Kitabı oxu: «Сражение за Берлин. Штурм цитадели Гитлера. 1945»

Name: Сражение за Берлин. Штурм цитадели Гитлера. 1945
Author: Вернер Хаупт
ISBN: 978-5-227-04991-9

Şrift:

Эта книга была написана в знак памяти о Гельмуте Вейдлинге, последнем военном коменданте столицы рейха Берлина в 1945 году. Она посвящена всем солдатам, которые наряду с женщинами, детьми и стариками отдали свою жизнь в боях за Берлин в последней битве Гитлера.

Werner Haupt

BERLIN 1945

HITLERS LETZTE SCHLACHT

Глава 1
Наступление

16 апреля 1945 года.

Ночь холодна и ветрена. Над равниной, протянувшейся вдоль Одера, плывут клочки тумана. Воздух пропитан сыростью, оставляющей на губах привкус соли. С востока ветер приносит запах дыма и пожарищ.

Бойцы XI корпуса СС измотаны до крайности и совершенно обессилели, однако никто из них не может уснуть. В воздухе чувствуется какое-то странное напряжение. С другой стороны фронта доносятся звуки, которые не предвещают ничего хорошего; там, в расположении русских, непрерывно ревут моторы, раздается лязг гусениц танков и звон металла, в ночи отчетливо слышан топот многочисленных ног.

Бойцы на позициях XI корпуса СС залегли за своими пулеметами, держа наготове карабины и автоматы. Другие стояли группами у своих танков и орудий и напряженно всматривались в ночь, прислушиваясь к зловещему грохоту, гулу и шуму по ту сторону фронта.

Так продолжалось до 5 часов утра.

Ровно в 5 часов¹ небо над вражескими позициями озарилось ярким пламенем, вырвавшимся из стволов тысяч орудий. В эту секунду 22 тысячи советских орудий всех калибров открыли огонь, предваряющий крупномасштабное наступление Красной армии, которая вступает в решающую битву за Германию².

Начался настоящий ад. В воздухе стояли рев и грохот, визг, вой и рокот, свист и треск. С громким шипением реактивные снаряды прочерчивали в предрассветном небе огненно-красные траектории. Трещали пулеметы, грозно рокотали минометы, злобно тявкали противотанковые пушки.

Одновременно сотни советских бомбардировщиков устремились на запад, пролетая над долиной Одера, и атаковали глубокий тыл немецкого фронта. Из раскрытых бомбовых люков вниз с воем падали тысячи бомб, которые со страшным грохотом взрывались, перепахивая метр за метром всю землю вокруг.

Кругом царил такой кромешный ад, который невозможно себе даже представить. Кажется, что со стоном разламывался весь земной шар. После каждого взрыва вверх взлетали комья мерзлой земли, куски льда и тела погибших. Град бомб стирал с лица земли целые деревни. На воздух взлетали мосты, рельсы и шпалы. Ужасная взрывная волна расплющивала человеческие тела в лепешку. Но разразившийся ад заглушал любой крик, вызванный болью. Кому суждено было умереть, умирал в одиночку. А смерть под обломками и руинами зданий просто ужасна. Счастливы были те, кого при взрыве разорвало на куски. Тем самым они избежали страшных предсмертных мучений.

Но те, кто забились в щели и в свои одиночные окопы, мысленно умирали тысячу раз, оставаясь при этом в живых. Они слышали вой, визг, грохот и рев моторов. Они закапывались все глубже в землю, они кричали от ужаса и обращались с молитвой к Богу, чтобы он пощадил их. Еще раз, еще один раз…

Двадцатидвухлетний ефрейтор Рамлау, который в течение вот уже почти двух часов совершал дежурные обходы вокруг дровяных сараев, вздрогнул при вспышке первого орудийного залпа. Но уже через несколько секунд испуг прошел. Солдат помчался к среднему сараю, распахнул ворота и крикнул в темноту:

– Тревога!

Не дожидаясь ответа, Рамлау понесся стрелой назад, вихрем промчался по узкой тропинке и, согнувшись, прыгнул рыбкой в щель.

Остальные, толкаясь, устремились к воротам сарая. Стоящий в воздухе грохот, вой и визг говорил им, что смерть приближалась. Они помчались вслед за Рамлау. Полы шинелей развевались на ветру. Держа в руках каски и карабины, бойцы с грохотом прыгали в траншею, посылая проклятия Советам.

Разрывы приближались, и вот снаряды рвутся уже на переднем крае обороны, на позициях пехотинцев и саперов. Находящиеся в щели бойцы смотрели затаив дыхание на огневой вал, который катился по равнине, раскинувшейся перед ними. Пока еще судьба пощадила их, танкистов танковой дивизии «Мюнхеберг», поскольку они находились не на передовой, а занимали позиции в нескольких километрах от нее. Дивизия была ударным резервом командования и должна находиться в постоянной боевой готовности. Как только этого потребует сложившееся положение, она должна блокировать вклинения советских войск и уничтожить прорвавшегося противника. В последние дни дивизия неоднократно выполняла приказы подобного рода. Блокировать – уничтожить. И до сих пор ей удавалось сделать это³. Правда, всякий раз это были всего лишь неглубокие отдельные вклинения местного значения. Но то, что сейчас накатывалось на них, не было делом местного значения – это был настоящий ад!

А в то время, когда танкисты дивизии «Мюнхеберг» сидели, скорчившись, в своих щелях, ураганный огонь советской артиллерии сокрушал позиции немецкой пехоты перед советским плацдармом западнее города Кюстрин. Кажется, словно лавина огня падала прямо с неба, словно бронированный кулак бил со всего размаха по блиндажам, дотам и бетонным бункерам, словно великан бросал на окопы немецкой пехоты пригоршни земли размером с железнодорожный вагон.

