Kitabı oxu: «Я заберу свою семью»

Глава

Глава 1 - Тень двадцатилетней давности.

Камилла.

За дубовой дверью папиного кабинета кто-то громко стукнул кулаком по столу. Я замерла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Полумрак, пахло воском и старым деревом — этот запах я помнила с детства. Из-за двери доносились голоса: отец и крёстный. И снова — то самое имя…

— Талиб не получит этот контракт. Я не позволю.

Я наклонилась ближе к замочной скважине. В последнее время это имя звучало в нашем доме чаще, чем «завтрак» или «ужин». Невольно я прислушалась к обрывкам разговора — отец и Сергей Алексеевич бурно обсуждали какую-то «сделку всей жизни». Как вдруг…

— Камилла!

Я вздрогнула так сильно, что чуть не стукнулась лбом о дверь. За спиной, сложив руки на груди, стоял Павел Николаевич — гора мышц в чёрном пиджаке. Он смотрел на меня без злобы, но с тем выражением, какое бывает у взрослых, когда застают ребёнка за воровством варенья.

— Павел, тш-ш-ш! — прошептала я, прижимая палец к губам. — Ты же видишь, я сильно занята. Подслушиваю.

Он шагнул вперёд, бесшумно, как медведь, который умеет ходить на цыпочках. Легко отодвинул меня от двери и кивнул в сторону гостиной.

— Иди, Камилла. Не лезь.

— Ой, ну и ладно! — фыркнула я, поправляя волосы. — Можно подумать, у меня других дел нет.

Конечно, дел было полно — через месяц защита диплома, а я всё ещё не доделала презентацию. Но любопытство пересиливало. Отец никогда не посвящал меня в свои дела, хотя воспитывал жёстче, чем мама. А она сейчас была далеко — в Италии, в санатории для нервных.

Уходя, я показала Павлу язык. Он только усмехнулся — огромный, невозмутимый, как скала. Сколько раз он вытаскивал отца из переделок, я даже не спрашивала. Знала только: если Павел рядом, можно спать спокойно.

Кухня встретила меня жаром и запахом розмарина. Роза стояла у плиты, что-то помешивая в медной кастрюле. Седые волосы собраны в пучок, фартук в мелкий цветочек — она всегда в нём, сколько я себя помню.

Я подкралась сзади на цыпочках — паркет слегка скрипнул, но Роза не обернулась. Чмокнула её в щёку. Она вздрогнула, и серебряное блюдце едва не выскользнуло из рук, но я вовремя подхватила его.

— Камилла! — выдохнула она, прижимая руку к сердцу. — Вот паразитка ты такая! Доведёшь ты меня до инфаркта. Ты представляешь, сколько стоит этот сервиз? Дай-ка сюда.

— Роза, не ругайся. Я же твой утёнок, разве забыла?

Она невольно улыбнулась, хотя пыталась сохранить строгость. В детстве я ненавидела это прозвище — особенно когда друзья слышали. Сейчас оно казалось самым тёплым словом на свете.

— Как вкусно пахнет! — я заглянула в кастрюлю. — И так много еды. Мы что, футбольную команду в гости позвали?

Я, как обычно, потянулась вилкой к жаркому. Роза попыталась шлёпнуть меня по руке, но я увернулась.

— Ну что за наказание! Положи в тарелку и сядь поешь как человек. А то не останется ни груди, ни попы — а это самое важное в женской фигуре. Посмотри на себя — куколка! Подкраситься, нарядиться — вообще загляденье!

Я усмехнулась. Внешность у меня от мамы: длинные шоколадные волосы, чуть волнистые, зеленые большие глаза, небольшой рост, фигура — Роза называла её «песочные часы». Сама я к себе относилась проще.

— Я так всё попробую и тарелку марать не буду. Ты представляешь, сколько стоит этот сервиз? — спародировала я её.

Она улыбнулась и продолжила накрывать на стол. Я устроилась в кресле-качалке у окна. За стеклом медленно темнело, и в сумерках сад казался заколдованным лесом.

— Твой отец устраивает ужин для коллег, — сказала Роза, расставляя хрусталь. — Важная сделка. Всё должно быть на уровне. Ты знаешь отца — перфекционист.

Я помолчала секунду, потом спросила как бы невзначай:

— Талиб будет на этом ужине?

Роза замерла. Блюдце в её руке звякнуло о край стола. Она подняла на меня глаза — в них мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Ох, милая… — она перекрестилась быстро, почти машинально. — Я молюсь, чтобы его не было. Твой отец не допустит этого.

— Расскажи мне про него. Кто он такой? Кто он в нашей жизни?

— У твоего отца столько коллег, — Роза отвела взгляд. — Почему ты спрашиваешь именно о нём?

— Талиб, Роза. Его зовут Талиб, или это прозвище? Расскажи хоть немного. Ну пожалуйста.

Она долго молчала, теребя край фартука. Наконец тяжело вздохнула.

— Думаю, тебе нужно спросить у отца.

— Ты же знаешь, у него времени не выпытаешь. Роза, если не расскажешь, я всё равно узнаю. Ты ведь знаешь меня.

Она посмотрела на дверь кухни — не идёт ли кто — потом подошла ближе и села напротив.

— Ну ладно. Если твой отец узнает, я скажу: ты заставила.

Я поджала ноги в кресле, готовая слушать.

— У твоего отца был друг детства, — начала Роза негромко, и в её голосе зазвучала давняя боль. — Вместе росли, вместе в заварушки попадали. Из любой передряги выходили сухими. И как они друг за друга заступались — позавидовать можно было. Этим другом и был Талиб.

— А что случилось?

— Когда у Талиба умерли родители, он стал жестоким. Неуправляемым. Семья для него была всем, и единственным, кто мог его утихомирить, оставался твой отец. Тогда они и начали строить совместный бизнес. Рекламную компанию.

— Ту самую? — перебила я. — Их совместное детище?

Роза кивнула. В её глазах блеснули слёзы.

— Они были сильными. Умными. Сами себя сделали. Но что-то произошло между ними — до сих пор никто не знает что. Такая дружба… превратилась в ненависть. — Она вытерла щеку уголком фартука. — Я ведь работала ещё на твоих бабушку с дедушкой. Всё на моих глазах было. Компанию пришлось делить. Талиб уехал из страны. Мы не слышали о нём больше двадцати лет.

— И когда он вернулся?

— Год назад. — Роза понизила голос до шёпота. — И сразу пошатнул компанию твоего отца. Ворвался на рынок рекламы и теперь конкурирует с ним.

По моей спине пробежали мурашки. Значит, я не зря начала вынюхивать — этот человек был почти братом моему отцу полжизни.

— Отец же справляется? — спросила я, хотя в голосе уже не было уверенности.

— Милая, это всего лишь год. А компания Талиба уже дышит твоему отцу в спину. Представляешь, что будет через три года? Знали бы мы, что их поссорило…

— Роза, — я перебила её осторожно. — Такую дружбу могли разрушить только две вещи. Большие деньги. Или женщина.

Я много раз бывала с отцом на посиделках с друзьями. Он брал меня на охоту, на рыбалку — я сидела тихо, слушала мужские разговоры за рюмкой и дымом сигар. И знала: мужчины редко ругаются друг с другом из-за пустяков.

Роза посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом присела на подлокотник кресла и обняла меня за плечи.

— Камилла, не лезь в это. Пусть мужчины сами разбираются. Я рассказала тебе, чтобы ты имела представление. Он был хорошим, но жестокость закралась в его сердце.

Я положила голову ей на ноги, как в детстве, когда разбивала коленки, играя в футбол с мальчишками. Она гладила меня по волосам, и я почти физически чувствовала, как её тревога перетекает в меня.

— Не переживай, Роза. Я ещё не доросла до таких серьёзных дел. — Я посмотрела на неё снизу вверх. — И отцу не нужно знать об этом разговоре.

В этот момент дверь кухни открылась. На пороге стоял отец — высокий, седина на висках, серые глаза острые, как лезвия. За его плечом маячил крёстный, Сергей Алексеевич.

Я вскочила, чмокнула отца в щёку, потом крёстного. Сергей Алексеевич хлопнул меня по плечу и направился к столу, который Роза уже накрыла на двадцать персон.

— Мне показалось, или тебя что-то расстроило? — отец взял меня за руку. Его ладонь была сухой и твёрдой.

Я не отвела взгляда. От него ничего не скроешь — это я усвоила давно. Но рассказывать о Талибе сейчас, накануне ужина, было бы глупо.

— Устала просто. Мама звонила? Как она?

— Звонила. — В голосе отца мелькнула редкая мягкость. — Идёт на поправку. Когда ты к ней приедешь, она уже будет здорова.

Я улыбнулась. Мама уехала в Италию, в санаторий для психологического восстановления — панические атаки, бессонница. Отец нанял лучших врачей, но я видела, как он переживает. По ночам он иногда сидел в кабинете один, без света, просто смотрел в окно.

— Камилла, тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — Ты вся в своих делах, так нельзя.

— Отдохну — вот уеду к маме, и там отдохнём.

— Сегодня у нас в доме ужин. — Он посмотрел на меня внимательно. — Если хочешь, можешь присоединиться.

— Будут все знакомые или кто-то новый?

Я хотела знать одно: будет ли Талиб. Спросила не прямо, но отец уловил подтекст мгновенно.

— Камилла, если хочешь спросить меня о чём-то конкретном, не ходи вокруг да около. Я тебя учил другому.

Я открыла рот — и закрыла. Не сейчас. Розу подставлять нельзя.

— Спрошу. Но потом. А сейчас я тороплюсь на занятие.

Я крепко обняла отца, чувствуя запах его одеколона — древесный, горьковатый, — и почти выбежала из кухни. Его взгляд я чувствовала спиной до самого выхода.

На улице воздух пах мокрой землёй. У ворот, облокотившись на капот серебристого «Мерседеса», стоял Вадим. Чёрная футболка обтягивала плечи. Светлые волосы. Голубые глаза улыбались.

Красивый. Правильный. Надёжный.

— Давно ждёшь? — спросила я, подходя ближе.

— Камилла, я тебя знаю. — Он шагнул ко мне, обнял за талию, легко поцеловал в губы. — Ты всегда выбегаешь в последний момент, а потом мчишься. Я приехал тебя подвезти.

— Сегодня ты приглашён к нам на ужин?

— Да. — Он не отпускал меня, пальцы лежали на талии тёплой тяжестью. — А ты будешь?

— Нет. Я сегодня допоздна на тренировке. Потом вызову такси и приеду.

Я уже потянулась к ручке двери, когда Вадим перехватил мою руку.

— Нет. Как освободишься — сразу позвони мне. Я приеду. — Он говорил тихо, но в голосе прорезалась сталь, которой я раньше не слышала. — Незачем тебе одной поздно ездить. Ты понимаешь?

Я подняла бровь.

— Мне стоит кого-то бояться? — усмехнулась я. — Я за себя постоять могу, не зря же отец заставлял меня пять лет заниматься боксом.

Вадим промолчал. Открыл мне дверь, и когда я села, наклонился к самому уху:

— Отец отправит Павла. Он тебя заберёт.

Дверь закрылась с глухим, окончательным звуком.

*****

Зал для йоги находился на втором этаже старого особняка, переделанного под фитнес-клуб. Зеркала во всю стену, запах лаванды и эвкалипта. Я любила не медитативную часть, а растяжку — когда мышцы ноют, а голова наконец-то выключается.

Но сегодня выключить голову не получалось.

Я лежала на спине, вытянув ноги, и смотрела в потолок. Мысли ползли, как муравьи: отец и Талиб, двадцать лет вражды, женщина или деньги? И странное чувство — будто имя этого человека уже было вписано в мою судьбу, ещё до того, как я его услышала.

Отец всегда был для меня эталоном. Создал семью, любит маму без памяти, заботится, обеспечивает. С ним мы за каменной стеной. И я всегда думала, что моя жизнь пойдёт по такому же гладкому пути: Вадим, свадьба, дети, «как у всех».

Но Вадим… Вадим был мягким. Он всегда соглашался со мной, шёл на уступки, без своего мнения. С ним я не чувствовала себя женщиной — возможно, потому что мы росли вместе, и я до сих пор помнила, как он бегал в шляпе из фольги, изображая космонавта. Друзья, потом пара. Родители уже говорили о свадьбе.

И всё же что-то внутри, в самом глубоком месте, требовало другого. Чтобы мурашки бежали по коже от одного взгляда. Чтобы сердце пропускало удар. Чтобы голова кружилась от поцелуя…

Голос Павла в телефоне вырвал меня из размышлений. — Камилла, ты ещё на тренировке? Уже поздно. Отец волнуется.

Я посмотрела на часы. Чёрт, действительно.

— Десять минут — и я буду.

Я вышла из душа, закручивая волосы в тугой пучок. В раздевалке пахло хлоркой и шампунем. Сквозь окно было видно тёмное небо и одинокую машину Павла у входа.

Я задержалась на секунду у зеркала. На меня смотрела уставшая девушка с зелёными глазами, чуть растрёпанная, но спокойная.

«Ты даже не знаешь, кто такой Талиб, — подумала я. — И почему его имени боятся все, кроме тебя».

Я выключила свет и вышла в ночь.

Последний шаг.

Олег Власов (отец Камиллы).

Кабинет утопал в полумраке. Только настольная лампа с зелёным абажуром выхватывала из темноты край стола и янтарную жидкость в стакане. Я налил себе виски — и подошёл к панорамному окну.

За стеклом, подсвеченная садовыми фонарями, раскинулась земля. Моя земля. Этот участок я приобрёл пятнадцать лет назад, когда компания только начала по-настоящему подниматься. Тогда здесь был пустырь с чахлыми берёзами. Теперь — идеальный газон, фонтан, живая изгородь. Всё, как я люблю: контролируемо, красиво, дорого.

Я сделал глоток. Виски обжёг горло. Мысли о Талибе въелись под кожу хуже холода.

Ещё пару шагов — и цель будет достигнута. Я не позволю ему украсть то, что я создавал всю жизнь.

Стук в дверь.

Я не обернулся. Знал, кто это.

— Войдите.

— Олег Евгеньевич, можно?

Роза появилась на пороге бесшумно, как тень. В своём скромном тёмном платье, с седыми волосами, собранными в узел, она казалась частью этой старой мебели — незаметной, но необходимой. Я кивнул на кресло напротив стола.

Я смотрел на неё и думал: сколько же лет мы знакомы? Тридцать? Тридцать пять? Она работала ещё у моих родителей, когда я сам бегал в коротких штанишках. Роза видела меня и мальчишкой с разбитыми локтями, и юнцом, который клялся, что станет миллионером, и молодым отцом.

— Я хотела поговорить до возвращения Камиллы, — сказала Роза, присаживаясь на самый краешек кресла.

Я взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Машинально отметил, что дочь задерживается.

— Она ещё не вернулась с тренировки?

— Едет с Павлом, не переживайте.

Она нервничала. Я видел это по тому, как её пальцы теребили край платья. По тому, как она избегала смотреть мне в глаза. Я сел напротив, сложив руки на столе.

— Говори.

— Камилла сегодня задавала вопросы про… — Роза запнулась, словно имя было заклинанием, которое нельзя произносить вслух. — Про Талиба. Я, конечно, сказала ей всё, как вы велели.

— Хорошо. — сказал я, не почувствовал облегчения. — Но тогда что тебя беспокоит?

Роза подняла глаза. В них была боль, которую она обычно прятала глубоко внутри.

— Олег Евгеньевич, может, стоит всё рассказать Камилле? Она девочка неглупая. Она поймёт.

— Ты что-то ей сказала? — спросил я тихо. Слишком тихо.

— Нет, нет! — Роза замотала головой. — Всё, как мы договаривались. Ничего лишнего.

— Тогда зачем этот разговор?

Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе слышались годы — годы молчания, годы наблюдения, годы страха.

