Kitabı oxu: «Свекровь и невестка. Истории из жизни»
Свекровь приходила к нам без звонка со своим ключом. Я ответила ей тем же
В субботу в восемь утра я стояла в ванной в одном полотенце, когда в прихожей щёлкнул замок.
— Оля! Вы что, ещё спите? — разнеслось на всю квартиру. — Я вам творожку принесла, деревенского!
Тамара Петровна. Моя свекровь. Со своим ключом от нашей квартиры.
Ключ ей дал Дима в тот же день, когда мы въехали. «На всякий случай, — сказал он. — Мало ли, трубу прорвёт, а мы в отпуске». За два года трубу не прорвало ни разу. А Тамара Петровна приходила по три раза в неделю.
Она приходила, когда нас не было, и тогда вечером я находила в холодильнике кастрюлю супа, а в шкафу — переложенное по-своему бельё. Она приходила, когда мы были дома, и тогда я узнавала, что полы у меня «как в общежитии», а шторы «унылые, как в поликлинике». Однажды я вернулась с работы и не нашла свой любимый плед.
— Я его выбросила, Оленька, он же весь в катышках. Я вам новый купила, вон, в пакете.
Новый был ярко-малиновый, с оленями.
Хуже всего было то, что придраться было не к чему. Она же помогала. Суп варила, цветы поливала, творожок носила.
— Ну что ты, — говорил Дима, когда я пыталась с ним поговорить. — Мама одна, ей скучно. Она же от души.
— Дима, она вчера читала мои письма из банка.
— Она просто конверты с пола подняла.
— Она их вскрыла.
— Ну, может, подумала, что это реклама.
С ней самой я тоже говорила. Мягко, вежливо, с тортом. Объясняла, что мы взрослые люди, что хочется приходить домой и знать, что там никого нет. Тамара Петровна кивала, вздыхала, промокала глаза платочком и повторяла: «Конечно, Оленька, конечно. Я всё понимаю».
А в понедельник я пришла с работы и увидела у нас на кухне её подругу Люсю. Люся пила чай из моей любимой кружки.
— Тамарочка дала ключик, — сообщила она. — Сказала, у вас тут тихо, а у меня соседи ремонт затеяли, с утра долбят. Я до вечера посижу, ты же не против?
Вот тогда я поняла, что разговорами ничего не добьюсь.
Замок я менять не стала. Это была бы война, а Дима свою маму любил, и я его за это тоже любила. Я поступила по-другому.
У нас тоже был ключ от квартиры Тамары Петровны. Висел на общей связке в прихожей. На всякий случай. Мало ли, трубу прорвёт.
В среду я отпросилась с работы пораньше и в два часа дня открыла дверь свекрови. По средам она всегда ездила на рынок, это я знала точно. Я вымыла у неё полы — тщательно, с хлоркой. Переставила на кухне банки с крупой: по алфавиту, так же удобнее. Сняла с окна её любимые бархатные шторы цвета бордо и повесила льняные, светлые, которые купила накануне. Бархатные сложила в пакет и оставила на столе записку:
«Тамара Петровна, ваши шторы совсем выцвели, я повесила новые. От души! Ваша Оля».
Вечером она позвонила Диме. Я слышала из комнаты, как он оправдывается: «Мам, ну она же помочь хотела… Ну что ты сразу… Ну приятно же, когда о тебе заботятся».
Я улыбнулась и пошла ставить чайник.
В пятницу я пришла к ней снова. На этот раз она была дома, смотрела сериал. Я открыла дверь своим ключом, громко крикнула: «Тамара Петровна, это я, не пугайтесь!» — и прошла с пакетами прямо на кухню.
— Оля? — Она выглянула из комнаты в халате и бигуди. — Ты… как ты вошла?
