Kitabı oxu: «Женщина, которая ждала»

© Колочкова В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

 
Теперь не умирают от любви —
Насмешливая трезвая эпоха.
Лишь падает гемоглобин в крови,
Лишь без причины человеку плохо.
 
 
Теперь не умирают от любви —
Лишь сердце что-то барахлит ночами.
Но «неотложку», мама, не зови,
Врачи пожмут беспомощно плечами:
«Теперь не умирают от любви…»
 

Юлия Друнина

* * *

Лиза отодвинула от себя чашку с остывшим чаем, с тоской глянула на экран телевизора. Потом перевела взгляд на лицо тети Сони, подумала слегка раздраженно: как можно с таким увлечением это смотреть? Причем в который уже раз? Нет, понятно, что чеховская «Чайка» – бессмертная классика. Кто бы спорил! И эта последняя встреча Нины Заречной и несчастного Треплева звучит как притча во языцех. Но ведь все уже знакомо до зубной боли! Сейчас Нина скажет свое сакральное: «Умей нести свой крест и веруй». Скажет и уйдет. А Треплев останется. И застрелится. Все ж понятно, иначе и быть не может.

– Лизонька, а как ты думаешь, на чьей стороне все-таки был Чехов, а? Кому он больше симпатизировал, кого больше жалел – Треплева или Тригорина? Я даже думаю, в чьи уста он вложил свое отношение к жизни?

Тетя Соня повернулась к ней от экрана, с нетерпением ждала ответа. Не дождавшись, вынесла задумчиво свой вердикт:

– Мне кажется, что Чехов – это все же немножко Треплев. Тонкая душа, талантливая, но ужасно ранимая и несчастная. Обиженная судьбой. Жалко его, правда?

– Кого жалко? Треплева или Чехова?

– Так Треплева, который немножко Чехов. Я ж тебе объясняю!

– Я не знаю, теть Сонь. Мне не жалко. И вообще, я не понимаю, почему вы с таким увлечением сотый раз этот спектакль смотрите. Мне кажется, наизусть все реплики выучили.

– Ну хотя бы потому, что в ней есть тайный смысл. Ведь до сих пор не утихают споры, что имел в виду Чехов, когда создал два эти загадочных образа. Вот и я тоже пытаюсь что-то понять!

– Да нет никакой загадки, теть Сонь. Все же предельно ясно. Этот ваш Треплев – ужасно неприятный человек. Нелепый, неуверенный в себе, презирающий себя. Ну да, он, может, и талантлив… Но кто это может понять? Все это ерунда – его «люди, львы, орлы и куропатки». Кому такой талант нужен?

– Так ведь талантливые люди такие и есть, Лизонька. Нелепые, неуверенные в себе. И Чехов с юности был немножко таким, как этот самый Треплев.

– А я считаю, что нет здесь связи с талантом. Треплев – это жертва, его таким мать сделала, вот и все. Как ее бишь…

– Аркадина, – тихо подсказала тетя Соня. – Да, но ведь не в этом суть пьесы, Лизонька.

– Как раз в этом! Я это так вижу! Может, потому, что я тоже Треплев… И мне так же иногда хочется застрелиться. Очень хочется.

– Господи, Лиза, что ты говоришь!

– Да ладно, не делайте больших глаз, тетя Соня. Вы ведь прекрасно понимаете, о чем я. Прекрасно понимаете, что я нелюбимый ребенок. Нелепый, неуверенный в себе, презирающий себя, несчастный. Моя мать – как та Аркадина.

– Но ты не ребенок, Лиза. Тебе скоро уже девятнадцать.

– А нелюбимые дети навсегда остаются детьми. И с этим ничего сделать нельзя. И вообще… Не будем больше говорить на эту тему, ладно? Вон, смотрите, ваш Треплев уже и застрелиться успел. И нисколько его не жалко.

– Лиза, Лиза… Ну откуда в тебе такие дурные мысли? Ты же умная девочка! Уверяю тебя, ты не права относительно мамы.

– Да. И мысли у меня дурные, и сама я дурная. В том смысле, что дурнушка. Некрасивая.

– Ты некрасивая? – более чем нужно удивилась тетя Соня. – Да не выдумывай! Ты очень красивая, Лиза!

– Ой, не смешите меня… Еще и «очень», главное.

– Ничего смешного тут нет. Просто, как бы это сказать… Тебе заняться собой надо. Ты выглядишь несколько неухоженной. Вон, стрижка давно отросла, некрасиво… И лицом надо заняться – ну что это у тебя за подростковые прыщи на лбу? И похудеть бы тебе не мешало.

– Да не продолжайте, теть Сонь, и без того все понятно! – с грустным смехом отмахнулась Лиза. – Я та еще кикимора, я это понимаю. А знаете, кого раньше называли кикиморами?

– И кого?

– Нелюбимых детей в семье. И даже поверье такое было: если мать не любит своего ребенка, он вырастает и становится кикиморой.

– Ну, это ты уже на ходу придумала, наверное!

– Нет, не придумала. Я правда про это читала, теть Сонь. А можно я у вас ночевать останусь, а?

Вопрос повис в воздухе, отобразившись на лице тети Сони ужасной неловкостью. Лиза усмехнулась: чего уж так сильно переживать, подумаешь… Невелика ведь просьба – просто на ночь остаться! Но тетя Соня, конечно, иначе думает и сейчас начнет свои нелепые доводы приводить.

– Лизонька, я бы, конечно, не возражала, пожалуйста… Но ведь ты знаешь, как твоя мама опять рассердится! Она же в этом бог знает что увидит. Начнет выводы нелепые делать, будто я тебя против нее настраиваю!

– Да ничего она не рассердится! Она и не заметит, что меня дома нет! Я для нее пустое место, никто и звать никак! Я ж говорю, что один путь остается – в кикиморы!

– А вот это ты зря говоришь, Лиза! Совершенно зря! Нельзя так о маме!

– Как «так»? Ну как?

– Нельзя сейчас на маму обижаться, ты пойми… Пойми, как ей сейчас нелегко. Она большую трагедию переживает. Перед этой трагедией все остальное для нее меркнет.

– О какие высокие слова, теть Сонь! Все остальное меркнет! Можно подумать…

– Да, Лизонька. Не можно, а нужно подумать. И попытаться понять маму. Не надо на нее сердиться, наоборот, надо больше говорить с ней, отвлекать, участие проявлять. Не для всех развод проходит легко. Ты же знаешь, как она твоего папу любила, как вся ушла в эту любовь. Вся ее жизнь в этой любви была, все мысли, вся женская суть! Такую самоотдачу редко наблюдать у кого можно!

– Да знаю, сама все это видела с рождения. Не повезло мне. Но ведь уже полтора года прошло, как отец от нее ушел, а она все переживает! Сколько можно-то?

– Ну, знаешь… Некоторые женщины всю жизнь это страдание в себе несут. И оно не изживается, а, наоборот, горше становится. Тем более если учесть, что твоя мама – однолюбка. Пойми, ей сейчас очень нелегко.

– Вот именно, однолюбка! Она только отца любила и любит. А мне уже ни капли той любви не досталось. Зачем она меня рожала тогда, не пойму. Или тоже какие-то корыстные соображения были? Мол, если есть любовь, значит, и плод любви должен быть, да? Его ж потом просто можно сбросить с ветки – пусть под деревом валяется?

– Лиза, перестань! Не надо так говорить! Ты должна ее понять! Ты же дочь! Вы же родные люди!

– Да, вам легко говорить, теть Сонь. Вон, сколько правильных слов у вас заготовлено, как по учебнику психологии шпарите. Вы же не слышите, как мать со мной разговаривает! Да если б слышали…

– И как она с тобой разговаривает?

– Да сквозь зубы! Будто ее трясет от одного моего присутствия. Будто это я виновата, что отец ее бросил.

– Ну ты ведь тоже не подарок, Лизонька, согласись! Ты тоже можешь мать провоцировать!

– Да ладно вам…

Лиза сердито махнула рукой, отвернулась. Долго молчала, думала о чем-то своем. Потом проговорила обиженно:

– Ну ведь с вами я нормально общаюсь, теть Сонь, правда? Ничем вас не провоцирую? Вы ко мне хорошо относитесь, и я к вам соответственно. Ведь так?

– Да так, Лизонька, так…

– Тогда я останусь, ладно?

Тетя Соня снова вздохнула тяжело, отвела глаза. Потом покачала головой, проговорила с тихим отчаянием:

– Нет, Лизонька, нет. Ты пойми, у меня с твоей мамой и без того напряженные отношения, и я не могу…

– Это не у вас с ней напряженные отношения. Это она делает все, чтобы они были напряженными. А вы на поводу у нее идете, боитесь что-то не так сделать – а вдруг ей не понравится! Ну зачем, теть Сонь? Чем больше боитесь, тем больше она звереет.

– Да, может, ты и права. Но я все равно не могу. Мне просто очень жаль Аллочку, понимаешь? Опять она будет сердиться, нервничать. Все ей кажется, что я ей враг.

– Ну да, кто бы спорил. У нее ж одни враги кругом, – с тихим сарказмом проговорила Лиза. – Понятно, что бабушка ей враг, она никогда этого и не скрывала. Да она даже слово «свекровь» произносит так, будто плюется. Хотя раньше только и делала, что лебезила перед ней. А как папа ушел, бабушка сразу явным врагом стала. Да это и понятно, в общем. Но вы-то, теть Сонь! Вы же всего лишь сестра бабушки, вы моей матери седьмая вода на киселе! Вы-то чего так боитесь?

– Да я не боюсь. Я ж объясняю: мне просто Аллочку жалко. И свою сестру Лизу я тоже никогда не понимала. Чем ей Аллочка не угодила? Она ж так старалась! Вон, даже тебя Лизой назвала в ее честь.

– Выходит, зря старалась. Не помогло. Для бабушки Лизы это честью не стало. Да и не была она мне бабушкой по большому счету, не любила меня. Когда на меня смотрела, всегда лицо такое делала… Презрительно-скептическое. И говорила всегда одно и то же: мол, вся в мать, не в нашу породу. Что, разве не так, скажете?

– Да, у моей сестры тяжелый характер, согласна. Если честно, я и сама ее всегда немного побаивалась. Еще с детства.

– Что, абъюзила она вас, да?

– Как? Как ты сказала?

– Ну, такое отношение сейчас определяется одним словом – абъюз. Когда один своим поведением уничтожает психику другого, обнуляет как личность.

– Нет, я бы не сказала, что уж до такой степени. Раньше мы были очень близки. Мы же сестры, родные по крови. От этого никуда не денешься. Правда, отцы у нас разные. Лизочка у мамы уже во втором браке родилась. И отчества у нас разные: я Софья Ильинична, а она Елизавета Максимовна. Но я всегда свою сестру очень любила. И Лизиного сына, то бишь твоего папу, я очень любила. Лиза даже ревновала Левушку ко мне, было дело.

– Да, отцу везет на любовь, его все любят. Для бабушки Лизы он всегда был светом в окошке – единственный сынок, боготворимый. Вы его любили. Мать его без ума любила, да и сейчас любит. И свежая молодая жена любит. Вот почему все так несправедливо, а? Одному куча любви достается, девать ее некуда, а другому – ни крошечки? Почему? Где справедливость, скажите?

– Говорят, справедливости нет на земле, детка, – с грустной улыбкой ответила тетя Соня. – Но я тебя люблю, если тебя хоть немного это утешит.