— Талиб подбирается к вам всё ближе и ближе. — Её голос дрогнул. — А вдруг…

— Ничего не случится. — Я подался вперёд, и в моем голосе зазвенел металл. — Слышишь? Ничего!

Резко поднявшись я снова подошёл к окну. Не потому, что хотел смотреть на газон. А потому, что не хотел, чтобы Роза видела моё лицо.

Внизу, у ворот, вспыхнули фары. Чёрный внедорожник Павла плавно заехал на территорию. Из машины выпрыгнула Камилла — даже с высоты второго этажа я узнал её лёгкую, почти танцующую походку. Спортивный костюм, рюкзак на одном плече, волосы собраны после душа.

Моя дочь. Моя гордость.

Вся в меня. Тот же взгляд исподлобья, когда упрямится. Та же привычка покусывать губу, когда о чём-то думает. И глаза — зелёные, как у матери, но с моим, власовским, упрямым блеском.

Я не представлял, что будет, если всё раскроется. Я совсем запретил себе это представлять.

— Роза, — сказал я, не оборачиваясь. — Она скоро уедет к матери. И всё пройдёт. А в дальнейшем и я присоединюсь к ним.

— Но Камилла думает, что это просто летний отдых, — тихо возразила Роза. — Что потом вы вернётесь сюда.

Я усмехнулся — горько, одними губами.

— Она привыкнет. Там будет её семья. Покапризничает — и привыкнет. — Я повернулся к Розе. В тусклом свете лампы её лицо казалось высеченным из камня. — Я заберу свою семью отсюда. Осталось закончить одно дело, Роза. Самое главное дело в нашей жизни.

Роза перекрестилась — мелко, по-старому, как крестилась перед иконой.

— Храни вас Бог, Олег Евгеньевич.

— А ты, Роза, не расслабляйся. Ты тоже поедешь с нами. Или ты думала, мы оставим тебя здесь, в пустом доме? Кто будет внуков нянчить? Мы уже одна семья.

Она улыбнулась — по-настоящему, впервые за этот вечер. Я увидел, как её глаза блеснули слезами.

— Спасибо, Олег Евгеньевич, — прошептала она. — Спасибо.

В этот момент за дверью послышался топот — быстрый, лёгкий, знакомый до боли. Камилла пробежала по коридору, наверное, в свою комнату. Я бросил взгляд на дверь и повысил голос ровно настолько, чтобы она услышала сквозь дубовую толщину:

— Камилла, дочка, зайди ко мне в кабинет.

Я ждал. Секунда. Другая.

Шаги стихли, а потом послышались снова — уже медленнее, ближе.

Роза встала и бесшумно вышла в другую дверь, ведущую в буфетную. Я остался один. Стоял посреди кабинета, слушая, как скрипнут половицы за дверью, и думал о том, что сейчас сказать дочери.

А за окном тихо шумел сад — тот самый, который я когда-то посадил с нуля, поливая каждое дерево так, словно от этого зависела моя жизнь.

Хрустальная ваза.

Камилла.

Ночная Москва — как женщина, которая не может уснуть. Она подсвечена, надушена бензином и цветами из придорожных ларьков, она шевелит огнями и манит.

Я попросила Павла не ехать сразу домой, а прокатиться немного по городу. Он молча кивнул — Павел вообще не задаёт лишних вопросов. Мы выехали на Садовое кольцо, и я смотрела в окно, прижавшись лбом к прохладному стеклу.

За ним проплывали чужие жизни. Девушки из моей группы — я узнала их по ярким платьям и смеху — выходили из ресторана. Наверняка их следующая остановка — клуб. Там будут громкая музыка, коктейли с зонтиками и парни, которые смотрят с таким откровенным интересом, что даже со стороны жарко.

Потом мы проехали мимо уличного кафе. Пара сидела за маленьким столиком, женщина смеялась над чем-то, мужчина накрыл её ладонь своей. Просто, тепло, без оглядки.

Люди на лавочке ели мороженое. Две подруги, обе в наушниках, но при этом они болтали, перекрикивая музыку. Мальчик на самокате объезжал фонарный столб.

Наверное, здорово — самой решать, куда пойти сегодня и с кем увидеться. Самостоятельно выбирать друзей, спутника жизни, профессию. У меня такого выбора не было. За меня всегда решали родители. Особенно отец.

Единственное, что он мне оставил, — это право самой всего добиваться в тех рамках, которые он установил. Я закончила школу с золотой медалью, сейчас учусь на красный диплом. Хотя профессия врача мне не мила. Я хотела рекламу, креатив, живую работу с людьми и идеями. Но отец сказал: «Медицина — это надёжно. Врач нужен всегда». И я пошла. И я стараюсь.

Он держит обещания, и за это я ему благодарна. Благодаря ему я знаю: я чего-то стою без его денег. Могу сама справляться с проблемами — пусть с мелкими, но могу.

— Камилла, — голос Павла вернул меня в реальность. — Мы приехали.

Я не заметила, как мы подъехали к дому. Знакомая кованая решётка ворот, гравий под колёсами, высокие дубы по обе стороны аллеи.

Выйдя из машины, я подняла голову. Луна висела над крышей — совершенно круглая, идеальной формы, как жемчужина, которую ювелир подбирал к кулону. Я замерла на секунду, представив, как она отражается в озере, как волны разбивают её на сотни серебряных осколков.

«Если я начинаю мечтать о природе, — подумала я, — значит, мне нужен отдых».

Учёба, репетиторы, йога, постоянная гонка. Как бы интересно ни было, от этого устаёшь. Устаёшь так, что хочется лечь на траву и смотреть в небо, ни о чём не думая.

Я забежала в дом — и сразу наткнулась на Сергея Алексеевича и Вадима. Они стояли в прихожей, о чём-то переговариваясь вполголоса. Я чмокнула крёстного в щёку, Вадиму махнула рукой — и направилась к лестнице, мечтая.

Но не успела я ступить на первую ступеньку, как из кабинета раздался голос отца:

— Камилла, дочка, зайди ко мне.

Я заглянула в кабинет, не заходя полностью.

— Пап, я на тренировке задержалась. Программа новая, интересная. — Я постаралась сказать это самым обыденным тоном. — Извини, что не предупредила.

Отец стоял у окна, держа в руке пустой стакан. В кабинете пахло виски и почему-то ладаном — хотя откуда здесь ладан? Наверное, показалось.

— Я переживал. Надеюсь, такого больше не повторится.

Я кивнула. И уже собралась убежать, но отец добавил:

— Кстати, Орловы сегодня останутся у нас. Уже поздно.

— Я поняла, пап! — крикнула я уже на бегу.

Это была не первая их ночёвка. Когда у них «большой заказ» — как они говорят, — они могут обсуждать его допоздна, потом переходят на скотч, и тема разговора плавно меняется на что-то другое. Хотя «напьются» — это громко сказано. Я никогда не видела отца пьяным. Ни разу.

Комната встретила меня полумраком и прохладой. Я плюхнулась на кровать — звёзды на потолке, которые мы с Розой наклеили, когда мне было десять, слабо светились в темноте. Потянулась всем телом, хрустнув позвоночником. Как же хорошо.

Завтра выходной. Никуда не надо бежать сломя голову. Проведу весь день дома, помогу Розе… точнее, это она будет помогать мне — учить готовить. В прошлый раз у меня чуть не сгорела сковорода, но я твёрдо решила освоить хотя бы яичницу.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Вадим — светлые волосы чуть влажные, свежая футболка. Он выглядел так, будто только что вышел из душа.

— Я пришёл пожелать спокойной ночи.

И он говорил это без всяких намёков. Я знала Вадима: он действительно пришёл только пожелать «спокойной ночи». Поцелует в лоб — и уйдёт.

Но сегодня мне хотелось большего…

Я медленно поднялась с кровати. Подошла к нему. И, глядя прямо в его голубые глаза, начала расстёгивать блузку — пуговица за пуговицей, не торопясь.

— Камилла, — голос Вадима стал ниже. — Мы в доме твоих родителей. Они сейчас внизу.

Я встала на цыпочки и прильнула к его губам. Он ответил на поцелуй — но как-то вяло, без огня. Его ладони лежали на моей талии, но не сжимали, не притягивали.

Он отстранился первым.

— Нам нельзя. Сюда могут войти. И тогда твой отец меня не пощадит.

Я усмехнулась. Щёлкнула замком двери — повернула ключ два раза для надёжности. Потом сняла блузку полностью, оставшись в тонком топике. Приставила палец к его губам и прошептала так тихо, как только могла:

— Сегодня только ты и я. Сюда никто не войдёт.

Я забралась под его футболку. Но он стоял как истукан — напряжённый, неподвижный. Это начало меня злить.

— Ты нужен мне, — сказала я, шепотом, — Я хочу почувствовать жар твоего тела. Хочу, чтобы ты ласкал меня.

Я толкнула его на кровать — он не сопротивлялся, просто упал на спину, глядя на меня снизу вверх. Я села сверху, покрывая поцелуями его шею, спускаясь к ключицам, возвращаясь к губам. Я хотела утонуть в страсти. Я чувствовала бёдрами его реакцию — он был твёрдым, тело отвечало, но…

Он крепко взял меня за талию — не больно, но твёрдо. Посадил рядом на кровать, сам встал и начал приводить себя в порядок. Поправил футболку. Опустил взгляд.

— Я не понимаю, что с тобой, Вадим?

Он не смотрел на меня.

— Внизу наша семья. Это неприлично.

— Мы не были вместе уже… — я начала считать в уме и с ужасом поняла, что не могу вспомнить. Месяц? Два? — Мы ведь уже занимались сексом в этой комнате, и всё было нормально! Что сейчас не так? Или ты?..

Я не знала, как вести себя в этой ситуации. Может, я что-то делаю не так? У меня не было большого опыта — Вадим первый мужчина в моей жизни. Может, я не завожу его как надо?

— Камилла, что ты! — Он наконец поднял глаза. — Я люблю тебя. Ты прекрасная девушка, красивая, стройная, ты моя мечта. Просто пойми…

Он сел рядом, взял мою руку.

— Я сейчас загружен больше, чем когда-либо. У нас большая сделка. Каждый шаг расписан, и если что-то пойдёт не так — всё… я провалюсь.

Он наклонился и покрыл поцелуями моё лицо — лоб, щёки, кончик носа. Так целуют ребёнка. Или сестру.

— А я не хочу, слышишь, не хочу, чтобы всё провалилось. — Его голос дрогнул. — Я не готов терять то, что имею.

«Как же мне надоели ваши сделки и планы, в которые меня никто не посвящает», — подумала я. Но вслух сказала только:

— Я устала, Вадим. Лягу спать. Завтра будет новый день, новые планы.

Я встала и пошла в ванную. Не оборачиваясь. Умылась холодной водой — она обожгла лицо, и это было приятно. Почистила зубы, глядя на своё отражение. Зелёные глаза смотрели устало. Под глазами залегли тени.

Вадим стоял между ванной и спальней, прислонившись к косяку. Наблюдал, как я укладываюсь спать. Секса не хочет, зато смотрит, как я чищу зубы.

Я вытерлась мягким полотенцем и вернулась в комнату. Забралась под одеяло с головой.

Мне вдруг отчаянно захотелось вернуться в детство. Когда мы были просто детьми — без проблем, без обязательств, без этих чёртовых «сделок». Когда вся жизнь была впереди, и мы делились друг с другом всем: секретами, страхами, глупыми мечтами.

— Вадим, — позвала я из-под одеяла. Он всё ещё стоял у двери. — Давай как в детстве? Будем болтать обо всём. Ты будешь рассказывать смешные истории про своего брата, а я буду смеяться. И так — пока не уснём.

Он подошёл (я даже не высунула нос) и сказал:

— Я бы хотел. Но не могу. Точнее, не сегодня.

И вышел.

Дверь закрылась бесшумно. Ключ остался с моей стороны. Я лежала в темноте и смотрела на светящиеся звёзды на потолке.

«Вадим — хороший парень, — думала я. — За таких выходят замуж и живут всю жизнь. Ну и пусть, что нет мурашек по коже и страсти. Это не главное. Про страсть вообще придумали, чтобы женщины искали её и совершали ошибки».

Я почти поверила в это. Почти.

С этими мыслями я погрузилась в сон. И мне приснилось озеро — тихое, чёрное, и луна в нём разбита на тысячу осколков.

Вадим Орлов.

Я вышел из её комнаты и прислонился лбом к холодной стене коридора.

Потребовались все силы, чтобы удержаться и не остаться с Камиллой. Она была так близко — пахла мятным шампунем и сладостью, её кожа была горячей, а губы требовали ответа.

Но я не мог.

Не сейчас.

Когда всё это закончится, я уеду с моей принцессой туда, где нас никто не найдёт. Я обещал это. И обещание, данное себе, я держу крепче, чем данное другим.

Внизу, в кабинете, меня уже ждали. Отец и крёстный. Я поправил футболку, провёл рукой по волосам и спустился.

— Вадим, ты вовремя, — сказал Олег Евгеньевич, когда я вошёл. — Закрой дверь и садись.

На столе стояли три стакана и бутылка дорогого виски.

— Какова моя задача в этой сделке?

— Ты должен быть рядом с Камиллой, — ответил Олег, не глядя на меня. — Чтобы она ничего не заподозрила. Если я приставлю к ней охрану в лоб, она начнёт задавать вопросы. Ты же знаешь мою дочь.

— Скоро мы провернём крупную сделку, — сказал отец, разливая виски. — Обставим очень влиятельного человека. Поэтому присматривай за своей будущей женой. За вами будет приглядывать охрана, но ты — первый щит.

Олег Власов наконец поднял на меня глаза. В них была та жесткость, которую я видел только в моменты, когда он принимал самые важные решения.

— Вадим, я вверяю тебе свою дочь. — Голос его был тих, но каждый звук врезался в память. — Береги её. Она единственный луч света в моей жизни. Когда всё это закончится, мы все уедем. Я уже всё подготовил.

— Вот что мне в тебе нравится, Олег, — сказал мой отец, поднимая стакан. — Ты всегда продумываешь всё на несколько шагов вперёд.

— Камилла умная девушка, — продолжил Олег. — Она будет озадачена, почему ты всегда рядом. Она скоро уезжает и думает, что поедет одна, на отдых к маме. Вот ты и воспользуйся этим.

— Я понял. Не подведу.

Мы подняли стаканы.

— За светлое будущее, — произнёс отец.

Я выпил залпом. Но я не почувствовал вкуса.

Потому что в голове всё ещё стояла Камилла — с распущенными волосами, зелёными глазами, которые смотрели на меня с такой надеждой и такой тоской.

«Я не готов терять то, что имею», — сказал я ей.

Но правда была другой.

Я боялся потерять её.

Глава 2 - Крушение хрустального мира.

Камилла.

Три недели пролетели, как один миг. Я даже не заметила.

Осталась всего неделя — и привет, диплом! Вадим был рядом постоянно, даже пару раз ночевал у нас, и удивительно, что отец не возражал. Думаю, это как-то связано с его бизнесом, но мне было всё равно. Я наслаждалась моментом.

Мы проводили вместе ночи, а днём не могли оторваться друг от друга. Всё постепенно налаживалось: Вадим красиво ухаживал, отец с Сергеем Алексеевичем заключили крупную сделку, мама полностью поправилась. Жизнь казалась идеально выверенной, как дорогой швейцарский часовой механизм.

Я и не знала, что часовщик — не я.

*****

Ресторан назывался «У камина» — старый особняк в центре, переделанный под тематическое заведение. Внутри горели живые свечи, пахло деревом и корицей, и даже дождь за окном казался частью интерьера.

— Вадим, зачем ты пригласил меня сюда? — спросила я, оглядываясь по сторонам.

Мы сидели в отдельной нише, у окна с витражными стёклами. Вадим заказал столик на двоих, что было необычно — обычно мы ужинали дома или в шумных местах, где можно было не заметить друг друга за разговорами.

Он выглядел непривычно серьёзным. Даже галстук надел — а он ненавидел галстуки.

