Kitabı oxu: «Мы, твои жены и дети»

© Колочкова В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Надо верными оставаться,

До могилы любовь неся,

Надо вовремя расставаться,

Если верными быть нельзя.

Пусть вовек такого не будет,

Но кто знает, что суждено?

Так не будет, но все мы люди…

Все равно – запомни одно:

Я не буду тобою брошена,

Лгать не станешь мне, как врагу,

Мы расстанемся, как положено, –

Я сама тебе помогу.

Вероника Тушнова «Надо верными оставаться…»

К вечеру снег совсем разбушевался, перешел в яростную метельную круговерть. Вон в свете фонаря как снежные вихри выплясывают! Можно только представить, что сейчас на дорогах творится… И как теперь домой ехать? Страшно ведь. Тем более она водитель никчемный, хоть и права есть. И машина хорошая, новая. Но что с того, что она новая, от этого ее умение водить не улучшится. Привыкла уже, что Митя всегда за рулем.

Ася вздохнула, отошла от окна, уныло глянула в сторону рабочего стола. Еще посидеть, что ли? Может, пока она документами занимается, и метель поутихнет? Хотя чего себя уговаривать, ничуть она не поутихнет. Говорят, на пять дней такая зимняя радость в город пришла. Снег, ветер, метель, гололед. Получите и распишитесь. И ладно бы накануне выходных, но сегодня еще понедельник! Значит, всю неделю ездить как-то придется! Вот спрашивается, зачем они квартиру продали, когда за город в свой дом переезжали? Мешала она им, что ли? А все Митя со своей занудной прагматичностью – зачем нам эта квартира, все равно там жить не будем, только расходы лишние.

Зря она его послушала. Сейчас бы нырнула в метро и через полчасика в квартире была. В тепле, в уюте, в беззаботности. Хотя можно ведь и к маме поехать. Да, и это было бы очень правильно, наверное. Именно сейчас – к маме, когда ей там плохо одной.

Правильно. Так надо. Но не хочется. Бессовестно не хочется, не по-дочернему! Эгоистически не хочется! Да и маме так удобнее – переживать свое горе одной. Неделю назад всего папу похоронили. А мама слишком его любила, чтобы впустить в свое личное горе еще кого-то. Даже родную дочь. Нет, не поедет она к маме. Лучше домой к Мите.

Митя… Митя-а-а-а… Я к тебе хочу… Ты слышишь, как я хнычу сейчас, как мне плохо и страшно? Ну Ми-и-ить…

И вздрогнула, когда услышала, как ожил вызовом телефон. Надо же, услышал! Почувствовал! А что? Так и должно быть, и никакой мистики!

– Ты еще на работе? Когда домой собираешься? Я тут с ума схожу один. Не знаю уже, куда себя приспособить. Такая тоска, блин.

– Да конечно, я на работе, где ж еще! Сам же знаешь, тут полный завал. С папиными бумагами никак не разберусь. Только сейчас понимаю, что он один все дела на себе тащил, а мы с тобой в фирме были как не пришей кобыле хвост. Еще и ты ногу сломал – так некстати!

– Да уж, некстати – это еще мягко сказано. Я бы покруче сказал. Сижу теперь, как дурак, маюсь бездельем, себя грызу. Надо опорой тебе быть в трудное время, а я…

– Перестань. Ты же не виноват. Я ж не хотела тебя упрекнуть, что ты…

– Да я понимаю. Тем более уж такой надежной опорой я тебе никогда и не был. Ты ж у нас девушка такая, особо в опоре не нуждаешься.

– Я нуждаюсь, Мить. Очень нуждаюсь. Вот сейчас смотрю в папин раскрытый сейф, на эти папки с документами. Ну почему, почему он никогда нас особо не напрягал, почему сам на себе все тащил? А вдруг мы теперь так не сумеем? Вдруг развалим все его дело, а? Боюсь я.

– А ты не бойся. Ты же умная, ты хваткая. И характер у тебя мужской. Это я рядом с тобой всего лишь подкаблучник, а ты…

– Ну зачем ты так, Мить? Никакой ты не подкаблучник! Перестань, пожалуйста!

– Ладно, не буду. А ты когда приедешь, Ась?

– Когда, когда… Ты в окно сегодня вообще выглядывал? Там такая метель! Как ехать-то? Боюсь я. Ты ведь знаешь, какой из меня водитель.

– Да нормально ты водишь, не прибедняйся! Другое дело, что в пробках надолго зависнешь. А может, такси вызовешь, а?

– Ой, какой прекрасный совет! – не удержалась она от сарказма. – Надо же, как все просто! Ты думаешь, один такой умный, да? Я ж тебе объясняю: на улице метель жуткая, все занесло. Какое, к чертовой матери, такси? Если к утру приедет, и то хорошо!

– Ну да, я как-то не подумал. Тогда к маме езжай, я уж тут один как-нибудь.

– Нет. Я приеду. Все равно другого выхода нет. И надо же тебя ужином накормить. Ничего, все едут, и я поеду. Только скоро не жди.

– Понял. Давай аккуратнее там. Ты прекрасно водишь машину, я уверен в тебе!

– Ага. Спасибо на добром слове. Я тронута. Ну все, я собираюсь, пока.

Нажала на кнопку отбоя, отодвинула телефон, решительно постучала ладонями о столешницу – готова, готова! Ничего страшного, не надо бояться! Ты прекрасно водишь машину, Ася! Твой муж Митя уверен в тебе!

Быстро оделась, выключила компьютер, сунула бумаги в сейф, деловито закрыла его, позванивая ключами. И усмехнулась неловко – деловая, блин. Наследница отцовского дела, бизнесвумен решительная, а машину водить боится.

В коридоре было пусто и гулко. Прошла мимо закрытых дверей кабинетов, спустилась на первый этаж. Охранник дремал в своем закутке, но вскочил тут же, засуетился:

– Вас до машины проводить, Анастасия Ивановна?

– Не надо. Сама дойду. До завтра.

Вышла на крыльцо, поморщилась досадно – будто оплеуху получила от колкого снежного ветра. Прикрыв лицо козырьком ладони, быстро пошла к машине, плюхнулась на водительское сиденье, встряхнулась. Ничего, ничего! Жизнь такая! Все едут, и она поедет! Ничего…

И вздрогнула, услышав, как кто-то стукнул в окно. Кто это? Охранник все же решил ее проводить? Или ему сказать что-то надо?

Приоткрыла окно, глянула – нет, не охранник. Парень какой-то. И смотрит пристально так, будто с претензией.

– Вам чего? – спросила сердито, глядя на парня исподлобья. – Денег хотите попросить, что ли? Так я по понедельникам не подаю!

Он от ее грубости опешил слегка, моргнул растерянно. И сразу подумалось, будто она его знает. Лицо смутно знакомое, точно видела где-то. А может, показалось. Да и лица в темноте толком не разглядеть!

Хотела было закрыть окно, но парень спросил торопливо:

– Вы же Анастасия Ивановна Говорова, я правильно понимаю? Ведь это вы, да?

– Ну допустим, – ответила слегка озадаченно. – А что, мы разве знакомы?

– Нет, мы не знакомы. То есть это вы со мной не знакомы. Понимаете, мне очень надо с вами поговорить.

– О чем? Вы кто вообще?

– Меня зовут Григорий Говоров.

Он так значительно проговорил свое имя и так внимательно на нее посмотрел, будто требовал, чтобы она немедленно прониклась тем обстоятельством, что у них одинаковая фамилия. Хотя чем тут проникаться, интересно? Ну фамилия… Вполне себе распространенная.

– Говоров я, понимаете? – повторил он с нажимом.

– И что? Пусть будет Говоров. Мне ваша фамилия ни о чем не говорит. Я вас не знаю. Отойдите от машины, мне ехать надо!

– Да, вы меня не знаете. Но мне правда надо с вами поговорить. Я все объясню. Может, впустите меня в машину?

– Еще чего? С какой это стати? Может, вам еще номер моей банковской карты продиктовать?

– Да не нужна мне ваша карта. Я ж говорю, просто надо поговорить.

– Да кто вы вообще такой, чтобы я с вами разговаривала?

– Я… Я ваш брат, вот кто! – произнес он почти с отчаянием, и ей даже показалось, промелькнули в его голосе слезные нотки, как у обиженного ребенка.

И засмеялась нервно. Такой день был суетный, голова кругом идет, и в документах ни черта не разобралась, еще и непогода, и метель эта, и Митя ногу сломал, и впрямь ехать надо. А тут здрасьте вам, приехали! «Я ваш брат!» Еще и психов ей для полного счастья не хватало! Ну что это, а? Совсем ее этот ужасный день доконать решил?

Оборвала смех, проговорила почти злобно:

– Отойдите от машины, ну! Чего вы к ней припали, как к мамке родной? Отойдите! Ненормальный, что ли? Я сейчас охранника позову!

– Да вы не сердитесь. Я ж ничего плохого вам не хочу. Я же просто поговорить. Ведь ваш отец – Иван Васильевич Говоров, правильно? Он умер восемь дней назад? Завтра девятый день.

Она глянула на него ошалело и вспоминала вдруг: да, точно, она же его видела! На кладбище видела, когда с отцом прощались! И в церкви он был, когда отца отпевали. Стоял рядом с какой-то женщиной, она вся такая заплаканная была, едва на ногах держалась. Даже хотела у мамы спросить, кто это, мол. Но маме было так плохо, что все равно бы ничего не поняла, не услышала.

– Впустите меня, я очень замерз. Я так долго тут стоял, вас караулил, – почти проскулил парень, утирая лицо от растаявшего снега. А может, и не от снега. Может, от слез.

– Ладно. Садитесь, – произнесла неожиданно для себя миролюбиво. – Садитесь, сейчас все выясним. Тут явно какая-то ошибка, потому что у моего отца есть только один ребенок. Это я. Кто-то вам просто мозги запудрил. Сейчас во всем разберемся!

И сама понимала, что миролюбие ее происходило от уверенности, что все это не может быть правдой, что парень просто ошибся и надо ему объяснить, что и впрямь не было у ее отца других детей, кроме нее. Просто быть не могло, и все тут. Исключено. Причем объяснить как можно скорее, ехать ведь надо, дома ее Митя со сломанной ногой ждет! Каждая минута на счету, между прочим!

А парень тем временем плюхнулся рядом с ней на сиденье, снова отер лицо, не снимая перчаток, проговорил неловко:

– Метель такая… Снег прямо в лицо…

И замолчал, глядя прямо перед собой, будто и не собирался ни о чем говорить. Будто успокоился, достигнув своей цели – сесть-таки к ней в машину.

– Ну что же вы замолчали? Вы же хотели что-то там мне объяснить! У меня времени очень мало, простите.

– Да, я понимаю. Я сейчас, только с духом соберусь. Я понимаю, что вам не хочется всего этого знать, очень даже все понимаю. И тем не менее! Я сын Ивана Васильевича Говорова! Он такой же мой отец, как и ваш! Просто он не хотел, понимаете? Не хотел, чтобы ваша мама…

– А вот про маму не надо! Это уж совсем не ваше дело! И вообще я уверена, что вы ошибаетесь. Как вас там, я забыла?

– Я Гриша. Григорий Иванович Говоров.

– Да не делайте вы уж такой акцент на свое отчество и фамилию! Уверяю вас, это ошибка! Не было у моего отца внебрачных детей, можете вы это понять или нет?

– Но… Вы же просто не знаете.

– Я знаю!