Здесь вскипала земля, здесь обрушивались бункеры, обваливались целые участки траншей, здесь залпы ракетных установок сметали с лица земли целые артиллерийские батареи. Со страшным грохотом на воздух взлетали склады боеприпасов и военного имущества. Снаряжение, обмундирование и боеприпасы разлетались во все стороны.

С востока подлетали новые эскадрильи бомбардировщиков, они пересекали наш пылающий, изрытый воронками, перепаханный передний край обороны и атаковали находящиеся в ближайшем тылу командные пункты, склады и перекрестки дорог.

Бойцы в щелях теснее прижимались друг к другу, сильнее втягивали голову в плечи.

Командир танкового взвода фельдфебель Хартман – со времен танкового сражения под Курском его грудь украшал Немецкий крест в золоте – первым преодолел шок, вызванный мощью ураганного огня советской артиллерии. Он отодвинулся от стенки траншеи, покрытой липкой грязью, и осмотрелся. Хартман увидел, что все его бойцы сидят на корточках на дне траншеи. Здесь унтер-офицер Райнварт, долговязый неуклюжий уроженец Гамбурга, его первый стрелок-наводчик. Позади него, согнувшись в три погибели, острый на язык берлинец Рамлау, его заряжающий, который обычно замолкал только тогда, когда что-нибудь жевал. Правда, сейчас даже он лишился дара речи. Здесь же ефрейтор Бринкман, тихоня из Бадена, механик-водитель, и, наконец, стрелок-радист Хольберг, родившийся в Саксонии. Слава тебе господи, подумал Хартман, все пока еще живы – экипаж его боевой машины, танка Pz. IV.

Теперь огневой вал накатывался прямо на них. На танкистов, сидящих на дне щели! Иван разгромил передовые позиции немецких войск. Теперь он переносил огонь своей артиллерии дальше вглубь, на позиции ударного резерва. Одновременно первые эскадрильи советских бомбардировщиков, отбомбившись, улетали на восток. В этот момент огневой вал накрыл убежище танкистов. Разрывы снарядов, свист осколков. Один из сараев мгновенно вспыхнул, как спичка.

Извивающиеся языки пламени жадно лизали потрескивающее дерево.

– Наш драндулет! – испуганно вскрикнул кто-то.

В горящем сарае стояло два танка Pz. IV. Один из бойцов выскочил из щели и помчался к сараю. Хартман громко закричал, приказывая вернуться назад. Но танкист, не обращая на него внимания, продолжал свой бег. В этот момент раздался свист снарядов, затем грохнул взрыв. Яркая вспышка на секунду ослепила бойцов. Пронзительно вскрикнув, солдат на бегу упал как подкошенный и замер.

После этого наступила тишина.

Никто не двигался. Все продолжали лежать. Только после того, как в грязь шлепнулся последний осколок, солдаты начали поднимать голову. Хартман вскочил на ноги. Он осторожно выглянул из траншеи. Земля вокруг была изрыта воронками, один из сараев ярко пылал, потрескивал огонь, балки перекрытия с грохотом падали вниз. Слава богу, подумал Хартман, сарай, в котором находился его собственный танк, остался цел и невредим. Он обернулся, чтобы окликнуть свой экипаж, и у него перехватило дыхание. Его глаза округлились от ужаса, когда он обратил свой взор на восток.

Оказывается, что вся местность там была ярко освещена, как днем. Но не утренним солнцем, которое лишь робко показалось из-за горизонта. И не светом от пылающих деревень и не огнем пожарищ, а ослепительными конусообразными лучами зенитных прожекторов. Русские прожекторные батареи выдвинулись к передовой, направили пучки своих лучей силой в миллиарды свечей⁴ на немецкие позиции и залили их ярким светом. Пехотинцы и саперы, которые пережили ураганный огонь советской артиллерии и теперь осторожно выглядывали из своих окопов и траншей, вздрагивали, ослепленные ярким, режущим глаза светом, и закрывали руками глаза.

Эта тишина продолжалась всего лишь несколько секунд. Потом все началось снова. Многочисленные подразделения советских танков устремились к разгромленным немецким позициям. Строчили пулеметы, бегущие фигурки красноармейцев приближались к позициям. Из атакующей людской массы вырывался хриплый крик:

– Урра! урра! урра!

Хартман оцепенел. Словно пытаясь защититься, он выставил вперед руки, хотя весь этот ужас происходил почти в двух километрах от них.

«Тревога!» – это единственная команда, которую он мог отдать в данный момент.

Остальные бойцы тоже видели это зрелище и еще до его команды выскочили из траншеи. Они поспешили назад в сарай, из которого в панике бежали всего лишь 20 минут тому назад. Каждый из них пытался как можно быстрее схватить личное оружие и необходимые вещи и занять отведенное ему место в танке. Никто из танкистов не задумывался о том, что молодого солдата Кальвайта уже нет больше среди них. Он, кого забота о родном танке заставила выскочить из надежного укрытия, лежал теперь мертвый на сырой немецкой земле западнее Кюстрина. Механик-водитель танка Кальвайт стал первой жертвой танковой дивизии «Мюнхеберг» в битве за Берлин.

И только ефрейтор Рамлау, у которого личные оружие и вещи были при себе, на секунду остановился. Он посмотрел на погибшего боевого товарища, а затем бросил взгляд на восток, где яркие лучи прожекторов, двигаясь справа налево, ощупывали местность, чтобы обнаружить немецких солдат, притаившихся в складках местности. Ефрейтор от удивления лишь покачал головой:

– Ребята, что же это творится…

Голос фельдфебеля возвратил его к действительности:

– Они идут!