— Камилла. Милая моя Камилла. — Он взял мою руку. Ладонь у него была влажной. — Я нервничаю.

— Ты? Нервничаешь? — Я улыбнулась, пытаясь разрядить напряжение. — Ты, который в одиночку выступал перед советом директоров?

— Это другое. — Он сглотнул. — Мы с тобой вместе, кажется, целую вечность. Ты была мне другом, потом стала любимой. Мне очень важно, что ты приняла и полюбила меня. И в этот вечер…

Он не успел договорить.

К нашему столику бесшумно подплыл официант — молодой парень в жилете, с идеальной укладкой. Он поставил передо мной маленькую тарелку, накрытую серебряным колпаком.

— Камилла, это вам комплимент от заведения.

Он снял колпак с театральным жестом. Под ним оказался десерт — маленький, круглый, идеальный. Шоколадный мусс в форме шара, украшенный ягодами и съедобным золотом. Изысканно. Дорого. Слишком дорого для простого «комплимента».

— Я это не заказывала, — сказала я, поднимая глаза на Вадима. — Это ты?

Я ждала, что сейчас он улыбнётся, достанет кольцо из десерта — банально, но мило. Но лицо Вадима было растерянным. Он смотрел на десерт так, будто перед ним лежала граната.

— Мы этого не заказывали, — сказал он официанту ледяным тоном. — Унесите обратно.

Официант замялся.

— Меня просили передать, что это комплимент от… Шейх-Исламова.

Слово повисло в воздухе, как нож.

Вадим вскочил так резко, что стул упал на пол. Звук получился оглушительным в тихом ресторане. Он схватил официанта за локоть.

— Где этот человек? Покажи мне его. Сейчас же!

— Вадим! — Я встала, стараясь сохранить лицо под взглядами других посетителей. — Успокойся! На нас уже все смотрят. Что с тобой?

Официант выскользнул при первой же возможности. Я подняла стул Вадима, села и потянула его за рукав.

— Сядь. Пожалуйста.

Он сел, но его глаза продолжали метаться по залу.

— Я сейчас позвоню, и мы поедем домой. Будь готова.

Он вышел на улицу, и я осталась одна. Дождь за окном усилился — крупные капли барабанили по витражу. Десерт стоял передо мной, и он пах так аппетитно, что я не удержалась.

Взяла ложку. Попробовала.

Шоколад таял на языке — горький, с привкусом апельсина. Безумно вкусно.

Вадим вернулся через минуту, но по его лицу я поняла: разговор по телефону не добавил ему спокойствия. Увидев надкусанный десерт, он побледнел.

— Камилла, зачем ты съела этот десерт? А вдруг он отравлен?

— Почему он должен быть отравлен?

— Ты даже не знаешь, от кого он! — Он схватил меня за локоть, рывком поднимая со стула. — Собирайся, мы едем в больницу. Промывать желудок.

— Вадим! — Я попыталась высвободить руку, но он держал крепко. — Ты меня пугаешь. Отпусти.

Он не отпустил. Тогда я оттолкнула его — не сильно, но достаточно, чтобы он потерял равновесие. В ресторане воцарилась тишина. Даже музыку, казалось, приглушили.

— Послушай, какого чёрта ты делаешь? — прошипела я, улыбаясь окружающим в режиме автопилота.

Он снова взял меня за руку, но мягче.

— Камилла, не время спорить. Поехали.

— Успокойся ты! — Я выдохнула, стараясь говорить рассудительно. — Вадим, включи мозги. Если бы меня хотели отравить, не стали бы говорить, от кого десерт. Они бы просто передали привет на моих похоронах.

Он замер. Его рука ослабла.

Я села обратно и посмотрела на локоть — там уже начинало краснеть.

— У меня теперь синяк будет. Спасибо.

Вадим провёл рукой по лицу — жест человека, который не знает, что делать.

— Камилла, прости… Я не хотел. Просто испугался за тебя.

— Кто это был? — спросила я тихо. — Кто такой Шейх-Исламов?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Я тебе всё объясню. Обещаю. Но потом. Сейчас нам нужно уехать отсюда.

Я была зла. Кипела от злости. Но я не дура. Отец не просто так приставил Вадима ко мне на эти дни, и не надо быть гением, чтобы это понять. Как бы я ни злилась, сейчас нужно делать то, что он говорит.

— Поехали.

Дождь лил как из ведра. Капли разбивались о стекло машины, расплываясь в мутные потёки. Москва превратилась в размытый акварельный рисунок — фонари, красные хвосты стоп-сигналов, чёрные силуэты домов.

Мы молчали всю дорогу. Как чужие. Как незнакомцы, которых посадили в одну машину на такси.

Я смотрела в окно и чувствовала, как дождь попадает в такт моему настроению. Где-то внутри разрасталась тяжёлая, холодная решимость.

Когда мы подъехали к дому, я уже знала: хватит. Хватит быть девочкой, которую прячут от правды. Хватит верить в красивые сказки.

У кабинета отца я ждала десять минут. Прислонилась к стене, слушая приглушённые голоса. О чём они говорят? Обо мне? О Талибе? О том, куда меня вышлют на этот раз?

«Ну, сколько можно?» — сказала я себе и, полная решимости, толкнула дверь.

Не постучала. Вошла, как хозяйка. Как человек, который имеет право знать.

Моя бравада немного утихла под взглядами трёх мужчин. Отец стоял у стола. Крёстный сидел в кресле с бокалом. Вадим замер у окна. Все трое смотрели на меня так, будто я зашла на закрытое совещание.

Но я не подала виду.

— Оставьте, пожалуйста, нас одних, — сказала я, глядя только на отца.

Отец кивнул Орловым. Сергей Алексеевич поднялся, хлопнул меня по плечу — я даже не вздрогнула — и вышел. Вадим прошёл мимо, опустив глаза.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

Я стояла посреди кабинета. Не садилась. Ждала.

— Присядешь? — спросил отец.

— Нет.

Тишина. Только дождь за окном и тиканье старых напольных часов.

— Сегодня случилась неприятная ситуация, — начал он. — Через тебя хотели подействовать на меня.

— Кто это был?

— Ты знаешь.

Горло сжалось. Я выдохнула имя, как заклинание:

— Талиб?

Отец кивнул.

— Но что он хотел этим сказать?

Отец посмотрел на меня — впервые за этот вечер прямо, без защиты.

— То, что знает моё слабое место.

У меня подкосились ноги. Я опустилась в кресло. Все эти проблемы были такими далёкими, абстрактными… до сегодняшнего вечера. А теперь Талиб из тени превратился в человека, который посылает мне десерты.

— Завтра ты улетаешь к маме, — сказал отец.

— Пап, у меня же диплом через неделю! — Я вскочила. — Проблемы проблемами, но ведь можно решить иначе?

— Я уже связался с твоим деканом. Завтра диплом будет готов. Если тебе принципиально получить его самой — заедешь перед самолётом и заберёшь.

Я не поверила своим ушам. Из меня вырвался смех — нервный, почти истерический.

— Серьёзно? «Принципиально самой забрать»? Мне принципиально было самой защитить этот чёртов диплом! Сама, понимаешь?

— Это не обсуждается. Я всё решил.

— А я? — Мой голос сорвался на крик. — Я когда-нибудь решала что-то в своей жизни?

На глаза навернулись слёзы, но я сдерживала их. Только голос дрожал, выдавая меня с головой.

— У нас же был уговор, пап! Я могу всё сама! Золотая медаль, первые места на кружках, диплом — я бы получила красный! Ну что может случиться? Не убьёт же он меня!

— КАМИЛЛА!

Отец закричал так, что я вздрогнула. Я никогда не видела его таким. Лицо налилось кровью, жила на виске пульсировала.

— Как ты не понимаешь? Дело уже не в твоей самостоятельности, а в безопасности нашей семьи!

На крик вбежали Орловы. Сергей Алексеевич с бокалом в руке, Вадим — бледный, сжав кулаки. Комната вдруг стала тесной.

— И что теперь — убегать? — Я обвела всех рукой. — Получается, вы заключили какую-то великую сделку, а отыгрываетесь на мне? Я должна менять свою жизнь потому, что вы где-то споткнулись?

Я смотрела на отца. Он смотрел на меня. В его глазах была не злость — усталость. Бесконечная, выжженная усталость.

— Я никуда не поеду. — Я понизила голос.— И ты сейчас же позвонишь декану и отменишь своё распоряжение. Я всего добивалась сама. И это тоже.

Тут вмешался Сергей Алексеевич. Он был слегка навеселе — глаза блестели, речь чуть замедлилась.

— Камиллушка, девочка… — Он подошёл ближе, положил руку мне на плечо. — Приди в себя. Ты всерьёз думаешь, что сама закончила школу с золотой медалью? И что первые места получала сама?

Я замерла.

— Если бы не твой отец, — он усмехнулся, — ничего бы этого не было.

Слово за словом. Каждое — как выстрел в упор.

Я рухнула обратно в кресло. Мотала головой, не веря. Смотрела на отца в поисках правды — думала, он сейчас всё опровергнет, скажет, что крёстный пошутил.

Отец отвернулся к окну.

— Всё, что у тебя есть, — продолжал Сергей Алексеевич, — благодаря отцу. И когда ты будешь смотреть на свои награды, ты будешь видеть его. Так и должно быть, Камилла. Он твой отец и хочет, чтобы ты всегда это помнила.

Я смотрела на крёстного с отвращением. Не на него я злилась — на отца. Но не могла вымолвить ни слова. Только сжимала кулон на шее — тот самый, что подарила мама. Сжимала так, что край впивался в ладонь.

Слёзы текли рекой, хотя я изо всех сил старалась их сдержать.

Вадим присел рядом. Его рука легла на мою.

— Ты знал? — прошептала я, глядя в пол.

Он молчал. Опустил голову.

Этого молчания было достаточно.

Боже. Какая же я дура. Гордилась тем, что чего-то стою, что сама добилась. А оказалось, все вокруг знали правду. Все, кроме меня.

— Кто ещё знал? — спросила я, поднимая глаза. — Мама? Роза?

На каждый вопрос — тишина. Тишина, которая кричала громче любых слов: «Да».

Я сделала несколько глубоких вдохов. Встала. Посмотрела на отца, который всё ещё стоял спиной.

— Всё было обманом?

Он молчал.

Я поаплодировала — медленно, с чувством.

— Молодцы. — Голос не дрожал. — Зачем считаться со мной? Я же у вас в роли домашней зверушки. Захотели — сюда посадили, захотели — туда переложите.

Сергей Алексеевич подошёл сзади, обнял меня за плечи. От него пахло виски и одеколоном.

— Камилла, это всё было ради тебя. Отец сейчас не в духе — переживает не лучшие времена. Не делай из мухи слона. Ничего страшного не произошло.

Я отстранилась. Посмотрела на него — на этого человека, которого называла крёстным, который нянчил меня на руках. Сейчас он казался чужим.

— Ничего страшного? — переспросила я. — Вы украли у меня жизнь. Мои достижения. Мою гордость. И говорите, ничего страшного?

Я повернулась и пошла к двери. Но на пороге остановилась. Обернулась.

— Если завтра я уеду, то можете забыть о милой девочке Камилле, которая была хорошей дочерью, невестой, возлюбленной. — Я улыбнулась — той улыбкой, которая не касается глаз. — Я вам такую историю устрою, что все пальцем на вас показывать будут. Я ещё не знаю точно, что именно, но я придумаю. Хватит уже быть послушной дурочкой.

Я перевела взгляд на отца.

— Спокойной ночи, папа. И вам, родственнички.

Дверь за мной закрылась с глухим стуком.

Я вбежала по лестнице, не разбирая ступеней. Влетела в комнату и захлопнула дверь, повернув ключ. Прислонилась спиной к дереву и сползла вниз.

Только сейчас ко мне пришли страх и стыд.

Дрожь била крупная, как в лихорадке. Я обхватила себя руками, но это не помогало.

«Другая бы на моём месте радовалась, — подумала я. — Что отец купил ей медаль, первые места, красный диплом».

Но меня это добило. Перечеркнуло всё.

В школе я терпела насмешки за спиной — «папина дочка», «ей всё купили». А я доказывала, что нет. Я зубрила ночами, ходила на дополнительные занятия, отказывалась от гулянок, чтобы выучить ещё один параграф. И верила. Искренне верила, что оценки — МОИ.

А оказалось — игрушка. Марионетка на отцовских нитях.

Я поднялась, подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с зелёными глазами — заплаканными, красными, с размазанной тушью.

«Я не знаю, на что способна без него, — поняла я. — Вообще не знаю, кто я есть».

Завтра я улечу к маме. После сегодняшнего дня я никого не хотела видеть — даже её. Мне хотелось одного: уехать куда-нибудь подальше ото всех. Забыть их. Не вспоминать.

Во мне говорила обида. Глубокая, как рана.

Нужно быть осторожнее со своими желаниями…

Они могут сбыться.

Синие розы.

Олег Власов.

Кабинет опустел, но воздух остался тяжёлым — будто после грозы, которая так и не разразилась.

Сергей развалился в кресле, налил себе ещё — откуда-то из-под стола достал почти полную бутылку. Я не видел, когда он её туда сунул. Впрочем, я вообще много чего перестал замечать в последнее время.

— Сергей, зачем ты нёс эту чушь? — спросил я, не повышая голоса. Тишина, в которой задаёшь вопрос, иногда страшнее крика.

— Это не чушь, — Сергей отхлебнул прямо из горла, даже не плеснув в стакан. — И ты сам это знаешь. Олег, ну сколько можно плясать вокруг этой девчонки, а? Скажи!

Внутри меня что-то щёлкнуло. Я медленно повернулся к нему.

— Эта «девчонка», как ты говоришь, — моя дочь. Так что следи за языком. И хватит пить.

Он не обиделся. Сергей был из тех, кто не обижается — он просто наливает ещё. Но на этот раз он поставил бутылку на стол и посмотрел на меня почти трезвыми глазами.

— Я вот что тебе скажу, мой дорогой друг. — Он наклонился вперёд, понизив голос до доверительного шёпота. — У неё в жилах течёт сильная кровь. Ты и сам это знаешь. И если она обо всём узнает — нам всем не поздоровится.

Он встал, покачиваясь.

— А где виски? Куда ты дел мой виски?

Сергей вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, и я остался один. Только дождь за окном и тиканье часов. И мысли — тяжёлые, как свинцовые гири.

Паршиво всё получилось. Я не хотел, чтобы Камилла узнала правду именно так. Не хотел, чтобы она смотрела на меня с такой болью и злостью. Но другого способа уберечь её не было.

Я не могу потерять дочь. Она — всё, что у меня осталось по-настоящему чистого.

В дверь постучали. Вошёл Вадим.

— Крёстный, а где отец?

— Опять, видимо, достаёт Розу, чтобы та дала ему ещё бутылку. — Я усмехнулся. — Камилла тебе не открыла?

— Нет, не открыла. — Вадим опустил глаза. — Она никого сейчас не хочет видеть.

Я посмотрел на него долгим взглядом. В этом парне было что-то от его отца — та же упрямая складка между бровями, но без сергеевской горечи. Вадим был мягче. Добрее.

— Олег Евгеньевич, не расстраивайтесь. — Он сел напротив, сложив руки на столе. — Камилла вас любит. А значит — простит.

— Ох, Вадим. — Я покачал головой. — Ты ещё не знаешь Камиллу так, как я. Она всегда была самостоятельной. С малых лет пыталась сама одеваться, сама держать ложку… Ты ведь знаешь, я брал её с собой на охоту.

Вадим чуть улыбнулся.

— Знаю. Она всегда рассказывала об этом с горящими глазами.

— Она несколько недель выслеживала дикого кабана. — Я невольно улыбнулся воспоминанию. — Тот был один в том лесу. Убивал мелких животных, злой, как чёрт. Не знаю, как у неё получилось, но она его выследила. Сделала несколько выстрелов.