— Так у нас же ваш ключ, на всякий случай. Я вам котлет принесла, а то вы одна, вам, наверное, скучно для себя готовить. — Я открыла её холодильник. — Ой, а это что? Колбаса? Тамара Петровна, вам же нельзя колбасу, там одна химия. Я заберу.
— Это докторская! — сказала свекровь не своим голосом.
— Тем более.
В субботу я привела к ней свою маму. Мама у меня человек тихий, ей было ужасно неловко, но я попросила подыграть. Мы позвонили в дверь — один раз, коротко — и тут же открыли своим ключом.
— Мы ненадолго! — крикнула я из прихожей. — У мамы на даче воду отключили, ей бы душ принять. Вы же не против? Мы же одна семья!
Тамара Петровна стояла посреди коридора и смотрела на мою маму с полотенцем через плечо. Мама смотрела в пол. Пауза длилась, наверное, секунд десять. Потом свекровь сказала:
— Оля. Можно тебя на кухню?
На кухне она села на табуретку очень прямо. Тридцать лет она проработала завучем в школе, и я сразу почувствовала себя восьмиклассницей, которую поймали со шпаргалкой на контрольной. Я ждала крика, слёз, звонка Диме. А она помолчала и сказала:
— Шторы, между прочим, хорошие. Светлее стало.
— Я рада.
— А колбасу верни.
— Верну.
Она помолчала ещё.
— Ты ведь нарочно.
— Нарочно, — сказала я. — Тамара Петровна, мне неприятно, когда в мой дом заходят без спроса. Вот как вам сейчас. Только вам — неделю, а мне — два года.
Она отвернулась к окну. Я видела, как у неё дрожит подбородок, и мне вдруг стало её жалко до слёз. Она ведь правда не со зла. Муж ушёл от неё, когда Диме было пять. Тридцать лет одна, и вся её жизнь была — сын. А потом сын вырос, женился и уехал в свою квартиру, где теперь распоряжалась какая-то Оля.
— Я думала, я вам нужна, — сказала она тихо. — Думала, без меня вы пропадёте.
— Нужны, — сказала я. — Только со звонком.
Ключ она вернула в тот же вечер. Положила на тумбочку в прихожей, ничего не сказала и ушла. Дима ходил мрачный два дня, пока мама сама ему не позвонила и не сказала: «Димочка, у тебя умная жена. Береги её».
Я этого не слышала. Мне потом Дима рассказал, и голос у него был такой, будто ему вручили медаль.
* * *
С тех пор прошло три года. Тамара Петровна всегда звонит перед тем, как приехать. Даже если уже стоит у подъезда — звонит снизу: «Оленька, я тут рядом, к вам можно?» Мы зовём её на все праздники, и она приходит со своим знаменитым пирогом с капустой. Когда родилась Машенька, я сама дала свекрови ключ — чтобы она могла посидеть с внучкой, пока я сплю после бессонной ночи. Вечером она его вернула. Положила на тумбочку, рядом с моим.
Её бархатные шторы так и лежат в пакете на антресолях, а на окне висят светлые. Подругам она рассказывает: «Это мне невестка подарила. Со вкусом девочка».
Про колбасу, правда, вспоминает до сих пор.
Свекровь три года «занимала» у меня деньги и не отдавала. А потом я нашла её тетрадь
Первый раз свекровь попросила у меня денег, когда Соне было три месяца.
Она пришла посмотреть на внучку, постояла над кроваткой, поправила одеяльце и сказала, не оборачиваясь:
— Лена, одолжи пять тысяч до пенсии. Не хочу у Серёжи просить, у него и так ипотека.
Я дала. Мне было даже приятно: Валентина Сергеевна никогда ни о чём меня не просила. Она вообще со мной почти не разговаривала. Бывший главный бухгалтер завода, сухая, прямая, с вечно поджатыми губами. На свадьбе она подарила нам конверт и сказала одну фразу: «Живите по средствам». Больше за весь вечер я не услышала от неё ни слова.