Да, они идут!

В этот день, 16 апреля 1945 года, войска Красной армии перешли в решительное наступление на столицу рейха Берлин. 1-й Белорусский фронт под командованием маршала Жукова наступал со своих позиций, начинающихся южнее города Шведта и протянувшихся до городка Грос-Гастрозе, включая плацдарм на западном берегу Одера под Кюстрином шириной пятьдесят и глубиной десять километров. 1-й Украинский фронт под командованием маршала Конева также перешел в наступление на фронте вдоль реки Нейсе – от Грос-Гастрозе до Судет.

Вражеские силы, имевшие подавляющее численное преимущество⁵, умело использовали мощную артиллерийскую подготовку и поддержку своей авиации, рассеявшей туман, и наносили сокрушительные удары по немецким позициям. Главный удар в ходе советского наступления наносился с Кюстринского плацдарма, где маршал Жуков для ослепления немецких защитников ввел в действие не только 140 мощных зенитных прожекторов, но и бросил в бой многочисленные танковые соединения.

Первые линии немецких траншей, окопов и блиндажей были буквально стерты с лица земли. С винтовками и автоматами наперевес советская пехота атаковала почти полностью уничтоженные немецкие позиции. Русские были уверены, что смогут прорваться здесь, не встретив никакого сопротивления с немецкой стороны. Но в засыпанных траншеях, в развалинах блиндажей и бункеров, в отдельных стрелковых окопах и воронках еще теплилась жизнь. Облепленные глиной, промокшие до нитки и забрызганные кровью погибших товарищей, бойцы устанавливали пулеметы, бросали ручные гранаты и прижимали к плечу приклады своих карабинов. Атакующих красноармейцев встретили очереди пулеметов, разрывы гранат и нестройные залпы из карабинов. Немногие оставшиеся в живых солдаты в немецких траншеях собирались в группы для оказания сопротивления врагу. Они отважно сражались до последнего патрона, на какое-то время задерживали русских, уничтожая своим огнем первые цепи атакующих. Но они не могли сдержать мощный красный прилив и гибли под натиском неудержимо напиравшей массы красноармейцев. И атакующие соединения Красной армии продолжали свое наступление на запад. Пока вдруг не раздался вой немецких мин, рвущихся в самой гуще атакующих войск и наносящих огромный урон противнику, пока не заработали тяжелые станковые пулеметы и пока чудом уцелевшая позиция не преградила путь Советам. Русские приостановились, поспешили залечь, наступление застопорилось. Первая волна неприятеля остановлена. Когда вторая волна атакующих войск противника попыталась продвинуться вперед, она погибла под массированным огнем обороняющихся. Эта атака продолжалась всего несколько минут, затем мощное русское «Ура!» смолкло.

Бойцы XI армейского корпуса СС ожесточенно оборонялись. Эти бойцы, которые месяцами не знали отпуска, которые с боями отступали из Центральной России сюда, на берега Одера, у которых почти не оставалось патронов в карабинах и хлеба в ранцах, – эти бойцы нанесли ответный удар. Уже через несколько минут после начала русской атаки становится ясно, что первая советская крупномасштабная атака сорвалась. Солдаты в форме оливково-зеленого и защитного цвета вступили в рукопашную схватку, они ожесточенно сражались даже саперными лопатками, использовали ручные гранаты и фаустпатроны. Маршал Жуков ввел в бой свои танковые полки, входившие в состав элитных танковых дивизий Красной армии. Советские средние танки Т-34 и тяжелые «Иосиф Сталин-2», подойдя к передовой, переползали через полуразрушенные траншеи и фортификационные сооружения, своими гусеницами вдавливали тела погибших в землю и устремлялись к перепаханным снарядами и бомбами немецким позициям. Битва превращалась в самое грандиозное сражение на Восточном фронте. Но уже к полудню наступление Советов застопорилось, и русские не могли продвинуться дальше ни на шаг.

Две танковые и девять общевойсковых армий 1-го Белорусского фронта смогли прорвать только первый оборонительный рубеж немецкой 9-й армии – после этого их силы иссякли⁶.

До полудня этого дня вражеские войска, имевшие подавляющее преимущество, смогли продвинуться вперед на расстояние всего лишь от трех до восьми километров. Вышестоящие командные инстанции русских постоянно приказывали своим войскам продолжать наступление. Генералы, офицеры штабов и комиссары поднимали в атаку своих бойцов. Но 300 тысяч солдат и офицеров маршала Жукова со своими 2000 танков, 6000 орудий и 1800 самолетов никак не могли прорвать немецкий оборонительный рубеж.

Еще за несколько недель до начала этого наступления советские политработники обращали внимание солдат на значение этой операции. Уже в январе 1945 года на стенах домов в тыловых районах своих фронтов по приказу советского командования расклеили красочные плакаты, на которых был изображен юный советский пехотинец, стоящий на дымящихся руинах Бранденбургских ворот. Примерно в это же время маршал Жуков подписал следующее обращение к солдатам Красной армии:

«Советский солдат!

Ты стоишь на границе проклятой Германии, страны, которая принесла столько крови и слез лично тебе, твоей семье и твоему Отечеству. Отомсти за все! Действуй так, чтобы о вторжении наших армий помнили не только нынешние немцы, но и их правнуки. Помни о том, что все, чем владеют германские недочеловеки, принадлежит тебе, украдено у тебя или у других народов, награблено или добыто потом и кровью дешевых рабов, согнанных сюда силой фашистским фюрером со всех стран Европы. Смело наступай с оружием в руках, забудь о сострадании, освободи женщин, детей и матерей, томящихся в немецкой кабале. Стон миллионов доносится до тебя. Народы Европы ждут своих единственных освободителей от произвола и смерти!»