— И что?

— Решающий выстрел сделал я. — Я замолчал на секунду. — После этого она перестала со мной ездить на охоту. И почти месяц со мной не разговаривала.

— Неужели она так обиделась из-за какого-то кабана?

— Дело не в кабане. — Я посмотрел на него в упор. — Ей важно чувствовать свою значимость. Её нельзя винить за то, что она хочет быть самостоятельной и независимой от нас.

Вадим кивнул медленно, обдумывая.

— Она необыкновенная девушка. — Голос его стал тише. — И всегда будет такой для меня.

— Я не могу перестать её опекать. — Я встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. Дождь кончился, и в чёрном стекле отражался мой собственный силуэт — усталый, с сединой на висках. — Не могу просто отпустить её во взрослый мир. Понимаешь? Я и на врача её отправил учиться не потому, что реклама — плохо. А потому, что в моём бизнесе ей было бы ещё опаснее.

— Крёстный, но у неё настоящий дар в этой сфере! — Вадим подался вперёд. — Вспомни, как она, ещё маленькая, садилась к тебе на колени и придумывала сюжеты для рекламы.

Я усмехнулся.

— Я тебе больше скажу: её идеи помогли мне в нескольких проектах. Конечно, я их дорабатывал. Но основа всегда была её.

Мы просидели с Вадимом допоздна. Говорили о Камилле, о детстве, о том, какая она упрямая и какая ранимая одновременно. Этот разговор помог мне больше, чем три часа размышлений в одиночестве.

Я уже точно знал, что буду делать дальше.

Камилла.

Утро ворвалось в комнату не солнечными лучами — за окном всё ещё моросило, — а запахом. Сладким, пьянящим, знакомым.

Я открыла глаза и сначала не поняла, где нахожусь. Потом увидела: на соседней подушке, аккуратно перевязанные шёлковой лентой, лежали синие розы. Небесно-синие, почти чёрные в полумраке — такие бывают только в дорогих голландских теплицах.

Рядом, спиной ко мне, на краю кровати сидел отец. Он не обернулся, но я знала, что он ждёт.

— Пап?

Он повернулся полубоком, и его лицо осветила та самая добрая улыбка, которую я помнила с детства. Улыбка, которая появлялась только для меня.

— Доброе утро, милая.

— Доброе. — Я села, прижимая розы к груди. Лепестки были прохладными и бархатными. — Уже нужно собираться?

Он помолчал. Потом покачал головой.

— Я знаю, что не был примерным отцом. — Голос его был тихим, но каждое слово врезалось в память. — Но всё это было ради тебя. И я готов к тому, что ты будешь злиться на меня всю оставшуюся жизнь.

У меня ёкнуло сердце.

— Но ты полетишь, — продолжил он.

Я сжала розы так, что чуть не сломала стебли.

Он встал, подошёл к окну. За его спиной серое небо сливалось с мокрым асфальтом.

— Полетишь… но через неделю.

Я чуть не закричала. Не от страха — от радости. От облегчения, которое ударило в голову, как шампанское.

Но я сдержалась. Не нужно, чтобы он видел радость в моих глазах. Пусть думает, что я всё ещё зла. Пусть помнит, что один хороший поступок не искупает года лжи.

— Хорошо, — сказала я ровно.

— Больше ничего не скажешь?

— Спасибо за розы.

Отец ухмыльнулся — уголки губ дрогнули, и я поняла, что он всё равно знает. Он всегда знает.

— Ну, ладно. — Он повернулся ко мне уже серьёзно. — Камилла, через неделю будет банкет в честь окончания учёбы. После того как я произнесу речь на вручении дипломов.

— Я не знала об этом.

— На этой неделе я буду занят. И мне требуется твоя помощь в организации банкета. — Он говорил деловито, будто не было вчерашнего крика и слёз. — С тобой свяжется женщина, она будет помогать. Всё лежит на ней, тебе нужно только принимать работу.

Я сидела, рассматривая розы, касаясь пальцами лепестков. Слушала его голос и чувствовала, как внутри разворачивается что-то новое — не обида, не злость, а странная, трезвая решимость.

— С тобой везде будут Вадим и Павел. — Отец посмотрел на меня в упор. — Я прошу тебя об одном: слушай их. Я пошёл тебе навстречу и не хочу пожалеть об этом. Скажи, что ты меня понимаешь.

Я подняла на него глаза. Зелёные, спокойные.

— Я понимаю.

Он кивнул, вышел за дверь и закрыл её за собой.

Я выждала три секунды.

Потом рухнула на кровать, зарылась лицом в розы и заорала от радости в подушку. Неделя! Целая неделя свободы! Она — моя. Я отстояла её. Сама.

Настроение подскочило до небес. Я чувствовала прилив сил, хотя вчера проплакала всю ночь напролёт. Вскочила на кровать и начала прыгать — как в детстве, когда никто не видел. Пружины матраса жалобно скрипели, но мне было всё равно.

В эту минуту дверь открылась.

Отец стоял на пороге, скрестив руки на груди, с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «я всё вижу, маленькая партизанка».

Я рухнула на матрас так резко, что подушка взлетела в воздух. Села с самым невинным видом, поправила волосы и сделала лицо человека, который только что медитировал на тему высокого.

Отец прищурился.

— Хотел сказать… Тебя там Вадим ждёт. Он отвезёт тебя в ресторан, чтобы ты всё посмотрела. Но ты не торопись. У тебя, наверное, тут свои дела есть. — Он кивнул на кровать. — Кровать, например, проверить на прочность.

Я схватила подушку и запустила в него с такой силой, что он едва успел прикрыть лицо.

Отец рассмеялся — впервые за много дней — и скрылся за дверью.

Всю следующую неделю я жила на адреналине.

Бегала по своим делам, занималась организацией банкета, встречалась с декораторами, музыкантами. Не понимала, зачем отец поручил это мне — у него же есть ассистенты, — но… мне нравилось.

Ресторан, который он выбрал изначально, оказался пафосным и пустым внутри, как дорогая коробка без подарка. К тому же нам выставили счёт за один вечер, который мог бы покрыть аренду небольшого самолёта. Я понимала, что для семьи это пустяк, но зачем выбрасывать деньги на ветер?

Я нашла другое место — новый ресторан в центре, с панорамными окнами и минималистичным интерьером. Ничего лишнего. Белые стены, живые растения, мягкий свет. Там было легко дышать.

С Вадимом я держалась отстранённо. Не грубо — просто на расстоянии. Он контролировал охрану, которая ходила за нами по пятам. Двое здоровых парней в чёрном, которые делали вид, что читают газеты, но на самом деле следили за каждым моим шагом.

Меня это дико раздражало. В подростковом возрасте на меня тыкали пальцем из-за отца. Теперь — из-за его охраны.

Эта неделя была последней здесь. Домой я вернусь только через два месяца.

Я хотела отдохнуть. Осмыслить пережитое. Поговорить с мамой — по-настоящему, а не по телефону, когда слышишь не голос, а эхо. Я буду гулять у моря и размышлять о том, чего хочу от жизни.

Пора самой решать. А не бездумно следовать плану, который уготовил для меня отец.

Я всегда поступала так, чтобы угодить ему. И его желания незаметно стали моими. Я ещё не знаю себя — настоящую.

И мне предстоит это выяснить.

Глава 3 - Чёрные глаза.

Камилла.

— Камилла, ты шикарно выглядишь.

Я спускалась по лестнице, стараясь смотреть под ноги — в длинном платье легко запутаться. Вадим ждал внизу, и его взгляд скользнул по мне с головы до ног. Я привыкла к этому взгляду, но сегодня в нём было что-то новое. Может быть, грусть.

— Спасибо, Вадим.

Я наклонилась и поцеловала его в щёку — коротко, почти по-дружески. Он был в чёрном костюме, тёмно-синий галстук, идеально завязанный узел. Волосы зачёсаны назад, но одна прядь упрямо падала на лоб.

— Ты тоже отлично выглядишь, — добавила я, чтобы не молчать.

— Надо торопиться, — сказал он, открывая передо мной дверь. — Пока мой отец не выпил в доме всё виски.

Я усмехнулась. В гостиной и правда разворачивалась знакомая сцена: Олег и Сергей стояли у бара, жестикулировали, спорили о чём-то с полными бокалами. Сергей Алексеевич, крёстный, в последнее время стал чаще прикладываться к бутылке. Когда он выпивал, язык развязывался, и он начинал говорить то, о чём трезвый молчал. Отец ругал его, но беззлобно — как старого боевого товарища, который давно вышел в тираж.

— Я бы с тобой в разведку не пошёл, — усмехнулась я, вспомнив папину фразу.

Вадим ничего не ответил, только улыбнулся уголками губ. Он вообще в последнее время стал каким-то… отсутствующим. Будто часть его уже уехала, а тело осталось.

Он вышел на улицу, к машине, а я задержалась у большого зеркала в гостиной. Остановилась, разглядывая отражение.

На мне было длинное платье в пол на тонких бретельках, расшитое мелким бисером — телесного цвета, почти сливающееся с кожей. Мама подарила его на прошлый день рождения, сказала, что это платье для особого случая. Сегодня, видимо, случай настал. Волосы я закрутила в высокую причёску, выпустив несколько прядей, которые падали на плечи. Макияж — классический: стрелки, тёмно-красная матовая помада, лёгкие тени. В зеркале на меня смотрела девушка, которой никто не давал её двадцать два года. Обычно я выгляжу как подросток — джинсы, футболка, хвост. Сегодня я была взрослой.

— Как ты похожа на свою маму.

Я вздрогнула. Отец стоял за спиной — тоже в костюме, идеально выглаженном, с запонками в виде маленьких львов. Я только сейчас поняла, что никогда не видела его в джинсах. Даже дома, даже в выходной — костюм, галстук, ботинки. Он словно родился в этой униформе.

— Да, наверное. — Я поправила прядь. — Жаль, что её нет рядом.

Отец подошёл ближе, и в его руке появилась синяя бархатная коробка.

— Мы с ней приготовили тебе подарок.

Он открыл крышку. Внутри лежало ожерелье — тонкая платиновая цепочка с подвеской в виде переплетённых колец, усыпанных мелкими бриллиантами. Оно сверкало даже в полумраке гостиной, переливаясь холодным огнём.

— Как раз не хватало для завершения образа. — Я наклонила голову, и отец застегнул замочек на моей шее. — Спасибо, пап.

Мы вышли из дома. Ночь была тёплой, но ветреной — листья на деревьях шелестели, и где-то вдалеке слышался лай собак. Вадим уже сидел за рулём, Павел — на переднем сиденье. Я села назад и всю дорогу смотрела в окно, не говоря ни слова.

Вручение дипломов прошло как в тумане. Красная лента, рукопожатие с деканом, вспышки камер. Я получила красный диплом, но радости он мне не принёс. Теперь, когда я знала, что отец вмешивался в мою жизнь, всё потеряло смысл. Медаль, победы на олимпиадах, первое место в конкурсе студенческих работ — всё это оказалось фальшивкой. Игрушкой, которую мне подарили, чтобы я чувствовала себя особенной.

В ресторане, куда мы приехали после церемонии, было многолюдно. Гости уже собрались — коллеги отца, друзья семьи, какие-то важные лица с туманными должностями. Я выбрала этот ресторан сама, чем вызвала недовольство крёстного.

Он подошёл ко мне, пока отец отвлёкся на разговор с каким-то партнёром.

— Камилла, почему ты выбрала этот ресторан? Мы всегда праздновали в другом.

— Там мне не предоставили скидку. — Я говорила спокойно, но внутри уже закипало раздражение. — Учитывая, что вы постоянные клиенты, они должны были проявить лояльность.

— Мы же можем себе это позволить, — усмехнулся он, разводя руками.

Я отвернулась и пробормотала себе под нос:

— Вы и в космос можете себе позволить слетать.

— Что ты говоришь, милая?

Я повернулась к нему, натянув вежливую улыбку.

— Деньги лишними не бывают. Новый ресторан ещё не раскручен, поэтому нам сделали хорошую скидку. Меню разнообразное, официанты доброжелательные. Ваш ресторан уже отжил своё: дерут деньги, а развиваться не хотят. Нужно двигаться в ногу со временем.

Сзади подошёл отец.

— Сергей, у тебя ещё остались вопросы к моей дочери?

Крёстный поднял руки в жесте капитуляции.

— Никаких. Сказала — как отрезала. — Он хлопнул меня по плечу. — Надо будет брать её с собой на сделки.

Ресторан и правда был хорош. Окна от пола до потолка, занавешенные нитяными шторами, сквозь которые пробивался мягкий свет уличных фонарей. Круглые столы, мягкие кресла, на потолке — живые растения, свисающие вниз, а между ними лампочки на тонких проводах, похожие на светлячков. В конце зала — бар из тёмного дерева, над ним старые лампы с тёплым жёлтым светом. Второй этаж, скрытый от посторонних глаз, — большая комната для танцев с непроницаемыми для звука стенами. Интересная идея: первый этаж для ресторана, второй — для клуба.

Но мне было не до интерьеров.

Отец таскал меня от одной компании к другой, представляя коллегам. «Моя дочь, Камилла. Закончила медицинский с красным дипломом. Золотая медаль в школе. Первые места на олимпиадах». Я стояла, улыбалась, кивала, пожимала руки. Будто манекен, который выставили на витрине.

Через два часа мои щёки болели от натянутой улыбки. Я оставила отца с Вадимом и поднялась на второй этаж, в танцевальный зал. Там было пусто, только тихая музыка лилась из невидимых колонок. Села в кресло у окна, откинула голову и закрыла глаза.

— Она не только красивая, но ещё и умная, — пробормотала я, пародируя отца. — Закончила школу с золотой медалью, сегодня защитила красный диплом… Будто это имеет какое-то значение.

— Я вам не помешал?

Я вздрогнула так сильно, что чуть не упала с кресла. Передо мной стоял мужчина — высокий, широкоплечий, с чёрными волосами, зачёсанными назад, и глазами такого тёмного цвета, что они казались двумя бездонными колодцами. Никогда в жизни я не видела таких глаз. Он смотрел прямо на меня, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни интереса — только какая-то тяжёлая, древняя усталость.

На нём был синий костюм, но пиджак он, видимо, где-то оставил. Рукава белой рубашки закатаны до локтя, верхние пуговицы расстёгнуты, открывая шею. Выглядел он так, будто только что вышел из деловой встречи, но устал от неё до чёртиков.

— Боже, вы меня напугали! — Я вскочила, одёргивая платье. Рядом с ним я чувствовала себя карликом — он возвышался надо мной.

— Простите, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая хрипотца. — Не хотел.

Он прошёл мимо меня, останавливаясь у перил, и окинул взглядом зал внизу. Гости, музыка, свет — всё это, казалось, не имело для него значения.

— Интересное место вы выбрали для своего банкета, — заметил он, не оборачиваясь.

Я молчала. Не знала, что сказать. От этого мужчины исходила какая-то тяжёлая, давящая энергия — как перед грозой, когда воздух становится плотным и трудно дышать.

Он повернулся ко мне.

— Окажете мне любезность?

Протянул руку. Ладонь широкая, пальцы длинные, на безымянном — массивное серебряное кольцо.

Я замешкалась. Но что я теряю? Один танец. В конце концов, это праздник.

— Хорошо, — сказала я и вложила свою ладонь в его.

Он повёл меня в центр зала, и музыка сама собой сменилась на медленную, тягучую мелодию. Его рука легла мне на талию — осторожно, почти невесомо. Вторая сжала мою ладонь. Мы начали двигаться — медленно, как во сне.

— Я не видела вас среди гостей, — сказала я, стараясь звучать непринуждённо.

— Я только что пришёл.

От него пахло дорогим парфюмом — табак, кожа, что-то древесное, горьковатое. Запах, который хочется вдыхать снова и снова, даже если знаешь, что он опасен.