Пять тысяч она не вернула. Через месяц попросила ещё пять. Потом десять — «на зубы». Потом пятнадцать — «на лекарства, только Серёже не говори, расстроится». И так — каждый месяц, три года подряд.
Я не говорила. Сначала потому, что неудобно. Потом потому, что Серёжа и правда бы расстроился, а у него и без того хватало забот. Он много работал, часто уезжал в командировки, приходил поздно и усталый. А я после декрета вышла администратором в салон красоты и откладывала каждую копейку. И каждую копейку, которую я откладывала, свекровь забирала — вежливо, по-деловому, «до пенсии».
Однажды я посчитала. Вышло двести девяносто тысяч. Я тогда проплакала полночи в ванной, чтобы не разбудить Соню. На эти деньги можно было закрыть часть ипотеки. Можно было свозить Соню на море — она ни разу не видела моря.
— Валентина Сергеевна, — решилась я однажды. — Может, вы хоть часть вернёте? Нам самим сейчас тяжело.
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Тяжело? — переспросила она. — Ну, раз тяжело, значит, больше просить не буду.
И через две недели попросила восемь тысяч.
* * *
На Серёжин день рождения мы собрались у неё. Я пошла на кухню за салатом и услышала, что свекровь говорит по телефону в коридоре — тихо, прикрывая трубку ладонью:
— Ничего, Галя. Недолго ей осталось. Скоро всё узнает.
Увидев меня, она замолчала и спокойно положила трубку.
Весь вечер я сидела как на иголках. Кому — ей? Мне? Что я узнаю? Я перебирала в голове самое страшное. Может, она хочет развести нас с Серёжей. Может, нашла ему другую — из «хорошей семьи», какой я, по её мнению, никогда не была. Может, деньги нужны ей для этого: на юриста, на что-то ещё, о чём я даже думать боялась.
Дома я спросила у Серёжи, с кем дружит его мама.
— С тётей Галей, с работы ещё, — зевнул он. — А что?
— Да так.
Он отвернулся к стене и сразу уснул. А я лежала и смотрела в потолок до утра.
* * *
В феврале Валентина Сергеевна поскользнулась у подъезда и сломала руку. Позвонила почему-то не сыну, а мне.
— Серёжа на совещании, — сказала она в трубку ровным голосом, будто сообщала о погоде. — Лена, привези мне в больницу паспорт, полис и халат. Документы в серванте, в верхнем ящике. Ключ у соседки из сорок седьмой.
Я никогда не бывала в её квартире одна. Там было чисто и тихо, как в музее. На стене висела наша свадебная фотография — я не знала, что она её повесила. Я открыла верхний ящик серванта. Паспорт, полис, конверты с квитанциями, сложенные по месяцам. И под ними — толстая тетрадь в клеёнчатой обложке. На обложке аккуратным бухгалтерским почерком было написано: «Лена».
Я знаю, что чужие тетради читать нельзя. Но на обложке было моё имя.
Я открыла её прямо там, стоя у серванта.
Каждая страница была расчерчена на столбики. Дата. Сумма. «Взято у Лены». И рядом ещё один столбец, который я сначала не поняла: «Положено». Напротив каждой суммы — та же сумма. Пять тысяч — положено пять тысяч. Десять — положено десять. Внизу каждой страницы стоял итог, подчёркнутый двумя линиями. А на полях встречались короткие записи — тем же ровным почерком:
«Серёжа опять взял кредит. Третий».
«Видела его с ней у торгового центра. Лена не знает».
«Он хочет продать квартиру после развода. Лене с Соней жить будет негде».
У меня задрожали руки. Я перевернула ещё несколько страниц, и тетрадь чуть не выпала на пол. Последняя исписанная страница была датирована прошлой неделей. Под последней суммой стояли две строчки:
«14 мая — нотариус. Сказать Лене? Нет. Пусть сначала Серёжа сам ей признается. Если не скажет до лета — скажу я».