Однако все эти разжигающие ненависть слова были не в силах помочь советским войскам сломить оборону измотанных, обескровленных сил немецкой группы армий «Висла». После разгрома в Померании эта группа армий занимала позиции, протянувшиеся от Свинемюнде по левому берегу Одера до впадения в него с запада реки Нейсе. Во всяком случае, за несколько недель своего командования группой армий «Висла» генерал-полковнику Хейнрици удалось доукомплектовать личным составом потрепанные в предыдущих боях дивизии, организовать инженерное оборудование и укрепление позиций и вдохнуть в свои войска боевой дух. В эти дни и недели командующий группой армий «Висла» на собственном горьком опыте убедился в том, что приказы и распоряжения Верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ) часто не имели ничего общего с действительностью. Поэтому Хейнрици приходилось постоянно вести изнурительную борьбу с Гитлером, с ОКВ, Генеральным штабом сухопутных войск и, наконец, еще и с гауляйтерами НСДАП. Однако вопреки неблагоприятным обстоятельствам невысокий седовласый командующий с лицом аскета смог настоять на своем.

Обе его армии, 3-я танковая армия генерала фон Мантейфеля и 9-я армия генерала Буссе, были слишком слабы, чтобы противостоять подавляющему преимуществу, которым обладали советские фронты, перешедшие в апреле в решающее наступление. Резервов у немецкого Верховного главнокомандования тоже не было. Вопреки приказам Гитлера генерал-полковник Хейнрици сосредоточил все имевшиеся в его распоряжении немногочисленные свободные соединения на левом фланге 9-й армии. Генерал-полковник ожидал – в отличие от Гитлера, – что именно здесь русские нанесут свой главный удар. Именно так все и произошло 16 апреля 1945 года.

LVI танковый корпус являлся ударным резервом группы армий «Висла». Дивизии корпуса были распределены вдоль всей линии фронта группы армий. Панцер-гренадерская⁷ дивизия СС «Нордланд» (11-я моторизованная дивизия СС. – Ред) 18-я моторизованная дивизия и моторизованная дивизия СС «Нидерланд» (23-я мд СС. – Ред.) находились на участке фронта, который занимала 3-я танковая армия. 20-я танковая дивизия, 25-я моторизованная дивизия и недавно сформированная (в феврале 1945 г. – Ред.) танковая дивизия «Мюнхеберг» расположились позади позиций 9-й армии. Приказ о введении корпуса в бой поступил уже во второй половине первого дня боя, когда советским танковым колоннам удалось прорваться в районе городка Врицен и продвинуться почти до высот к западу от Альте-Одера.

Ночь 16 апреля постепенно опускалась на смертельно раненную местность вдоль Одера. Нигде не было спокойствия. Ярко пылали деревни, имения и крестьянские хутора. Солнце исчезло в густом дыму от бесчисленных пожарищ, которые превращали ночь в день. Как и утром, воздух был наполнен шумом авиационных двигателей и лязгом танковых гусениц. В этот вечер все было в движении. Не только немецкие и русские солдаты сражались, стреляли, продвигались вперед или отступали, но и гражданское население находилось в пути. Старики, женщины и дети с трудом волокли по узким улочкам и запруженным дорогам тележки, велосипеды, тачки и детские коляски, доверху нагруженные домашним скарбом. Все двигались на запад. Здесь смерть собирала богатый урожай.

Вечером этого рокового дня командир LVI танкового корпуса, генерал артиллерии Вейдлинг склонился над картой. Полный энергии, широкоплечий генерал, повсеместно известный своей исключительной смелостью – в качестве 115-го военнослужащего вермахта он получил мечи к дубовым листьям Рыцарского креста, – дрожащей рукой расправил измятый лист карты. Он был явно озабочен, его руки не находили покоя. Он уже не мог думать, он хотел только выспаться.

– Герр генерал, – голос ординарца возвратил его к действительности, – с вами хотел бы поговорить герр полковник Вёлерман.

Вейдлинг стремительно вскочил, оттеснил ординарца в сторону, сам пошел к двери и крикнул:

– Вёлерман, входите!

Прежде чем полковник успел приложить руку к козырьку фуражки, генерал втянул его за руку в комнату.

– Ах, дружище, оставьте вы эти выкрутасы. Я так рад, что вы снова здесь!

Они крепко пожали друг другу руки. Глаза обоих офицеров сияли от радости неожиданной встречи после стольких страшных лет. Они были знакомы с того времени, когда оба служили в одном и том же полку в Нойруппине, а позднее в Эберсвальде. Тогда Вейдлинг был командиром 75-го самоходно-артиллерийского полка, а Вёлерман командовал 5-й батареей.

Генерал и полковник присели к маленькому столику. Командный пункт генерала находился на втором этаже загородного дома какого-то состоятельного берлинца в деревне Вальдзиверсдорф, расположенной к северу от Мюнхеберга. Генерал показал на треснувшие оконные стекла, заклеенные полосками черной бумаги, и на жалкий огарок свечи, освещающий комнату тусклым, унылым светом.

– Да, мой дорогой Вёлерман, я тоже представлял себе нашу встречу совсем иначе. Но время прошло – не так, как мы этого хотели, – и, возможно, нам уже не суждено пережить конец войны.

– Но, герр генерал! – попытался возразить полковник.

Вейдлинг покачал головой и продолжал саркастическим тоном, к которому Вёлерман привык во время службы под началом бывшего командира полка, которого они за глаза любя звали «костлявым Карлом»:

– Я знаю, что вы хотите сказать. Но взгляните сами!