– Спасибо, тетя Соня. Да, я знаю, вы ко мне хорошо относитесь. Но при этом и мать боитесь обидеть. И еще я спросить хотела у вас… Вот вы говорите, раньше с бабушкой вы были близки. Родные сестры, мол, кровь не вода, все такое… А куда ж эта близость потом подевалась, интересно? Вон вас даже на свежую отцовскую свадьбу не пригласили. Хотя вы ближайшая родственница!

– Ой, да какая там родственница… Двоюродная бабушка нашего Левушки. Зачем приглашать на свадьбу всяких старух? Седьмая вода на киселе, отработанный материал… Да и чего обо мне говорить, господи! Со мной все ясно. А вот ты… Ты почему не пошла на свадьбу к отцу, скажи?

– Вот еще! – сердито фыркнула Лиза. – Нужна я там сильно, на свадьбе! Да отец и не особо звал. Испугался, наверное, что я не впишусь в новое окружение. Или выкину что-нибудь этакое…

– А ты бы и впрямь выкинула?

– Да не, зачем. Хотя все это ужасно смешно. Отец – и жених! Весь из себя причесанный и напомаженный, в галстуке-бабочке! А рядом невеста, вся в белом. Красивая, молодая… Разве не смешно, скажите?

– Да что ж тут смешного, Лизонька? Твоему папе всего сорок пять. Для мужчины это не возраст!

– Ничего себе, всего сорок пять! А этой Юле, его новой жене, двадцать, между прочим! Она почти моя ровесница! На фига ей все это надо, не понимаю?

– Ну, наверное, она любит его. И ей вовсе не смешно, ей все это очень нужно – и белое платье, и фата, и галстук-бабочка. Зря ты не пошла на свадьбу, зря…

– Нет, не зря. Представьте, если бы пошла, как бы моя мать прореагировала? Да нет, вы не представляете даже, о чем я!

Тетя Соня не нашла что ответить, лишь улыбнулась жалко. Какой неприятный разговор получился – сплошное мучение. Всех, всех их жалко – и Лизоньку, и мать ее Аллочку, и племянника Левушку. Потом вздохнула коротко, глянула на часы, проговорила тихо, но твердо:

– Тебе ехать пора, Лиза. Время позднее, Алла уже волнуется, наверное. Давай я такси вызову?

– А я думала, что все же у вас останусь, – уже без всякой надежды протянула Лиза. – Завтра же воскресенье, в универ не надо идти.

– Нет, Лиза. Прости. И давай не будем больше об этом. Тебе надо быть рядом с мамой, ей плохо одной.

– Но мне плохо дома, теть Сонь, там как в могиле…

– Да перестань уже, ей-богу! Что ты ноешь, как маленькая! – уже начала сердиться тетя Соня. – Тебе надо маме помочь из кризиса выбраться, а ты ноешь только и тем самым еще больше усугубляешь! Ты же знаешь, что мама сердится, когда ты у меня остаешься! После развода родителей я для нее враг, она сама возвела меж нами эту баррикаду! Ну представь, что она мне завтра опять выговаривать начнет, и я расстроюсь, и давление опять поднимется. Я старый и не совсем здоровый человек, Лизонька, пойми, как мне все это тяжело. Не усугубляй!

– Это не я усугубляю, это она усугубляет. Все время ищет повод, чтобы ко мне придраться, и ведь находит! И срывается на полную катушку! Я ж вам объясняю – она ведет себя так, будто это я виновата, что отец ушел.

– Тебе все это кажется, Лиза. Не придумывай. Все, я вызываю такси.

– Да не надо, я на автобусе уеду. Что я, маленькая? Время еще детское, и одиннадцати часов нет.

Лиза поднялась с места, быстро пошла в прихожую, прихватив со спинки стула свой рюкзак.

– Тогда маме позвони, что ты едешь! – направилась вслед за ней тетя Соня.

– Ладно… Спасибо за ужин, до свидания…

Тетя Соня закрыла за ней дверь, вздохнула. Обиделась все-таки на нее девочка. Может, и впрямь надо было ее у себя оставить…

Хотя нет, нельзя. Алла бы скандалить начала, обвинять, что она заодно с ее бывшей свекровью. Господи, как же все у них нехорошо вышло, неправильно. И бедная девочка мечется во всем этом, страдает.

И снова вспыхнула внутри ужасная досада на старшую сестру Лизу. Ну как, как так можно было вести себя? Чем ей Алла в свое время не угодила? Ведь если Левушка Аллу любил, и Лиза должна была полюбить невестку. По крайней мере, не отторгать изо всех сил. Алла же так старалась.

Тетя Соня снова вздохнула, прислушалась к себе. Наверное, она и впрямь стала древней старухой, ничего не понимает в этих делах. Замужем никогда не была, детей своих не было. Может, если бы были, то и она бы тоже вела себя, как сестра. Кто знает, кто знает!

А Лизоньку все равно жалко. Хорошая девочка. Попала в этот раздор ни за что. Родной бабушке не нужна, отцу не нужна, и матери тоже не до нее, выходит. Вон с какой обидой произнесла: мол, мать всю свою любовь отцу отдала, мне ни капельки не досталось! И ведь не возразишь ничего толком, и сама видела – так и есть. Для Аллы Лева всегда был в приоритете, это невооруженным глазом видно было. И говорить об этом вслух тоже нельзя было: кто она такая, чтобы лезть со своими выводами! Бывало, вздохнешь с досадой, и все… Ну, еще ругнешься про себя тихонько на Аллу – да будь ты неладна со своими приоритетами! Где твоя голова, где твоя душа материнская, где чувства бабьи сермяжные к своему родному дитяти? Ну ладно, Лева… Он мужик. Он матерью с детства залюблен, он эгоист, на себе зацикленный. Но ты, Алла! Ты почему всю себя к ногам Левушки бросила? Откуда в тебе эта страсть к самоуничижению, которую нельзя любовью назвать?

А впрочем, чего это она опять вопросами разошлась, все равно ответов на них не получит. Да и не ей судить о любви, какой она может быть, а какой не может. Сама-то в себе страстей подобных отродясь не носила, так уж сложилась жизнь, ничего не поделаешь. Всегда была серой мышкой, даже по молодости, отсвечивала бледной тенью сестры-красавицы, замужем никогда не была. Хотя о ребеночке втайне мечталось, конечно же. И когда Левушка родился, все свои мечты реализовала на нем, дорогом племяннике, в той степени, в которой было позволено сестрой Лизой. А потом еще и Лизонька появилась, дочка Левушки. Тут уж никакими «степенями» ее чувства никто не ограничивал, скорее, наоборот. Стала она для Лизоньки и нянькой, и доверенным лицом, и бабушкой. Родной-то бабушке дела не было до внучки.

Зря, зря она ее прогнала… Зря испугалась, что Алла рассердится. Зря…

* * *

Автобус подошел быстро, и народу в нем в эту пору было немного. Можно сесть у окна, ехать с комфортом, глазеть на залитый огнями вечерний город. Улицы уже пустые, зато окна домов еще светятся, и витрины светятся красным, синим, зеленым… Какофония света и жизни – чужой жизни. Радостной, живой, чем-то наполненной – посторонней. Она в этой суете – наблюдатель. Немного завистливый наблюдатель. Мизантроп. Нелюдимка. Бука. Синий чулок…

Это мать так про нее однажды сказала – синий чулок. Подумалось, она шутит, но нет, лицо было по-прежнему отстраненное, слегка пренебрежительное. А мать продолжила почти с неприязнью:

– Да, ты синий чулок! Так в моей молодости никчемных дурнушек называли! Даже одеться толком не умеешь. Как влезла в эти дурацкие штаны и мышиную худи, так и ходишь! Я что, тебе вещей приличных не покупаю? Со стороны можно подумать, что родители у тебя нищеброды. Ходишь, позоришь нас с отцом!

Да, тогда это прозвучало именно так – мол, есть ты, а есть мы с отцом. Мы нормальные люди, а ты – нет. Ты не имеешь к нам никакого отношения. А впрочем, как и всегда звучало…

Да и черт бы с ним, пусть бы и так звучало! Все равно было лучше, чем сейчас, когда отец уже не живет с ними.

Он как-то в одночасье собрался, быстро, по-деловому. Она сидела в своей комнате, сжавшись мышкой, слышала, как мать истерит. Уже до хрипоты. А отец отвечает ей коротко и сердито. Потом вздрогнула, когда дверь в комнату распахнулась и мать крикнула ей в лицо с надрывом:

– Ну что ты сидишь, что? Не понимаешь, что происходит, да? Тебе все равно, что ли?

– Нет, мам… Но что я могу… Я не знаю…

– Иди, останови его! Ты ему дочь или кто? Попроси! Скажи хоть что-нибудь. Ты же его ребенок, останови! Ну сделай хоть что-нибудь, не сиди сиднем!

Она послушно поднялась с места, на ватных ногах вышла из комнаты, прошла в родительскую спальню. Отец возился с чемоданом, никак не мог застегнуть на нем молнию, чертыхался тихо. Поднял голову, глянул на нее зло.

– Чего тебе? – спросил отрывисто.

– Пап, не уходи… – проговорила тихо, привалившись плечом к дверному косяку. – Ты же видишь, что с мамой делается, пап… Она же с ума сходит… Пожалуйста, не уходи! Я боюсь…

– Господи, ты еще тут! – раздраженно ответил отец, наваливаясь всем корпусом на чемодан и снова пытаясь застегнуть непослушную молнию. Лицо его было красным – то ли от злости, то ли от физического перенапряжения.

Молния никак не закрывалась. Отец дернул ее в обратную сторону, снова распахнул чемодан, вытащил из него какой-то пакет, бросил в распахнутые дверцы шкафа, пробурчав тихо:

– Ладно, черт с ним. Потом заберу все оставшееся.

Мать стояла у нее за спиной, причитала в голос:

– Я наложу на себя руки, так и знай! Ты же прекрасно понимаешь, что я ни дня без тебя не смогу! Твоя дочь останется сиротой, так и знай! Я прошу тебя, Лева, я тебя умоляю… Не убивай меня… Ну чем я перед тобой провинилась, скажи? Я все сделаю, как ты хочешь… И Лиза тоже.

Мать зарыдала хрипло и больно ткнула ее кулаком меж лопаток:

– Ну что ты молчишь? Ты же его дочь! Ты же видишь, он уйдет сейчас, ну?

– Не уходи, пап… – снова повторила она с той же безысходной интонацией в голосе. – Я же твоя дочь. Я все сделаю, как ты хочешь.

– Что ты за ней повторяешь, как робот? – сердито проговорил отец, коротко и зло на нее глянув. – Лучше смотри на свою мать и делай свои выводы, поняла? Никогда, никогда не веди себя так, никогда не унижайся перед мужчиной! Никто не будет любить женщину, которая может сама себя унизить! Запомни это навсегда, поняла?

– И это все, что ты можешь сказать своей дочери? Да, Лева? – трагически спросила мать, снова больно толкнув ее в спину.

– А что бы ты хотела услышать? – насмешливо ответил отец. – Она что, пятилетний ребенок, чтобы я ей в уши всякие пошлости лил? Мол, всегда буду любить, всегда будешь моей дочерью… Это ж и так понятно, зачем никому не нужное представление делать? Скажи лучше, где моя любимая рубашка, голубая такая, в белый рубчик?

– Не знаю… В стиралке, кажется… – оторопела мать от неожиданного бытового вопроса.

– О, черт… Вечно в этом доме ничего не найдешь, – пробурчал отец, снова наваливаясь на чемодан.

