемным протестом… – Он улыбнулся, глядя на дрожащую коленную чашечку Любови, – таким обреченным действием – утопия…
– Но это же лучше, чем пресмыкаться, стоя на коленях. – Любовь революционеркой, словно перед казнью, гордо подняла голову.
– Вы сейчас о своем отце?
Любовь зарделась во вспышке гнева.
– Поясни!
– Ну… – Он улыбнулся, снова «зажигая» синее «пламя» второго глаза, – он просил и умолял… некрасиво как-то даже. А вот мать ваша держалась стойко, вполне достойно.
– Он умолял за себя?! – сквозь зубы процедила Любовь.
– Нет, но разве в этом суть?
– В этом! И только в этом. – Она поставила бокал, ощутив, как хмель обуял ее. – Я повторю вопрос! Зачем вы здесь?
– За вами!
– Забирайте! – Она налила себе еще бокал и осушила его залпом. – Только не ждите, я вряд ли буду пресмыкаться и молить…
Любовь дрожащей рукой достала сигареты, но не смогла высечь огонь из зажигалки. Она ее трясла, чиркая снова и снова, – безрезультатно. Внезапно сигарета в другой ее руке задымилась.
– Не благодарите… – Гость открытой ладонью подтвердил отказ. – Я этого и не жду от вас. Тем более и вам понятно, что мольбы и слезы перед финалом бесполезны. Но мне нужна не ваша банальная смерть. Необходимы вы живая, как существо – как человек.
– Зачем?
– Василий всё вам рассказал… – Он вздохнул, скорбно улыбаясь. – И вы, и я об этом знаем.
– Допустим. – Горечью табака першило в ее горле.
– Он забрал у меня Веру, женщину мою, бездушно-некрасиво дерзко… – Поднявшись, гость подошел к двери балкона, встав в ее проем, повернувшись к хозяйке спиной. – Признаюсь – это было больно.
– Но разве он ее не обменял в сделке вероломной? – Любовь взволнованно вздохнула, словно речь шла о ней самой.
– Может быть, и так… – Он посмотрел на циферблат «часов», высветившихся электронными цифрами на руке, – я не придал этому тогда особого значения, но впоследствии я понял – она стала мне крайне необходима…
– Как женщина? – Любовь, ощутив сухость в горле, сделала несколько глотков вина.
– Как вера. Как ее символ…
– И вы решили забрать в ответ у оппонента и любовь? – Любовь, медленно и смело ступая уже и не дрожа, направилась к высокому, статному, стоящему к ней спиной. – Как женщину или как символ тоже?..
Гость повернулся резко, перебивая в ней дыханье.
– Неважно как! Сам факт отвратен… – Его глаза горели сине-зеленым огнем, он словно пылал изнутри, обжигая стоящую в метре от него женщину. – Зачем он вам? Слабый, бесполезный, неприспособленный, ни на что не способный, ничто буквально…
– Знаете, – она закусила губу, глядя ему прямо в «пылающие» глаза, – так часто бывает – непропорциональность человеческих характеров и темпераментов в парах. Кому-то нужно спрятаться за сильной спиной своего мужчины и почувствовать себя слабой и защищенной. А такой, как я, необходимо доминировать, пусть даже мнимо… но вести за руку по жизни вечно сомневающееся «амбивалентное создание»…
Сделав шаг навстречу, он взял ее за руку возле локтя, обжигая через блузку.
– Он вас будет всегда сравнивать с ней и искать ее… но… – Он отпустил Любовь и направился к выходу. – Но Веру я не отдам ему. Он забрал себе ее чувства, я забрал ее саму. Только ваше согласие и любовь ко мне могут помочь разрешить этот конфликт интересов.
– Зачем?! – Она крикнула, взвизгнув, останавливая тем самым его. – Василий не будет страдать, потеряв меня, по-прежнему любя именно ее.
– Это не ваше дело! – Гость улыбнулся, повернувшись, сверкая всем, что в нем могло сверкать. – Я буду ждать. И вот еще… – Он «прожег» синим огнем гостиную, оглядев ее. – Не пытайтесь о моем визите рассказать ему. Не получится, только будете сами от этого страдать…
Любовь пала на диван. Чувствуя боль от ожога на своей руке. И полное бессилие. Внутреннюю опустошенность. И невидимую нить от потери родителей в прошлом, тянущуюся к Василию в настоящем.
Pulsuz fraqment bitdi.