– А я знаю то, что я ваш брат! Да, отец не хотел, чтобы мы… Но теперь, когда его нет, я решил, что должен.

– Да что вы? – с тихим сарказмом спросила она. – Вы так решили, да? Как это мило с вашей стороны. Прям индийское кино, ни больше ни меньше! И что же дальше? Чего вы от меня ждете, интересно? Мне надо вам на шею кинуться, да? Какая радость, братец Вася нашелся!

– Я не Вася. Меня Григорием зовут. И мой отец – Иван Васильевич Говоров. Так в свидетельстве о рождении написано, между прочим.

– И это все ваши доказательства, да? Самому не смешно?

– Нет, не смешно. Я знаю, что это правда. Я любил своего отца, и он меня любил. А то, что вы обо мне не знали, не дает вам права. Даже юридически не дает вам права от меня отказываться! Объясняю же вам, что и в свидетельстве о рождении написано…

– Да мало ли, что там написано! На заборе тоже написано! Это еще не есть установленный юридический факт! В ту строку в свидетельстве о рождении кого угодно можно вписать! Хоть Билла Гейтса, хоть Илона Маска! Нет, я не исключаю, что ваша мама была каким-то образом знакома с моим отцом. Но записанный со слов матери отец юридически отцом не является.

– А вы что, юрист?

– Нет. Но я знакома с этой проблемой, у меня приятельница с ней сталкивалась! И я знаю, что говорю! Родительских прав и обязанностей у вписанного в строку мужчины не возникает, понимаете вы это или нет? Такая запись влечет ровно такие же последствия, что и отсутствие записи об отце ребенка. Ведь отцовство юридически не установлено, верно? Да и откуда?

– Да, это так. Но я, собственно, за этим и пришел к вам, чтобы вы помогли мне установить юридический факт отцовства. Ведь мы можем провести экспертизу. Если мы брат и сестра… Ведь можем?

– Ага, щас! Я все брошу и побегу проводить экспертизы! Делать мне больше нечего! Оно мне надо вообще?

Внутри у нее все бушевало от злости. Он что, ненормальный, этот мальчишка? Чего он себе придумал? Или его вразумил кто? Может, мать его придумала историю про якобы отца? Может, это какая-нибудь бывшая папина сотрудница, которая когда-то была в него влюблена безответно? А что, вполне может быть. Взяла и заморочила голову парню! Придумывают же некоторые несчастные мамаши про отцов – капитанов дальнего плавания, или летчиков, или агентов спецслужб. Но отец ведь не летчик и не агент! Он всего лишь бизнесмен, особо значительным капиталом не обладавший. И тем не менее, ведь точно парню голову заморочили! Явился этаким наглецом, требует генетической экспертизы.

Нет, в другое время она, может, и отнеслась бы к нему с сочувствием. Но сегодня, после тяжелого дня… Еще и дорога нелегкая впереди предстоит!

– Простите, если я вас обидел, – услышала она его тихое бормотание. – Я думал, вы пойдете мне навстречу. Это же и в ваших интересах тоже.

– В моих интересах? – снова взвилась она. – Это с какого же перепугу в моих интересах? Я что, похожа на идиотку?

– Ну ладно, что ж. Если вы не хотите, тогда я сам как-нибудь. И вы не думайте, я ведь прекрасно понимаю ваше нежелание, ваш сарказм.

– Что ж, и на том спасибо! – уже спокойнее ответила она. – Значит, мы все решили. А теперь прошу вас, выйдите из машины, мне ехать надо.

– Да, я сейчас выйду. Сейчас…

Он сглотнул нервно, и она увидела краем глаза, как дернулся кадык на его худой юношеской шее. Интересно, сколько же ему лет? Наверняка не больше восемнадцати-девятнадцати. Бедный, бедный пацан. Безотцовщина. Пришел ей что-то доказывать. Но что она может для него сделать? Вот, в машину пустила, пусть погреется. Замерз ведь, это видно. Но пора и честь знать.

– Я вот что еще хочу вам сказать, – вдруг с усилием проговорил парень, не глядя на нее. – Знаете, мне ведь по большому счету все равно, что вы обо мне сейчас думаете. Я к вам в родственники не навязываюсь.

– Да как же не навязываетесь, если навязываетесь! Вы ж сразу поспешили мне сообщить, что мы якобы брат и сестра, разве не так?

– Да, но я не это хотел сказать. То есть… Я просто предупредить вас хотел. Да, я считаю себя сыном Ивана Васильевича Говорова! Вы можете мне не верить – ваше дело! Но я-то знаю. У меня все доказательства есть.

– И какие же, интересно?

– Да всякие. Я часто общался с отцом, он приходил к нам. Он помогал нам.

– Кому это – нам?

– Мне и моей матери. Я понимаю, что вам это ужасно не нравится, но ведь это правда! Он был в моей жизни! Он любил меня! Я его родной сын. И мне очень просто будет установить это по закону. То есть его отцовство. Юридически установить. Просто я хотел, чтобы мы сами, я и вы, безо всяких споров.

– Скажите, а зачем? Зачем вам все это нужно, а? – задумчиво спросила она, глядя в окно.

И краем глаза отметила: а снежная буря-то утихает, кажется. Надо ехать. Чего она тут сидит, время теряет!

– Так зачем? – переспросила быстро, повернувшись к парню.

– Но это же понятно должно быть. Я хочу вступить в наследство. Я такой же ребенок моего отца, как и вы. Имею право!

Несколько секунд она молчала, глядя на него пристально. И ругала себя: с чего вдруг взялась жалеть этого наглеца? В машину к себе пустила, а он про наследство заговорил, надо же! Ну это уж ни в какие ворота.

И проговорила тихо и зло:

– А ну, пошел вон отсюда. Пошел, я сказала! Выметайся!

– Да не злитесь, я сейчас уйду. Но я имею право…

– Пошел вон! – уже крикнула она в истерике, и даже протянула руку, и сильно толкнула его в плечо. – Пошел вон, я сказала! Наследства он захотел, надо же! Хрен тебе, а не наследство! Убирайся же, ну? И чтоб я тебя больше никогда не видела, понял?

Парень вышел из машины, отступил на несколько шагов, развернулся. Стоял и смотрел, как она нервно выруливает с офисной стоянки на большую дорогу. Ей даже показалось, что он улыбается грустно.

Как потом ехала, не помнила. Конечно, попала в пробку, стояла со всеми в ряду, нервно сжимая пальцами руль. Зазвонил телефон, и ответила раздраженно:

– Да, Мить! Чего ты звонишь?

– Да ничего. Просто узнать хотел, как ты там. Скоро приедешь?

– Нет, не скоро! К маме еще заеду!

– Зачем? Ты же не собиралась?

– Значит, так надо, Мить! Обстоятельства поменялись! Хочу ей пару вопросов задать.

– Каких вопросов? И чего у тебя голос такой? Что-то случилось, чего я не знаю?

– Потом, Мить, потом… Потом все расскажу. Не мешай мне сейчас, ладно? А то еще въеду в кого-нибудь. Потом, все потом.

* * *

Ася решила не звонить в дверь – вдруг мама спит? Мало ли как у нее день сложился. После похорон она будто в другом измерении живет, путает день с ночью. Никак не может принять, что отца больше нет.

Да, трудно принять. Ей и самой трудно. Так хорошо, так весело и легко было с ним, так удобно было прятаться за его спиной, ничего не бояться, не ждать подвохов от жизни. Плыть по ней, сидя в легкой лодочке беззаботности, не думать испуганно об этом пресловутом «а вдруг…» Вдруг что-то случится, и жизнь изменится в плохую сторону. Не будет бизнеса, не будет достатка. Вот зря все-таки отец ничему ее не научил! Сидели у него на фирме вместе с Митей на номинальных должностях, ни к чему не обязывающих, а теперь надо вникать во все дела. И никто не подскажет, не надоумит, а наоборот, палки в колеса будет вставлять! Вот как этот юный наглец – пришел наследство себе требовать, поганец! Такой сопляк, а уже аферист, надо же!

Все это промелькнуло у нее в голове, пока открывала дверь, пока снимала куртку в прихожей.

В квартире было пугающе тихо – мама не вышла ее встречать. Прошла в гостиную, заглянула на кухню, потом осторожно приоткрыла дверь в спальню.

Уф, слава богу. Мама дома, с ней все в порядке. Лежит на кровати, подтянув к себе колени и сунув меж них сложенные ладони. Смотрит отрешенно.

– Мам! Ты чего меня не встречаешь? Ты же не спишь? А вдруг это не я пришла, а кто-то другой?

– Да кто, кроме тебя, может прийти, Асенька. Кому я нужна… Да и не надо мне никого, сил на общение нет.

– Люся, домработница, может прийти!

– А я ее уволила. Зачем мне теперь домработница?

– Да ты что? Жалко… Столько лет она у вас была. Можно сказать, свой человек, почти родственница. Не надо было с ней расставаться, мам. Ты же совсем одна, даже подруг у тебя нет.

– Да, нет у меня подруг. Мне они не нужны были. Папа мне всех подруг заменял. Я только им жила. Провожала его на работу, ждала с работы. Нет, никто мне больше не нужен был. Я так жить привыкла.

– А я, мам? Я тоже тебе не нужна?

– Ну что ты глупости говоришь, Асенька. Мы же сейчас о папе, не о тебе.

– Ладно, прости. И впрямь глупости говорю. Ты как себя чувствуешь, мам? Ты ела сегодня что-нибудь?

– Нет. Я ничего не хочу. Даже думать о еде не хочу.

– Так и лежишь весь день?

– Да… Я ж никому не мешаю, правда? Лежу и лежу. Иногда мне кажется, что я так папу с работы жду. Что еще немного – и он дверь откроет.

– Но так же с ума можно сойти, мам!

– И пусть.

– Ну знаешь… Так тоже нельзя! Что значит «пусть»? И каково мне все это слышать, подумай?

– Ладно, не волнуйся. Не сойду я с ума. Только оставь меня в покое, ладно?

Ася вздохнула, не зная, что еще ей сказать. Как заставить подняться с кровати и жить дальше. Ведь надо как-то заставить?

– Может, на кухню пойдем, хотя бы чаю выпьешь? Давай, а?

– Нет, не хочу. Вы идите с Митей, найдите там что-нибудь в холодильнике. Он ведь голодный, наверное.

– Мам, я без Мити. Он же ногу сломал, он дома. Я же тебе говорила.

– Да? А я не помню. Ну тогда поезжай к нему. Он же один там?

– И все-таки, мам, давай на кухню пойдем, ты съешь что-нибудь! При мне съешь! Тем более мне у тебя спросить кое-что надо! Ну пожалуйста, мам. Давай, давай, поднимайся.

Шагнула к матери, почти силой заставила ее встать. Ухватила за талию, повела за собой, чувствуя, какой тонкой стала эта талия, почти прозрачной. Мама и раньше была худенькой, но то была худоба другого рода – нежная и гибкая, как веточка ивы, а в последние годы эта худоба стала хрупкой, болезненной. Но в общем и целом годы маму щадили: в свои пятьдесят выглядела очень молодо. И если бы отец не умер… Уход его будто вернул маме ее законный возраст и даже добавил несколько лет. Сейчас Асе казалось, что она ведет на кухню не прежнюю маму, а ветхую старушку на дрожащих ногах.

– Мам, ну ты чего, в самом деле. Надо же вставать, надо ходить, надо жить как-то! – виновато бормотала она, усаживая ее за кухонный стол. – Папа бы этого не одобрил. Вот он на тебя смотрит сейчас и сердится!