Он смотрел на меня сверху вниз — пристально, не отрываясь. Я начала чувствовать дискомфорт. Его взгляд был слишком тяжёлым, слишком пронзительным. Будто он видел меня насквозь.

— Вы друг отца или работаете с ним? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Всё понемногу. — Он чуть улыбнулся — одними уголками губ. — Ты напоминаешь мне одну давнюю знакомую.

— Интересно на неё посмотреть, — я попыталась улыбнуться в ответ. — Обычно все говорят, что я похожа…

— …на свою маму.

Я замерла.

— Откуда вы знаете?

— Я о ней и говорю. — Его голос стал тише, почти шёпотом. — О твоей маме.

— Вы знали мою маму?

Музыка стихала. Последние аккорды растворялись в воздухе.

— Камилла, я знаю всю твою семью. — Он остановился, всё ещё держа меня за руку. — Кроме тебя. Думаю, нам пора познакомиться. Меня зовут Тельман.

— Вы моё имя уже знаете, — сказала я, выдёргивая руку. — Очень приятно.

Мне захотелось уйти. Бежать. Этот человек наводил на меня жуть — как тёмный лес, в который заходишь из любопытства, а потом понимаешь, что не найдёшь дороги назад.

Он поднял мою руку и поцеловал — тыльной стороной, легко, почти не касаясь губами.

— Спасибо за танец. — Его глаза потемнели ещё сильнее. — Думаю, мы ещё увидимся.

Я кивнула, развернулась и сделала шаг к лестнице. Но его голос остановил меня.

— Ты, наверное, знаешь меня под другим именем. — Пауза. — Талиб.

Мир рухнул.

Я медленно повернулась. Теперь в моих глазах не было страха — только презрение. Холодная, тяжёлая ненависть, которую я даже не знала, что способна чувствовать.

— Отец знает, что вы здесь?

Он обошел меня сзади — я слышала его шаги, чувствовала его присутствие за спиной. Наклонился к самому уху, и его дыхание коснулось моей шеи.

— Думаю, уже знает. — Голос стал твёрже. — Он должен нас ждать. Пойдём.

Он снова протянул руку — как перед танцем. Но я прошла мимо, не притронувшись.

Я спускалась по лестнице, и каждый шаг давался с трудом. Ноги стали ватными, сердце колотилось где-то в горле. Внизу было тихо — слишком тихо. Ни музыки, ни голосов, ни звона бокалов.

Я вышла в главный зал.

И остановилась.

У меня помутнело в глазах. Сначала я не поняла, что вижу — картинка распадалась на пятна, на цветные разводы. Потом всё встало на место.

Отец, крёстный и Вадим стояли на коленях. Над ними кружили люди в чёрном — четверо, с пистолетами, направленными на мою семью. Вадим был избит — губа разбита, под глазом наливался синяк.

Я не заметила, как по моим щекам потекли слёзы.

— Папа… — прошептала я и шагнула вперёд.

Но Талиб — теперь я знала его — схватил меня за локоть и резко дёрнул назад.

— Не трогай её, подонок! — закричал Вадим, пытаясь встать. Один из громил ударил его ногой под дых, и он согнулся пополам, хватая ртом воздух.

— Что ты хочешь? — Я попыталась вырваться из его лап. — Что тебе нужно?

Он держал меня мёртвой хваткой — железные пальцы, от которых не вырваться. Я била его по руке, толкала, но он даже не шелохнулся.

— Посмотри, Камилла. — Его голос звучал спокойно, даже лениво. — Посмотри на своего отца и его приспешников.

Он отпустил меня и начал прохаживаться взад-вперёд перед залом — как хищник перед клеткой.

— Я подожду, Камилла. Подожду, когда ты успокоишься. Мы все подождём.

Я сделала несколько глубоких вдохов. Слёзы не останавливались, но я вытерла их тыльной стороной ладони.

— Зачем ты это делаешь? Что хочешь от нас?

— Рассказать тебе сказку, Камилла. — Он улыбнулся — страшной, холодной улыбкой. — Красивую, страшную сказку.

— Отпусти их, пожалуйста, — мой голос дрожал. — А потом рассказывай всё, что хочешь.

Он молча кивнул одному из своих людей. Тот приставил пистолет к виску Вадима вплотную.

— НЕТ! — закричала я, закрывая лицо руками. — Хорошо! Хорошо, рассказывай! Только не убивай их, пожалуйста!

Отец не выдержал. Он рванулся вперёд, насколько позволяли удерживающие его руки.

— Талиб! Это наши с тобой проблемы! Она здесь ни при чём! Оставь её, и давай разберёмся сами!

Талиб будто не слышал. Он продолжал ходить, и его голос звучал ровно, как заученный монолог.

— Жили-были два друга. И были они почти как братья. Только вот один друг оказался с гнильцой — потому что был глупым и циничным. Да, Олег?

Отец молчал.

— Он захотел власти, подчинения. А самое главное — девушку того самого друга. — Талиб остановился, посмотрел на меня. — Когда у друга убили родителей, он был сломлен. И этот червяк быстро сориентировался — подчинил себе всю фирму и окрутил девушку. А знаешь, почему сегодня мы здесь?

Я смотрела на него, не веря ни одному слову. Роза рассказывала совсем другую историю. Отец всегда был честным человеком. Он учил меня, что ложь — это слабость.

— Потому что твой отец так и остался жадным до денег, — продолжал Талиб. — Купился на мою приманку. Сделка всей его жизни… была ловушкой.

Он повернулся к отцу.

— Что скажешь, Олег? Опровергни мои слова перед своей дочуркой.

Отец поднял голову. Из рассечённой брови текла кровь, смешиваясь с потом. Он посмотрел на меня — и сказал только одно:

— Камилла, будь сильной.

Громила ударил его — сзади, по почкам. Отец упал лицом в пол, но не закричал.

— ПАПА! — Я рванулась к нему, но меня схватили. Двое здоровых мужчин держали меня за плечи, заставляя смотреть, как избивают мою семью. Крёстный уже лежал на боку, закрывая голову руками. Вадима били ногами.

— Прекратите! — закричала я, вырываясь. — Прекратите, слышите?!

Я бросилась к Талибу — упала перед ним на колени, схватила за руку.

— Пожалуйста! Останови их! Я сделаю всё, что скажешь!

Он смотрел на меня сверху вниз — долго, изучающе. Будто искал что-то в моём лице. Что-то знакомое.

Потом поднял руку. Избиение прекратилось.

— Ты слишком эмоциональна, — сказал он. — Видимо, в мать.

— Скажи, что ты хочешь, — прошептала я, не вставая с колен. — И покончим с этим.

Он наклонился, схватил меня за локоть — сильно, до боли — и закричал мне в лицо:

— ТЫ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ?! ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ? А я хочу истребить всю твою семью! Начиная с твоего отца! Знаешь, почему сейчас передо мной стоишь ты, а не он?

Я смотрела в его чёрные глаза, и страх отступил. Осталась только холодная, чистая ярость.

— ЗНАЮ! — крикнула я в ответ. — Чтобы сделать ему больнее! Я — его ахиллесова пята!

Он чуть отстранился. На его лице мелькнуло что-то — удивление? Уважение?

— С характером, — сказал он тише. Потом повернулся к своим людям: — Начинайте, парни.

Я никогда не задумывалась о смерти всерьёз. Вся моя жизнь была похожа на нерушимую стену — безопасную, надёжную. В такой жизни ты не думаешь, что могут убить твоего отца. Избить твоего парня. Поставить на колени всю семью.

Сейчас эта стена рухнула.

— Подождите, — сказала я.

Талиб повернулся. В его глазах загорелся интерес.

Я дрожащими руками сняла туфли. Поставила их аккуратно, носок к носку. Слёзы всё ещё текли по лицу, но я не вытирала их. Пусть видят. Пусть знают, что я плачу не от слабости — от боли.

Я прошла мимо Вадима, мимо крёстного, мимо отца. И встала на колени в один ряд с ними.

Теперь мне было всё равно. Если не станет моего отца, мне незачем жить.

Я подняла голову и посмотрела на Талиба. В моих глазах была ненависть.

— Если бы у меня была возможность, — сказала я тихо, — я бы спустила курок напротив твоей головы.

— Талиб! — закричал отец, и в его голосе впервые прозвучала мольба. — Отпусти её! Я верну тебе деньги и всё, что ты хочешь, но не трогай мою дочь! Пожалуйста! Я понимаю, что не имею права тебя ни о чём просить… Я умоляю тебя, в честь нашей прошлой дружбы! ВЕДЬ ТЫ НЕ ПЛОХОЙ ЧЕЛОВЕК, ТАЛИБ!!!

Меня затошнило. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги. Я поняла: нас убьют. В этом человеке не было ни капли сострадания.

Талиб поставил стул посреди зала. Сел на него, закинул ногу на ногу. Его лицо было непроницаемым, но он думал. Я видела это по тому, как его пальцы барабанили по подлокотнику.

Он смотрел на меня. Не отрываясь. Его чёрные глаза гипнотизировали, затягивали, пугали до дрожи.

Я пыталась смотреть в ответ, но силы покидали меня. С каждой секундой становилось всё тяжелее держать спину прямой.

Талиб встал. Подошёл ко мне. Присел на корточки, и теперь его лицо было на одном уровне с моим. Я ничего не видела, кроме черноты его глаз — они заполнили собой весь мир.

— Хочешь, чтобы твоя семья жила? — спросил он тихо.

— Хочу, — выдохнула я.

— Сейчас ты встаёшь и уходишь со мной. Не задавая вопросов. Если ослушаешься — я сам убью всех. А тебя заставлю смотреть.

— Как я могу тебе верить? — прошептала я. — После всего этого…

— Камилла, я человек слова. — Он встал, отряхнул брюки. — Тем более у тебя нет выбора.

Я повернулась к отцу. Не знаю, когда я увижу его снова. Он был жестоко избит — лицо в крови, губа разбита, один глаз заплыл. Но он смотрел на меня.

Я прикусила губу — до крови, чтобы физическая боль заглушила душевную.

— Папа… — мой голос сорвался. — Мне так жаль. Я люблю тебя. Не переживай за меня.

Потом я перевела взгляд на Талиба. Холодно, ровно.

— Поехали.

Он снова схватил меня за локоть. Я не сопротивлялась.

Мы уходили, не оборачиваясь. За спиной я слышала голос отца — хриплый, разбитый, но всё ещё полный ярости:

— Талиб! Я убью тебя, если ты её тронешь! Клянусь, убью, слышишь меня, мерзавец?!

Мы вышли из ресторана.

Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. Меня вырвало прямо на ступеньки. Я согнулась пополам, держась за перила, и меня трясло так, что зубы стучали.

Кто-то протянул платок. Белый, накрахмаленный. Я взяла его, не глядя.

Прислонилась к стене. Запрокинула голову. Всё вокруг стало розовым — сначала я подумала, что это отсветы фонарей, но потом поняла: у меня темнеет в глазах.

Я открывала и закрывала их, пытаясь прогнать пятна. Бесполезно.

— Держи её, — услышала я голос Талиба — он звучал так, будто издалека.

А потом земля ушла из-под ног. Последнее, что я помню, — как меня подхватили сильные руки, и я прошептала что-то, чего сама не расслышала.

Тьма.

Дорога в никуда.

Талиб.

Ночь пахла гарью и свободой.

Я стоял у раскрытой дверцы внедорожника, глядя, как Амин усаживает её на заднее сиденье. Она была без сознания — голова безвольно свесилась на плечо, тёмные волосы рассыпались по бледному лицу. Платье, расшитое бисером, блестело в свете уличных фонарей, превращая её в хрупкую, разбитую куклу.

— Саид, открой дверь, — сказал я, не оборачиваясь.

Саид молча распахнул заднюю дверцу. Амин уже сидел внутри, придерживая Камиллу за плечо, чтобы она не упала.

— سيدي ماذا نصنع بها?* — спросил Амин на родном языке. — (*Господин, что нам с ней делать?)

— Сколько раз повторять? Здесь ты говоришь по-русски.

Он знал правило. Я установил его давно: на чужой земле мы говорим на языке врага. Это держит ум в тонусе.

Я сел на переднее сиденье, хлопнул дверцей. Саид завёл двигатель, и машина плавно отъехала от тротуара. В зеркале заднего вида мелькнул ресторан — огни, скорая, которую я вызвал, толпа зевак. Власов и его люди остались там. Живые. Пока.

Я смотрел на отражение Камиллы в зеркале. Бледная, тонкая, беззащитная.

Выглядит точь-в-точь как её мать.

Сколько бы мы ни сталкивались с ней случайно за эти годы — на улице, в ресторанах, на каких-то светских мероприятиях, — она была обычной девчонкой. Ничем не примечательной. Ещё одна богатая наследница, ещё одна кукла в отцовских руках.

Но сегодня…

Сегодня она стояла на коленях передо мной, смотрела в глаза и говорила.

Сегодня она была точной копией той женщины, которую я любил двадцать лет назад. Та же сталь во взгляде. Тот же упрямый изгиб губ.

— Что делать с ними? Оставить в живых? Они ведь не успокоятся, пока не вернут её обратно. — сказал Амин с заднего сиденья.

Машина въехала на мост. Внизу чернела река, отражая огни города.

— Амин, убить мы всегда успеем. — Я говорил спокойно, почти лениво. — Ты едешь с ней. Смотри и не трогай. Я ещё не решил, что всё это значит.

— Ну и шоу устроила эта девчонка! — усмехнулся Амин. — А когда она встала на колени вместе с ними… Я такого не ожидал.

— Сила в ней есть. — Я прикрыл глаза, чувствуя знакомую тяжесть в висках. — Но она ещё не знает об этом. Страх и эмоции мешают ей.

Я открыл окно. Ветер ударил в лицо, холодный, почти зимний, хотя на календаре был июнь. Пора.

— Всё, — сказал я. — Ты знаешь, что делать.

Мы возвращались в моё поместье. Саид вёл машину уверенно, как всегда — ни одного лишнего движения, ни одного резкого поворота. Амин сидел сзади, положив руку на спинку сиденья, готовый в любой момент схватить её, если она очнётся.

Всё прошло так, как я планировал. За исключением одного.

Забирать её с собой в мои планы не входило.

Я думал, что достаточно будет прижать Власова. Заставить его стоять на коленях. Унизить так, как он унизил меня двадцать лет назад. Но эта девчонка… Она вошла в зал, встала рядом с ними, и я понял: Власов не сломается. Он будет биться до конца, пока она жива.

А если она будет у меня…

Что с ней делать? Нужно подумать. Есть кое-какие соображения, но они ещё сырые.

— Амин, глаз с неё не спускай, — сказал я, глядя в окно на проплывающие огни. — Эта девчонка так просто не смирится.

— Вы её убьёте?

В машине повисла тишина. Даже двигатель, казалось, затих в ожидании. Саид сжал руль чуть сильнее.

Я молчал. Не потому, что не знал ответа. А потому, что ответ был слишком сложным, чтобы произносить его вслух.

— Переживаешь? — спросил я наконец, оборачиваясь.

— Ну что вы так сразу? — Амин понизил голос. — Я наблюдал за ней весь вечер, как вы велели. Вроде девчонка неплохая.

— Амин, Амин… — Я усмехнулся. — Смотри, не влюбись. Мы здесь не для этого.

— Да что вы! — фыркнул он. — Она слишком худая. Эти Власовы, что ли, вообще не кормили её?

Я не ответил. Потому что вспомнил другую девушку — такую же тонкую, с такими же зелёными глазами. Она тоже не ела, когда волновалась. И она всегда волновалась. Рядом со мной…

— Саид, ты всё уладил? — спросил я, прогоняя воспоминания.

— Так точно. — Его голос был ровным, как асфальт под колёсами. — Ребята их больше не трогали.

— Амин прав, — добавил Саид. — Власов не сдастся.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Камилла лежала неподвижно, голова на плече Амина. В свете фар её лицо казалось восковым.

