Kitabı oxu: «Ночью почты нет»

Когда последние пожухлые листья, так упрямо цепляющиеся за промёрзшие ветви заиндевевших тополей, опадают – старый сквер погружается в очередную летаргию. И угрюмый четырёхквартирный домишко на его окраине становится ещё более сонным и неприветливым. Щербатый фасад, выложенный из красного кирпича, наливается багрянцем в лучах ноябрьского закатного солнца. Водостоки забиваются палой листвой, а видавшая виды глиняная черепица на остроконечной крыше мансарды промокает от бесконечных дождей – буреет. В круглом, с разбитым стеклом, оконце мансарды часто можно заметить одного из многочисленных бездомных котов, ютящихся на чердаке. Такого же, как и этот дом: угрюмого, неприветливого, старого, мирно дремлющего под убаюкивающий скрип ржавого флюгера на остроконечной крыше.

На смену ливням приходят первые колючие заморозки. Неделя-другая, и с тяжёлого неба рухнут затяжные снегопады, заботливо укутают старый дом в стылый плед. Зима вступает в свои права, а это значит, что Костю Лазарева – недавнего примерного семьянина, а нынче – понурого холостяка, переводят на ночные смены на местной деревообрабатывающей фабрике. Нельзя сказать, что это расстраивает Костю, правда радоваться он тоже не спешит. Оставшись после развода со скромным скарбом и стареньким, на ладан дышащим автомобилем, Костя вынужден ютиться в одной из затхлых квартир того самого неприветливого дома на окраине сквера.

Когда-то в однокомнатной квартирке на втором этаже жила, ныне покойная, мама Кости. Несчастная нашла покой на кафельном полу кухни и была частично сожрана своей собакой. Тело одинокой пенсионерки обнаружили спустя несколько недель после её кончины. Во многом благодаря «лисьему» обонянию бдительной соседки с первого этажа. Та позвонила «куда нужно», когда сладковато-гнилостный смрад заполнил собой все щели, ниши и пазухи старого дома, а собачий лай за запертой дверью квартиры номер три не стихал даже по ночам.

Наступила зима, и Косте предстояло пережить, как работники фабрики называли между собой этот период, «Месяц ночи» – четыре недели работы с восьми вечера до восьми утра. Четыре недели покидать дом после заката, возвращаясь с восходом солнца, теряя счёт времени в бесконечности серых зимних дней.

В такое время года «четырёхквартирный гроб», как его называли дворники, ухаживающие за сквером, выглядел таким одиноким и безжизненным, что, казалось, в скрипе флюгера на крыше можно было услышать еле различимый детский плач.

Днём Костя отсыпался в родительской квартирке, ночью – вкалывал на фабрике. Соседка снизу – пожилая и, как думалось Косте, сдвинутая на всю голову тётя Маша, – без устали несла вахту у входной двери в свою квартиру. Побитый катарактой глаз старухи вглядывался в дверной глазок при первом же скрипе двери в парадный, которую декабрьский ветер тщетно пытался сорвать с петель.

Две другие квартиры пустовали. Однушка напротив квартиры тёти Маши безуспешно сдавалась вот уже несколько лет. Правда, желающих проживать в подобном памятнике архитектуры было не много. Дверь в квартиру, что слева на втором этаже, и вовсе была заколочена и никто, включая полоумную тётю Машу, уже не помнил имён её прежних владельцев.

И вот, скованный декабрьскими морозами, в одиночестве и безмолвии, неприветливый дом на окраине сквера переваривал в своём чреве немногочисленных жильцов и коротал короткие зимние дни. Это было безрадостное место. Казалось, сюда приходили умирать. Когда Костя отправлялся на очередную ночную смену, дом почти сиротел: оставался наедине с тётей Машей, почему-то не гасящей свет до самого рассвета.

***

Ночь выдалась по-декабрьски вьюжной. Костя, щурясь от снегопада и пряча шею за воротником драпового пальто, возвращался домой, отпросившись с работы пораньше. Жар вкупе с головной болью бросал в озноб, суставы скрипели как у дряхлой марионетки. Одежда липла к пылающей плоти..

Костя чувствовал себя отбивной. Несмотря на простуду, а может быть и грипп, его мысли были целиком и полностью заняты разводом, а именно бумагами на него, которые должны были прийти со дня на день.

Миновав заснеженный сквер, утопая в снегу на непробитых тротуарных дорожках, Костя поднялся на крыльцо спящего, как ему тогда казалось, дома, ввалился в затхлый подъезд. Люминесцентная лампа подмигнула в знак приветствия. Проходя мимо почтовых ящиков, Костя машинально, в ожидании документов на развод, приоткрыл дверцу своего. Тот был пуст.

– Ночью почты нет, – прохрипел осипший голос.

От испуга, Костя рефлекторно хлопнул дверцей почтового ящика с такой силой, что звук этот напомнил ружейный выстрел. Эхо застыло под высоким потолком, а воздух словно загустел. Костя чувствовал, как его сердце бьётся где-то в глотке. Резко обернувшись, он увидел свою соседку снизу – тётю Машу, – выглядывавшую из-за приоткрытой двери своей квартиры.

– Ночью почты нет, мой мальчик, – вновь просипела она, – а если бы и была, то всё равно, не стоило бы её забирать.

Тётя Маша вышла в подъезд. Одетая в одну лишь ночную сорочку, явно её современницу, она щурила слеповатые глаза, пристально вглядываясь в полумрак парадного. Сердце Кости отбивало нечётный ритм, от чего темнело в глазах и сбивалось дыхание.

– И вам доброй ночи, тётя Маша, – почти пролаял он, жадно глотая воздух после каждого сказанного слова.