– А для чего мне жить, Асенька? Кому я теперь нужна? Для кого жить?

– Ну для меня хотя бы.

– У тебя своя жизнь. Ты даже внуков нам с папой не родила.

– Мам, мне всего тридцать! Успею еще!

– Не всего тридцать, а уже тридцать! Вот родила бы мальчика, назвали бы его Ванечкой.

– Хорошо, мам. Договорились. Будет у тебя внук. Сегодня же мы с Митей займемся этой проблемой.

– Шутишь, да? Как ты можешь шутить, не понимаю? Как силы на это находишь?

– Мам, надо жить. Надо жить дальше. Вот просто так надо, и все.

Мать подняла на нее глаза и чуть наморщила лоб, будто не понимала, о чем она говорит. Ася поставила перед ней чашку с зеленым чаем, подвинула блюдце с нарезанным бананом, другое блюдце с сыром.

– Съешь хотя бы это, мам. Пожалуйста…

– Хорошо. Я съем. Только ты отстань от меня, ладно? И вообще… Ты же меня хотела о чем-то спросить? Ведь ты же за этим приехала?

– Да, я хотела. Только я не знаю, как у тебя спросить. А может, и вообще не стоит.

– Нет уж, спрашивай, если начала! Что за манера у тебя такая – вечно увиливать?

– Ну хорошо, я спрошу. Только ты восприми это нормально, ладно? Без эксцессов?

– Хорошо. Обещаю воспринять без эксцессов. У меня на них просто сил не хватит. Давай, спрашивай.

– Скажи, у папы был кто-нибудь, кроме тебя?

– В каком смысле? – вдруг зло спросила мама, отодвигая от себя чашку с чаем. – Что ты имеешь в виду?

Ася видела, как она напряглась, как сжалась вся в нервный комок. Сглотнула трудно и отвернулась. Помолчала немного, потом проговорила с той же злобной досадой:

– Тебе что, больше спросить у меня нечего, да? Почему такой идиотский вопрос вдруг пришел тебе в голову?

– Мам, ну что особенного я у тебя спросила? Есть же всего два варианта ответа на этот вопрос – да или нет! Трудно ответить, что ли?

– Да, трудно! Мне очень трудно. Я просто не ожидала, что ты… Что ты так можешь. Так жестоко.

– Ну почему сразу жестоко, – виновато пробормотала Ася, глядя, как набухают у мамы слезы в уголках глаз, как дрожат губы. – Во-первых, я и не думала ни о чем таком спрашивать, просто обстоятельства так сложились. А во-вторых, я думала, что ты просто удивишься и скажешь что-нибудь такое: мол, с ума, что ли, сошла. Я не думала, что тебе так трудно будет ответить.

– А мне трудно, Ася! Да, мне очень трудно! Потому что… Как я могу? Еще девяти дней не прошло. Еще душа его с нами. Вот здесь, сейчас я ощущаю его присутствие. И при этом я должна отвечать на твои дурацкие вопросы? Должна ворошить нашу с ним жизнь?!

Слезы уже лились ручьем из маминых глаз. Встала с трудом, опираясь на спинку стула, ушла в гостиную. Ася хотела было пойти за ней, но мама махнула рукой сердито – сиди!

Вздохнула, снова опустилась на стул. Чувство вины внутри боролось с обидой – ну что такого она спросила? Хотя, может, и правда грубовато получилось. У мамы натура нежная, чувствительная. Иногда и не поймешь, на что может обидеться. На ерунду какую-нибудь. Вот она ее дочь, а природа у нее совсем другая! Попробуй ее обидь! Себе дороже обойдется!

И отец тоже говорил, что у нее характер жесткий. Что она пошла не в мать, не в отца, а в деда Василия. Тот якобы тоже любил с плеча рубить. И ответы любил прямые: или да, или нет. Презирал меж ними всякие рассудительно успокоительные промежутки. Хотя сама она считала себя копией отца: и внешностью в него пошла, и характером.

А вот мама… Если судить о характере, то казалось, и характера у мамы никакого не было. Зачем ей характер? Она при отце была. Тенью. Ниточка за иголочкой. Нежное создание, которое нужно защитить от грубостей жизни. Одно слово – Машенька. Отец ее иначе и не называл, всегда была для него Машенькой. Глядел на нее ласково, снисходительно. Не дай бог чем обидеть.

Но выходит, все-таки обижал? А иначе почему мама так странно на ее вопрос прореагировала? Значит, все-таки что-то было в их жизни, постороннее какое-то вмешательство под названием «другая женщина»? Тем более если верить этому юному нахалу.

Но с другой стороны, почему она должна ему верить? Да и вообще, это же будет катастрофа, если она ему вдруг поверит! Вон как он заявил нагло: хочу, мол, на наследство моего отца претендовать! Это что же выходит такое, а? Надо ему половину доходов от бизнеса отдавать, а то и половину бизнеса?

Ага, щас! Размечтался! Да мало ли кто он такой! Может, засланный казачок какой-нибудь! Аферист с большой дороги! И она тоже хороша – всполошилась, засуетилась! Маму до слез довела. Она и так едва живая, не знает, как ей дальше жить, а доченька явилась ее добить своими дурацкими расспросами! Тоже нашла время.

Да, надо пойти к маме и прощения у нее попросить. И впрямь, как она могла хоть на секунду усомниться в том, была ли мама единственной женщиной у отца. Конечно была! Он же ее так любил, с такой нежностью к ней относился. Она даже ни разу не слышала, чтобы он ее Машей назвал. Всегда только Машенька.

Гневные мысли ее запнулись вдруг об это – Машенька. Не Маша, а Машенька. Да-да, что-то было такое, связанное и с Машей, и с Машенькой.

И тут же память вынесла на поверхность давнюю историю. Такую давнюю, что с годами она о ней напрочь забыла.

Она тогда у тети Риты гостила, папиной сестры. Уж не помнится, по какому поводу. Кажется, тогда папа с мамой вдвоем в отпуск уехали, а ее не взяли. И обиду свою вспомнила: да как они могли, мол. И утешительный говорок тети Риты вспомнила:

– Да брось, Аська, на них обижаться! Вон какая коровушка вымахала, а все в тебе детские обидки пляшут, ей-богу! Понимать же должна, не маленькая. Им ведь вдвоем побыть охота, погулять на воле.

– Я маленькая, теть Рит! Мне всего десять лет!

– Да какая ж маленькая, окстись! Раньше в этом возрасте девкам женихов приглядывали! А ты…

– Да каких женихов, чего ты такое говоришь, теть Рит!

– Ладно, ладно, хватит губы надувать! Лучше помоги мне, гостья к нам сегодня приедет!

– Какая еще гостья?

– Хорошая гостья. Тетей Машей ее зовут.

– А она кто? Подруга твоя, да?

– Ну и подруга тоже. А вообще она первая жена твоего папы.

– Как это? У него только мама моя жена, и все!

– Нет, не все. Первой женой Маша была. Красивая, умная, добрая. Очень твоего папу любила.

– Да какая еще Маша… Это мама моя – Маша! Ты что-то перепутала!

– Мама твоя – Машенька. Уж больно ей это имя подходит. А Маша – это Маша.

Ей тогда показалось обидным, с каким уважением произносит тетя Рита это имя – Маша. И Ася пробурчала себе под нос:

– Не хочу я знать никакую Машу. И вообще, ты меня обманываешь, я знаю! Не было у папы никакой жены! Всегда только мама была! И пусть эта Маша к тебе не приезжает, я не хочу!

– Да она ж всего на часок и зайдет повидаться. Дела у нее. Вечером обратно к себе уедет. Она далеко живет, не в нашем городе.

– Все равно не хочу! Я тогда к Светке с третьего этажа пойду, мы мультики будем смотреть!

– Ну иди, раз ты такая вредная.

– И пойду!

– Иди-иди. Я разве держу? Вот что у тебя за характер? Вся в деда Василия пошла. Как решила-постановила, так и сделает!

Потом, когда родители вернулись из отпуска, она не утерпела, задала-таки маме вопрос:

– А правда, что у папы кроме тебя еще одна жена была?

Мама долго смотрела на нее растерянно, потом произнесла тихо:

– Да, Асенька, правда. Откуда ты знаешь?

– Она в гости к тете Рите приезжала, когда вы в отпуске были.

– Ну приезжала… И пусть. Они ведь подругами были. А ты ее видела, Ась?

– Кого?

– Ну эту подругу тети Риты, то есть Машу.

– Нет. Не видела. Я на весь вечер в гости к Светке ушла. А что?

– Да нет, ничего. Просто интересно. Нет, ничего, Асенька.

Больше они с мамой к этому разговору не возвращались. Да и не было по сути никакого разговора. С годами эта информация о существующей где-то тете Маше выветрилась из головы, да так напрочь выветрилась, будто ее и совсем не было.

И вот память таки подсунула ее обратно. Была Маша, первая папина жена. И сейчас она есть, наверное. Никуда не делась.

Стоп! Стоп. А вдруг этот юный нахал – сын той самой Маши? Хотя нет, не может быть. То есть может и быть, конечно, и ради бога. Только сыном папы он быть не может. Он же моложе ее лет на десять! Если бы сыном от первой жены был, то, наоборот, был бы старше. Да и не стал бы отец своего сына скрывать – зачем? Не такой он был человек.

И вообще, чего ее опять зациклило? Это ж понятно, что нет у отца других детей! Никого нет, кроме нее! Зря, зря она маму обидела. Надо идти извиняться. И ехать пора. Митя там изволновался уже весь, наверное.

На цыпочках прошла по коридору, заглянула в гостиную. Мама лежала на диване в любимой позе – свернувшись калачиком, спиной к двери. Села рядом, провела по этой спине ладонью, ощутив под пальцами выпирающие позвонки. До чего ж она хрупкая, господи. В чем только душа держится.

– Мам, прости меня, ладно? Я не хотела. И впрямь веду себя как слон в посудной лавке.

– Да ладно, не извиняйся, Асенька, – не поворачиваясь к ней, тихо произнесла мама. – Наоборот, это ты меня прости. Надо, надо было тебе все рассказать в свое время, да только не смогла я. Слишком тяжело было. И страшно.

– Что рассказать, мам? Что? – Снова провалилось в пропасть успокоившееся было сердце.

– Не спрашивай, пожалуйста. Не сейчас. Потом. Я все, все тебе расскажу, ладно? Потом.

– Мам, но я ведь должна знать. Лучше бы сейчас. Это очень важно.

Мамины плечи дернулись под ее рукой недовольно. И уже другим голосом, более решительным, она проговорила, опуская ноги с дивана и садясь прямо:

– Вот-вот будет девять дней! Надо ведь готовиться, ты права! Надо, чтобы все достойно прошло! Народу ведь много придет, наверное!

– Да, много, – вздохнула Ася, понимая, что мама сейчас таким способом уходит от неприятного разговора. – Надо всех папиных друзей и знакомых обзвонить, наверное.

– Нет, никого не надо обзванивать, я думаю, – быстро проговорила мама. – На такие мероприятия не приглашают. У кого есть потребность, тот сам придет.

– Но откуда люди узнают, где мы будем поминать – дома или в кафе?

– Кому надо, все узнают! Не стану я никому звонить! Да и какое еще кафе? У нас что, места в квартире мало?

– Да, мам, да. Я поняла. Ты скажи, что от меня требуется. Продукты купить? На кухне помочь? Ты скажи.