* * *
В больницу я приехала через час. Валентина Сергеевна сидела на кровати с загипсованной рукой, такая же прямая, как всегда. Я положила на тумбочку пакет с халатом. Сверху — тетрадь.
Она посмотрела на тетрадь, потом на меня.
— Прочитала, — сказала она. Не спросила, а сказала.
— Прочитала.
— Ну и хорошо. — Она здоровой рукой похлопала по одеялу рядом с собой. — Садись. Только не плачь, тут люди.
И рассказала.
Год назад она случайно увидела в телефоне сына сообщение. Женщину звали Кристина, ей было двадцать шесть. Серёжа обещал ей, что «к лету всё решит». Валентина Сергеевна позвонила знакомой из банка и узнала, что на сыне три кредита. Потом увидела их вдвоём у торгового центра — в тот день, когда у него по легенде была командировка.
— Я с ним говорила, — сказала она. — Он мне сказал: «Мама, не лезь, это моя жизнь». Моя жизнь… А Соня — тоже его жизнь? А ты? Ты три года мне деньги носишь и ни разу не попросила по-настоящему вернуть. Я таких людей за всю жизнь знала человек пять, не больше.
— Так зачем вы их брали? — Голос у меня сорвался. — Зачем?
— Затем, что всё, что ты откладывала, ушло бы на его долги. Он бы попросил — ты бы отдала. Ты всё отдаёшь, я же вижу. А у меня не возьмёт: я мать, я бухгалтер, я каждую копейку записываю. — Она чуть заметно усмехнулась. — Всё лежит на вкладе. Двести девяносто восемь тысяч и проценты. Твои. До копейки.
Я молчала. Я не могла говорить.
— А нотариус четырнадцатого мая, — продолжила она, — это я свою однушку на Соню оформляю. Дарственную. Чтобы у вас с ней был свой угол, что бы он там ни решил. На эту квартиру он рта не раскроет: она не его и никогда его не будет.
— А тётя Галя? — зачем-то спросила я. — «Недолго ей осталось»?
Валентина Сергеевна подняла бровь.
— Подслушивала? — Она покачала головой. — Это я про тебя. Что недолго тебе осталось ходить и ничего не знать. Галя всё говорила: скажи ей, скажи. А я ждала, что он сам скажет. Мужчина должен сам.
Он не сказал. Ни в марте, ни в апреле.
* * *
В мае я сама поставила перед ним тарелку с ужином, села напротив и сказала:
— Серёжа, я знаю про Кристину. И про кредиты.
Он долго молчал. Потом спросил:
— Мама?
— Мама, — сказала я. — Только не в том смысле, в каком ты думаешь.
Развод был тяжёлым, но я его пережила. Квартиру, купленную в браке, мы разделили через суд. Свои кредиты Серёжа оставил при себе: юрист объяснил ему, что деньги, потраченные не на семью, — это его личные долги. Вклад Валентины Сергеевны я не тронула ни на рубль, пока всё не закончилось. А потом потратила ровно его половину — на море.
Мы поехали втроём: я, Соня и бабушка Валя с рукой, которая ещё ныла на погоду. Соня впервые увидела море и визжала так, что оборачивались все отдыхающие. Свекровь сидела под зонтиком в соломенной шляпе — я никогда не видела её в шляпе — и смотрела на внучку. Потом сказала, не поворачивая головы:
— Он мой сын, Лена. Я его люблю. Но правда есть правда.
— Я знаю, — сказала я.
— И вот ещё что. — Она поправила шляпу. — Пять тысяч не одолжишь? До пенсии.
Я засмеялась так, что Соня прибежала посмотреть, что случилось.
Тетрадь в клеёнчатой обложке теперь хранится у меня. Под строчкой про нотариуса её рукой дописано: «Сказала. Правильно сделала».
Pulsuz fraqment bitdi.