Она хотела сказать: мол, зря ты так, пап. Уж маму в неаккуратности никак нельзя обвинить, особенно в отношении твоих рубашек. Потому что этот ритуал для мамы был почти священным – каждый вечер наглаживать для отца свежевыстиранную рубашку. И лицо у нее было всегда такое сосредоточенно благостное, когда она ее гладила. Можно сказать, счастливое было лицо. Да и вообще все, что касалось отца, его вкусов, его одежды, его привычек, было для мамы святым. Если бы можно было с отца написать икону, она бы ее в углу повесила и возносила молитвы каждый день. Зря, зря он так про маму, зря…

Но ничего такого она не сказала конечно же. Да и не успела бы. Потому что отец уже подхватил свой чемодан и решительно направился к двери, и ей ничего не оставалось, как отступить, давая ему дорогу. Мать же совсем потеряла в этот момент голову, хваталась за отца, рыдала и даже упала ему под ноги в прихожей, и было ужасно неловко на это смотреть.

Да и неправильное это слово – неловко. Правильнее будет сказать – страшно. И стыдно. И больно. И очень хотелось заплакать, но даже и плакать было неловко. И страшно. И стыдно.

Но на этом в тот злополучный день ее мучение не закончилось. Мать потащила ее к бабушке Лизе, хотя наверняка понимала, что визит их будет пустым и нелепым. Бабушка Лиза и раньше-то маму своей невесткой не признавала, а уж теперь-то… Спасибо, хоть дверь им открыла и позволила в квартиру войти. Хотя лучше бы и впрямь на порог не пускала. Меньше бы стыда было.

– А как ты хотела, Алла? – спросила бабушка Лиза почти торжествующе. – Ты же сразу понимала, что выбрала мужа не по себе. И я тебя не раз предупреждала. Теперь-то чего ты от меня хочешь, скажи?

– Но почему же, Елизавета Максимовна? Почему же не по себе? Ведь я его люблю, и он меня любит. Ведь все хорошо у нас было… Дочка у нас растет, внучка ваша.

– И что? Если ты забеременела, то решила, что автоматически одержала победу? Нет, милая, так не бывает в жизни, чтобы приехала из своей деревни, переспала с мужиком и сразу в дамки пролезла! Ну сама подумай: кто ты и кто мой Лева? Ведь я тебя тогда еще предупреждала, не лезь. Не претендуй на то, что тебе принадлежать не может. Не лезь!

И опять ей было ужасно стыдно за мать. Потому что та сидела с виноватым лицом, будто соглашаясь со всем, что говорит бабушка. И даже головой кивала мелко-мелко, будто ее трясло изнутри. Да и на бабушку было стыдно смотреть, как она сидит в кресле с каменным лицом, слегка подрагивая губами. И взгляд у нее такой холодный, когда застыл на ее лице, будто не на внучку бабушка посмотрела, а на чужую девчонку.

А мать продолжала причитать, почти рыдала в отчаянии:

– Я вас умоляю, Елизавета Максимовна, повлияйте на сына! Он вас послушает, я знаю. Да, я недостойна его, но я же стараюсь! Скажите ему, чтобы вернулся. Я без него просто не могу жить, я умру. Внучку свою пожалейте хотя бы…

– Не умрешь, Алла. От развода еще не одна женщина не умирала. В конце концов, ты должна понимать, что все должно было закончиться разводом. Я вообще не понимаю, зачем ты ко мне пришла! Еще и Лизу с собой притащила! Неужели ты думала, что я тебя пожалею? На что ты рассчитывала? Я же мать, я своего сына жалеть должна, а не тебя! И даже более того, я Леву вполне понимаю и поддерживаю! Давно было пора прекратить этот мезальянс!

Бабушка не говорила, а будто хлестала мать по спине плетью. Она это чувствовала, сидя рядом с ней на диване. Чувствовала, как вздрагивает у матери тело, как сжимается болью горло, будто она сдерживает в себе крик отчаяния. А бабушка тем временем продолжала:

– Я тебе сотый раз повторяю: ты сама во всем виновата, Алла! Я ведь тебе тогда еще сказала, что брак по залету – гиблое дело, помнишь? И Лева не любил тебя вовсе, не надо придумывать. Просто он очень ответственный и порядочный, это я его таким воспитала! Да, он женился… А что ему еще оставалось делать?

– Но как же… По какому залету? Нет, вы не правы, мы с Левой вместе так решили. Пусть у нас будет ребенок. Мы вместе решили, Елизавета Максимовна! Вот же она, ваша внучка! И я не понимаю, что плохого в том, что я тогда на аборт не пошла? Ведь хорошо. Разве не так?

Она вдруг очень испугалась бабушкиного ответа в этот момент! Так испугалась, что все содрогнулось внутри. Будто ее сейчас отменят одним словом, как ластиком сотрут. Еще пара секунд – и ее не станет!

– Мам, пойдем отсюда! Слышишь? Пойдем!

Подскочив с дивана, она так решительно потянула за собой мать, что та даже растерялась. И послушно последовала за ней в прихожую, и вышла так же послушно за дверь. А бабушка даже не удосужилась их проводить.

Опомнилась мать только на улице. Больно дернула ее за руку, спросила сердито:

– Зачем ты меня увела? Кто тебя просил вообще вмешиваться? Это из-за тебя Лева ушел, из-за тебя! Правильно свекровь сказала, что брак по залету – гиблое дело! Он всю жизнь так и думал, что женился на мне только по залету, а не потому, что любил меня! Ты во всем виновата, ты!

Конечно, она понимала, что мать не думает сейчас о том, что говорит. Какие страшные слова произносит. Что сознание у нее блокировано ее горем, что не надо всерьез воспринимать эту ее жестокость. Понимала, но легче от этого не было. Наоборот.

Она же мать. Ведь должны материнские чувства брать верх в любой ситуации. Неужели она не чувствует, что с ее дочерью сейчас происходит? Что рвет ее сердце в клочья?

За что? Почему?

Она ведь так старалась быть хорошей. Так хотела, чтобы родители ею гордились, из кожи вон лезла. Училась хорошо, спортом занималась, жила так, будто ходила на цыпочках – лишь бы хлопот лишних не доставить, лишь бы не помешать. С закрытыми глазами жила. Потому что если их откроешь, то многое заметить придется и как-то объяснить самой себе.

Объяснить, например, тот факт, почему родители никогда не берут ее с собой в отпуск. Даже не обсуждают меж собой этот момент. Будто это так и надо, будто само собой разумеется.

Сборы эти всегда происходили хлопотливо и весело. Мать собирала чемодан, крутилась по квартире возбужденно, сияла глазами. Заглядывала к ней в комнату, держа в руках ворох одежды, спрашивала быстро:

– Как думаешь, мне лучше сарафан взять или вот это платье? А шорты брать или не брать? Погоди, я сейчас их на себя надену, и ты посмотришь, как я выгляжу – толстая или нет. Мне кажется, я слегка располнела… Ну чего молчишь? Говори как есть!

– Хорошо, мам… Ты ничуть не располнела, нет…

– Правда? Ну вот и отлично! Хотя чего это я… Ведь шорты нельзя брать в Эмираты! Погоди, я сейчас легкие брюки принесу, и ты посмотришь, как они на мне сидят. Вот с этой рубашкой, у нее рукава длинные. Хотя на пляж можно и в шортах. Ой, прям не знаю, что и брать!

– А там жарко, наверное, да? В этих Эмиратах?

Видимо, мать все же услышала грустную нотку в ее голосе и глянула так, будто очень сильно удивилась.

– Ой… А чего это у тебя такой вид убитый, а? Ты что вдруг? Неужели обижаешься, что мы с папой тебя с собой не берем?

– Нет, нет… Что ты, мам! Нисколько я не обижаюсь! Нет! – поспешила она заверить маму, широко и преданно распахивая глаза. – Нет…

– Ну и правильно, чего вдруг обижаться? Тебе ж хорошо будет у тети Сони на даче: грибы, ягоды, свежий воздух. Тетя Соня просто обожает с тобой возиться, в отличие от твоей родной бабушки! Она же у нас такая, родная-то… На драной козе к ней не подъедешь.

Мать вздохнула, на секунду погрузившись в налетевшее неприятное переживание, и тут же засуетилась вновь:

– Ой, чего я тут с тобой заболталась, времени же совсем нет, собираться надо. И ты тоже собирайся, скоро тетя Соня за тобой заедет! Бери что-нибудь совсем плохонькое из одежды, для деревни сойдет.

Она потом долго плакала, когда тряслись с тетей Соней в рейсовом автобусе по проселочной дороге. Тетя Соня ее утешала, говорила тихо, будто извиняясь за свои слова:

– Не надо плакать, Лизонька. Будь добрее, не обижайся на родителей. Пусть они побудут вдвоем, пусть… Все будет хорошо, Лизонька.

Потом мать с отцом слали ей фотографии. Вот на пляже, вот на экскурсии, вот мама в нарядном платье на набережной. Лицо беззаботное, счастливое. Она сидела на полуразвалившемся крыльце старенькой дачки, похожей на сарайчик, и мысленно представляла себя там, с ними. И снова хотелось плакать, но слез не было. А была какая-то глухая печаль внутри, противная, маетная. Заморосил дождь, и пришлось уйти в дом, где тетя Соня занималась заготовками, и тоже включиться в работу, чтобы хоть как-то отвлечься.

– Ты чего такая смурная, Лизонька?

– Да так, теть Сонь… На улице опять дождь пошел.

– Да, не повезло нам с погодой. Гнилое нынче лето, дождливое.

– Ага. В Эмиратах жара, а в нашей деревне опять дожди.

– Ой, дались тебе эти Эмираты, подумаешь! На вот лучше, порежь лук. И помельче. Мне много лука надо, я зимние салаты закручиваю.

– Давайте.

Хорошее это дело – резать лук. Можно плакать легально. И тетя Соня не спросит, почему плачешь. Почему-почему! Потому что лук режу!

Так улетела памятью в пережитое, что чуть не проехала свою остановку. Выпорхнула из автобуса в последний момент, словно испуганная птица.

Во дворе дома было темно, горел всего один фонарь у детской площадки. И на скамейке у подъезда сидит кто-то. Мужик вроде. Незнакомый. А вдруг он за ней в подъезд войдет? Страшно…

Незнакомым мужиком оказался Сережа, и вздохнула с облегчением, произнесла с улыбкой:

– Привет! А ты что здесь делаешь?

– Так тебя жду.

Пожала плечами, улыбнулась. Вот еще, ее он ждет! Зачем, спрашивается? Ему теперь ехать на другой конец города.

– Я звонил, ты не ответила. Вот и подумал, вдруг что-то случилось…

– Ты отвечаешь сейчас, как Саид из «Белого солнца пустыни», – улыбнулась она грустно. – Он говорил: «Стреляли…», а ты с такой же интонацией: «Я звонил…»

– Да? – тоже улыбнулся Сережа. – Смешно. Ладно, в другой раз так и скажу: «Стреляли…» Кстати, твоя мама тоже не знает, где ты.

– А ты что, в дверь позвонил?

– Ну да. По-моему, она не в настроении. Ответила мне так недовольно: «Откуда я знаю, где Лиза шляется!» Попадет тебе сейчас, наверное.

– Ну, и попадет, и что? Тебе-то какая забота?