– Ничего не надо, Асенька. Я ж понимаю, у тебя сейчас очень забот много. Надо с документами разбираться, надо Мите помочь. Не надо, Люся придет, все сделает.

– Так ты же ее уволила, сама же сказала!

– Нет, мы договорились, что они с Катенькой придут на поминки, помогут.

– А Катенька – это кто?

– Это ее дочь. Очень приятная молодая женщина. Покладистая такая, добрая.

– Может, не будешь увольнять Люсю? Столько лет ты с ней. Она тебе верой и правдой…

– Нет, Асенька, я теперь уж сама как-нибудь. Не стану тебя обременять. Папа ведь хорошо Люсе платил, она привыкла. Вера и правда тоже ведь на хорошей оплате держатся, просто так ниоткуда не возьмутся.

– Так все дело в деньгах, да? – с нажимом спросила Ася, разведя руки в стороны. – Ну ты даешь, мам. Ты что думаешь, я денег не заработаю, что ли? Думаешь, я такая бестолковая и загублю папин бизнес?

– Нет, я вовсе так не думаю, Асенька, что ты. Я просто не хочу тебе быть обузой.

– Мам, перестань! Ты сейчас меня обижаешь! И давай закроем эту тему, ладно? Завтра же скажешь Люсе, что ее никто не увольняет! Пусть она при тебе всегда будет, мне так спокойнее!

– Что значит спокойнее? По-твоему, я совсем немощная?

– Ой, не придирайся к словам, пожалуйста! Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать!

– Ладно, ладно, не наседай на меня! Разошлась. И вообще, поздно уже, езжай домой. У тебя там Митя один. А я попытаюсь уснуть, иначе у меня голова от боли разорвется. Ничего уже не соображаю, не понимаю.

– Надо успокоительное выпить, мам. И таблетки. Ты про таблетки не забываешь? Давление давно мерила?

– Да все я знаю, не волнуйся. Иди. Иди уже, ради бога.

– Давай хоть до постели тебя провожу? Помогу раздеться?

– Да что ж я, сама не смогу? Я ж не старуха! Мне пятьдесят всего! Завтра утром встану и буду жить, если так надо. Иди, Ась, иди. Не надо было и приезжать.

Всю дорогу ее одолевало непонятное чувство – смесь вины, стыда и тревоги. Как она так жила, что ничего не знала об отце с матерью? Почему так бездумно пряталась за его широкой спиной? Теперь вот выясняется, что не все так просто в их жизни было. А может, до такой степени сложно, что маме об этом и рассказать трудно. И теперь надо еще все это разворошить.

А может, не надо? Может, ну его к черту? Чего она так всполошилась на пустом месте? Подумаешь, заявился юный нахал, а она и завелась как дурочка!

Да, правильно. Плюнуть надо. Забыть. Не было никакого… Как бишь его там? Григория, что ли? Не было, не было. Не было! И скорей бы приехать домой и услышать, как Митя скажет ей: «Не было! Забудь!»

Подумала так, но легче отчего-то не стало. Наоборот, напала необъяснимая злость на Митю. Ну да, конечно, он скажет именно то, что она хочет услышать. Но разве это ей сейчас нужно? Разве это?

А что ей сейчас нужно? Чего она хочет от мужа? Она ведь сама выбрала такого Митю – послушного, управляемого, ведомого. Даже отец ей тогда сказал:

– Аська, ну зачем? Зачем тебе такой муж? Что ты с ним станешь делать? Разве он мужик? Нет, он хороший парень, не спорю. Но ты же задавишь его своим мужским характером!

Она рассердилась, ответила ему что-то грубое. Мол, это мой выбор, не лезь! А отец только пожал плечами и продолжил, будто рассуждал сам с собой:

– Женщине такой муж нужен, чтобы можно было за спиной его спрятаться. Чтобы он был сильнее, понимаешь? Чтобы умный был, умел принимать самостоятельные решения. А твой Митя – он кто? Кем он себя видит в будущем?

– Да неважно, пап. Главное, я люблю его. И он меня любит.

– Да, любовь – это хорошо, конечно. Нет, я понимаю. Но рай в шалаше – это мечты двух глупых романтиков, которые потом превращаются в злобных ненавистников этого самого шалаша. Ты ведь у меня не романтик, Аська? Ну скажи, как вы собираетесь жить? Какая у твоего Мити профессия?

– Не знаю. Он платный вуз какой-то окончил.

– Понятно. Значит, нет профессии. Та, что нарисована в платном дипломе, за профессию не считается. И где он собирается работать?

– Он будет работать вместе со мной, пап.

– Но ты работаешь у меня.

– Значит, и он будет работать у тебя. Ведь ты не откажешь своему зятю в трудоустройстве?

– Ох, Аська, Аська… Ну хоть убей меня, не понимаю, зачем тебе это нужно? То есть зачем тебе такой муж, который добыть в семью ничего не сможет?

– Я сама все добуду, пап. Да, я такая, ты же знаешь. Ты и сам всегда говорил, что у меня мужской жесткий характер. А если сойдутся рядом два жестких характера, что это будет тогда, представляешь? Нет, мой Митя вполне меня устраивает как муж.

– Ну что ж, тебе виднее.

– Значит, берешь его на работу, да?

– А куда ж я денусь? Никуда и не денусь. И квартиру вам на свадьбу подарю, и денег дам на строительство дома. Надеюсь, руководить стройкой твой Митя сумеет?

– Ну пап, конечно, сумеет! Не такой уж он никчемный. Вполне себе приличный мужик. Да ты с ним еще подружишься, я уверена! Он добрый, начитанный, слушать умеет. По крайней мере, от него подвоха не ждешь. Он очень преданный.

– Да, характер у тебя точно мужской. Наверное, так любой мужик рассуждает, когда присматривается к потенциальной подруге жизни: добрая, мол, слушать умеет, очень преданная. Еще скажи, что твой Митенька замечательно умеет борщ варить и пироги печь!

– Не, насчет борща и пирогов врать не стану. А что? Надо, чтобы умел, да?

Они рассмеялись оба: отец грустно, она от души. И больше к этому спору не возвращались. Так Митя и вошел в их семью – будто на цыпочках. Маме он сразу понравился, отец тоже к нему привык. Как она и предсказывала: даже подружиться сумел. Вместе на рыбалку ездили, по выходным на даче в бане парились, выпивали. Обычная дружная семья, все друг другом довольны.

И она была довольна. Тогда почему теперь появилась эта злость на Митю? Потому что много всего навалилось после папиной смерти? Вон даже машину в метель приходится самой вести! Да что машина… Машина – это ерунда. Дело в другом. Ведь стоит только подумать о том, что теперь самой придется встать у руля отцовского дела, сразу все холодеет внутри от страха! Да если еще и делиться придется. Если этот Григорий не фантом, а настоящая угроза. Она еще и сама не понимает, что там делить! Может, и нечего!

Страшно. Очень страшно. И неприятно. И скорей бы уже приехать: устала как собака, и плакать хочется. Но плакать нельзя: сквозь слезы дорогу не видно. Ничего, как-нибудь доедет. Немного осталось.

* * *

И все же она сорвалась на Мите. Вошла в дом, крикнула в тишину громко:

– Трудно было, что ли, двор от снега почистить? Ты можешь представить, как я по сугробам пробиралась, а? Даже в гараж не могла заехать! Ну что такое, а? Хоть умри, тебе все равно!

Вошла в холл, увидела сидящего перед телевизором изумленного Митю. Моргнул, спросил обиженно:

– Как? Как я должен был снег во дворе убирать? Скакать на одной ноге, что ли? С лопатой? Да мне бы до туалета доскакать – уже подвиг!

– Ну мог бы организовать как-то, соседа попросить.

– Ты же знаешь, кто у нас сосед! Он даже не здоровается с нами!

– Это все отговорки, Мить! Нашел бы способ, если бы захотел! Вызвал бы клининговую службу из города! Мужик ты или кто? Почему я одна должна все проблемы решать?

Отвернулся, замолчал. Обиделся. И у нее уже пыл пропал, всю злость выбросила. И, как всегда, сразу чувство вины накатило: чего ж она так? Бедный Митя сидел весь день дома один и наверняка голодный.

– Ты ел что-нибудь?

– Нет! Не хочу ничего! Сыт по горло!

Точно, обиделся. Села рядом, положила руку ему на плечо, проговорила тихо:

– Ну Мить, не сердись на меня. Такой день был тяжелый. Еще и к маме пришлось заехать, и дорога эта ужасная. Знаешь, как я сильно нервничала?

– А чего ты к маме заезжала? Не собиралась же!

– Да, не собиралась. Но обстоятельства неожиданно изменились. И не в лучшую сторону, Мить. Можно сказать, в самую плохую сторону.

– Да что случилось, Ась? Говори уже! А то заскочила вся вздрюченная, набросилась на меня. А я не в курсе дел!

– Ой, даже не знаю, рассказывать или нет. Может, я тебя накормлю сначала?

– Да не хочу я. Давай рассказывай!

– Ну ладно. В общем, у нас проблемы намечаются со вступлением в наследство. Похоже, еще претендент объявится, представляешь?

– Нет. А кто бы это мог быть? Кроме тебя и твоей мамы ведь нет наследников?

– Я тоже так думала. А он как снег на голову. Представился Григорием Ивановичем Говоровым, сыном моего папы.

– Да ты что? Ничего себе. Наглый какой. Взял и к тебе заявился?

– То есть ты сразу его признаешь наследником, что ли? Даже не сомневаешься, что это обыкновенный развод?

– Нет. Нет, конечно. Я просто удивляюсь, и все. И впрямь как снег на голову. Но это ведь еще доказать надо. Зачем он к тебе-то пришел? С пустыми руками, что ли? Да и на что надеялся? Что ты ему сразу на шею кинешься?

– Не знаю. Но по-моему, он именно этого и хотел.

– А ты?

– А что я? Отшила его, конечно. Я же знаю, что у папы, кроме меня, детей не было. По крайней мере, от первой жены точно не было. Иначе я бы знала. Да и потом откуда, Мить? Ерунда какая-то.

– Конечно, ерунда. Вот и не бери в голову, не напрягайся. Ну пришел кто-то, подумаешь! Сын лейтенанта Шмидта! Может, он думал, что ты дурочка наивная и впрямь от радости ему на шею бросишься? И с радостью половину наследства отдашь? Бывает же! Я думаю, если ты его отшила, он больше и не появится.

– А если появится, Мить? А вдруг это правда? Вдруг он действительно папин сын? Мали ли. Папа – он же такой был видный мужик, харизматичный. Вдруг какая-нибудь шустрая бабенка сумела его соблазнить и родила от него? Вдруг он это докажет, Мить?

– Как? Как он докажет? Генетическую экспертизу уже не сделаешь!

– Так он говорит, я должна с ним на эту экспертизу сходить. Даже требует.

– Еще чего – требует! Кто он такой, чтобы требовать? Под конвоем тебя поведет? Ведь ты же не побежишь сама на эту генетическую экспертизу?

– Нет. Нет, конечно. Что я, с ума сошла?

– Ну и успокойся тогда. Не сможет он ни на что претендовать, хоть трижды пусть сын будет. Подумаешь, сын нашелся.

– А если отец его при жизни сыном признал? Мы же не знаем.

– Нет, этого быть не может.

– Но почему? Почему ты так уверен?

– Просто потому, что тогда бы он к тебе не пришел и не стал бы просить подтверждения родства, а прямиком бы помчался к нотариусу, чтобы заявить себя наследником. Нет у него никаких доказательств, нет! Успокойся!