Генерал встал и подвел полковника к столу с картами. В нескольких словах Вейдлинг рассказал своему новому начальнику артиллерии корпуса о событиях последних дней. Он не мог сообщить Вёлерману ничего радостного. Важнейшие высоты всего этого района, высоты у города Зелов, всего лишь несколько часов тому назад были потеряны. 20-я танковая дивизия, введенная в бой на правом фланге корпуса, понесла существенные потери и была оттеснена противником назад. В результате этого отступления возникла брешь между LVI танковым корпусом и соседним XI корпусом СС. И на левом фланге складывается очень серьезное положение. Потеряна связь с действующим там соседом – CI армейским корпусом.

– В настоящий момент в моем распоряжении находится только дивизия «Мюнхеберг», которая сражается просто отлично. Однако никто не знает, где она находится сейчас. Видите, Вёлерман, – сказал генерал, повернувшись к полковнику, – и это называется теперь ведением войны. Сплошная халтура!

– Однако я позволю себе заметить… – пытался возразить полковник.

Не желая слушать возражения, генерал нетерпеливым жестом прервал его:

– Не продолжайте, полковник. Вот, – при этом Вейдлинг протянул своему начальнику артиллерии листок бумаги, – прочтите эту чушь. Это последний привет от нашего горячо любимого фюрера, с которым завтра должен быть ознакомлен личный состав корпуса. Но к черту, я не сделаю этого! У моих бойцов полно других забот, им некогда изучать подобную чепуху.

Полковник был поражен тем, как выражался его генерал. Он и не подозревал о тех трудностях и неприятностях, которые ожидали генерала в ближайшие недели и которые окажут большое влияние и на него самого. До сих пор он знал, что генерал Вейдлинг пользовался у Гитлера уважением и что Гитлер личным приказом поручил генералу командование этим важным танковым корпусом. За эти несколько минут полковник понял, что, видимо, для его командира рухнул целый мир и что генерал Вейдлинг действует только в соответствии со своим солдатским воспитанием и данной фюреру воинской присягой.

Поэтому полковник Вёлерман неохотно взял в руки последний приказ Гитлера:

«В последний раз еврейско-большевистский заклятый враг приступил к массированной атаке. Он пытается разгромить Германию и истребить наш народ. Мы предвидели этот удар. И на этот раз большевизм ждет обычная судьба азиатов, то есть он истечет кровью на подступах к столице Германского рейха. Тот, кто в этот тяжелый момент не исполняет свой долг, действует как предатель своего народа. Следите, прежде всего, за немногими офицерами-предателями. Берлин останется немецким!»

Полковник Вёлерман, который бегло просматривал эти строки, не успел дочитать приказ до конца, поскольку в этот момент снаружи раздался страшный грохот. Дом содрогался от близких разрывов множества авиабомб, со стен осыпалась штукатурка. Сохраняя присутствие духа, генерал погасил свечу, схватил Вёлермана за руку и вытолкнул из комнаты. В то время как оба офицера поспешно спускались по лестнице, ведущей в подвал, Вейдлинг заметил, что полковник все еще держит в руке приказ Гитлера. Стараясь, чтобы остальные офицеры штаба ничего не услышали, генерал саркастически прошептал полковнику на ухо:

– И вот ради такой чепухи погибают мои солдаты!

К счастью, бойцы танковой дивизии «Мюнхеберг» ничего не знали об этом приказе своего Верховного главнокомандующего. Они целый день стреляли и сражались, переходили в контратаки, вывозили с поля боя раненых, спасали имущество беженцев, а потом опять стреляли и сражались. Когда на землю опустилась ночь, многие из них подумали, что теперь наконец наступит долгожданная передышка. Однако маршал Жуков продолжал гнать свои войска вперед. Соседняя группа армий маршала Конева прорвала фронт 4-й немецкой танковой армии на реке Нейсе, и танковые соединения русских устремились в глубь Средней Германии (так в буржуазной прессе ФРГ называлась территория бывшей ГДР, в отличие от Западной Германии и бывших восточных областей Германии. – Пер.). Поэтому ночью маршал Жуков послал в атаку свои гвардейские корпуса, он тоже хотел совершить прорыв, ведь перед ним лежал Берлин.

Фельдфебель Хартман сильно тряс унтер-офицера Райнварта за плечо, пытаясь разбудить его:

– Давай просыпайся! Нам пора двигаться дальше!

Райнварт нехотя открыл глаза и бросил бессмысленный взгляд на своего командира танка. Однако он тотчас пришел в себя и вспомнил, где находится. Одним рывком он вскочил на ноги. Хартман уже прошел дальше, чтобы разбудить остальных бойцов своего экипажа. В течение шести часов они непрерывно вели бой и всего лишь несколько минут тому назад были вынуждены сделать короткую остановку в этой маленькой деревушке недалеко от Зелова, чтобы дождаться прибытия топливозаправщиков. В то время пока бойцы транспортного подразделения, прибывшего с горючим и смазочными материалами, быстро заправляли немногие исправные боевые машины Pz. IV⁸, выбравшиеся из своих танков танкисты мгновенно уснули в ту же самую секунду, как только улеглись на ближайший сухой клочок земли, поросший травой. Однако две минуты назад лейтенант отдал приказ к выступлению.

Еще не совсем проснувшись, танкисты залезли в свое серое чудовище, и только Рамлау не смог удержаться, чтобы не пошутить:

– Ну что, опять то так, то этак, то ложись, то вставай.

– Заткни глотку! – Фельдфебель толкнул его в бок и одновременно захлопнул люк башни.