Сказала сердито и тут же пожалела об этом. Сережка-то в чем виноват? Чего она на нем свой депресняк срывает? Сережка – он же друг. Со школы еще. Даже хотел вместе с ней в универ на биофак поступать, но потом передумал, рванул в политехнический. Но про нее не забыл. Все время старается на созвоне быть, все время зовет куда-то, и родители у него классные, хорошо к ней относятся. И вообще… Она всегда немножко завидовала Сереже. Бывает же такое, когда люди живут одной семьей и вполне себе счастливы. Завидно!

– Вот опять у тебя настроения нет, – вздохнул Сережа. – Я так и понял, когда ты на звонки не ответила.

– Да я не специально, что ты. Я просто не слышала. Телефон в рюкзаке был. Я ж не думала, что ты ко мне помчишься! Делать тебе больше нечего, что ли?

– Ага. Нечего. Я вчера последний экзамен сдал. Теперь свободен! А ты как?

– Да я тоже все сдала, тоже свободна.

– А почему тогда голос такой убитый? Чего не рада? Отдыхать же можно!

Она глянула в его улыбающееся лицо, пожала плечами. Какой же он все-таки… Простой и открытый. Никакой загадки в нем нет. Так смотрит, будто предлагает сам себя – ешь меня с хлебом и с маслом. И черты лица хоть и правильные, но какие-то незапоминающиеся, обыкновенные, зацепиться не за что взглядом. И волосы белобрысые торчат ежиком надо лбом. А впрочем… Какая разница, как он выглядит, Сережка? Внешность друзей ведь не обсуждают.

– Отдыхать, говоришь? – улыбнулась ему задумчиво. – Да, можно и отдыхать. Только от чего? Я и не устала. Наоборот, лучше бы в универ ходила. Не люблю я каникулы почему-то. Вечно не знаешь, куда себя деть.

– Да брось! Как это – не знаешь, куда себя деть? Вон, в городе всяких интересных вещей полно! Завтра, к примеру, у нас в политехе фестиваль будет. Рок-группы выступают наши, местные! Хочешь, пойдем? Ты же любишь рок?

– Что ж, пойдем. Слушай, Серый, скажи мне, а твои родители ездили без тебя в отпуск, когда ты еще пацаном был?

– Нет… Не помню. А чего ты вдруг спросила? Я правда не помню.

– Ну, если не помнишь, значит, не ездили без тебя. А мои ездили. Меня все время одну оставляли.

– Как это? Совсем одну? Да ну…

– Да нет же, ты не понял! Не в том смысле, что совсем одну, а…

Она вдруг запнулась и замолчала. И рассердилась на себя: ну что, что она пытается ему объяснить? Зачем? Разве может Сережка ее услышать? Разве поймет что-то? Как там говорят в таких случаях: сытый голодного не разумеет?

– Так что ты хотела сказать, я не понял? – осторожно переспросил Сережа, глядя на нее исподлобья.

– Да ничего я не хотела. Не обращай внимания. Проехали, – отмахнулась она неловко. – И вообще, поздно уже. Тебе домой надо. Родители волнуются, наверное.

– Да ничего они не волнуются! Что я, маленький? Давай лучше пройдемся немного!

– Да какое «пройдемся»? Ты что? Ты знаешь, который час? Скоро автобусы ходить не будут!

– Ну и что? На такси уеду. Какие проблемы-то?

– Да, у тебя проблем нет… А у меня есть. Ты же видел мою мать. Представляешь, что меня сейчас дома ждет?

– Так тем более давай прогуляемся! Чем позже домой вернешься, тем лучше. Мать уже к тому времени спать ляжет.

– Нет, не ляжет. И не потому, что сильно обо мне волнуется, а потому, что ей раздражение некуда выплеснуть.

– Ну зачем ты так… Мне кажется, ты преувеличиваешь. Она же твоя мама!

– Да понимал бы чего, «мама»… Ладно, не будем об этом. Не надо… Пойду я, Сереж. Не обижайся.

– Да я и не думал обижаться. Давай, пока. Так не забудь, завтра встречаемся! Фестиваль в двенадцать начнется, я к одиннадцати за тобой заеду.

– Нет, не надо. Я сама приеду. Где он проходить будет?

– В центре, на плотинке.

– Ну вот прямо туда и приеду к двенадцати. Там и встретимся. Пока, Сереж.

– Пока.

Она ушла, не оглядываясь. Почему-то не хотелось оглядываться и ловить этот его сочувствующий взгляд, будто говорящий: на меня, возьми, ешь с хлебом и с маслом. Почему-то досада внутри шевелилась: как так-то? Чужой человек к ней всей душой расположен, а родные, которые так же должны априори… Почему все перевернуто для нее, почему все неправильно? И если так, пусть тогда ничего не будет. Вообще не будет! И не надо на нее так смотреть, Сережа, не надо!

Открыла своим ключом дверь, вошла в прихожую. В квартире было тихо, и появилась слабая надежда – может, мама уже уснула?

Только подумала так и услышала ее голос из кухни:

– Ты надо мной издеваешься, что ли? Почему не позвонила и не предупредила, что поздно придешь? Мне больше переживать не о чем, что ли? Добить меня хочешь? У меня все нервы издерганы, а ты будто нарочно надо мной издеваешься, дрянь такая!

– Но я ж не думала, что ты меня потеряешь, – ответила тихо, почти равнодушно.

– А о чем ты думала?

Мать появилась в прихожей, смотрела на нее исподлобья. Неужели ответа ждет на свой вопрос? Неужели можно вот так, с ходу, ответить, о чем думала?

Пожала плечами, прошелестела тихо:

– Извини, мам… Я к себе пойду, ладно?

– Что, и поговорить со мной не хочешь? Мимо пройдешь, и все? Взглянуть не удосужишься? Вот ответь, я тебе мать или кто?

И опять вопрос прозвучал риторически глупо: «Мать или кто?» Неужели она сама этого не слышит? Ведь понятно, что не нужны ей ни разговоры, ни взгляды. Просто накопившуюся за день злость выплеснуть надо.

Вздохнула, пошла по коридорчику в свою комнату. Мать последовала за ней, встала в дверях, проговорила раздраженно:

– Опять бардак у себя развела! Что, вот это нельзя было в шкаф убрать, да?

Схватив со спинки стула ее футболку, сунула ей под нос, потом смяла, бросила комком на тахту. Оглядела ее критически, хмыкнула презрительно:

– И вообще, в чем ты ходишь, скажи? Ты хоть в зеркало иногда на себя смотришь? Что это на тебе за серый мешок? Откуда он у тебя взялся?

– Это же худи, мам… Сейчас все так ходят.

– Да прям! Ты на какой помойке эту тряпку подобрала?

– Я не подобрала. Я в магазине купила. Давно еще. Ты просто раньше не замечала. Я все время это ношу.

– Ну, поговори мне еще, поговори! Значит, я тебе деньги на одежду даю, а ты всякую хрень себе покупаешь? Мне назло, что ли? Назло за собой не следишь? Пусть все смотрят и думают: «Ах, бедная девочка, куда ее мать смотрит?»

– Я слежу за собой, мам. Я ж тебе объясняю: сейчас все так ходят.

– А мне нет дела до всех! Мне надо, чтобы моя дочь выглядела более-менее прилично! А вот это… – снова схватила она с тахты смятую футболку, – ну что это такое, а? У тебя что, вообще никакого вкуса нет? Сама не видишь, не понимаешь? Так если не понимаешь – у меня спроси. Господи, да я в твоем возрасте… Я же всегда аккуратно выглядела, придраться не к чему было! Юбочка, туфельки, кофточка аккуратная – все чик-чик! Не дай бог без прически из дома выйти! А ты… Глаза бы мои на тебя не глядели! Чудовище!

– Так пусть не глядят, если уж так противно.

Проговорила очень тихо, себе под нос, но мать все равно услышала. Подошла близко, лицом к лицу, проговорила с явной угрозой в голосе:

– Что? Что ты сейчас сказала? А ну, повтори!

– Извини, мам.

– Не слышу!

– Извини меня, мама! Пожалуйста! Да, согласна, у меня нет вкуса! Я плохо одеваюсь, мам! Я чудовище! Извини!

Она слышала, как слезно звенит ее голос, чувствовала, как отчаянно дрожит что-то в горле. И трудно дышать. И очень хочется заплакать, свернуться комочком и плакать. Мать, по всей видимости, тоже почувствовала ее состояние, молчала. Потом произнесла тихо:

– Ладно, чего с тобой говорить. Хотя бы в комнате приберись, что ли.

И махнула рукой, и отвернулась, будто ей враз надоела вся эта некрасивая сцена. А может, просто запал скандальный пропал. Неинтересно стало. Выбросила свою дурную энергию, и хорошо.

Когда она вышла из комнаты, Лиза села на тахту, опустив руки меж колен, вздохнула горько. Почему-то припомнились слова тети Сони: мол, ты должна понимать маму, ей трудно сейчас, нельзя на нее обижаться. Наоборот, с ней надо общаться больше, участие проявлять.

Какая же наивная тетя Соня, ей-богу! Общаться больше надо – смешно! Как, как с ней общаться-то? Как можно общаться с локомотивом, который прет на тебя и вот-вот раздавить может? Какое тут может быть участие и понимание, интересно? Или тетя Соня понимает под участием что-то другое? Роль помойного контейнера, которую отвела ей мать, – и есть это участие? А что, так и получается. Можно выбросить в помойный контейнер свое душевное дерьмо и жить дальше.

Вскоре она услышала, как из прихожей прилетел дверной звонок, и тут же поплыл по квартире быстрый говорок соседки тети Иры и мамин короткий смешок. Что ж, все понятно… Теперь будут на кухне полночи сидеть, бухтеть про мамино горе. Будет теперь маме и понимание, и общение, и участие по полной программе. Тем более тетя Ира наверняка и домашнюю наливку с собой прихватила, она в этих делах мастерица. Теперь остается плотнее дверь в комнату закрыть да лечь спать.

Уснула на удивление быстро, но вскоре проснулась – разбудили громкие голоса, доносящиеся из кухни. Слов было не разобрать, да она и не вслушивалась. Хотя, скорее, не от шума она проснулась, просто очень пить захотелось. Придется все же на кухню идти.

В коридорчике замешкалась, невольно вслушиваясь в разговор матери и соседки. Информация была интересной, однако…

– Представляешь, Ирка… Эта его, Юля… Она же беременная! Скажи, как подсуетилась, да? Двадцать лет девке, а уже все сообразила!

– Ну, это дело не хитрое, Алка. Видать, сильно любит Леву, если подсуетилась! Конечно, он красивый мужик. Я всегда тебе говорила: зажми его крепче, таких мужиков надо на привязи держать! А кстати, откуда ты знаешь, что эта Юля беременная?

– Так мне тетя Соня проговорилась недавно, она от Елизаветы Максимовны эту новость узнала. Представляю себе, как моя бывшая свекруха рада! Из штанов выпрыгивает, наверное! Да и Лева рад, конечно… А когда я с Лизкой ходила, не больно-то радовался.

– Вот же сволочь какая, а? – в сердцах проговорила тетя Ира.

– Кто сволочь? – тихо удивилась мать.

– Да Лева твой, кто ж еще!

– Не, он не сволочь, его тоже можно понять. Конечно, кто я такая? Без роду, без племени, голь перекатная… Приехала в город, без прописки жила – лимитчица. Конечно, свекровь меня признавать не захотела! Зато я молодая такая хорошенькая была: ямочки на щечках, глазки голубые, наивные…

– Ты и сейчас ничего, Алка. Наоборот, еще красивее стала.