– Ты как-то странно говоришь все это, Мить. Очень странно.

– Почему?

– Ну не знаю. Будто ты уверен, что он есть… То есть как сын есть. Ты что-то про него знаешь, да?

– Откуда? Ничего я не знаю. И давай лучше ужинать будем, что-то я и впрямь проголодался! Приготовишь что-нибудь на скорую руку?

– Да погоди ты с ужином. Что происходит, Мить? Ты ведь знаешь что-то, да?

– Нет. Ничего я не знаю. Да и почему я должен что-то знать, сама подумай? Кто я такой? Всего лишь зять, нехрен взять.

– Ну зря ты так! Даже слышать обидно!

– Ладно, закроем тему. Лучше ужином займись. Я и в самом деле голодный, вот и все!

– Не ври. Я знаю, когда ты правду говоришь, а когда нет. Я очень хорошо тебя знаю, Мить. И вообще не надо так со мной, пожалуйста. Не надо меня жалеть. Ведь все же наоборот! Будет лучше, если я узнаю все как есть. Предупрежден – значит вооружен!

– Да перестань! Чего ты все время воюешь, Аська? Перестань. Нет никакой проблемы, не будет никакой войны! Ты просто устала, переволновалась. Вон руки дрожат. Хочешь, я сам ужин приготовлю? Допрыгаю до кухни как-нибудь.

– Да сиди уж, прыгун! Ладно, я пока от тебя отстану, но потом мы к этому разговору вернемся, понял? Я уже чую, что здесь что-то не так. Что ты знаешь что-то, но говорить мне не хочешь.

Не стала дожидаться ответа, быстро поднялась с дивана, ушла на кухню. Открыла дверцу холодильника, принялась задумчиво разглядывать его нутро. Так, овощи есть, хорошо. А может, в морозилке мясные полуфабрикаты отыщутся? Хорошо было бы в супермаркет по дороге заскочить, но не до того ж было. О, а вот и мясо нашлось – готовая нарезка для отбивных, только разморозить и на сковородку бросить! Отлично.

– Мить, ты салат и отбивные будешь? – крикнула в проем кухни и тут же услышала стук трости – стало быть, Митя уже потихоньку перебирается с дивана на кухню. Увидела его в проеме, проговорила жалостливо:

– Ну зачем ты, я бы тебе все принесла. Тебе же больно, наверное.

– Ничего, потерплю. И как меня так угораздило ногу сломать. Давай я тебе помогу? Что нужно делать? Я овощи порезать могу.

– Давай, – с готовностью сунула она ему салатную доску и уже вымытые огурцы с помидорами. – А я пока мясо пожарю.

Митя принялся аккуратно нарезать огурцы правильными колечками, и казалось, весь сосредоточился на этом нехитром занятии. Потом поднял голову, спросил вдруг:

– Слушай, я тут чего подумал: может, нам хорошего аудитора нанять, а? Пусть он всю документацию посмотрит, всю картину нам обрисует. Что есть, чего нет, по каким договорам мы в дебете, по каким в кредите.

– Нет, Мить, нам надо самим, понимаешь? Нечего на кого-то надеяться. Когда сам себе картину обрисуешь, она понятней становится.

– Но ведь трудно тебе одной, Ась. И я из строя выбыл.

– Если хочешь, я завтра могу и тебе работы подкинуть. Пришлю тебе файлы с документами, посмотришь. Все равно ведь надо вникать, никуда не денешься.

– Давай. Только, боюсь, плохой я тебе помощник. Вот мы идиоты были, да? Надо было учиться, вникать, пока Иван Васильевич в силе был, а мы дурака валяли.

– Да кто ж знал, Мить, что все оно так будет. Все же думалось: потом, мол, успеем еще. А жизнь по-другому распорядилась. Вернее, не жизнь, а смерть. Папа вполне был здоровый сильный мужик, и вдруг этот тромб. Как, почему? Все так неожиданно и необратимо.

– Да, Иван Васильевич сильный был мужик. Очень сильный. Ты же знаешь, я всегда его побаивался. Все время казалось, что он меня слегка презирает. Да и кто я для него был? Почему он должен был ко мне хорошо относиться? Только потому, что ты меня себе в мужья выбрала?

– По-моему, это ты мне предложение делал, а не я тебе.

– Да, я тебе предложение сделал, правильно! Потому что влюбился по уши! Но это же не значит, что автоматически достойным зятем для твоего отца стал! Все равно он меня слегка презирал.

– Да ладно, перестань! У вас прекрасные отношения сложились! И не презрение это было вовсе.

– А что? Снисходительность?

– Мить, ну что ты, в самом деле. Папы уже нет, чего теперь нам рассуждать? Или ты на него обиду держишь?

– Нет никакой обиды. Наоборот. Знаешь, как он мне однажды сказал? Мол, у каждого человека свой талант жить. Кто-то живет яростно, жадно, всего хочет достичь своими силами, а кто-то живет тихо и спокойно, за достижениями не гонится, осознает себя на вторых ролях и даже рад этому. Каждому свое, мол. Вот он это сказал, и я тогда понял, что он как бы принял меня. Успокоился, смирился. Понятно же, что поначалу он для тебя другого мужа хотел.

– Надо же! Я даже не знала, что папа с тобой такие темы обсуждал.

– Да мы много о чем с ним говорили, Ась. Философствовали. Особенно на рыбалке, да под водочку, да у костра, когда уха в котелке варится. Или в баньке, когда из души весь напряг уходит и в пару растворяется. Да под холодное пиво. Эх… У нас выпить ничего нет, Ась? Помянуть хорошего человека.

– Да как нет? Есть конечно. Полный бар. Сам не знаешь, что ли?

– Нет. Я ж не любитель. Это сейчас меня понесло что-то.

– И чего будем пить? Виски?

– Давай лучше водки.

– Ну давай.

Она принесла початую бутылку, достала стаканы. Выложила на тарелки готовые отбивные, села напротив Мити. Подумала про себя отрешенно: надо же, сроду они так не сидели, чтоб между ними бутылка стояла. Оба относились к алкоголю равнодушно, предпочитали другие радости.

Но сейчас так надо, наверное. Выпить надо. Слишком тяжелыми были последние дни. Правда, она до сих пор им не верила, этим дням. Не принимала в себя горе, отстранялась от него за делами и навалившимися заботами. Какое-то глупое ребячье бегство, честное слово. И даже немного сердилась на отца: как он мог так поступить, как мог оставить ее одну? Не имел он права. Ведь знал, что Митя ей плохой помощник!

Нет, он добрый, интеллигентный, понимающий. Но не деловой. Не дерзкий. Не честолюбивый. Да что там говорить, не орел. Вон, выпил немного водки и захмелел сразу. Смотрит поверх ее головы, улыбается грустно, вспоминает:

– Знаешь, с твоим отцом очень интересно было беседовать. И я всегда удивлялся, как он к себе относился, с такой, знаешь, убийственной самоиронией. А иногда казалось, что за этой самоиронией такая горечь прячется, недовольство собой, даже самобичевание в некотором роде.

– Да ну! С чего бы папе себя бичевать? Он был всегда прямым и честным, ни одного подлого поступка в своей жизни не совершил. Нет, я не знаю такого человека, который был бы на не него обижен, правда!

– Может, и нет такого человека. Но иногда, знаешь, иногда можно так себя в угол загнать, так страдать, совестью мучиться. Даже когда тебя никто не обвиняет, а совсем наоборот. Я знаю, мы с ним говорили об этом, да. Я знаю.

Митя вдруг замолчал, глянул на нее испуганно и тут же отвел глаза. Махнул рукой, улыбнулся виновато:

– Прости, Ась. Несу какую-то чушь, ей-богу. Совсем не умею пить.

– Нет уж, говори, если начал! Кто это совестью мучился? Отец? Кто страдал? Кто в угол себя загонял?

– Ась, ну что ты слушаешь меня, пьяного дурака!

– Ты вовсе не пьян, Митя. Ты просто сам с собой разговаривал сейчас. И я поняла, что ты что-то знаешь такое, чего мне знать не положено, да? Давай говори. Все равно я от тебя не отстану. Ты что-то про отца знаешь, да? У него была другая женщина? Говори же, ну!

– Ась, я не могу. Ты тоже меня пойми. Это же не моя история, не моя тайна. Как я могу тебе это рассказать? Получается, что я предаю Ивана Васильевича? Нет, я не могу.

– Папа умер, Митя. Его больше нет. А я есть. И у меня есть проблемы. Вернее, это у нас с тобой есть проблемы. Ведь этот мальчишка, который ко мне приходил, он действительно может быть нашей проблемой, неужели ты этого не понимаешь? А ну если он и впрямь докажет свои права? Господи, да мы даже не знаем, что нам с ним делить. Может, особо и нечего. Может, после этой дележки у нас вообще ничего не останется? Вот о чем надо думать, а ты сидишь мямлишь! Давай рассказывай мне все, что знаешь!

Митя глядел на нее с растерянной досадой, потом проговорил тихо и неуверенно:

– Ну, в общем, да. Все так и есть.

– Что так и есть? Что отец тебе про себя рассказывал?

– Да не рассказывал он. То есть не хотел рассказывать, наверное, оно само так вышло.

Митя снова замолчал, будто сомневался, говорить дальше или нет. Потом спросил осторожно:

– Может, не надо, а? Ну зачем тебе это знать, Асенька? Ты ж любила своего отца, я знаю, как ты его любила. Зачем тебе портить светлую память о нем?

– Моя память в любом случае светлой останется, Мить. Я ж тебе объясняю, мне для дела все нужно знать. А ты будто не слышишь меня, не понимаешь! И перестань уже мямлить, все равно теперь уже придется мне рассказать! Давай, решайся!

Митя кивнул, вздохнул обреченно. И начал тихо рассказывать:

– На рыбалке мы были. Помню, холодрыга была ужасная, мы костер разожгли, выпили хорошо, чтобы согреться. Потом уху сварили, еще выпили. И размякли душами, знаешь, как это бывает. Вот он и разоткровенничался. С таким отчаянием, с такой болью говорил, с таким чувством вины и перед мамой твоей, и перед той женщиной. И первую свою жену вспомнил, якобы ее он тоже обидел.

Ася вдохнула отрывисто, со всхлипом, будто хотела остановить его. Сидела не мигая, смотрела отчаянно. Митя даже испугался слегка, потянул к ней руку:

– Ну Ась, ну чего ты? Будто в обморок сейчас упадешь. Не пугай меня…

Она отвела его руку, спросила чуть хрипло:

– Значит, это все-таки правда? У него действительно была другая женщина?

– Да, была. Я не хотел тебе говорить и не сказал бы, но ты ж сама. Зачем я тебе поддался? Вечно ты из меня веревки вьешь!

Ася не слушала его, смотрела прямо перед собой. Потом спросила резко:

– И давно?

– Что давно?

– Давно она у него появилась?

– Я таких подробностей не знаю, Ась. Но, наверное, давно, если у нее уже сын взрослый. Вернее, у него. У них. Я так думаю, эта Маруся родила от него, когда ты еще малявкой была.

– Маруся? Какая Маруся?

– Ну эта женщина. Он так ее называл – Маруся. Иван Васильевич то ли помог ей в чем-то, то ли вообще спас, я уже не помню подробностей. Говорю же, холодно тогда было, мы выпили много, а я же пить вообще не умею. Я только сидел как болван, головой кивал. Думал об одном: как бы башкой прямо в костер не упасть. Исполнял роль благодарного слушателя. А Ивану Васильевичу очень надо было выговориться. Ты бы видела его в этот момент! У меня прям сердце сжалось! Так у него, видать, наболело.