Последние четыре танка из роты лейтенанта Графа с грохотом исчезли в ночной мгле. Никому не нужно указывать механикам-водителям направление движения. Они направили свои машины туда, где скрещиваются очереди трассирующих пуль, выпущенные из русского и немецкого автоматического оружия, туда, где снова и снова земля встает на дыбы после разрывов снарядов и бомб. Но сейчас пятеро бойцов оставались наедине со своим танком. Только командир танка и механик-водитель видели через смотровые приборы ближайшие окрестности. Никто из них не произносил ни слова. Каждый из них в совершенстве владел своими навыками, каждый знал, что он должен делать, когда станет горячо, когда борьба пойдет не на жизнь, а на смерть. С января они непрерывно участвовали в боях, в таких условиях даже военное ремесло становится привычкой.

Танкисты не знали, сколько времени они уже в пути. Неожиданно до их слуха донеслись близкие разрывы снарядов, выпущенных из русских противотанковых пушек. Фельдфебель Хартман приоткрыл люк башни танка, чтобы быстро осмотреться вокруг. Уже несколько минут рация молчит. Хартман сразу заметил, что они выехали из леса и сейчас с грохотом спускаются вниз с небольшой возвышенности. Далеко позади за ними следует вторая боевая машина, а двух последних танков пока еще не видно. Как и немецкой пехоты. Зато совсем близко хорошо видны несколько темных силуэтов. Однако, прежде чем фельдфебель успевает принять какое-нибудь решение, на той стороне сверкнула вспышка.

Хартман проворно исчез внутри боевой машины и крикнул:

– Башня на двенадцать часов – перед нами вражеские танки! Открыть огонь!

Унтер-офицер Райнварт уже навел башню, Рамлау уже давно зарядил снаряд в пушку, и вот раздался первый выстрел. Бринкман, механик-водитель, крепко держит обеими руками ручки управления. Лязгая гусеницами, Pz. IV с грохотом движется по пересеченной местности. Возможно, это перепаханное поле или лесная делянка. Плевать, это не имеет никакого значения. Танки ползут вперед и стреляют, стреляют и опять устремляются вперед.

Дивизия «Мюнхеберг» представляла собой костяк LVI танкового корпуса и всего немецкого фронта западнее Кюстрина. В ночь на 17 апреля она была единственной дивизией, которой еще раз удалось энергично контратаковать противника и приостановить его.

Весь день 17 апреля непрерывно продолжалось сражение, исход которого склонялся то в одну, то в другую сторону. Советское командование черпало все новые резервы из неиссякаемого запаса живой силы и техники и одну за другой вводило в бой свежие дивизии. А на немецкой стороне положение ухудшалось с каждым часом. CI армейский корпус уже не мог удерживать тыловой рубеж южнее Врицена и начал отход. Советские танковые соединения воспользовались благоприятным моментом, прорвали оборону корпуса и отсекли ожесточенно обороняющиеся дивизии и полки друг от друга.

В этот день LVI танковый корпус нес на своих плечах основную тяжесть битвы. На участок фронта под Вриценом выдвинулась моторизованная дивизия СС «Нордланд» под командованием бригадефюрера СС Циглера, который, так же как и генерал Вейдлинг и полковник Вёлерман, до войны служил в 3-й Берлинской танковой дивизии. Из района Эберсвальде – Ангермюнде спешно подтянулась 18-я моторизованная дивизия, которая значительно усилила оборонительные возможности танковой дивизии «Мюнхеберг».

Генерал Вейдлинг постоянно находился в доме лесничего, в шести километрах восточнее деревушки Вальдзиверсдорф, и руководил с этого передового командного пункта вводом в бой своих измотанных дивизий. Полковник Раух, командир 18-й моторизованной дивизии, тоже разместил свой командный пункт в этом же доме лесничего. Однако офицерам так и не удавалось спокойно поработать, не говоря уже о том, чтобы заняться отдачей приказов в соответствии с уставом. Вражеская артиллерия постоянно подвергала всю местность интенсивному обстрелу, многократно вынуждая офицеров и солдат штабов укрываться в наспех вырытых траншеях и щелях. И ночь прошла неспокойно. На рассвете по району, где располагался дом лесничего, вела огонь не только вражеская артиллерия, но и его минометы и даже станковые пулеметы.

Советские войска снова прорвались и угрожали тыловым коммуникациям корпуса. Пришлось поспешно переносить командные пункты в другое место. Немецкая пехота уже отходила сплошным потоком. Сквозь эту толчею удалось пробиться только отдельным автомобилям. У дороги одиноко стояла всего лишь одна батарея тяжелых гаубиц, которая вела огонь по приближающимся танкам противника. Совсем молодой командир, капитан родом из Остмарка (термин «Остмарк» применялся в Третьем рейхе в отношении Австрии после ее аншлюса в 1938 г. – Пер.), с невозмутимым спокойствием руководил огнем своей батареи. Пехотинцам вновь удалось взять себя в руки, и они снова заняли позицию для обороны.

Вечером 18 апреля генерал Вейдлинг находится на своем командном пункте в деревне Вальдзиверсдорф. Когда он возвращался с поездки на фронт – линия фронта проходила всего лишь в километре к востоку, – начальник штаба передал ему только что поступившую радиограмму из штаба 9-й армии:

«Продержитесь еще два дня, тогда все будет в порядке! Буссе».

Вейдлинг вопросительно посмотрел на подполковника фон Дувфинга.

– Что это значит?

Вместо ответа, начальник штаба лишь пожал плечами, потом бросил многозначительный взгляд на дверь в соседнюю комнату и прошептал:

– Он мог бы вам ответить!

– Что это значит? – раздраженно спросил Вейдлинг.

На это фон Дувфинг ответил:

– Здесь господин имперский министр иностранных дел собственной персоной.