– И что проку от моей красоты? Все равно Лева ушел. Конечно, у него с этой Юлей свой интерес, понятно! Во-первых, она молодая. А во-вторых, там семья зажиточная, бизнес у них. И Леву в бизнес пристроили, он им теперь пятки лижет.

– Так я и говорю – сволочь!

– Не… Он хороший, Ирка. Люблю я его, не смогу забыть.

– Да неужели тебе не обидно? Прям слушать не могу, как ты уничижаешься!

– Обидно мне, Ирка, ой, как обидно! Все внутри ходуном ходит, выть хочется, как обидно! Теперь уж он точно ко мне не вернется. Ребенок у него там будет. Подсуетилась эта Юля бессовестная. А я до последнего надеялась, что вернется!

Лиза стояла, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия. Тут же в голову пришла догадка – так вот в чем дело! Вот почему тетя Соня отослала ее домой! Чтобы она рядом с мамой была, поддержала ее в новом для нее горе! А ей – ни полслова. Могла ведь объяснить: так, мол, и так. Да и какая тут может быть с ее стороны поддержка? Разве мама приняла бы от нее эту поддержку? Наоборот, разозлилась бы еще больше. Тетя Ира ей ближе, чем родная дочь!

От застрявшего в горле комка дыхание перехватило, и всхлипнула громко, и тут же испугалась, бросилась на цыпочках обратно в комнату. Забралась с головой под одеяло, дала волю слезам. И самой было до конца непонятно, отчего так горько плачет: оттого, что мать жалко, или оттого, что отец теперь совсем забудет ее. Да уже забыл, наверное. Уж и не вспомнить, когда он последний раз позвонил.

Плакать было даже легче, чем просто лежать под одеялом. Только внутри было очень больно. Чем дольше плакала, тем было больнее. Может, это сердце болит, не выдерживает?

Нет, не сердце. Вдруг вспомнилось, как недавно прочитала у одной писательницы про одиночество. Мол, это разболелось одиночество внутри.

Да, точнее и не скажешь. У одиночества ведь особая боль – невыносимая до нервной обморочной тошноты, несравнимая с любой физической болью. Иногда кажется, что это живая субстанция, у нее есть мысли и чувства. Просто поселяется внутри, как зверек. Зашевелится – и больно становится.

Вскоре услышала, как хлопнула входная дверь – тетя Ира ушла. Подумалось: может, пойти к матери? Пойти и просто обнять ее. И поплакать вместе.

И тут же усмехнулась горько: нет, не выйдет ничего из ее душевного порыва. Она для матери враг. Раздражающий фактор. Напоминание, кто она есть такая. Как она тогда сказала, когда шли от бабушки? Мол, ты во всем виновата, ты… Отец всю жизнь думал, что женился на мне только по залету, а не потому, что любил меня! Ты виновата!

Господи, да что ж за любовь у нее к отцу такая отчаянная? Всю ее забрала, до капельки. Неужели у всех так бывает? Если да, то и не надо никакой любви. Ну ее к лешему. Одной лучше.

Выплакалась, и стало легче. Вздохнула глубоко и уснула.

* * *

Утром проснулась и решила не вставать, пока мать не уйдет на работу. Слышала, как она чертыхается за дверью – опаздывает, видимо. Злится. Еще и не выспалась, засиделась вчера с тетей Ирой.

Наконец услышала, как хлопнула дверь. Мама ушла. Но вставать все равно не хотелось, была какая-то разбитость во всем теле, маетность. Может, еще уснуть? И проспать до обеда. Хотя какое там до обеда! В двенадцать ее Сережка будет ждать на плотинке! Нет, надо вставать.

Поднялась, глянула в окно. Та же картинка, ничего за ночь не изменилось. Двор с детской площадкой, мамаши с колясками, седые от накипи белого пуха тополя. Да, скоро этот пух полетит стаями, никуда от него не спрячешься. Хотя красиво со стороны смотреть. Она пробовала однажды, сидя на бульварной скамье, не отмахиваться от пуха, а отдаться его движению, быть в этом белом объеме своей. Помнится, как голова закружилась, и будто саму ее понесло, как пушинку… Понесло… Аж дух захватило. Потом в глаза та «красота» попала – и наваждение сменилось привычной досадой: мол, как уже достал этот пух, надоело!

Вот так и в жизни происходит. Вроде и хочешь взлететь, а потом понимаешь, что все это иллюзия. И не будет никогда ничего, кроме сплошной досады.

Ровно в одиннадцать она вышла из подъезда, озабоченно глянув на часы – должна к двенадцати на встречу успеть. Повернула голову и увидела Сережу – сидит на скамье у детской площадки. Поднялся, подошел к ней с улыбкой:

– Привет!

– Привет… А почему ты здесь? Мы же в двенадцать на плотинке договорились встретиться?

– Да просто я рано из дома вышел. Вот, решил за тобой зайти.

– А чего тогда не позвонил, что во дворе меня ждешь? Зашел бы, кофе выпил.

– Да ну! Я подумал: вдруг у тебя мать дома? Она всегда недовольна, когда меня видит.

– И не только тебя, – тихо проговорила она, усмехнувшись. И, чтобы упредить Сережину реакцию, проговорила быстро: – Идем, а то опоздаем! Наш автобус подойти должен, я по геолокации посмотрела!

Аккурат успели подойти к остановке, и подрулил автобус. И места были свободные, сели вдвоем – она у окна, Сережа рядом. Смотрит на нее неотрывно, будто спросить чего хочет, но не решается. Потом все же спросил осторожно:

– А чего у тебя лицо такое? Ты плакала, что ли?

– Да нормальное у меня лицо! А если даже и плакала, то что? Права не имею, да?

– Ну чего ты сердишься, я же просто спросил.

– Да, сержусь! Мне неприятно, что ты меня рассматриваешь, как в микроскоп! Я что тебе, мушка дрозофила подопытная?

– Нет. Ты не мушка. Ты сердитая обезьянка. Сама не можешь объяснить, на что сердишься.

– Ну, спасибо за обезьянку, конечно, – улыбнулась она поневоле.

– Да я же в хорошем смысле. Не обижайся. Расскажи лучше, чего плакала-то?

– Да так… Вчера к матери соседка приходила, и я случайно новость одну подслушала. Оказывается, у моего отца ребенок будет. Его молодая жена беременная, родит скоро.

– И что?

– Да ничего. Просто такая новость, и все.

– А почему тогда ты плакала? Ведь хорошо же! Брат у тебя будет или сестра. Наоборот, радоваться надо!

– Ну да, ну да… Знаешь, как это называется, Сереж? Это называется – чужую беду руками разведу. Да ты хоть представь на минуту, что у тебя бы случилось такое. Что у твоего отца кто-то родился от другой женщины. Только представь!

– Нет, не могу представить. Мой отец очень любит мою маму. Мне кажется, что он даже на пресловутую измену не способен, не то чтобы…

– Ну вот, я же говорю! Тогда и не спрашивай, почему я плакала, понял?

– Понял. А ты как вообще с отцом? В нормальных сейчас отношениях?

– Да нет у меня с ним никаких отношений. Ни хороших, ни плохих.

– А почему? Кто так решил? Ты или он? Обычно отцы после развода сами ищут встречи с детьми. Ты от него бегаешь, что ли?

– Ну что ты пристал ко мне, а? У тебя чувство такта напрочь отсутствует, да? Неужели ты не видишь, как мне неприятно говорить об этом?

– Да, я вижу. Извини. Извини, больше не буду.

Сережа отвернулся, замолчал. Ей вдруг еще хуже стало оттого, что он отвернулся. Чего так просто сдался-то, а?

– Понимаешь, не нужна я ему. Совсем не нужна. Он даже мне не звонит. Не спросил даже, как я сессию сдала. А теперь, когда у него новый ребенок появится, он совсем про меня забудет! Будто я вообще на свете не существую! Была дочь – не стало дочери! Понимаешь ты это или нет, Серый? Хотя где тебе… Ты ж никогда не будешь в моей шкуре.

– А ты сама не пробовала ему звонить? Может, он сейчас так же рассуждает, как ты? Если дочь не звонит, значит, забыла меня, знать не хочет.

– Но я же его ребенок! Это же он должен по своему ребенку скучать!

– Ну, во-первых, ты уже не ребенок. Во-вторых, у него сейчас и впрямь забот больше, чем у тебя, согласись? И ты не может вот так утверждать огульно: не любит, мол. Да в общем, и не в этом даже дело.

– А в чем, по-твоему?

– А в том, что ты просто обижена на него. За мать обижена. Ты невольно проводишь аналогию: мол, если мать бросил, то и меня бросил. А так ведь нельзя. Неправильно это, понимаешь?

Сережа еще говорил что-то, она уже не слушала. Наверное, он говорил вполне хорошие и нужные вещи, он ведь умный, Сережа. Те самые вещи говорил, с которыми не поспоришь. Например, что Волга впадает в Каспийское море. Лошади кушают овес и сено. Отец любит свою дочь, потому что она ему дочь. Иначе и быть не может. Да, все правильно, да…

Вдруг повернулась к нему, глянула грустно и снисходительно, проговорила тихо:

– Да хватит, Сереж… Не надо меня лечить, ладно? Конечно, ты все правильно говоришь, но у меня другой случай, к сожалению. Я им обоим не нужна, понимаешь? Ни матери, ни отцу. И сразу была не нужна, даже когда не родилась еще. Не вписали они меня в свою жизнь. Просто терпели, как ненужную социальную обязаловку. Есть семья – значит, и ребенок при ней вроде как есть. А вроде как и нет. А моя бабушка, отцова мать, вообще считает, что моя мама специально забеременела, чтобы таким образом заставить отца жениться. Он и женился, только я потом лишней в этой цепочке оказалась. Если цель достигнута, можно ведь и забыть про способы ее достижения, правда?

Сережа смотрел то ли с жалостью, то ли с недоверием. Долго молчал, потом проговорил осторожно:

– Так не бывает, Лиза, что ты… У тебя же нормальные родители – не пьяницы, не асоциальные какие элементы. По-моему, ты все это придумала и сама себя раздраконила. Не бывает так, чтобы ребенок был лишним.

– Да откуда ты знаешь, как бывает, как не бывает? Ты же со своего семейного счастливого облачка судишь! Сидишь на нем и ножками болтаешь, и тебе кажется, что у всех так и по-другому не может быть! Но я-то знаю, о чем говорю. Я знаю, что мать меня родила только потому, что очень любила отца и очень сильно за него замуж хотела. Это называется брак по залету. Это когда мужик и не собирается жениться, но обстоятельства того требуют. Вот и отец женился, потому что социум предполагает мужскую порядочность в таких случаях. Мамин гештальт был закрыт, цель достигнута, дальше… Дальше предполагается семейная идиллия – он, она и ребенок. Но вместо идиллии возникли назойливые обязанности, потому как ребенка уже никуда не денешь! А если денешь – все тот же социум осудит! Вот и приходится делать хорошее лицо и терпеть. И растить как-то ребенка. Вот я и выросла. И стала для отца отработанным материалом, как говорит про себя моя тетя Соня. Я теперь взрослая, у отца уже нет обязанностей по отношению ко мне. Можно начать другую жизнь, потому что и по отношению к матери у него нет обязанностей. Он стал свободен, понимаешь? А может, и раньше был свободен, хотя и с некоторыми ограничениями. Ведь не с неба же эта Юля свалилась, наверняка и другие привязанности у него были! А впрочем, это уже не мое дело, не мне судить. Мне как-то привыкать надо жить без любви. То есть я хотела сказать, без суррогата любви, которым я хоть как-то раньше обманывалась. Надо привыкать.