– Да что наболело-то?

– Да я тебе говорю! Чувство вины его мучило и перед мамой твоей, и перед этой Марусей, что сын без отца растет.

– Нет. Нет! Этого не может быть, Митя. Этого просто не может быть, вот и все. Ты что-то напутал, сам же говоришь, пьяный был! Я не верю тебе, не верю! Этого просто не может быть!

Голос у нее был сухой, решительный, злой. Митя даже поежился, будто она плеснула в него этими холодными нотками, спросил осторожно:

– Чего не может быть, Ась?

– Никакого чувства вины не может быть! Ты, наверное, просто не понял ничего. Какое чувство вины, откуда? Он же маму очень любил, я же знаю! Я сама видела! Нет, он не мог. Он же ее на руках носил, он ее даже Машей ни разу не назвал, только Машенькой! Любимой Машенькой! Какая еще к черту Маруся. Нет, этого просто не может быть, нет. Он просто не смог бы так маму обманывать.

– Так он и не обманывал.

– Как это не обманывал? – снова сухо и зло спросила Ася. – Если имел на стороне любовницу, значит, обманывал! Именно так – бессовестно обманывал, подло! И даже имя у нее такое же. Мама – Машенька, эта женщина – Маруся, а первую жену Машей звали, надо же! Интересно, его зациклило на этом имени, что ли? Просто бред какой-то.

– Не надо так про отца, Ась. В таком тоне не надо.

– А как надо? Скажи, как надо? Может, мне порадоваться за него надо, а? Что он крутой такой был? Что везде успевал, всех содержал, всех любил? Так не могу я радоваться, Мить, уж извини! Плевать мне на эту Марусю!

– Да при чем здесь Маруся, я же об отце твоем говорю. О том, что ты не можешь его осуждать, не можешь в таком тоне о нем говорить! В конце концов, он этого не заслуживает! Иван Васильевич – он же такой был… Такой… А ты, выходит, ничего о нем не знаешь, совсем его не понимала и не понимаешь!

– А что я должна понимать, что?

– Да ничего. Ты же ему дочь, зачем я буду тебе объяснять что-то!

– Ну уж будь добр, объясни!

– Да что я тебе объясню? Ты ж рассуждаешь только со своей колокольни, эгоистически. Мол, это мой отец, значит, должен был любить только меня и мою мать. А что он человек был такой… Человечище! Он сильный был, понимаешь? Не в том смысле, что физически сильный, по-мужицки, а в том смысле, что духом сильный! Душой, характером, любовью. И этой любви хватало на всех, и даже с избытком! Вообще такие сильные личности – большая редкость. Он себя всем дарил. Везде, где бывал, он себя оставлял, понимаешь? Не мог иначе! Потому они и плакали так на похоронах – три его женщины. Маша, Машенька и Маруся. Они-то знают, что потеряли, кого оплакивали. А ты! Ты даже не заметила ничего, не обратила внимания ни на его первую жену, ни на эту Марусю!

– Ну знаешь, мне как-то не до того было! Мало ли кто пришел с отцом проститься. Вот в этом ты меня упрекнуть не смеешь.

– Да я и не думаю тебя упрекать! Я ж сейчас об отце твоем говорю! И у меня такое чувство складывается, что ты его будто не знала! Не знала, какой он. Да, такой… Из породы редких людей.

Он так разошелся, что уже не смотрел на Асю, а смотрел поверх ее головы, будто объяснял все кому-то третьему:

– Такие люди ни об одной женщине, с которой их что-то связывало, не могут сказать ничего плохого. Наоборот, бывают им за все благодарны. И потому навсегда остаются в жизни женщины, даже когда уходят. Энергией своей остаются, добром, памятью. Помощью в любое время – стоит только позвонить. А ведь другие мужики как обычно поступают, скажи? Уходят – и забывают сразу. Самого себя уносят как величайшую драгоценность. Нечего им оставить после себя, потому что за душой ничего нет, пустота одна. Как там и что после него – хоть поле выжженное, хоть трава не расти. А Иван Васильевич – он мужик. Он с большой буквы мужик!

– Мить… Ми-и-ить… – тихо позвала Ася, глядя на мужа холодными злыми глазами. – Остановись, пожалуйста, прошу тебя. Что ты несешь, Мить? Ты сам себя слышишь?

– А-а-а? – проговорил он, понижая голос, глянул на нее удивленно. – А что я говорю, Ась? Что думаю, то и говорю. Что тебя так возмутило? Я просто пытаюсь тебе объяснить.

– А не надо мне ничего объяснять! Ты просто чушь несешь несусветную, я больше не могу тебя слушать! Это же какой-то бред. Это предательство по отношению ко мне! По-твоему, выходит, я должна радоваться и гордиться тем обстоятельством, что у отца была любовница, да? Может, ты мне еще предложишь и братика признать, а? Давай, ага. Пусть он нас оберет до нитки, по миру пустит?

– Ась, да я ж не к тому. Я просто хотел сказать, что отцом твоим восхищаюсь как личностью.

– Хм, очень интересно, да. Значит, и ты так можешь, что ли? Может, и у тебя кто-то на стороне есть, если это достойно восхищения?

– Ась, ты все неправильно поняла.

– Да все я прекрасно поняла! И вот что тебе скажу, мой милый: нет у меня никакого брата. Ерунда все это. И все, что тебе наговорил отец, тоже ерунда. Пьяный бред. Не было в его жизни никакой Маруси. Мой отец очень любил мою мать, он никогда и ни с кем ей не изменял. А стало быть, и делить мне ничего ни с кем не придется. Это тебе понятно, Митя?

– Ой, да пожалуйста. Это ж твое наследство, я тут при чем? И вообще я не про наследство сейчас говорил, ты просто меня не услышала.

– То, что мне нужно, я услышала. И да, наследство меня больше волнует. А ты можешь сколько угодно рассуждать на отвлеченные темы, пожалуйста! Я думала, ты мне помощником будешь, опорой, а ты… Думала, что папино дело – это наше общее дело.

– Нет, Ась. Это ты наследница, а не я. Как я могу?

– Да, именно так! Я наследница! Я одна!

– Ну и хорошо, и успокойся. Вон тебя как трясет всю.

– Конечно, трясет! Тут любого затрясет. Налей мне еще водки.

Она выпила жадно, прикрыла рот рукой, замерла. Посидела так недолго, потом засмеялась вдруг, запрокинув назад голову. А отсмеявшись, проговорила зло:

– Нет, правда же, смешно. Ведь смешно, Мить? Ну чего его на этом имени так заглючило, а? Первая была Маша, вторая Машенька. Еще и Маруся вдруг объявилась! А может, какая-нибудь Муся найдется, если поискать хорошо? Какие еще есть производные от этого имени?

– Да при чем тут имя, Ась, просто совпало так. Зачем ты… – вяло пожал плечами Митя, поглаживая загипсованную ногу. – Болит, зараза.

– Не-е-ет. Не верю я в совпадения, Мить. Не верю, – всем корпусом подалась к нему Ася. – Я думаю, это судьба, Мить. Это карма так в именах женщин отображается – Маша, Машенька и Маруся. А только мне до этой кармы никакого дела нет, понимаешь? При чем тут я вообще? И поэтому пусть третья Маруся катится куда подальше! И Маша тоже! Для меня их нет, знать ничего не хочу! Для меня есть только моя мама, и все. И все! И не говори мне ничего больше, ладно?

– Да я и не собирался.

– Конечно, не собирался! Ты столько уже наговорил, что мне на пару бессонных ночей точно хватит!

– Да ты ж сама меня заставила все тебе рассказать! А я ведь не хотел. Я понимал, что ничего хорошего из этого не получится!

– Хорошего? А что могло получиться хорошего, а?

– Ну я думал, ты своего отца лучше поймешь.

– Я его и так понимаю. И люблю. И без всяких этих Марусь люблю. И без сыновей этих Марусь. Понятно тебе?

– Понятно. И давай уже больше не будем об этом. Не могу больше. Нога вон разболелась, мне лечь надо.

– Да, надо. И мне надо. Пойдем спать, Мить. Хватит пустыми разговорами заниматься. Завтра тяжелый рабочий день. Спать, спать!

* * *

На девятый день пришло много народу. И поминали усопшего душевно, слова говорили хорошие. Люся с угощением расстаралась, все было на должном уровне. И дочь Катя ей помогала, была весьма расторопна. Ася сидела, думала отрешенно: хорошо, что решили девятый день дома провести, не в ресторане. Дома как-то душевнее. Да и папа бы одобрил. Он не любитель был по ресторанам ходить, не нравился ему кулинарный пафос.

Да, все на уровне прошло. Только она все время боялась, что увидит среди гостей этих, которых здесь быть не должно, юного нахала этого и мать его, неведомую Марусю. Хотя она наверняка ее видела на похоронах, просто не поняла, кто такая. И зря Митя ее упрекнул в невнимательности, мало ли кто с отцом проститься пришел.

А может, спросить у тети Риты про эту Марусю? Как она выглядит? Может, тетя Рита с ней даже знакома?

Да, надо спросить. Врага лучше знать в лицо. Надо улучить момент, когда все гости разойдутся, и спросить.

Тетя Рита не сразу ответила на ее вопрос. Глянула с недоумением. Впрочем, Асе показалось, что недоумение это было наигранным.

– Не знаю, Ась, какая еще Маруся? Может, ты первую жену Ванечки, Машу, имеешь в виду? Так про нее я тебе рассказывала. Помнишь, как ты в детстве не захотела с ней знакомиться? Она ко мне в гости должна была прийти, а ты убежала?

– Нет. Нет, тетя Рита. Я не про первую папину жену спрашиваю. Как выяснилось, у отца еще и любовница была. Маруся.

– Фу, какое отвратительное слово – любовница.

– Нормальное слово. А как эту женщину еще назвать? Подруга жизни? Тайная жена?

– Да откуда ты вообще все это взяла? Что за странные вопросы, Ась? Я ничего такого не знаю.

– Да знаете, тетя Рита. Все вы прекрасно знаете.

– Откуда?

– Ну вы же близки были с папой. Вы же сестра. Он вас очень любил.

– Да, любил. И я любила Ванечку. Но это не значит, что… Откуда ты это взяла все-таки?

– Да все очень просто, теть Рит. Ко мне приходил сын этой самой Маруси. Григорием назвался. И он на похоронах был, я потом вспомнила. Значит, и мать его была. Вы видели ее на похоронах? Описать можете?

– Нет, я в лица не вглядывалась, не до того было. Маша точно была, рядом со мной все время старалась быть. Поддерживала. Мы ведь с ней дружили тогда, в те годы. И потом тоже общались, после развода.

– А почему они с отцом развелись? Из-за моей мамы?

– Да. Получается так. Ваня Машеньку полюбил, твою маму. А Маша узнала и отпустила его.

– Что, так сразу и отпустила? Так просто? Гордая такая, да? Что-то не верится!

– Ну не сразу… И не просто…

– Они с отцом плохо жили, что ли?

– Они очень хорошо жили, Асенька. Очень любили друг друга. Тут дело в другом.

– Не понимаю я вас, теть Рит. Так все же кого папа любил? Эту Машу или мою маму?