— Я знаю этого человека всю жизнь, — сказал я тихо. — И до сих пор он мыслит так примитивно. Пару дней, Саид, и я всё распланирую заново.

Машина свернула на шоссе, ведущее за город. Огни Москвы остались позади.

Камилла.

Сознание возвращалось толчками — как волны, которые накатывают на берег и отступают, чтобы ударить снова.

Первое, что я почувствовала, — боль в запястьях. Второе — тугая темнота перед глазами.

Я начала приходить в себя и понемногу вспоминать последние события. Тело инстинктивно сжалось в кресле — мягком, кожаном, пахнущем дорогим салоном. Руки были туго связаны за спиной, и верёвка впивалась в кожу при каждом движении.

— Я не вижу. — Голос прозвучал чужим, хриплым. — Я НЕ ВИЖУ!!!

Тишина. Только гул двигателя и шум шин по асфальту.

Никто не ответил.

Я попыталась успокоиться. Мы едем в машине — это хорошо. По крайней мере, меня не затолкали в багажник, как мешок с картошкой. Значит, я ещё чего-то стою для них.

Нужно попытаться освободиться.

Я извернулась, просунула руки под себя — в платье это было сложно, ткань натянулась и затрещала, но я не обращала внимания. Почти дотянулась до лица, когда чья-то железная хватка сдавила мои запястья.

— Не делай лишнего, — раздался голос над ухом. Низкий, спокойный, с лёгким акцентом. — Сиди смирно.

— Мне плохо, — сказала я. — Меня тошнит.

Секунда — и с моей стороны открылось окно. Поток свежего ветра ударил в лицо, холодный, влажный, пахнущий дождём и мокрой землёй. Я вдохнула его глубоко, и тошнота отступила.

Что со мной будет? Куда меня везут? Что стало с отцом?

Я запретила себе думать о худшем. Отец жив. Крёстный жив. Вадим жив. Я почувствовала это — где-то глубоко, на уровне инстинкта. Они живы, и они меня найдут.

Отец спасёт меня. Вернёт в семью. Я была в этом уверена.

Мы ехали молча. Даже радио никто не включил. Только шум мотора, свист ветра в открытое окно и моё собственное дыхание.

Всю дорогу я перебирала в голове возможные варианты того, что они могут со мной сделать. И с каждым километром становилось страшнее.

Я плакала.

Молча.

Не всхлипывала, не выла, не просила пощады. Слёзы текли по щекам, застревая в повязке на глазах, но я не издала ни звука. Пусть не видят. Пусть думают, что меня не сломить.

Отец, видимо, предполагал такой исход. Поэтому сказал: «Будь сильной».

Всего два раза в жизни он говорил мне эти слова. Первый — когда тяжело заболела бабушка. Второй — сегодня.

На бабушкиных похоронах я не плакала. Стояла у гроба с каменным лицом, сжимала кулон на шее и повторяла про себя: «Будь сильной, будь сильной, будь сильной». А ночью, в своей комнате, рыдала до тех пор, пока не заболело горло.

Отец не любил слёз. Он никогда не разговаривал со мной, когда я плакала, — либо уходил сам, либо просил уйти меня. С детства я училась контролировать себя, прятать эмоции, улыбаться, когда хотелось выть.

Но сейчас, в этой машине, в полной темноте, с завязанными глазами и связанными руками, я могла позволить себе плакать.

Кто знает, возможно, это последний день моей жизни.

Олег Власов.

Дом опустел без неё.

Я сидел в кабинете, передо мной на столе лежали распечатки, фотографии, досье. Пепельница была полна окурков — я не курил уже десять лет, но сегодня выкурил пачку, даже не заметив.

— Вадим, ты узнал что-нибудь?

Он стоял у окна, глядя в темноту. За его спиной сад спал — чёрные силуэты деревьев, мокрая от ночного дождя трава.

— Парни проверяют информацию, — ответил он, не оборачиваясь.

— У меня в органах есть люди, они тоже задействованы. — Я сжал стакан с виски так, что он чуть не треснул. — Если она… если с ней что-то случится, я его убью. Живым закопаю.

Вадим резко повернулся. В его глазах горела та же ярость, что и в моих. Он подошёл к столу, сел напротив.

— Что, по-вашему, он может с ней сделать?

— Я даже боюсь подумать об этом. — Я отодвинул стакан. — У Талиба тёмные мысли. Он может быть жестоким. Иметь его во врагах опасно — так же, как и в друзьях. Я никогда не мог предугадать его действия.

Я замолчал, глядя в стену. Воспоминания нахлынули — старые, гнилые, те, которые я пытался похоронить двадцать лет назад.

— Только однажды, — продолжил я медленно, — когда в его жизни появилась женщина… Она свела его с ума. Тогда мне пришлось…

Я не договорил.

— Но всё это сейчас неважно. — Я встряхнул головой, прогоняя прошлое. — Главное — найти мою дочь и окончательно покончить с Талибом.

— Я усилил охрану в доме, — сказал Вадим.

— Он сюда не сунется. Мы ему не нужны. — Я усмехнулся горько. — У него уже есть то, чем можно на нас давить.

— Я вытащу её оттуда, — сказал Вадим, и в его голосе была сталь, которой я раньше не слышал. — Я вам обещаю.

— Где твой отец? — Я поднял глаза. — Пригласи его. У нас с ним незаконченный разговор.

Прошло уже две недели. Две недели без вестей. Две недели, как я не спал больше трёх часов в сутки. Алиса обрывала телефон — где дочь, почему она не приехала, что случилось. Приходилось врать. Говорить, что Камилла задержалась с дипломом, что она скоро вылетит. Лишь бы она не прилетела сюда.

Нас выписали из больницы неделю назад. Люди Талиба хорошо нас поколотили — у меня до сих пор ныли рёбра, а Сергей хромал на левую ногу. Но это было неважно. Важно было только одно.

В дверь вошёл Сергей — бледный, осунувшийся, но трезвый. Впервые за долгое время.

— Олег, ты хотел поговорить со мной?

— Я хотел узнать, — я поднялся из-за стола, — как получилось, что нас подставили? Я ведь всё продумал. Мы вынашивали этот план годами, Сергей. Годами!

Сергей опустился в кресло, потирая больную ногу.

— Послушай, с каждым может такое произойти. Никто и подумать не мог, что…

— У НЕГО МОЯ ДОЧЬ! — закричал я, ударив кулаком по столу. — Ты понимаешь это?

Я перевёл дыхание, стараясь успокоиться.

— Да кому я говорю… Ты же только и делал, что глотку себе заливал и баб таскал в свою съёмную квартиру.

Сергей побледнел ещё сильнее.

— Ну, зачем ты так говоришь? — Его голос дрогнул. — Все мы знаем, почему он забрал её.

Я замер.

— Ты что несёшь? — спросил я тихо.

Сергей посмотрел на меня в упор.

— По твоим рассказам я понял, что он далеко не дурак.

Я молча кинул на стол толстую папку. В ней были досье — фотографии, отчёты, выписки, имена. Люди, с которыми мы работали над этим делом.

— Сейчас ты мне про каждого расскажешь. — Я сел напротив Сергея, сложив руки на папке. — Я должен знать, какая гнида нас подставила. Чтобы оторвать ему голову и отправить Талибу.

— Олег, ты уверен, что крыса среди моих людей? — Сергей взял папку, но не открыл. — Я сам лично их проверял.

— Талиб не мог провернуть это дело без доноса на нас. — Я накрыл его руку своей, заставляя открыть папку. — Садись и работай. У нас много дел. Найдём крысу — найдём и Талиба. А там и мою дочь.

Сергей открыл папку. Первое досье — мужчина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и холодными глазами.

— Это Аркадий Белов, — сказал Сергей. — Наш финансовый директор. Работает со мной десять лет…

Я слушал, но мысли были далеко. Там, где моя девочка сейчас, в темноте, в неволе, одна.

Будь сильной, Камилла.

Я найду тебя.

Глава 4 - Выстрел.

Камилла.

— Я вас всех убью!!!

Крик вырвался из горла, но растворился в пустоте — никто не услышал, никто не пришёл.

Сегодня меня подвесили за руки. Я едва доставала до пола кончиками пальцев ног — напряжение в плечах было невыносимым. С меня сорвали все украшения и платье, оставив только в нижнем белье. Холодный воздух обжигал кожу, и я провисела так, пока не пришёл ОН.

Он начал поливать меня из шланга ледяной водой. Струя била в грудь, в живот, в лицо — я задыхалась, кашляла, но не просила пощады. Тело свело судорогой, зубы выбивали дробь, а он продолжал. Стоял в нескольких шагах, наблюдая, как я корчусь от холода и боли.

У меня не было сил сопротивляться. Единственное, чего хотелось, — убить его. А потом будь что будет.

В какой-то момент я начала отключаться — сознание уплывало, как корабль в туман. И сразу же получила удар по лицу. Тяжёлый, смачный — голова мотнулась в сторону, во рту появился привкус крови.

— Вам доставляет это удовольствие? — прохрипела я, плюнув в того, кто стоял рядом. После ледяного душа я не понимала, кто это был — размытое пятно в чёрном. — Уроды!

— Парни, — раздался спокойный голос Талиба, — окажите ей великодушный приём.

— Что ещё придумали? Шакалы!

Меня подтянули выше. Верёвки впились в запястья с новой силой, кости ныли от напряжения, тело дрожало — то ли от холода, то ли от страха.

Потом я почувствовала удар.

Сначала не поняла, что произошло. Резкая, обжигающая боль полоснула по спине — от лопаток до поясницы. А потом ещё один. И ещё.

Хлыст.

Я поняла это по звуку — свистящему, противному, врезающемуся в память. Они били хлыстом по спине — или по тому, что от неё осталось. Каждый удар разрезал кожу, и горячая кровь стекала по телу, смешиваясь с ледяной водой.

Я кричала. Не от слабости — от боли, которая была сильнее меня. А они били всё сильнее и сильнее, не переставая. В какой-то момент мой собственный крик оглушил меня, и мир исчез.

— А-а-а-а!

Я проснулась от собственного стона.

Сердце колотилось где-то в горле, тело было мокрым от пота, простыни сбились в комок.

— Это сон, — прошептала я, глядя в потолок. — Это был всего лишь сон, Камилла. Боже.

Две недели. Уже две недели я нахожусь в этом аду, и каждый день мне снятся подобные кошмары. Я ощущаю всю эту боль будто наяву. За ночь могу проснуться несколько раз от собственного крика — и никто не придёт. Никто не спросит, что случилось. Никто не скажет, что всё будет хорошо.

Комната была небольшой, метров пятнадцать, с высоким потолком и голыми стенами цвета топлёного молока. Ни окон, ни картин, ни часов. Только кровать, тумбочка и дверь в уборную. Свет включался снаружи — кто-то щёлкал тумблером, и в щели под дверью появлялась жёлтая полоска.

После моего побега отсюда убрали всё, чем можно было вооружиться.

Меня привезли сюда в ночь банкета. Я очнулась на этой кровати, переодетая в чужую футболку и мягкие штаны. Украшения исчезли — кольцо, серёжки, ожерелье, которое подарил отец. Всё. Даже туфли.

Каждый раз Амин приносит мне еду. Стук в дверь, щелчок замка, поднос с рисом, овощами, иногда мясом. Кружка чая. И снова щелчок — и я одна.

Всё происходит так, будто я в тюрьме. Только здесь намного хуже. В тюрьме есть прогулки и общение. А здесь я одна со своими мыслями и страхами. Неудивительно, что мне снятся такие сны. Со мной никто не разговаривает и не отвечает на вопросы. Чего они ждут? Что хотят?

Я очнулась уже на рассвете — это я понимала по светлой полоске под дверью. В комнате не было окон, но щель внизу работала как компас. Утром — бледно-жёлтая. Днём — яркая, почти белая. Вечером — тёплая, оранжевая. Ночью — темнота.

Сегодня был какой-то особенный день. Я чувствовала это по звукам за дверью — больше шагов, громче голоса. И ещё по тому, что завтрак принёс не Амин, а Саид. Молча поставил поднос и вышел.

Через неделю после моего плена я предприняла попытку к бегству.

Я помню каждую секунду.

Я пододвинула стол к двери — единственный стол, который был в комнате, лёгкий, складной. Взяла в руки стул — тяжёлый, деревянный, с высокой спинкой. Села и стала ждать.

Амин пришёл, как всегда. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и он шагнул внутрь с подносом в руках.

Я ударила его стулом по голове.

Удар пришёлся в висок — я целилась не туда, а в затылок. Он рухнул как подкошенный, поднос выпал из рук, посуда разбилась с оглушительным звоном. Я схватила вилку — единственное, что могло сойти за оружие, — и выбежала в коридор.

Аккуратно, заглядывая за углы, чтобы не нарваться на неприятности. Бегу, а сама думаю: «Я убила его».

И мне стало жаль.

Он просто выполнял приказы Талиба. Каждый день приносил еду, ставил поднос, никогда не грубил, не смотрел с презрением. Он был… вежливым. Для тюремщика.

— Нет, Камилла, даже не думай.

Я остановилась, прижалась спиной к стене. Голос в голове звучал как чужой — я уже начала разговаривать сама с собой.

На несколько секунд замешкалась, потом всё же вернулась в комнату.

— Я пожалею об этом, — прошептала я, опускаясь на колени рядом с Амином. — Точно пожалею, идиотка.

Я нащупала пульс на его шее. Пальцы дрожали. Секунда. Другая.

— Ну давай же… давай…

Толчок. Слабый, но ровный.

— Есть!

Жив. Я выдохнула с таким облегчением, будто сама избежала смерти.

Можно сматываться с чистой совестью.

Ещё я стащила ключи от машины у Амина. Тяжёлая связка с брелоком в виде серебряного полумесяца.

Гараж нашёлся быстро — по запаху бензина и масла. Большое помещение, на десять машин. Чёрный внедорожник, тонированные стёкла. Ключ подошёл с первого раза.

Машина завелась не сразу — двигатель чихнул, закашлялся и заглох. Со второй попытки заработал.

Бензин я проверила — стрелка на половине. Не хватало заглохнуть посреди этого аттракциона.

На скорости я выехала из гаража, вдавив педаль в пол. Сердце колотилось где-то в пятках, руки дрожали, но я держала руль мёртвой хваткой.

Впереди были железные ворота. Высокие, кованые, с автоматическим приводом. И перед ними — шеренга людей.

Пятеро. В чёрном. С автоматами.

Я нажала на тормоз. Колеса завизжали по асфальту, машину занесло, но я выровняла.

— Какого чёрта они делают? — прошептала я.

Люди Талиба стояли неподвижно, как статуи. Никто не целился. Никто не кричал. Они просто ждали.

Свобода была так близка — в ста метрах от меня. За воротами — дорога, город, жизнь.

Я не сдамся.

Я снова вдавила газ в пол. Двигатель взревел, машина рванула вперёд, и я направила её прямо на них.

В голове мелькали мысли: мне хочется выбраться отсюда, и я уже у цели. Но с другой стороны — все эти люди… Сколько их мне придётся переехать? Сколько погибнет ради моей свободы?

А отец?

Что будет, когда я выберусь? Талиб знает, где меня искать. И тогда он точно не пощадит моего отца.

Я нажала на тормоз в последнюю секунду — в нескольких метрах от шеренги.

Я кричала им в лицо через лобовое стекло. От своего бессилия и трусости. Во мне было столько злости, что, казалось, я выдыхаю красный дым. Глаза сверкали от слёз, но я не плакала — я выла.

Нужно было куда-то выплеснуть эту ярость, иначе я задохнусь.

Люди Талиба подняли автоматы и направили на меня.

Все замерли. Даже ветер, казалось, стих.

Я перестала дышать. Если они начнут стрелять, от меня ничего не останется.

Второй раз за короткое время я нахожусь на волоске от смерти.

Не успев ничего понять, я услышала выстрел. Лобовое стекло треснуло паутиной — прямо перед моим лицом. Я инстинктивно сжалась, закрывая голову руками.