– Не надо, Лиза. Не надо.

Ей вдруг что-то опасное послышалось в этом Сережином «не надо». Испугалась, что он сейчас скажет что-нибудь такое… Совсем неправильное. Даже нелепое. И надо будет что-то с этой нелепостью делать.

Пока соображала, как быстренько свернуть с опасной темы, Сережа успел ее опередить. Проговорил спокойно и уверенно, и даже чуть торжественно:

– Не надо привыкать, Лиза. Потому что я тебя буду любить. Всегда буду любить.

– Спасибо, Сережа. Ты очень хороший друг. Я тебе благодарна, спасибо!

Конечно, весьма неуклюже прозвучало, но что поделаешь? Какой-никакой, а выход – свернуть на эту дорожку. Мол, мы с тобой друзья, я это очень ценю!

– Нет, ты не поняла, – смущенно проговорил Сережа, опуская глаза. – Я не о дружеской любви сейчас говорю. Я… Ты ведь знаешь, наверное. Давно догадалась.

Он протянул руку, сжал ее ладонь в своих пальцах. Рука у него была холодной и чуть влажной, и пальцы дрожали – от волнения, наверное. Ей ничего не оставалось, как тут же высвободить свою ладонь и проговорить жалко и торопливо:

– Не надо, Серый… Ну зачем ты?! Не надо портить хорошую дружбу. Пожалуйста. Хоть ты-то меня не добивай, ладно?

– Но я… Я же наоборот, Лиза.

– Не надо, я ведь прошу!

– Хорошо. Хорошо, я не буду. Ты не сердись только.

– Я не сержусь. Но дай мне слово, что ты никогда… То есть мы никогда… Никогда больше не будем, ладно? И со своими семейными делами я тоже сама разберусь уж как-нибудь. И вообще, мне что-то расхотелось музыку слушать. Ты иди на концерт, а я домой поеду, ладно? Пусти, я выйду на следующей остановке.

Он так растерялся, что покорно подскочил с места, выпуская ее. И автобус аккурат подрулил к остановке, и она выскочила быстро, и пошла прочь, не оглядываясь. Двери автобуса захлопнулись, уехал.

Села на первую попавшуюся скамью, отдышалась. Усмехнулась про себя горько: ну и что дальше?

А ничего дальше. Просто ничего. Тем более что и день почти убит. И лучше домой пойти, чем-то полезным заняться. Уборку сделать, например. Ужин приготовить. Она же такая послушная дочь, она так ждет, когда мама ее старания оценит и увидит, какая она хорошая.

Однако ни с уборкой, ни с приготовлением ужина ничего не получилось. Когда вошла в прихожую, сразу услышала – мать дома. Из кухни доносятся голоса – кто-то у нее в гостях. Да хотя кто может быть, опять, наверное, тетя Ира в гости со своей наливкой зашла.

Заглянула на кухню – так и есть. Сидят за столом, глядят на нее. Тетя Ира вполне доброжелательно глядит, с улыбкой, а мать, как всегда, недовольно.

– Привет, Лизок! А мы тут с мамой опять сидим. Я на больничном, дома мне скучно одной. А маму с работы отпустили, у нее голова разболелась. Вот, лечим ее голову, сосуды расширить надо.

Тетя Ира хохотнула коротко, подмигнула Лизе. И спросила быстро:

– Надеюсь, ты не против, Лизок?

– Нет, не против, – проговорила она тихо, без всяких эмоций. Хотя о чем она – мать всегда готова уловить любую ее эмоцию, и даже больше – готова из отсутствия таковой сделать проблему.

– Да кто бы тебя спрашивал, интересно? Надо же, добрая какая, разрешила! Ну да, мы наливку пьем. А тебе какое дело, а? Ты еще мне замечание давай сделай! Поучи меня, как жить, ага!

– Да ладно тебе, Алла, – легко махнула рукой тетя Ира. – Чего ты к ней придираешься? Она тебе ничего такого и не сказала, и не собиралась вовсе. Правда, Лизок?

Она молча кивнула. И собралась повернуться, чтобы уйти, но тетя Ира остановила ее вопросом:

– А ты чего так рано вернулась? Я видела в окно, как ты с мальчиком куда-то намылилась. Хороший мальчик, я уж не первый раз его рядом с тобой вижу. Где ты с ним познакомилась, а? Расскажи, интересно же!

– Мы давно знакомы, теть Ир. Это мой школьный приятель.

– Ишь ты, приятель… Слыхала? – недобро усмехнулась мать, поворачивая в пальцах бокал с наливкой. – Сначала приятель, а потом, глядишь, и в подоле принесет. Это у них нынче быстро. И что я тогда делать буду, а? Пеленки стирать? Больше ничего мне в этой жизни не остается?

Лиза глянула на мать, ничего не ответила. Но про себя подумала: не зря, вовсе не зря бабушка была против такой невестки. Есть в матери что-то сварливо бабье, злое, неприязненное. Кажется, это Фаина Раневская сказала, что можно вывезти девушку из деревни, но нельзя вывести деревню из девушки?

Хотя с отцом она совсем другой была. Откуда-то появлялась в ней хитрая лисья мягкость, уступчивость, обожание. Даже некий намек на интеллигентность, и речь правильная была, без этих «глядишь» и «нынче». Даже странно, как это все в одном человеке может совмещаться.

– Ой, да не наговаривай на дочь, Алла! – снова вступилась за нее тетя Ира. – Она у тебя серьезная девка, без глупостей! Ты еще не знаешь, какие нынче девки бывают – оторви да брось. Я каждый день слышу, как моя двоюродная сестра на свою дочь жалуется, света белого с ней не видит. И пьет, и курит, и по мужикам шляется. А твоя Лиза просто одуванчик нежный, а не девочка! Я ни разу не слышала, чтобы она грубое слово кому сказала!

– Ну да, одуванчик… Когда спит зубами к стенке, – коротко хохотнула мать. И, повернувшись к Лизе, проговорила сердито: – Ну, чего стоишь, уши греешь? Иди к себе.

Лиза молча повернулась, ушла. Легла в своей комнате на тахту, закинула руки за голову. И пожалела вдруг: зачем она с Сережей на концерт не пошла? Чего испугалась? По крайней мере, сидела бы сейчас музыку слушала…

Сережа будто услышал ее – зазвонил телефон, и на дисплее высветилось его имя. Она ответила, и Сережа спросил осторожно:

– Ты не обиделась на меня, скажи?

– Нет, что ты. Как я могу на тебя обижаться? Ты мой друг. А как там концерт? Классный, наверное?

– Да я тоже не поехал. Вышел на следующей остановке. Домой пошел.

– Ну вот! Я теперь виноватой себя буду чувствовать!

– Да перестань, что ты! Просто у меня настроения не было, вот и все.

– Я тебе его испортила, да? Прости. Вечно я тебе жизнь порчу, Серый. Все время ты из-за меня чего-то лишаешься и страдаешь.

– Да ладно… Про страдания – это слишком громко сказано. А может, пойдем погуляем, а? Погода такая классная. Или можно на пруд съездить. Там, говорят, уже купаются вовсю.

– Нет, Серый. У меня тоже настроения нет. Внутри полный провал. Ничего не хочется. И чем дальше, тем хуже.

– А я в таких ситуациях музыкой спасаюсь. И ты тоже – включай музыку! Надень наушники и вруби на полную мощность, так, чтобы до печенок достало. Чтобы полный отрыв мозга был. Можешь классику послушать – Мика Джаггера, например, или Дэвида Байрона. А можешь и наш «Слот» – отлично заходит! У них там солистка классная. Помогает, между прочим.

– Да, Серый. Я сейчас так и сделаю. Спасибо.

– А может, мы вечером куда-нибудь сходим, а?

– Не знаю… До вечера еще дожить надо. Пока.

Нажала на кнопку отбоя, вздохнула. Музыку не стала включать, просто повернулась лицом к стене, свернулась клубочком, закрыла глаза. Показалось, что после разговора с Сережей внутри и без музыки стало легче, будто он поделился своим теплом. Подкормил зверька по имени Одиночество, почесал за ушком.

А может, и впрямь поделился, без всяких там аллегорий. Потому что он хороший друг. Сколько раз он ее спасал!

Вспомнить хотя бы тот ужасный школьный буллинг. Когда никто в классе с ней не разговаривал и все старались сделать ее полным посмешищем. И ведь ни с того ни с сего, в общем! Она никому ничего плохого не делала! Хотя это ж понятно: для буллинга всегда таких и выбирают, которые очень стараются быть хорошими. Как говорится, действует закон от обратного.

Сережа был единственным ее защитником. И ему тоже перепадало будь здоров. Однажды пацаны так избили его в школьном дворе, что Сережиным родителям пришлось идти к директору школы. Из этого похода, собственно, все про этот буллинг и выяснилось. И мать в школу вызывали.

Она тогда пришла домой сердитая, сразу накинулась на нее:

– Что, сама со своими проблемами разобраться не можешь, да? Почему я должна что-то делать? Да и откуда я знаю, что надо делать? По родителям твоих одноклассников бегать? Этого ты хочешь, да?

– Нет, мам, только не это! Так еще хуже будет, не надо, прошу тебя…

– Да я и не собираюсь, еще чего! Сама что-то решай, сама выводы делай! Если тебя невзлюбили, значит, есть за что! Сиди и думай. Ты не маленькая уже. Меняй свое поведение, сама разбирайся. Поняла?

– Да, мам… Поняла…

– И вот еще что: отцу ничего не надо рассказывать, и не вздумай даже. Еще не хватало ему голову морочить. У него и без тебя проблем хватает. Нам с тобой оберегать его надо, а не расстраивать лишний раз. Ты же видишь, как я стараюсь никогда и ничем его не напрягать? Он и без того слишком впечатлительный! Ты поняла меня, надеюсь?

– Да…

– Вот и договорились. Папа ничего знать не должен. Давай, сама решай свои проблемы. Сама!

Помнится, мать тогда вышла из ее комнаты, но вскоре вернулась ужасно злая. Проговорила раздраженно:

– Сейчас мне мать этого мальчишки звонила, ты представляешь? Ну, этого… Как его…

– Сережи Воронова?

– Ну да.

– И что она сказала?

– Да странная какая-то женщина, вот ей-богу! – с досадой хлопнула мать руками себя по бокам. – Главное, спрашивает у меня, что будем с буллингом делать! Мол, наши дети страдают, ах, ох… Раскудахталась, курица! Будто я ей ответить должна, что делать! Будто они сами не разберутся! Я ей говорю: успокойтесь, мол, это же подростки, у них всегда так! Сегодня дерутся, завтра мирятся да обратно дружат. А она мне в ответ: что вы, что вы, это же так серьезно! Этот буллинг может сломать психику вашей дочери! Смешно слушать, ей-богу! Или ты тоже думаешь, что я вмешиваться в твои проблемы должна? Уже забыла, о чем только что договаривались?

Последний вопрос прозвучал так насмешливо, так убийственно напористо, что и ответ сам собой уже предполагался, и других вариантов не было:

– Нет, мам, что ты… Нет, не должна… Я не забыла…

А мать продолжила тут же:

– Еще эта мамашка говорит, что хочет сына в другую школу перевести. Я ей ответила: ваше дело, мол, я тут при чем? В общем, не стала она больше со мной разговаривать, положила трубку. И хорошо, а то Лева мог позвонить, а у меня телефон занят.