– Так я ж тебе объясняю – тут дело в другом! Просто когда Маша узнала, что Машенька от Ивана беременна, тогда и решила его отпустить. У них с Иваном ведь детей не было, не могла она родить. Да он и уходить-то не хотел, она его практически выгнала. Любила до смерти и выгнала. Как-то так.

– Понятно, что ж… Теперь мне многое понятно, теть Рит. Значит, не зря мне казалось, что вы мою маму слегка недолюбливаете. Вы не хотели, чтобы он от этой Маши к моей маме уходил, да?

– Господи, да с чего ты это взяла! Не говори ерунды! Нормально я отношусь к твоей маме!

– Ну да, ну да… Нормально относиться – это одно, а дружить – это другое. Сами же говорите, что очень дружны были с этой Машей!

– Ну это уж мне виднее, деточка, с кем дружить, а с кем нет.

– А если бы эта Маша отца не выгнала? Или, как вы говорите, не отпустила? Ведь могло такое быть, правда? Не все же так поступают со своими мужьями? Да если бы все так разводились – по залету… Если бы эта Маша так не решила, то что было бы, по-вашему? Отец бы на маме не женился?

– Я думаю, что не женился бы.

– И бросил бы ее, да? С ребенком?

– Не бросил бы, только ты в этом случае безотцовщиной бы росла, Асенька. То есть де-факто безотцовщиной. Нет, он бы обязательно присутствовал в твоей жизни как приходящий отец, обязательно! Он не смог бы по-другому! Так что выходит, ты должна быть благодарна Маше, что она мужа к твоей маме отпустила. Звучит жестоко, конечно, я понимаю, но ты уж не обижайся, Асенька. Я бы этого не сказала, но ты ж сама допытываться начала. Да и вообще зачем об этом теперь говорить? Не надо, я думаю.

– Нет, надо говорить, тетя Рита. Потому что… Потому что все это неправда. Все, что вы мне сейчас рассказали. Потому что все это было не так, не так! Папа ушел к маме, потому что очень ее любил. А первую жену разлюбил! Вы с ней дружили, потому и наворотили сейчас этот обман. А он просто ушел к любимой женщине, и все! Ему все равно было, отпустят его или нет! Да неужели вы сами не видели, как он маму любил? Или вам за свою подругу Машу обидно было и вы не хотели этого замечать?

Тетя Рита вздохнула, улыбнулась грустно. Подняла на Асю глаза, проговорила примирительно:

– Деточка моя, Асенька, я же не собираюсь с тобой спорить, что ты. Не горячись так, пожалуйста. Ради бога, думай, как тебе хочется. Как тебе удобно. Я всего лишь ответила на твои вопросы, ни больше ни меньше. Прости, если обидела, если что-то сказала не так. Прости.

– Да ладно, теть Рит. Я вовсе не обижаюсь, что вы.

– Спасибо, Асенька. Я понимаю. Что делать, если характер у тебя такой. Вся в деда Василия. Он тоже только черное и белое признавал, не любил ни в чем никаких оттенков.

– А где она живет, эта Маша?

– Да где-то в пригороде.

– Но вы же точно знаете где!

– А я у нее в гостях не была. Обычно она ко мне приезжала. А зачем тебе это, Асенька?

– Да так, просто спросила, и все. А вы часто с ней видитесь?

– Нет. Совсем не вижусь в последнее время. Так, перезваниваемся изредка.

Ася глянула на тетку с подозрением – показалось, что врет. Испугалась чего-то. Наверняка ведь говорить не хочет, где живет эта Маша! Почему, интересно?

Да и подумаешь, тайна какая. Не больно и знать хотелось. Или тетя Рита решила, что она немедленно кинется эту Машу искать? Да с чего бы ради? Забот больше нет, что ли?

Когда все ушли, мама спросила у нее осторожно:

– О ком это вы с Ритой так нервно говорили? Обо мне?

– Да. И о тебе тоже. Но я ничего сейчас пересказывать не буду, ладно?

– Да я и так все знаю, не надо мне ничего пересказывать.

– Что ты знаешь, мам?

– А то, что Рита меня, скажем так, недолюбливает. Не может простить, что Иван от первой жены ко мне ушел. Но мне это все равно, в общем. Давай лучше вот о чем поговорим: ты ведь давеча у меня спрашивала. Так вот, я готова ответить.

– О чем я спрашивала? Я ничего такого не помню.

– Нет, ты спрашивала! И ты прекрасно все помнишь! Ты спрашивала меня о том, была ли у папы другая женщина! Конечно, мне нелегко об этом говорить. Очень нелегко.

– Так и не говори ничего, мам! Я уже знать не хочу! Мне не надо! Это лишняя для меня информация, не надо!

– Это мне надо, Асенька. Мне надо… Мне…

Ася взглянула осторожно маме в лицо – так и есть, готова расплакаться. Но зачем тогда? Зачем она сама завела этот разговор?

– Да, я готова тебе ответить, – сглотнув комок в горле, тихо продолжила мама. – У папы была другая женщина. Ее тоже Марией зовут. И я даже знаю, как он ее называл. Слышала как-то, говорил с ней по телефону. Он ее называл очень нежно – Маруся.

– А ты что, подслушивала, да?

– Ась, ну зачем ты так… Вовсе я не подслушивала. Просто случайно получилось.

– Понятно. Значит, она Маруся, да? Это что же, папа для удобства себе такую любовницу нашел? Чтобы в именах не путаться, да?

Мама поежилась слегка, Асе даже показалось, втянула голову в плечи. Ну вот зачем она так? Так грубо, так зло, так насмешливо? Ведь маме и без того сейчас нелегко, наверное. Хотя как еще можно на такие откровения реагировать, если не грубо и не зло? Радоваться этому надо, что ли? Вздыхать умильно – ах, прелесть какая? У папы, оказывается, любовница была, да, мамочка?

– Ну зачем ты так, Асенька, не надо так, – тихо ответила ей мама, жалко улыбнувшись. – Да, имена у нас одинаковые, да, так совпало. Но знаешь, я как увидела ее на кладбище, так сразу и поняла: она и впрямь Маруся. Хрупкая такая, нежная. Трогательная. Жалкая немного.

– У тебя были силы ее рассматривать? Надо же. Я думала, ты ничего и никого вокруг себя от горя не видишь.

– Да, так и есть. Ничего и никого не видела. А вот ее увидела. Ты не поймешь, конечно, почему, но я попытаюсь тебе объяснить. Понимаешь ли, Асенька, это ведь моя застарелая боль. И страх, и горький интерес. Знаешь, в такие моменты все иначе выглядит. Боль, которая так мучила раньше, уже не кажется болью, и страха нет, и прежняя горечь кажется мелкой по сравнению с горечью утраты. Мне даже подойти к ней захотелось, обнять. Поплакать вместе.

– Ну это уж лишнее, мама! Совсем не понимаю, куда тебя понесло! Она же, эта Маруся, она ведь на мужа твоего претендовала, она нагло вмешалась в твою семейную жизнь! Да она права не имела, в конце концов! А ты… Обнять и плакать! Какие высокие отношения, боже мой! Нет, совсем тебя не понимаю.

– …а рядом с ней сынок ее стоял, – тихо продолжила мама, будто и не слышала ее гневных возгласов. – Знаешь, мне показалось, он так сильно на папу похож. Просто одно лицо!

– Тебе показалось, мам. Нисколько не похож. Ничего общего.

– А ты тоже его увидела, да? Там, на кладбище?

– Нет. Он приходил ко мне. Довольно наглый мальчонка, с ходу потребовал, чтобы я согласилась на генетическую экспертизу, родство подтвердить захотел. А потом кусок наследства оттяпать, представляешь?

– Но ведь он имеет право, Ась. Он же папин сын.

– Что?! Что ты сейчас сказала, я не поняла? На что он имеет право?

Ася смотрела с ужасом, будто перед ней была не мать, а чужая женщина. Чувствовала, как злость с силой бьется в висках, в груди, в сердце. И понимала уже, что ее несет, и надо бы остановиться, и уже нет возможности это сделать. Вон даже голос зазвучал злобным шипением, на тихой и низкой ноте:

– Право имеет, говоришь? Какое такое право? Да ты хоть примерно представляешь, о чем идет речь? И какое наследство придется делить, представляешь? Ты думаешь, у папы горы золотые были? Дома, заводы, корабли и пароходы? Да ты жила с ним как за каменной стеной и знать ничего не знала, как ему все дается! Ты только получала, тратила, как сыр в масле каталась! Ты носа не высовывала из своего благополучного бытия! И теперь ты рассуждать взялась, что этот парень имеет право на часть наследства? То есть имеет право меня обобрать, вашу с папой законную дочь?

– Асенька, остановись, что ты говоришь, – вскинула руки мама, выставила перед ней раскрытые ладони. – Не надо так со мной, Асенька!

– А как надо, мам? Если ты глупости говоришь? Как надо? Ты хоть подумала, с чем ты сама останешься, если придется наследственную массу делить? Что тебе, может, придется продать эту квартиру, поменять на худшую. И дачу продать.

– Но если так надо, то что же… Я могу… Не страшно… – испуганно пролепетала мама.

– А я не могу! А мне страшно! Я этого не хочу! И поэтому давай с тобой определимся раз и навсегда: нет у нашего папы никакого сына! Я ничего такого знать не хочу! Не было и нет! Есть только одна дочь, это я! Анастасия Ивановна Говорова! Тебе это понятно?

– Но Асенька, так же нельзя… Это будет по меньшей мере несправедливо. Папа будет недоволен.

– Папы нет, мам. Папа умер. Сегодня был девятый день, его душа уже попрощалась с нами.

– Асенька, но он же все видит. Он сейчас здесь, с нами, Асенька. Все видит и слышит. И поэтому мы должны, понимаешь? Мы должны. Да, тебе трудно сейчас, и я тебя прекрасно понимаю. Мне тоже трудно, но так надо. Это наш долг перед ним.

– О, ты о долге заговорила, надо же! А когда папу от первой жены уводила, ты о долге не вспоминала? Да и что мы должны? Кому мы должны? Мы ничего никому не должны, мама! Ну что ты на меня так смотришь, разве я не права?

Ася и впрямь удивлялась этому странному взгляду мамы – вдруг промелькнуло в нем что-то решительное. Хотя где решительность и где мама? Никогда она решительной не была. Откуда вдруг такое упорство взялось? От обиды? Что с ней родная дочь так нехорошо разговаривает? И откуда такие жесткие нотки в голосе?

– Мы должны признать этого мальчика наследником, если он так хочет. Мы должны, Ася! И отец бы этого хотел, я уверена.

– Да? А почему он тогда сам его не признал? Не привел к нам, не познакомил, если своим сыном считал?

– Я не знаю. Наверное, были какие-то причины. Может, планировал позже это сделать. Он же не собирался умирать так рано! Он же не знал!

– Мы этого уже не узнаем никогда, мам. Планировал, не планировал… Может, он уверен был, что это не его сын? У кого теперь спросишь?

– Вот именно, ни у кого не спросишь. И поэтому мы сами должны.

– А я еще раз повторяю: ничего мы не должны! Выбрось эти мысли из головы, мам! И даже думать не смей!

– Ну думать ты мне не запретишь, допустим. И не надо мной командовать, ладно?

– Да я не командую, я прошу. Я не хочу проблем, вот и все. Для тебя не хочу проблем, мама. И давай уже прекратим этот спор. Еще не хватало, чтобы мы из-за этой Маруси поссорились!

– И все-таки я очень виновата перед папой, Асенька! Я должна как-то искупить свою вину.