Генерал резко повернулся и, тяжело ступая, направился в соседнюю комнату. Подполковник фон Дувфинг и начальник оперативного отдела штаба, майор Кнаппе, обменялись многозначительными взглядами. Наконец младший по званию нарушил тишину:

– Может быть, это правда, о чем уже давно ходят слухи, что западные державы хотят заключить с нами мир?

– Возможно, да, а возможно, и нет, – ответил начальник штаба. – В любом случае я передам радиограмму в дивизии.

Подполковник фон Дувфинг покинул комнату. Уже через несколько минут все командиры дивизий держали в руках роковую радиограмму штаба армии. Никто не знал, что же с ней делать. Однако никто не мог помешать тому, что содержание радиограммы генерала Буссе со скоростью слухов дошло до позиций на передовой.

Майор Кнаппе склонился над сводкой за прошедшие сутки, чтобы еще раз внимательно изучить ее. Однако ему не удалось далеко продвинуться в этой работе. Майор услышал, как в соседней комнате генерал неожиданно перешел на крик, очевидно, он даже стучал при этом кулаком по столу. Сидящий рядом с Кнаппе адъютант министра иностранных дел побледнел как полотно и хотел вскочить со стула. В этот момент в комнату вошел полковник Вёлерман. Он тоже удивился неожиданному визиту высокого гостя из Берлина и грубому голосу Вейдлинга, доносившемуся из соседней комнаты. Начальник оперативного отдела многозначительно посмотрел на Вёлермана и показал рукой на дверь, ведущую в соседнюю комнату:

– Господин полковник, вы можете войти!

Начальник артиллерии корпуса удивился еще больше, когда узнал Риббентропа. Но он не успел уяснить причину появления высокого гостя, так как Вейдлинг вскочил со своего места и заявил побледневшему министру иностранных дел:

– А вот и мой главный артиллерист, господин министр, он может доложить вам об истинном положении дел на фронте, а не ту чепуху, о которой идет речь в сегодняшней сводке вермахта!

Полковник Вёлерман поздоровался с присутствующими. Риббентроп подал офицеру свою холеную руку, его рукопожатие неприятно поразило полковника своей вялостью. Усевшись снова на свое место, Риббентроп встревоженно уставился на Вёлермана. На его лице не осталось и следа от того высокомерного выражения, известного всем по фотографиям в газетах. С трудом сохраняя самообладание, генерал Вейдлинг призвал Вёлермана сообщить министру всю правду без прикрас.

– Одну только голую правду, господин полковник! – еще раз подчеркнул генерал.

Полковник доложил о положении на фронте. Лицо имперского министра иностранных дел помрачнело. Вёлерман уже собрался несколько смягчить свой доклад, однако, заметив, что Вейдлинг удовлетворенно кивает, продолжал в том же духе, ничего не утаивая от высокого гостя из Берлина. Риббентроп нерешительно встал из-за стола, тихим голосом задал несколько уточняющих вопросов и, сказав на прощание несколько общих фраз, быстро ушел.

Вейдлинг с довольным видом похлопал своего начальника артиллерии по плечу:

– Отличная работа, полковник, от этого мы наконец отделались!

Генерал приказал принести бутылку коньяку и продиктовал свой последний доклад о сложившемся положении. Тем временем майор Кнаппе доложил, что радиограмма уже разослана во все подразделения корпуса. После этого он замолчал с озадаченным видом.

– У вас что-то еще, Кнаппе?

– Так точно, герр генерал. Вот! – Майор передал Вейдлингу листок бумаги. – Ответ генерала Муммерта.

Вейдлинг быстро просмотрел строки ответной радиограммы, которую командир дивизии «Мюнхеберг» прислал в качестве подтверждения:

«Что означает эта ерунда? Мы что, должны еще сильнее сжать зубы и сражаться в два раза ожесточеннее или так оберегать свои кости, чтобы выжить?»

Полковник и майор с удивлением посмотрели на своего генерала. Что ответит «солдат до мозга костей» Вейдлинг на эту дерзкую радиограмму своего подчиненного? Однако командир корпуса не успел дать ответ. Появился подполковник фон Дувфинг и доложил:

– Имперский руководитель гитлерюгенда!

– Пусть войдет! Посмотрим, чего хочет этот деятель!

Потерявший правую руку в боях на Восточном фронте рейхсюгендфюрер Аксман по-военному четко приветствовал всех собравшихся. Его спокойная, сдержанная манера держаться произвела на генерала благоприятное впечатление, и он сразу проникся симпатией к руководителю имперской молодежной организации. С этого мгновения оба офицера прекрасно понимали друг друга, и хотя они представляли два разных лагеря, но их объединяло одно общее дело.

Генерал Вейдлинг попытался убедить рейхсюгендфюрера в том, что чистым безумием является посылка шестнадцатилетних юношей на борьбу с русскими танками. Крупные формирования гитлерюгенда были сосредоточены под Харнекопом, в имении покойного фельдмаршала Хезелера, чтобы оттуда проследовать на передовую. Взволнованная речь Вейдлинга продолжалась несколько минут. Никто из офицеров его штаба и не предполагал, что суровый и часто бывавший резким генерал способен произносить такие умоляющие слова. Рейхсюгендфюрер Аксман, который позднее в качестве осмотрительного командира будет умело командовать сектором обороны у Берлинской радиовышки, встал.

– Герр генерал, я ручаюсь собственной головой, что немедленно отзову приказ о вводе в бой подразделений гитлер-'югенда!

Когда рейхсюгендфюрер прощался, он отдал честь так, словно на нем форма не коричневого, а защитного цвета.

– Итак, это был второй визитер! – саркастически улыбнулся Вейдлинг. – Правда, я совсем не рад этому визиту.

Подполковник фон Дувфинг обратился к генералу:

– Герр генерал, какие будут приказы на завтра?