Они начали обстреливать машину. Пули вгрызались в капот, двери, стёкла — везде.

Я закрыла глаза. Не хотела видеть этот ужас. Но я не сползла на сиденье — продолжала сидеть прямо.

Я не покажу им свой страх. Не стану загнанным зверьком.

Тишина.

Всё прекратилось в один миг. Даже эхо выстрелов растаяло, будто его и не было.

Страшно было открывать глаза. Может, я уже умерла? Поэтому так тихо?

— Поиграла, девочка, и хватит.

Дверца машины открылась. Талиб стоял в проёме — белое одеяние, босые ноги, спокойное лицо. Он выглядел так, будто только что вышел из мечети.

Неохотно я повернулась к нему. Посмотрела в глаза.

— Выходи.

Ноги были тяжёлыми — будто в ботинки налили свинец. Я вылезла из машины, оступилась, но удержалась за дверцу. Посмотрела на внедорожник — он был в ужасном состоянии: разбитые стёкла, дыры в капоте, спущенные шины. Но на мне — ни царапины.

Я поняла всё мгновенно.

Вот ублюдок. Это был просто спектакль, чтобы меня напугать. Он знал, что я не пострадаю.

— Саид, — бросил Талиб, не глядя на меня, — уведи её обратно в комнату.

— Я хочу говорить с тобой! — крикнула я ему в спину.

Мне нужно знать. У меня столько вопросов и страхов, от которых я схожу с ума. И никто, кроме него, не ответит на них.

Но он просто ушёл. Даже не обернулся.

— Я сама, — сказала я Саиду, который взял меня за локоть. — Сама пойду. Не трогай меня.

…С тех пор в моей комнате нет ни стола, ни стула. Только кровать и тумбочка.

Нужно что-то придумать. Так можно сойти с ума. Сколько он продержит меня здесь в таких условиях? Физического насилия нет — только психологическое. Это гораздо страшнее. Неосязаемая боль, которую нельзя залепить пластырем или помазать мазью. Ты не видишь, как она заживает, и не знаешь, когда пройдёт.

Находясь здесь, я чувствую себя овощем. Растением, которое поливают, но не разговаривают с ним.

Однако когда я бежала — было опасно и страшно, но в тот момент я чувствовала, что жива.

…На следующее утро я проснулась от шума в доме.

Стрельба. Громкая, частaя — несколько очередей. Я вскочила на кровати, прислушиваясь. Иногда такое происходило — видимо, за домом находилось стрельбище. Вот так они и развлекаются.

Главное, чтобы меня не трогали.

Через несколько часов в комнату вошёл Саид.

— У тебя две минуты, чтобы собраться, — сказал он. — Талиб ждёт тебя.

Я удивилась. Не сразу поняла смысл его слов. Несколько раз хлопнула глазами, осознавая: со мной не только заговорили, но и ведут к Талибу.

Я осмотрела себя с ног до головы. Та же футболка, те же штаны, растрёпанные волосы, лицо без макияжа.

— Я готова.

Мы шли молча. Саид шагал впереди, я за ним. Коридоры, лестницы, ещё коридоры. Дом оказался огромным — старинное поместье с высокими потолками и массивными дверями. Я запоминала повороты: налево, направо, прямо, снова налево.

Мне было страшно. Всю дорогу я гадала, зачем он меня вызвал. Боялась, что задумал нечто плохое. Не для чаепития же он меня позвал.

Меня трясло. Я делала глубокие вдохи, но сейчас это не помогало.

Будь что будет.

Кабинет Талиба оказался просторным, с высокими окнами в пол. Тяжёлые шторы, тёмное дерево, книжные шкафы от пола до потолка. В воздухе пахло табаком и кожей — запах власти.

Он сидел в кресле у камина. Один.

— Здравствуй, Камилла.

— Что с моим отцом? — Я не собиралась вести светские беседы. Голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Он жив? Вы отпустили его?

Талиб усмехнулся — одними уголками губ.

— Ты нетерпеливая. Даже неделю не смогла усидеть спокойно.

— А чего вы ждали от меня? Покорности? — Я шагнула ближе. — Я даже не знаю, чего вы хотите!

Он кивнул на кресло напротив.

— Присядь.

Я хотела сесть. Честно говоря, ноги дрожали так, что стоять было трудно. Но я не подала виду. Опустилась в кресло, сложила руки на коленях, выпрямила спину.

— Камилла, скажи мне… — Талиб смотрел на меня в упор, и в его чёрных глазах не было ничего, кроме любопытства. — Что бы ты сделала на моём месте? Ты знаешь лишь малую часть истории.

— Сначала скажите, что с моим отцом. Пожалуйста.

Я не просила — я требовала. Но голос всё равно дрогнул на последнем слове.

Он глубоко вздохнул, размышляя. Потом кивнул.

— Олег жив. И, думаю, уже здоров. Я удовлетворил твоё любопытство?

Слава богу.

Я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Он не врёт — зачем ему? Если бы он убил отца, меня бы здесь не держали.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Теперь удовлетвори и ты моё любопытство.

Я посмотрела прямо в его чёрные глаза. — Я бы простила.

Он улыбнулся. Но улыбка была больше похожа на злобный оскал — будто у антигероя из фильма, который вот-вот отдаст приказ.

— Пойдём со мной, — сказал он, поднимаясь. — У нас гость.

…Подвал пах сыростью и кровью.

Я осторожно спускалась по каменным ступеням, держась за стену. Внизу горели тусклые лампы, и я слышала мужские голоса — двое, нет, трое.

От увиденного я чуть не потеряла равновесие.

Вадим.

Он сидел на стуле — если это можно было так назвать. Руки связаны, голова опущена на грудь, лицо в крови. Футболка разорвана, на груди и руках — синяки и ссадины. Весь избитый.

— Вадим!

Я рванулась к нему, упала на колени рядом, начала осматривать его лицо. Осторожно подняла голову — губа разбита, из рассечённой брови течёт кровь.

— Я живой, — прохрипел он. Голос был слабым, но он улыбнулся — одними глазами. — Живой.

Я прижалась к нему, обхватив за шею, чувствуя, как дрожит его тело. Боже, как же они его избили.

— Мне так жаль, — шептала я. — Прости меня, Вадим, прости.

— Ты здесь ни при чём.

— С отцом всё хорошо? — спросила я, отстраняясь.

Он кивнул. Последнее, что он сделал.

Потом его глаза закрылись, и голова упала на грудь.

— Вадим? ВАДИМ!

— Он жив. — Голос Талиба за спиной звучал спокойно, как на лекции. — Просто отключился.

Я медленно поднялась. Повернулась к нему.

— Да что же вы за звери! — закричала я. — ЕМУ НУЖНА ПОМОЩЬ!

— Всё зависит от тебя, Камилла.

— Что ты ещё хочешь?

Ярость затопила всё. Мне уже не было страшно. Когда я увидела Вадима — избитого, окровавленного, без сознания, — страх исчез. Осталась только холодная, чистая ненависть.

— Хочешь, чтобы его мучения закончились? — Талиб протянул руку в сторону. Один из его людей подал ему пистолет. — Держи.

Он с ума сошёл?

Я смотрела на оружие — чёрное, тяжёлое, с глушителем. Потом перевела взгляд на Талиба.

— Я не понимаю.

— Ты всё поняла. — Он шагнул ближе, вложил пистолет мне в руку, сжал мои пальцы вокруг рукоятки. — Только не признаёшься себе в этом.

— Ты с ума сошёл? — прошептала я.

— Камилла, либо ты его убьёшь, — Талиб кивнул на Вадима, — либо это сделают мои парни. Но только мучительнее.

Человек, стоявший рядом с Вадимом, ударил его в живот — даже без сознания тело дёрнулось.

Я автоматически передёрнула затвор. Направила пистолет.

— Убери от него руки, — сказала я, и мой голос не дрожал. — Пока я тебе голову не прострелила.

Он замер. Поднял руки.

А потом я услышала смех.

Талиб смеялся — тихо, смакуя.

— Как вам нравится это? — обратился он к своим людям. — Посмотри на себя, Камилла. Ты готова убить за человека, который тебе небезразличен.

Он подошёл сзади, наклонился к моему уху. Прошептал так, чтобы слышала только я:

— О каком прощении ты мне говорила?

Я резко развернулась, направив пистолет ему в грудь.

Не нужно было смотреть по сторонам, чтобы понять: на меня было направлено минимум три ствола.

Но мне было всё равно.

— Это ты! — крикнула я. — Ты во всём виноват! Всё, что сейчас происходит, — твоя вина!

— Всё это не важно.

— Вокруг тебя люди страдают и умирают! — Пистолет не дрожал в моей руке. — Это важно, и ты это знаешь!

— СТРЕЛЯЙ! — Талиб не отступил ни на шаг. — Только не забывай: этим ты убьёшь своего отца.

На моём лице было одно презрение. Я смотрела ему в глаза, и мне уже не было страшно.

Я сжала губы.

Хочу выстрелить.

Но не могу.

Он оттолкнул мою руку — резко, грубо. Пистолет дёрнулся в сторону.

— Не направляй, — сказал он тихо, — если не собираешься стрелять.

Он подошёл к Вадиму, который начал приходить в сознание, и бросил ему на колени белый платок — такой же, как у меня в первый вечер.

— Я даю тебе выбор, Камилла. — Талиб повернулся ко мне. — Он умрёт. Вопрос лишь в том, кто будет его палачом. Что будешь делать?

Что за игры он устроил? Это опять какой-то план?

Я не могу позволить, чтобы Вадима убили. Он должен рассказать отцу, где я нахожусь. Сейчас только он может мне помочь.

— Не забывай, пистолет ещё у меня. Вас здесь четверо… простите, трое. Ведь тебя мне трогать нельзя. — Я кивнула на Талиба. — В обойме восемь пуль. У вас с математикой всё в порядке, мальчики?

— А что потом? — спросил Талиб с искренним любопытством.

— Не знаю. — Я перевела пистолет на него. — Убью тебя, возьму в заложники кого-нибудь из твоих людей, убью и спрячу здесь всех, чтобы, пока тебя ищут, мы смогли убежать.

— Ты его так сильно любишь?

— Со мной ты можешь делать всё что угодно, — сказала я, и голос мой был холоден, как лёд. — Но моих близких не трогай.

Талиб молча кивнул.

— Начинай.

Человек, стоявший рядом с Вадимом, размахнулся и ударил его в лицо. Голова Вадима мотнулась в сторону.

Во мне что-то проснулось.

Что-то тёмное. Древнее. То, о существовании которого я даже не подозревала.

Я выстрелила.

С холодной головой. Не думая о том, кто передо мной и что будет дальше. Просто прицелилась и нажала на спуск.

Пуля попала человеку Талиба в плечо — именно туда, куда я целилась. Не в голову, не в сердце. Я не хотела убивать. Только показать Талибу, что я серьёзна.

Амин и второй охранник рванули к раненому, вытаскивая его из подвала. Внизу остались только я, Вадим, Саид и Талиб.

— Талиб, — сказала я, опуская пистолет, — отпусти его. И я обещаю, что буду слушаться.

— Будешь… покорной?

Как же он бесит меня.

— Буду!

— Твой жених решил штурмом взять мой дом, — Талиб говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Убить моих людей. Я такое не прощаю.

— Что ты…

Я не успела договорить. Он подошёл сзади, взял мои руки в свои и направил пистолет на Вадима. Его губы коснулись моего уха.

— Ты должна выстрелить в него, — прошептал он. — Точь-в-точь в то же место, куда подстрелила моего человека.

Я повернула голову, насколько могла. Посмотрела на него.

Его лицо было без эмоций. Ни одна мышца не дрогнула. Как можно быть таким бесчеловечным?

Мы смотрели друг на друга — казалось, целую вечность. Сейчас его глаза были другими: вокруг чёрные, а в центре — медные, с золотыми искрами. Даже не скажешь, что он ровесник моего отца — только морщины вокруг глаз выдают возраст.

— Очисти разум, — сказал он тихо. — Отключи эмоции.

Как под гипнозом, я повернулась к Вадиму. Он смотрел на меня — не с осуждением, не с ужасом. Он смотрел с доверием.

Чувствуя запах пороха, я прицелилась в плечо — туда, где будет меньше повреждений. Мягкие ткани, никаких важных артерий. Пуля пройдёт навылет.

Я выстрелила…

Вадим закричал — сдавленно, сквозь зубы. Кровь хлынула из раны, заливая футболку.

Я бросилась к нему, но Талиб схватил меня за талию, удерживая на месте. — Пусти! Ему нужна помощь!

— Не переживай, Саид ему поможет.

— И я просто должна вам верить? — Я вырывалась, била его по рукам, пыталась укусить. — Да вы же не люди!

Я толкала его изо всех сил. Снова и снова. Он даже не сопротивлялся — просто стоял, как скала, и я не могла сдвинуть его с места.

Внутри что-то сломалось. Истерика нахлынула внезапно — слёзы, крик, дрожь. Я била его кулаками в грудь, и он позволял. Он просто стоял и смотрел.

Потом Талиб схватил меня за подбородок, заставляя поднять голову, и ударил.

Пощёчина была хлёсткой, обжигающей. Я замерла, приходя в себя.

— Я тебя ненавижу! — прошептала я, глядя в его чёрные глаза. — Ты — худшее, что случилось в моей жизни.

Он отпустил меня. Отступил на шаг.

— Сегодня Камилла, ты немного повзрослела…

Совершенное оружие.

Талиб.

Прошла неделя после того, как она выстрелила.

Камилла держала слово — была тихой, послушной, почти незаметной. Почти. Амин каждый вечер приносил мне отчёт: ест плохо, почти ничего, худеет, но не жалуется, не плачет, не просит. Сидит в своей комнате часами, смотрит в одну точку и молчит.

Я знал, что это не смирение. Это затишье перед бурей. Но мне было всё равно. Когда я её увезу, она изменит своё решение. Осталось закончить несколько дел — и начало будет положено.

Вечером мы с Саидом возвращались с переговоров. Дорога была пустынной — только лес по обе стороны и редкие фонари, разбивающие темноту на рваные пятна света. Я смотрел в окно, но видел не деревья — видел её лицо в тот момент, когда она нажимала на спусковой крючок. Ни страха, ни сомнения. Только холодная, чистая решимость.

Саиду я доверял больше, чем остальным. Дружба с Олегом научила меня, что полагаться можно только на себя, но Саид… Саид был исключением.

— Саид, всё готово?

— Да. Самолёт будет ждать вас. Я сам всё проверил.

Он вёл машину уверенно, как всегда — ни одного лишнего движения.

— Талиб, можно личный вопрос?

— Говори. Что тебя беспокоит?

Саид помолчал секунду, собираясь с мыслями. Я знал этот его жест — пальцы сжимают руль чуть сильнее, взгляд становится жёстче.

— Когда вы рядом с этой девчонкой, в вас будто бес вселяется. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Всё в порядке?

Я усмехнулся.

— Саид, зачем тебе эта информация?

— Вы можете мне не верить, но я переживаю за вас.

Саид был хорошим человеком. Я встретил его на родине, когда его семью убили какие-то подонки ради забавы — жену и двух дочерей, младшей было пять лет. После потери близких становишься озлобленным на весь мир. Я понимал его как никто другой.

Он жаждал мести. Мы встретились в баре, когда он уже был готов убить одного из них. Пришлось вмешаться — не без труда, но он послушался. Доверил мне своё горе. А после я продумал план, как наказать тех уродов. Они до сих пор жалеют, что остались живы.

— Талиб, вы меня слышите?

— Сколько мы уже знакомы? — спросил я, не оборачиваясь.

— Двадцать лет.

— Почти полжизни. — Я вздохнул. — Вторые полжизни. За первые приходится бороться с человеком, который когда-то тоже переживал за меня.

Саид сжал руль.

— Вы знаете… я никогда… я жизнью вам обязан.