– В чем ты виновата, не понимаю?

– В том, что не призналась ему, что все знаю про него и про Марусю. Он же думал, что я ничего не знаю, Ась! А я… Я знала и молчала. И он так и не признался, не хотел мне больно сделать. Берег меня. Может, если бы сказал, то все было бы по-другому.

– Что было бы по-другому? Ты бы отпустила его к этой Марусе?

– Нет, не отпустила бы. Изо всех сил бы держалась. Я без него не смогла бы жить, что ты. Я и сейчас уже не живу, мне кажется. Но по крайней мере он бы не прятал сына, не страдал бы. Я бы приняла его сына.

– Но ведь жить с этим знанием, что у мужа есть другая и что ребенок там есть, – это же очень тяжело, мам! Это же невыносимо, в конце концов! Это же все время чувствуешь себя униженной, сама себя презираешь! Да как же ты с этим жила, мам?

– Поначалу да, так и было. И униженность, и презрение к себе было. А потом я привыкла как-то. Оправдала себя. В конце концов, у меня был веский аргумент для оправданий.

– И какой же?

– Ты, Асенька. Я хотела, чтобы ты росла в полной семье. Чтобы ты была счастлива. В конце концов, это ведь обычная женская мудрость. Разве нет?

– Ну да, ну да… Такая хорошая отмазка – эта пресловутая женская мудрость! Если женщина терпит унижение, измену, уродует свою душу, то почему бы не уцепиться за женскую мудрость, как утопающий хватается за соломинку? Нет, я бы никогда ничего подобного терпеть не стала.

– Не зарекайся, Ася. Жизнь – сложная штука, мало ли что еще впереди тебя ждет. Вот погоди, будут дети – ты тоже испугаешься им жизнь испортить.

– Не испугаюсь. Это ты всего боишься, а я не боюсь. Это ты молчала, когда знала, что отец тебе изменяет, а я бы не молчала. Да тебе просто не хотелось удобства жизни терять, вот почему ты молчала! А вовсе не из-за меня! А теперь, значит, в благородство поиграть захотелось, да? Ах-ах, надо признать наследником бедного мальчика, ах, папа бы так хотел! Да тебе же плевать по большому счету на эту Марусю и ее сына, тебе сейчас хочется выглядеть достойной и благородной в собственных глазах! А о последствиях ты не думаешь! Мы должны, и все тут!

– Да, мы должны.

– Это ты должна, если уж на то пошло. А я ничего не должна. Никому. Ничего. Не должна.

– Это же эгоизм, Ася. Это чистой воды эгоизм.

– Это у тебя эгоизм, мамочка. А со мной как раз все в этом смысле нормально. Ничего Марусин сын не получит – фигу ему! Я так сказала! И не суйся в это дело вообще, поняла?

Она не стала ждать, что ответит ей мама. Подскочила, унеслась в прихожую. Быстро оделась, открыла дверь… И не удержалась, хлопнула ею от души. И даже лифта ждать не стала, быстро начала спускаться по лестнице. Услышала, как в сумке надрывается телефон.

Митя звонит, наверное. Волнуется. Любит он ее. Без обмана любит. Без этой уверенности нельзя жить, ведь так? Это же мучение страшное, как женской мудростью ни прикрывайся. Нельзя, нельзя жить компромиссами, можно жить только правдой. А правда всегда одна. Это – черное, это – белое, и точка!

* * *

Машенька вздрогнула от хлопка двери, сложила обе ладони на груди. Посидела так недолго, слушая тишину. На душе было маетно после разговора с дочерью, еще и голова разболелась, и все тело ломило от тоски и усталости. И без того день был трудный и горестный, еще и Ася так себя повела. Да, у нее трудный характер, но ведь надо сдерживать его как-то, хотя бы в отношении матери! Обидно…

Ну вот что она такого ей сказала? И разве она не права? Разве это плохо – решить все по справедливости? Подумаешь, нашла, чем испугать – квартиру, мол, менять придется и дачу продать. Да ради бога, нужна ей эта огромная квартира! И дачу она никогда не любила. Ничего ей для себя не надо! Зачем? Если она теперь одна, если Вани нет.

Хотя и понятно, что дочь рассуждает эгоистически: мол, зачем все отдавать кому-то, если она есть, наследница? Все только ей должно остаться! Но ведь если по совести, ведь этот мальчик – он Ванин сын. И она о нем знала, и молчала, что знает! Несла на себе этот груз. Выходит, Ваню обманывала? И бог знает, что он пережил, разрываясь меж ней с Асей и этой Марусей с сыном. И почему хотя бы теперь не искупить свою вину?

Жаль, что Ася ее понять не хочет. Придется еще с ней говорить на эту тему. Потом снова к ней возвращаться с новыми силами и новыми доводами. А на сегодня все. Не надо думать об этом. Устала. Даже поплакать сил нет.

В гостиную заглянула Люся, проговорила жалостливо:

– Как вы, Мария Александровна? Я слышала, вы ссорились с Асей, она даже кричала на вас… Отчего вы ссорились, простите меня за любопытство?

– Нет, мы не ссорились, Люсенька. И Ася на меня не кричала, просто у нее голос такой. Ты же знаешь, какая она импульсивная, заводится с пол-оборота.

– Да хорошая она у вас! Умница и красавица! Вы уж простите, но я слышала, о чем вы говорили. Не мое дело, конечно, но ведь Асенька права, я думаю. Нельзя ничего уступать из наследства, это же все Асино. И ваше тоже. Вы же так с ней навсегда поссориться можете! Она ж не простит! А жить-то вам с Асей дальше, а не с кем-то там.

– Простите, Люся, но мы сами как-нибудь разберемся, ладно? – ответила она ей довольно сухо. – Вы уже закончили, да? Если закончили, то я вас не держу.

– Да, мы с Катей уже все убрали, посуду помыли. Наверное, еще в комнатах убрать надо, пропылесосить, проветрить?

– Нет, Люсенька. Не надо ничего. Я очень устала.

– Тогда я завтра приду?

– Да. Давайте лучше завтра. Спасибо. Я очень вам за все благодарна. Завтра и рассчитаемся, хорошо?

– Ой, да не надо… Я ж не за деньги, что вы. Я из уважения к покойному Ивану Васильевичу.

– Ну хорошо, хорошо. Завтра этот вопрос решим. Идите домой с Катей. А я лягу и постараюсь уснуть. Такой день был тяжелый.

Люся кивнула, ушла. Из кухни еще слышался их с Катей говорок, потом он плавно перетек в прихожую, и наконец тихо захлопнулась дверь.

Встала, поплелась в спальню. Надо бы душ принять, но сил нет. Разделась, легла, закрыла глаза. Подумала со страхом: неужели опять уснуть не удастся? Это же будет катастрофой, организм не может столько без сна. Еще не хватало заболеть, получить какое-нибудь ужасное нервное расстройство, превратиться в развалину. Стать обузой для Аси. Наверное, надо какое-то серьезное снотворное выпить.

Подумала так, и переключилось что-то внутри, отпустило. И полетела в спасительный сон, убегая от реальности, от горя, от невыносимой душевной боли.

Проснулась уже поздним утром со странным чувством вины. Будто устыдил ее кто: чего так разоспалась, совесть иметь надо! Горе-то свеженькое, оно времени требует его горевать, оно всю тебя требует, а ты позволила себе дрыхнуть бездумно! А ну, давай поднимайся, горюй.

И заплакала, тихо всхлипывая и утирая ладонями щеки. Так со слезами и встала, поплелась в ванную. Умылась, постояла под душем, и отпустило немного. Надо жить дальше, а что делать? Надо.

Вышла на кухню, села за стол, с трудом соображая, как это – жить дальше. Наверное, надо кофе сварить. Или съесть что-нибудь. Хотя есть совсем не хочется, даже думать о еде неприятно. А кофе – да. От кофе в голове прояснится. Мысли начнут шевелиться, пойдут в нужном направлении. Ведь что-то она хотела додумать, вчерашнюю какую-то проблему.

Да, да. Есть проблема. Этот неприятный разговор с Асей, этот их спор незавершенный. Они вчера обе обиделись, не захотели понять друг друга. Да еще и Ася разговаривала с ней очень грубо! Никогда раньше такого себе не позволяла.

А может, Ася права? Может, ей просто следует ее понять, встать на ее сторону? Мать она ей или кто? Да мать просто обязана поддержать своего ребенка, даже если понимает, что он не прав! Да, это ей теперь ничего материального не нужно, а Асе как раз и нужно! Хотя бы для того, чтобы своим детям оставить. Ведь будут же у них с Митей когда-нибудь дети? А у нее – внуки.

Все-таки какая она глупая, совсем к жизни не приспособленная. Не умеет смотреть в корень. Даже дочь свою не понимает. И Ася была права, когда говорила с ней грубо. И в том права, что она просидела всю жизнь за спиной Вани, горя не знала. Считала, что должна только любить и жить любовью. А остальное все было неважным!

Да, она так считала. И материальное благополучие тоже было неважным. Если б его не было, все равно любила бы Ваню. Как говорится, и в бедности, и в богатстве. И в горе, и в радости.

Конечно, все так, и Ася права. Но ведь и она была права, когда настаивала на том, что тот мальчик – он ведь сын Вани, что он им не чужой! И не надо так с ним жестоко, он же ни в чем не виноват!

Обида на дочь вспыхнула в ней с новой силой, и сразу вспомнилось, как больно восприняла тот самый ее упрек. Мол, знала, что у отца есть другая женщина, и молчала. Мол, унижала себя этим молчанием. Добровольно унижала.

Да пусть так! Пусть унижала. Лучше бы Ася спросила, почему она это делала! Ведь ясно же почему. Любила – вот и все объяснение. Не могла его потерять. Даже думать об этом боялась! Потому что если бы потеряла, то сразу и жизнь бы кончилась. И потому ей проще было притворяться, и она даже преуспела в этой театральной игре, где у нее была главная роль наивной дурочки! Господи, да если вспомнить все эти годы… Этот ее театр…

Ей казалось, что никакой обиды она не чувствует. Наоборот, любит еще сильнее, чем раньше. А иногда она жалела его, понимала, как ему трудно. Как он живет в этом обмане – на разрыв. И оттого ее собственный обман уже обманом и не казался. Да и не обман это был, а война. Война за любимого. Война без активных боевых действий с обеих сторон. Дипломатическая холодная война, в которой не важно, сколько у кого имеется оружия. Все сосредоточено только на хитрости.

И в конце концов, это был ее выбор! И Ася не имела права ее упрекать! Каждая женщина устроена по-разному, и не надо решать за других, неправильно это!

Все так, но теперь-то что, когда воевать больше незачем? Когда все флаги опущены, когда врагов больше нет. Вернее, они уже не враги, а такие же в этой войне пострадавшие. Когда пора подписывать мирные договоры, подводить итоги и каяться в совершенных ошибках. В конце концов, она имеет право выкинуть белый флаг, пусть Асе это и не нравится. Она поймет все со временем. Она умная, ей только успокоиться надо.

Только чтобы выкинуть белый флаг, надо сперва найти бывшую соперницу. Она и не знает, где искать эту Марусю. Хотя наверняка ее номер можно отыскать в телефоне Ивана. Он ведь не конспирировался, он знал, что она никогда в его телефон не полезет. Только где его телефон? Теперь и не вспомнить. Да она его и не видела с того дня, когда Ивана не стало. Может, Ася его взяла? Надо спросить.