Мать вдруг встала в стойку, прислушалась, подняв вверх указательный палец. Потом проговорила тихо, будто захлебнулась от счастья:

– О, а вот и он пришел! Дверь хлопнула. Пойду встречать. Господи, да у меня ведь и ужин еще не готов! Столько времени зря потратила на эти дурные с тобой разговоры.

И умчалась тут же, на ходу поправляя прическу. Было слышно, как тихим елеем звучит из прихожей ее голос, как немного капризно разговаривает отец.

Она сидела с прямой спиной, смотрела в окно, за которым хлопьями валил декабрьский снег. Очень хотелось заплакать, да нельзя было. Вдруг отец заглянет в комнату, увидит ее зареванное лицо. Начнет спрашивать, что случилось. Мать очень рассердится.

Нет. Лучше не плакать. Перетерпеть. Она ведь давно научилась терпеть, научилась ловко загонять слезы вовнутрь. Плохо то, что они там копятся. Иногда ей казалось, что внутри уже образовался огромный пузырь из слез. И когда он лопнет, она сразу умрет. Просто захлебнется, и все. И пусть…

Да, глупая она тогда была. Обидчивая. Собирала слезки внутри себя. Смешно. Ведь вынесла все на самом деле и без слез обошлась! И буллинг, и родительский развод, и мамино лютое горе, которое летело в нее рикошетом.

Хотя нельзя говорить в прошедшем времени – летело. Похоже, мамино горе не имеет срока давности. Вон как громко доносится из кухни ее голос, надрывный, сердитый. Подогретый хорошей порцией тети-Ириной наливки. Никуда от него не спрячешься. И впрямь хоть наушники надевай да в музыке спасайся!

– …я ж все для него, Ирка! Всю свою жизнь к его ногам бросила! Выслуживала его любовь, как собачонка! И что в итоге? Я уж не говорю о благодарности, но совесть хотя бы у него должна быть? А перед мамой его как я старалась выслужиться, копытом землю рыла? А она на меня – фи! Мол, недостойная я. Мол, приемщица из химчистки. А кем я должна быть, чтобы ей угодить, не понимаю? Эта его Юля, между прочим, тоже не профессор! Одно только и достоинство, что родители у нее богатые! Но я не виновата, что у меня таких родителей не было, правда? Я вообще в деревне у бабки росла. Что теперь, убивать меня за это надо, да?

– Ну-ну, разошлась, – пыталась успокоить мать тетя Ира. – Уж хватит, наверное, горевать-то. Уж сколько времени с развода прошло.

– А время не лечит, Ирка. Все наоборот: время только калечит. Чем дальше, тем хуже. Ну вот за что, скажи? За что он со мной так поступил? Мало я перед ним выслуживалась? Кем только я ему не была – и мамкой заботливой, и кухаркой, и санитаркой, и в постели всегда пожалуйста! Вот за что, а?

– Да ни за что, Аллочка. В том-то и дело, что ни за что. Ты ж ни в чем не виновата, просто так получилось. Просто он другую полюбил. Так бывает. Не ты первая, не ты последняя.

– Не-е-ет, Ирка, ты не права. Не мог он другую полюбить, потому что он вообще любить не умеет, в принципе. Он только принимать любовь умеет, а сам давать – нет… Юля его поманила пальчиком, он и ушел. Понял, что там теплее, вкуснее и слаще. Там богато да красиво.

– Ты думаешь, у него просто меркантильный интерес, да?

– Конечно! Я ведь тебе сто раз уже говорила! Это понятно! Он же такой… законченный эгоист. Мамочка его таким воспитала. А что со мной будет, что я чувствую – ему на это наплевать! Подлец он бесчувственный и бессовестный, вот и все!

– Да ладно тебе, Алла. Клянешь его, только сама себя изводишь. А он, между прочим, по-честному поступил: он вам с Лизой квартиру оставил, не стал ничего делить. А мог бы.

– А ты погоди, еще не вечер! Опомнится еще, долю свою потребует!

– Нет, не греши на мужика. Если бы хотел, сразу бы потребовал. А так – все вам оставил.

Лиза невольно хмыкнула: опять они про квартиру. Далась им эта квартира, ей-богу! А тетя Ира тем временем продолжила:

– Нет, это большое дело, он молодец. По нынешним временам, когда мужик наглый пошел, это, знаешь ли… Это показатель, это дорогого стоит. Да за такие поступки медаль давать надо, я считаю!

– Да шиш ему с маслом, а не медаль. Еще не хватало, чтобы он посягнул на квартиру! Между прочим, мне еще дочь поднимать, он же это знает!

– Алименты-то платит?

– Да платит, платит. Лизка же учится еще. Да и чего бы ему не платить? Он же тоже бизнесменом заделался, папаша Юлечкин его к себе под крылышко взял. Да чего там говорить… Все у него в шоколаде, одна я в дерьме.

– Да брось! Ты еще не знаешь, как другие мужики уходят. Как все делят – и квартиры, и ложки-плошки. И алиментов с них не допросишься.

– Да ты-то откуда знаешь, Ирка? Ты отродясь замужем не была!

– А я что, на другой планете живу? Я все знаю, все вижу. А что замужем не была, так и не жалею нисколько. Хотя и могла бы выскочить. И не раз.

– А чего ж не выскочила?

– Да потому что умная была.

– Понятно. А я дура, по-твоему.

– Нет, ты не дура. Ты любила. Это все оправдывает.

– Зато сейчас тебе лучше, чем мне, да?

– Ну, это как сказать… Конечно, я ни о чем не жалею. Я только жалею, что ребеночка в свое время не родила. Сейчас вот смотрю на твою Лизку и думаю: и у меня бы уже такая дочка была. Хорошая она у тебя, Алла. Горя ты с ней не знаешь.

– Так возьми себе, если такая хорошая! Отдам с удовольствием, только рада буду!

– Господи, да что ты мелешь, не стыдно тебе, а? Нет, я понимаю, у тебя сейчас такое состояние нервное, но это ведь твое поведение не оправдывает!

– А какое у меня поведение? Ты о чем, не понимаю?

– Ну вот зачем ты на нее рычишь все время, скажи? Со стороны можно подумать, что и не дочь она тебе, а падчерица. Совсем девку загнобила, ходит вся скукоженная, не улыбнется лишний раз. Сердца у тебя нет, Алла.

– Да есть у меня сердце, есть. Только оно разбитое вдребезги, понимаешь? И болит, болит… Все время болит. Чем дольше одна живу, тем сильнее. Не умею я так жить, душа моя не выносит бабьего тоскливого одиночества!

– Так надо ведь что-то с этим делать, Алла! Ведь нельзя так больше! Совсем ведь с ума сойдешь!

– А что делать? Скажи?

– Что-что… Давай, старайся, отпусти уже своего Леву. Не думай, не вспоминай.

– Ой, да если бы я могла! Ведь не могу!

– Можешь! Другие могут, и ты можешь. Я думаю, тебе надо мужика найти для начала. Клин клином вышибить. Говорят, здорово помогает.

– Ой, ну ты и сказала! Где ж я его найду, по-твоему? На сайте знакомств, что ли? Так там одни охломоны ошиваются, никому не нужные. Нет, никто мне Леву не заменит.

– Захочешь – найдешь. А если дома будешь сидеть и горе горевать, то не найдешь, конечно. Пора уже из дома выходить, Алла, пора!

– Так я вроде и так выхожу каждый день.

– Куда? К себе в химчистку? И что, там у тебя толпа из мужиков бывает, да?

– Нет, одни бабы приходят, причем как на подбор, все скандальные.

– То-то и оно! Я ж тебе о другом выходе толкую! В люди надо выходить, понимаешь? Чтобы нарядной быть, легкой, веселой. А еще лучше – надо поехать куда-нибудь! У тебя когда отпуск?

– Да скоро уже, в июле.

– Вот и поезжай! Возьми тур в какое-нибудь приличное место! Если денег надо, я тебе взаймы дам.

– Да есть у меня деньги. А только куда ехать-то? В Турцию, что ли?

– Да ну… Там все мужики с женами отдыхают. Конечно, можно и с турком замутить, они на русских баб сильно падкие. Да только зачем тебе такое? Вернулась, и опять одна. Нет, надо что-то долгоиграющее себе подыскать. Я думаю, тебе лучше на наши юга рвануть. В Ялту, например. Ты только представь: идешь по набережной, вся такая красивая и свободная, в модном прикиде…

– Ага! А мужики кругом падают и сами собой в штабеля укладываются! Не смеши, Ирка. Не в том я уже возрасте.

– Да ладно! Какой такой у тебя возраст? Да если сама за себя возьмешься да постараешься как следует… Посмотри, на кого ты похожа! Ты давно в салоне была? Вон и волосы клочьями торчат. Конечно, я представляю, какое у тебя настроение, когда с утра в зеркало на себя смотришь! Самой-то не противно, скажи?

– Противно, Ир. Мне давно самой от себя противно.

– Ну так начинай новую жизнь! Под лежачий камень вода не течет! А про Ялту я у знакомой узнаю, она в туристической фирме работает. Попрошу, она подыщет номер в приличной гостинице. Помнишь, в нашей молодости песенка такая была: «Ах, гостиница моя, ты гостиница… Я присяду на кровать, ты подвинешься…»

– Да, помню! – радостно подхватила мать. – «Занавесишься ресниц занавескою, я на час тебе жених, ты невеста мне!»

Они засмеялись громко, а Лиза в своей комнате поморщилась: фу, пошлость какая. Лучше и впрямь свою музыку врубить да наушники надеть. И нырнуть… Кого там Сережа ей советовал? Мика Джаггера? Не, это слишком. Тогда уж лучше наш «Слот», там и впрямь солистка обалденная.

* * *

– Привет, дочь! Как дела? Все хорошо, надеюсь?

Это отцовское «надеюсь» прозвучало почти угрожающе: мол, попробуй только ответь неправильно! Да она и не собиралась отвечать по-другому и произнесла автоматически, прижимая телефон к уху:

– Да, все хорошо, пап. Сессию сдала, сейчас отдыхаю.

– Чем думаешь летом заняться?

– Да ничем… Может, работать пойду. Не думала пока.

– Еще чего, работать! Вы ж с матерью не бедствуете, я же регулярно на тебя денег даю! Скажи ей, что я против, поняла?

Лиза подумала мельком: сам бы и сказал… А то ведь не позвонил ей ни разу, вычеркнул из своей жизни как досадное недоразумение. А она тут страдает. Никак выбраться не может из этого омута.

– Но я, собственно, не по этому поводу звоню, – быстро продолжил отец. – Я тебя пригласить решил в гости в это воскресенье, у нас праздник большой намечается.

И опять Лиза усмехнулась горько: надо же, решил он. Получается, долго сомневался, прикидывал, но все-таки решил! Подвиг совершил отцовский! Ну-ну…

– Ты ведь знаешь, что у тебя недавно братик родился?

– Нет… Уже родился?

– Да, раньше срока немного. Но ничего страшного, все хорошо.

– Поздравляю, пап!

– Спасибо. Юлю в четверг уже выписывают, а в воскресенье мы будем отмечать это событие в семейном кругу. В общем, я тебя приглашаю, приезжай в воскресенье к обеду. То есть на кашу – так ведь называется это торжество, верно? Приезжай, на братика посмотришь, познакомишься.

– Спасибо, пап. Только я боюсь…

– Чего ты боишься? Что мать узнает?

– Ну да…

– Ой, брось! Как она, кстати? Все еще бесится?