— Я верю тебе, Саид. — Я посмотрел на него. — Не заставляй меня пожалеть об этом.

Саиду не было нужды врать. Он был человеком слова, как и я. Жаль, что сейчас слово ничего не значит для людей — важны только гарантии, контракты, подписи. Но есть вещи, которые не впишешь в договор.

Машина выехала на трассу. Огни города остались позади, впереди была только темнота и звёзды.

— Камилла… — начал я и замолчал, подбирая слова.

Саид ждал.

— Она очень похожа на девушку, которую я любил. — Голос мой стал тише, будто я говорил сам с собой. — Я безумно желал её. Она была умной, сразу меня заинтересовала. У нас начался роман — со страстью, со скандалами. Она сводила меня с ума.

В памяти всплыли те годы — запах её духов, смех, споры до хрипоты, примирения на рассвете. Я запретил себе думать об этом, но сейчас, когда Камилла была так близко, прошлое нахлынуло с новой силой.

— Но всё закончилось, — продолжил я. — Сейчас, глядя на Камиллу, я вижу ту сумасшедшую девчонку. Особенно её глаза… — Я замолчал. — Не могу оторвать от них взгляд.

На мгновение я вернулся в прошлое, вспоминая тот нежный образ моей любимой. Её улыбку, её зелёные глаза, её голос, который говорил: «Талиб, ты слишком много думаешь».

— И когда она рядом, мне не всегда удаётся контролировать себя. — Я усмехнулся горько. — Меня это злит. Какая-то девчонка выводит меня из себя.

Я повернулся к Саиду.

— Теперь ты знаешь немного о моём прошлом. Что скажешь?

Саид долго молчал. Потом сказал:

— Никогда ещё не слышал, чтобы вы с таким одушевлением говорили о ком-то. — Он сделал паузу. — Где сейчас эта женщина?

— Умерла.

— Мне жаль. Простите.

Я не ответил. Смерть — это единственное, к чему нельзя подготовиться. Как бы ты ни был силён, как бы ни был богат — она приходит, когда захочет, и забирает то, что любишь.

— А с девчонкой что будете делать? — спросил Саид.

— Она нужна мне, пока Власов не вернёт долг. — Я говорил сухо, по-деловому. — Она останется у меня.

— Вы сможете её отпустить?

Вопрос повис в воздухе.

— Саид, я уже не тот парнишка, что мог из-за чувств бросить всё, не думая о последствиях. — Мой голос стал твёрже. — Я сам себя сделал. Моё имя говорит за меня — люди боятся, когда слышат его. У меня нет и не будет больше слабых мест. Я усвоил урок.

Саид кивнул, но я видел: он не до конца поверил. И сам я себе не до конца верил.

— Думаю, Власов не скоро сможет вернуть вам такую сумму, — сказал он. — Вы ведь годами вкладывались в эту сделку, чтобы обвести его вокруг пальца.

— Я не тороплюсь, мой друг. — Я улыбнулся — холодной, хищной улыбкой. — Это доставляет мне удовольствие — знать, что он страдает. Знать, что я загнал его в угол. И это только начало.

— Вы не переживаете, что после того, как вы её вернёте, он придёт за вами?

— После того как я с ней поработаю… — Я задумался. — Не факт, что она захочет уходить. А если и так, то Власову будет страшно приходить ко мне.

— Что вы собираетесь с ней сделать?

Я посмотрел в окно. В звёздном небе я увидел её лицо — зелёные глаза, сжатые губы, упрямый подбородок.

— Создать совершенное оружие, — сказал я. — Она умная девушка. Нужно только раскрыть в ней это… и придать лоск.

Камилла.

Мне казалось, что я сильная и могу справиться со всем. Но последнее время с трудом удавалось не опускать руки. Талиб победил. Он показал, кто умнее и у кого сила.

После того, что случилось с Вадимом, мои сны стали ещё реалистичнее. В них я искала отца или маму — бродила по тёмным коридорам, открывала двери, за которыми ничего не было. А когда находила, они были мертвы. Иногда мне снилось, что я убиваю Талиба, а потом оказывалось, что на его месте был отец, и я падала в пустоту.

Просыпалась с криком, но никто не приходил.

Амин снова начал приходить, приносить еду. Но мне не хотелось есть. Еда стояла на тумбочке, остывала, покрывалась корочкой, и Амин уносил её почти нетронутой. Он не говорил ни слова, только смотрел с чем-то, похожим на жалость.

Я дала себе время на переживания. Немного. А потом сказала себе: хватит.

Мне нужен план. Нужно продумать каждый шаг. Я выберусь отсюда — и Талиб сам меня отпустит. Просто нужно придумать, как. А сейчас я немного усыплю их бдительность. Пусть думают, что я сломлена. Пусть думают, что я покорна.

Бой проигран, но не война.

Наверное, смешно слышать мои мысли со стороны: мелкая девчонка против такого властного мужчины. Но во мне проснулось что-то, чего я раньше не знала. Та самая тёмная сила, которая заставила меня нажать на спуск. Я не боялась её. Я училась ей управлять.

Дверь открылась без стука.

Саид вошёл и остановился на пороге, скрестив руки на груди. Смотрел на меня, как статуя горгульи — неподвижно, без эмоций.

Я высвободилась из одеяла. Ну и видок у меня сейчас — наверное, обхохочешься. Волосы спутаны, под глазами круги, футболка мятая.

— К новым гостям я не готова, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

И вдруг я увидела.

Или мне показалось?

Он улыбнулся. Уголками губ — чуть-чуть, на долю секунды. Но я заметила.

Каменная статуя умеет улыбаться. Чёрт возьми.

— Я принёс тебе вещи, — сказал он, кивнув на пакет, который поставил у двери. — Завтра уезжаем.

Тревога нарастала. Если этот ублюдок увезёт меня за границу, да ещё без документов, я точно никуда не смогу убежать.

— Мне разрешено знать, куда?

— Талиб сам тебе скажет, если посчитает нужным. — Саид развернулся. — Завтра. Будь готова.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Ну вот. Сиди тут и думай. Чёртовы арабы.

Я хотела сказать «чёртовы люди Талиба», но в голову пришло именно это. Наверное, сказывается усталость.

Я посмотрела на пакет. Внутри оказались вещи — простые, удобные: джинсы, футболки, свитер, нижнее бельё. И кроссовки. Настоящие кроссовки, не шлёпанцы, в которых я ходила две недели.

Значит, едем серьёзно.

Ладно. От этих переживаний я делаю хуже только себе. Как говорила Скарлетт О’Хара: «Не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра».

Я переоделась, натянула кроссовки и легла на кровать, глядя в потолок.

Завтра — новый день. Новый город. Новая клетка.

Но я не сдамся.

Олег Власов.

Больница пахла хлоркой. Я ненавидел этот запах — он напоминал мне о матери, которая угасала здесь.

Вадим лежал на кровати, закинув руку за голову. Перевязка на плече была свежей — видно, только что поменяли. Лицо бледное, под глазами синяки, но в глазах — живой, острый блеск.

— Крёстный… — Он попытался приподняться, но я жестом остановил его.

— Лежи. Как ты?

— Долго я здесь провалялся?

— Два дня. Мне позвонили из больницы, сказали, что тебя привезли без сознания.

Вадим провёл рукой по лицу.

— Что случилось? — Я сел на стул у кровати.

Он посмотрел на меня — долгим, тяжёлым взглядом.

— Я нашёл её, крёстный.

— Камиллу?

— Да. Парни по камерам проложили путь его машины — от ресторана до особняка.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Сжал подлокотники стула.

— Почему ты мне ничего не сказал? Мы бы взяли больше людей.

— Крёстный, я, когда узнал, где она, сразу полетел. — В его голосе послышалась горечь. — Людей я взял немало, но у Талиба они оказались проворнее.

— Они не проворнее. — Я покачал головой. — Просто он ждал тебя. Или меня. Он был готов. — Я наклонился ближе. — Как она? Он что-то сделал с ней?

— Физически — нет. — Вадим замолчал. — Но…

— Что, Вадим? Говори!

Он избегал моего взгляда. Я знал этот его жест — когда он не хочет говорить правду, но вынужден.

— Это Камилла стреляла в меня.

Я не поверил своим ушам.

— Не может быть. — Я откинулся на спинку стула. — Она бы не стала. Ты, наверное, всё перепутал.

— Талиб ей приказал. — Вадим наконец посмотрел на меня. — Так она спасла мне жизнь.

Я закрыл глаза. В голове гудело.

— Что же он творит, идиот…

— Она была будто под гипнозом. Глаза стеклянные, в них не было жизни. — Он сглотнул. — Я смотрел и на миг подумал, что она убьёт меня. Столько злости и гнева… Он ожесточает её, крёстный.

Я молчал. Потому что не знал, что сказать.

— Вадим, — начал я после долгой паузы, — я пришёл не только узнать, как ты себя чувствуешь. У меня плохая новость.

— Что-то с отцом? — Он напрягся.

— Талиб улетел на родину. — Я выдержал паузу. — И забрал с собой Камиллу.

Вадим попытался вскочить, но боль в плече пригвоздила его к кровати.

— Какого чёрта? Куда улетел?

— Марокко.

— Зачем он забрал её?

— В этом весь Талиб. — Я встал, подошёл к окну. За стеклом был серый больничный двор и чахлые деревья. — Ты никогда не знаешь, чего от него ожидать. Когда мои люди сообщили, что он едет в аэропорт, мы поехали за ним. Я молил Бога, чтобы её там не было.

— И?

— Мы попытались их остановить, но я прогадал. — Я повернулся к Вадиму. — У Талиба везде свои люди. Нас приняли сразу, как мы подъехали. Отвезли в полицию. За вторжение в частные владения хотели завести дело. Мне пришлось поднимать все связи, чтобы замять это.

— Я полечу за ней! — Вадим снова дёрнулся.

— Не смеши меня, мальчишка. — Мой голос стал жёстче. — Мы здесь не смогли его схватить. Не говоря уже о его родном доме.

— И что теперь? Сдаться?

— Нет. — Я подошёл к его кровати, положил руку на здоровое плечо. — Никто не будет сдаваться. Просто освобождение Камиллы будет не простым и не быстрым делом, как мне казалось.

Вадим закрыл глаза. Я видел, как он борется с болью — не физической, а той, что глубже.

— Я вспомнил, — сказал он вдруг. — Перед тем как меня отвезли в больницу, человек Талиба сказал, что они хотят от вас.

Я замер.

— Говори, Вадим. Говори.

— Все деньги, которые он вложил в сделку. — Вадим открыл глаза. — Плюс двадцать процентов. И компанию.

Я отшатнулся, будто меня ударили.

— Это же огромные деньги, — прошептал я. — У меня даже половины этой суммы нет.

— Тогда он вернёт её. — Вадим смотрел на меня в упор. — Вы верите ему?

Я прошёлся по палате, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Талиб — человек слова, — сказал я наконец. — За это его все уважают. Он не уронит свой авторитет. Компания ему не нужна — это просто трофей. Он хочет забрать у меня всё. Включая семью.

— Это риск, — не сдавался Вадим. — Он ведь может причинить ей боль. Или ещё хуже…

— Хватит, Вадим! — Я повысил голос, и он замолчал. — Талиб любил всего одну женщину. И продолжает её любить, хоть и понимает, что её уже не вернуть.

Я сел на стул, чувствуя, как из меня выходит всё напряжение.

— Ты думаешь, почему он забрал именно Камиллу с собой? Почему не тебя или кого-то из нас?

Вадим молчал.

— Потому что вы его враг, а она ваша дочь, — сказал он неуверенно.

— Он мог забрать вас двоих. — Я покачал головой. — Но предпочёл только её. Потому что она похожа на ту женщину, которую он любил.

Вадим поднял на меня взгляд.

— Этот образ преследует его всю жизнь. — Я говорил тихо, почти шёпотом. — Прошло уже больше двадцати лет, а он так и не отпустил её.

В палате повисла тишина. Только пикал кардиомонитор да где-то далеко кричала чайка.

— Крёстный, а что, если он узнает правду?

Я посмотрел на него. На этого мальчишку, который стал почти сыном. На его избитое лицо, на перевязанное плечо.

— Не узнает, — сказал я. — Никогда. Я позабочусь об этом.

Но в душе я не был уверен.

И это было страшнее всего.

Глава 5 - Золотая клетка.

Прошло три года.

Талиб.

Я стоял на веранде, глядя, как утреннее солнце золотит верхушки деревьев. Воздух был прозрачным и холодным. Где-то внизу, в конюшне, фыркнула лошадь. Я знал, что Камилла любит бывать там. Значит, сегодня она проснулась рано.

— Готова? — спросил я, не оборачиваясь.

— Да.

Её голос был спокойным, без тени сомнения. Я повернулся. Она стояла в дверях — чёрные бриджи, плотная куртка, волосы собраны в тугой пучок. Никаких украшений. Ничего лишнего.

Она стала другой. Не той испуганной девчонкой, которую я привёз сюда.

Сегодня мы отправились на охоту. Недалеко от поместья раскинулся лес — густой, дикий, идеальный для нашей цели. Амин уже ждал у машин, проверял оружие.

Мы шли по тропе молча. Я смотрел на неё — на её лёгкую походку, на то, как она сканирует взглядом пространство, как держит руки свободно, но готовыми в любой момент выхватить пистолет.

— Куда будешь стрелять? — спросил я.

Она не повернула головы.

— Смотря что тебе нужно: ранить или убить?

Я не мог не восторгаться ею. Всего три года назад она была загнанным зверьком, который боялся собственной тени. А теперь — превосходное оружие в моих руках. Острое, отточенное, смертельное. Я гордился тем, что именно я приложил к этому руку.

— Хочу, чтобы ты убила, — сказал я.

Она кивнула. Без лишних вопросов. Без колебаний.

Камилла скрылась в глубине леса. Я смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился между стволами.

— Амин, подстрахуй её.

Он ушёл следом. Я остался один, прислонившись к дереву, и ждал. В такие моменты я чувствовал странное спокойствие — будто время останавливалось.

Через два часа они вернулись.

Камилла шла первой. Лицо — каменная маска, ни единой эмоции. За ней Амин тащил по земле мою добычу — человека, которого я приказал выследить ещё неделю назад.

Я смотрел на Камиллу. На её бесстрастное лицо. И понял, что давно уже не видел на нём никаких эмоций. Ни радости, ни гнева, ни страха. Только холодную, выверенную пустоту.

Когда мы только приехали сюда, она плакала. По ночам кричала — так громко, что слышала вся прислуга. Впрочем, это не изменилось полностью. Она до сих пор кричит во сне. Но реже. И не плачет.

— Кидай, — приказал я.

Амин бросил тело на землю. Человек застонал — я видел, что он ранен. Пуля в ноге, пуля в плече. Её любимые места. Не смертельно, но достаточно, чтобы обездвижить.

— Что это, Камилла? — спросил я, наклоняясь к ней. — Разговор был о другом.

Она посмотрела на меня — холодно, прямо.

— Это ты хочешь его смерти. Вот и убивай сам. А я посмотрю.

Я усмехнулся. Она изменилась, но где-то глубоко внутри всё ещё пряталась та самая испуганная маленькая девочка. Которая боится убивать.

Человек на земле зашевелился, поднял голову. Увидев меня, он побледнел так, что его лицо слилось с грязью.

— Не убивайте! — закричал он. — Прошу вас, не убивайте меня! У меня есть… есть деньги! Немного, но я всё отдам вам! Только не убивайте!

Камилла присела рядом с ним на корточки. Я видел её профиль — острый, хищный.

— Поверь, — сказала она тихо, — лучше попроси, чтобы он убил тебя сразу.

Она поднялась и, не оборачиваясь, пошла к дому.

— Босс, — Амин подошёл ближе, — что делать с ним?

Я перевёл взгляд на этого червяка. Он вызывал отвращение одним своим видом — трясущийся, жалкий, в грязной одежде. Такие, как он, не должны ходить по земле.