– Да как сказать, даже не знаю…

– Понятно. Можешь не говорить. Понятно, что в тебя все камни летят. Но что я могу сказать на это? Тяжело тебе, но терпи. Все пройдет. У всех со временем проходит. Так я не понял, ты приедешь или нет?

– Нет… Не знаю…

– Так нет или да? И вообще, что я тебя уговариваю? Думал, ты обрадуешься, с отцом пообщаться захочешь. И не станешь потом обвинениями кидаться: мол, отец плохой, забыл меня.

– Я приеду, пап. Хорошо, я приеду.

– Ну то-то же. А матери не говори ничего, вот и все. Давай, жду. Адрес запомни: Рощинская, пятнадцать. Это загородный жилой комплекс «Калиновка», знаешь?

– Да, знаю. Там крутые люди живут.

– Да какие крутые… Нормальные люди. Обычные. Без придури.

Она, конечно же, не стала уточнять, к кому это «без придури» относится. И без того понятно, что к матери. Но это что же тогда получается? Он ее неземную преданную любовь считал просто придурью? Как-то обидно даже. Несправедливо как-то. Хотя правильно тетя Соня говорит: справедливости нет на свете. И удивляться тут нечему, да.

– Я тебя включу в список гостей, на проходной свою фамилию назовешь, тебя пустят. На такси приезжай.

– Хорошо. Я приеду.

– Ну все тогда, жду.

Потом она долго сидела, рассматривая мелкие цветы на обоях, и пыталась понять, правильно ли сделала, что согласилась. Получается, с одной стороны, вполне правильно – она свое право имеет, а с другой… Ведь, не дай бог, мать узнает.

Но чего теперь-то сомнениями терзаться, если уже дала обещание? Чего она мечется мыслями, как испуганный щенок в проруби? Лучше надо придумать, что надеть.

Встала, открыла шкаф. Пересмотрела все платья, хотя и пересматривать особо нечего было – платьев-то раз-два и обчелся. И почему обязательно надо в платье? Может, еще и локоны на всю башку навертеть, и бантик завязать сверху? Людей смешить? Нет уж. Лучше пойти в обычном прикиде, то есть в рубашке и джинсах. Она ж не обязана новым отцовским родственникам нравиться. Пусть будет такой маленький вызов. Мол, принимайте меня такую, какая есть. Тем более статус оставленной и обиженной дочери ей это вполне позволяет.

В воскресенье мать проснулась, как всегда, не в духе, даже на ее «доброе утро» ничего не ответила, лишь дернула досадно плечом: какое оно доброе, мол. И ничего не спросила, когда она собралась уходить. Сидела на диване в гостиной с пультом в руках, переключала каналы в телевизоре, бормотала что-то себе под нос. Вроде того: воскресенье, а смотреть совсем нечего.

Таксист довез ее до самых ворот дома, где жил отец. Железная витая калитка оказалась незапертой. Вошла, увидела красивый дом с террасой – как на журнальной рекламной картинке. По газону столы там и сям стоят, накрытые белоснежными скатертями. Тоже как на картинке под названием «Счастливый дом ждет гостей к празднику».

Навстречу ей вышел отец – довольный, счастливый. Помолодевший. Глаза блестят. Обернулся назад, крикнул в сторону террасы:

– Юленька, иди сюда! Иди, я тебя с дочерью познакомлю!

У нее почему-то все сжалось внутри, когда услышала это ласковое и слегка подобострастное – Юленька. Мать он никогда Аллочкой не называл.

А у самой Юленьки лицо не очень радостное, просто холодно вежливое. Но вообще, она прехорошенькая, вся такая гладенькая, как розовый леденец. Живот после родов еще остался, но удачно скрыт под свободным шелковым платьем. Да и понятно, что и живота скоро не будет. Видно, что Юленька старательно за собой ухаживает, много времени в салонах и тренажерных залах проводит. И впрямь, чего она в отце нашла? Могла бы себе под стать мужа найти – молодого и такого же гладкого.

– Вот, Юленька, это Лиза. Я ее пригласил с братом познакомиться.

Все же как удивительно такое лицо у отца видеть! Заискивающее, суетливое, жалкое. Кажется, будто это и не отец, а другой человек.

Или она сейчас к нему предвзята? Или ревнует просто? А может, вообще завидует?

Юля улыбнулась ей вежливо и чуть снисходительно. Проговорила с достоинством:

– Рада знакомству, Лиза. Проходите, чувствуйте себя как дома. А я вынуждена вас оставить – хлопот много. Скоро гости начнут съезжаться. Но чтобы вам скучно не было, я Катю сейчас позову – это моя сестра младшая. Катя вас займет, а Леву я заберу, с вашего позволения.

– Да, конечно, – вежливо улыбнулась она ей.

От дома к ним шла девчонка – показалось, малолетка лет четырнадцати. Но когда девчонка подошла поближе, Лиза увидела, что она уже взрослая девица. Представилась с улыбкой:

– Я Катя. А ты Левина дочка, да? Похожа на него, между прочим. Пойдем в беседку, чего мы здесь будем торчать! Поболтаем. Погоди только, я пару бокальчиков с шампанским прихвачу.

Катя и впрямь оказалась болтуньей, как чуть позже выяснилось. Причем болтуньей непосредственной и легковесной. А может, выпитое шампанское сказалось на этой ее непосредственности, кто знает. Увидев идущего по газону отца Лизы, Катя спросила, задумчиво прищурившись:

– Не понимаю, и чего Юлька в твоем отце нашла? Взяла и увела от жены. Он же для нее старый. Просто ради спортивного интереса, что ли? Могу, не могу? Вот до этого у нее парень был, нормальный такой. А у тебя есть парень, скажи?

– Нет…

– А у меня есть! Ничего такой, только бедный. Даже машину себе купить не может. А у тебя машина есть?

– Нет…

– А у меня есть! Папочка подарил, когда мне восемнадцать исполнилось.

– А сейчас тебе сколько?

– Так восемнадцать, я ж тебе говорю! Месяц назад исполнилось. Я и водить толком еще не начинала, учусь еще. А тебе сколько лет?

– Мне девятнадцать. Скоро двадцать будет.

– Иди ты… А я думала, больше. Ты на все двадцать пять выглядишь. Ой… Ты ведь обиделась, наверное?

– Нет. Нисколько не обиделась. Мне все равно, на сколько лет я выгляжу.

– Странная ты какая… А нашей Юльке тоже двадцать. Все-таки она дура, Юлька. Чего в Леву так вцепилась, не понимаю? И ведь никто не понимает. Но Юлька всех просто задолбала: Леву хочу, и все тут! Мой папа так не хотел, чтобы она за него выходила, так ее отговаривал! Но Юлька ему истерику закатила, и он сдался. Пришлось ему Леву в бизнес брать, и дом пришлось покупать. Вот скажи, тебе не кажется, что Юлька таким образом купила твоего отца с потрохами? Может, в этом все дело, а? Будто игрушку себе купила. Или машину. Неужели твой отец этого не понимает? Как теперь ему во всем этом живется, интересно? Неужели он глупый такой?

– Нет, он не глупый… Вовсе не глупый…

– Ой, прости! Кажется, я задела твои дочерние чувства, да? Правда, прости, не хотела. Всегда меня за это ругают, всегда я что думаю, то и говорю. Отвратительное качество характера, мне и самой не нравится. Хотя некоторые это называют искренностью. Но я-то прекрасно понимаю, что такая искренность и на фиг никому не нужна!

– Да ладно, я и правда не обиделась. Я все понимаю, что ты.

Катя глянула на нее с сочувствием и даже с некоторым сожалением: вот же какая, мол, даже за отца не обиделась. И, видимо, в компенсацию сказанного добавила миролюбиво:

– Зато твой отец красивый, этого не отнимешь. На американского актера похож, на известного. Только я имя его забыла. Смотри, как классно он на зеленом газоне смотрится! Как в американском кино. Так что Юльку вполне можно понять, да!

Катя еще отпила шампанского, глянула куда-то вдаль пристально и произнесла чуть насмешливо:

– О, а вон и бабка твоя прикатила. Видишь, по дорожке к дому торжественно чапает?

Лиза обернулась и впрямь увидела бабушку Елизавету Максимовну – та шла навстречу Юле, улыбалась умильно. Лиза даже не сразу узнала ее, потому как никогда такого сладкого выражения на лице бабушки не видела. И смотрела удивленно, пока не отвлеклась на Катин тихий голос:

– Она все-таки ненормальная, эта бабка. Странная такая! Чуть задницы всем не целует. Она и к твоей матери так же липла, да?

– Нет, совсем не липла. Наоборот.

– Что, твоя мать отшила ее, да?

– Нет. Просто они как-то не ладили.

– Ну так и молодец твоя мать! Я тоже говорила Юльке: отшей ее от себя! Зачем вежливостью мучиться да делать хорошую мину? Вот на фига ей это надо, скажи? И бабка эта… Неужели она сама не понимает, что молодой женщине с ней неинтересно? Разные поколения, разные интересы. Но ведь не понимает же, лезет и лезет! Все дружить хочет, плотно общаться! Тоже подружка нашлась… Да я бы на Юлькином месте…

Катя вдруг замолчала, потом проговорила тихо и чуть испуганно:

– О, смотри, бабка в нашу сторону смотрит, тебя увидела! И вроде сюда пилит. Ладно, все, я ухожу! Не стану мешать вашему родственному общению!

И выпорхнула из беседки, оставив Лизу одну. Вскоре подошла Елизавета Максимовна, тяжело опустилась на скамью, глянула сердито на Лизу. На лице ее уже не было и следа прежнего сладкого умиления, обычное было лицо. Сердитое, чуть надменное. И вопрос прозвучал сердито:

– А ты что здесь делаешь, интересно? Как ты сюда попала?

– Да так же, как и вы. Меня папа позвал.

– Да? Странно. Это очень странно с Левиной стороны. Ну ладно, что ж. Позвал и позвал. Но вот скажи мне, зачем ты так оделась, а? Это что, вызов такой? Посмотрите, как я бедно одета, как я плохо живу без отца? Или это мать тебе велела так плохо одеться?

– Нормально я одета. Как всегда. И мама не знает, что я здесь, я ей не сказала.

– Ну да, она не знает, конечно. Кто бы сомневался. Она никогда за тобой не смотрела. Небось только и делает, что сидит и Леву на все лады проклинает. Нет, чтобы благодарной ему быть, он же вполне порядочно поступил! Он же вам квартиру оставил.

Лиза не удержалась и хмыкнула – опять это расхожее выражение, которое уже в печенках сидит: «квартиру оставил». Звучит как высшая степень оценки мужской порядочности! И тетя Ира все время твердит: «Квартиру оставил…» Можно подумать, что как-то иначе могло быть, ага!

Она даже представила на секунду, как они с матерью сидят на узлах у подъезда, выставленные отцом из квартиры, и плачут, и не знают, куда им, бедным, идти. Смешно же, ей-богу!

А бабушка Елизавета Максимовна тем временем подхватилась, проговорила быстро:

– Ой, там Юленькина мамочка приехала, пойду поздороваюсь. Такая милая женщина! И ты иди к гостям, нечего тут букой сидеть! Раз уж заявилась…

– Хорошо, сейчас пойду. Да я недолго побуду, вы уж так сильно не расстраивайтесь.

Елизавета Максимовна только махнула рукой, торопливо направляясь к выходу из беседки. Не поняла сарказма Лизы, видимо. Или не до того ей было.