– Что тут можно приказать? – вместо ответа, задумчиво бросил Вейдлинг. – Приказ всем подразделениям: отступать к Штраусбергу!

Глава 2
Прорыв

– Да закрой же наконец рот, – бранился Хольберг, который обслуживал пулемет танка и одновременно был радистом. – Я же не могу ничего понять!

– Я только и слышу от тебя все время – понять, понять! Что ты еще хочешь понять? Теперь война скоро закончится. Когда у Адольфа будет день рождения, тогда у нас уже будет мир! – остроумно шутил Рамлау.

– Ты просто дурак набитый, – в том же духе отвечал маленький саксонец. – Тогда, чего доброго, в Берлине зазвонят и колокола? Но только они уже давно не звонят, америкашки разбомбили там уже все колокольни!

– Ах, парень, – отвечал Рамлау, – приезжай как-нибудь к нам в Берлин! Ты не поверишь своим глазам, увидев, чего у нас только нет!

– А теперь придержите-ка языки, – вмешался в разговор Хартман. – В конце концов, я тоже хочу хоть немного вздремнуть. А что касается Берлина, вероятно, вскоре мы все отправимся туда!

– Что? – вскочил Рамлау. – Ты что-нибудь уже слышал, фельдфебель? Ведь час тому назад ты был у генерала. Мог бы нам рассказать, о чем говорят господа офицеры, особенно теперь, когда вот-вот наступит мир.

– Да ты уже достал всех со своим миром, – сердито заметил унтер-офицер Райнварт. – Пора бы уже и заткнуться. Это всего лишь слухи!

– Почему же слухи? – язвительно отвечал берлинец. – Хольберг, это правда или нет? Разве ты не слышал по своему приемнику, что через два дня все это дерьмо закончится?

– А теперь успокоились! – решительно заявил Хартман. – Укладывайтесь на солому и спите! Кто знает, когда еще у вас будет возможность поспать!

Фельдфебель натянул на лицо свой серый воинский свитер и повернулся на бок. Прежде чем уснуть, он отметил, что и остальные последовали его примеру. Несколько часов тому назад они нашли убежище на этом маленьком хуторе недалеко от Мюнхеберга, на полпути между Кюстрином и Берлином. Поскольку хозяева бежали на запад, они устроились в этой крестьянской усадьбе. Лейтенант облюбовал себе гостиную, ротный фельдфебель, только что прибывший с запасом спирта и продуктов питания, лежал сейчас в хозяйской спальне. Хартман вместе с двумя экипажами своего взвода нашли свободное место в сенях. Все бойцы смертельно устали. Правда, сейчас они наконец-то сыты, но никто из них не испытывал потребности умыться, хотя вот уже три дня они не снимали свою форму. Да и сама форма уже давно не соответствовала уставу. Каждый носил то, что ему больше всего подходит и что казалось наиболее удобным. Прежде чем Хартман сумел мысленно развить эту тему, его сморил сон…

Хартман не знал, сколько минут ему удалось поспать. Перед ним стоял лейтенант Граф.

– Хартман, вставайте! Приказ из дивизии: вы должны немедленно явиться к генералу.

– Кто? – удивленно переспросил фельдфебель. – Я?

– Да, и побыстрее, кажется, дело срочное!

Фельдфебель Хартман тотчас забыл о сне. Бодро вскочив, он быстро набросил на плечи китель, нахлобучил на голову каску, застегнул ремень и со всех ног бросился к командному пункту дивизии. Дивизионный КП находился всего лишь в нескольких шагах от крестьянской усадьбы. После того как Хартман доложил о своем прибытии, его отвели к какому-то незнакомому майору. Не дожидаясь положенного по уставу повторного доклада о прибытии, майор сказал:

– Фельдфебель Хартман, вы кавалер Немецкого креста в золоте и являетесь кадровым солдатом с довоенных времен.

У нас для вас важное задание. Вы можете положиться на свой экипаж?

– Так точно, – ответил Хартман, крайне удивленный таким поворотом событий, и подумал про себя: что все это значит?

А майор продолжал:

– На востоке мы последняя дивизия перед Берлином. Мы обязаны удержать свои позиции. Но боеприпасы на исходе. Ведь, в конце концов, пушки не могут стрелять фаустпатронами. Ближайшие армейские склады боеприпасов находятся в Нойштрелице и Гросберене. Посмотрите, вот здесь на карте!

Майор показал Хартману места расположения складов. Когда майор заметил, что фельдфебель оторопело смотрит на карту, он сказал:

– Вы можете спокойно качать головой, фельдфебель, но не удивляйтесь. Конечно, мы должны попасть вот сюда, в Гросберен. Это сто километров туда и сто километров обратно. Поскольку мы не знаем, не находится ли иван уже там, южнее Берлина, нашим колоннам, перевозящим боеприпасы, потребуется танковое сопровождение. Итак, заправляйте полные баки горючим и через полчаса будьте готовы к выступлению! Ясно?

Хартман вытянулся, руки по швам.

– Так точно, герр майор!

Редко когда он бегал так быстро, как в этот раз. Однако, когда Хартман вбежал в крестьянскую усадьбу, его бойцы были на ногах. Командир роты уже приказал заправить оба танка Pz. IV и пополнить боезапас. Через несколько минут боевые машины были готовы к выезду. Хартман доложил своему командиру роты об отбытии. Лейтенант крепко пожал ему руку:

– В таком случае, Хартман, желаю удачи!

Фельдфебель забрался в свой танк. Бринкман прибавил газу. Стальная махина рывком тронулась с места. Вскоре со двора выехал и второй танк. Боевые машины направились к дому, в котором располагался командный пункт их артиллерийского полка. Здесь их уже ожидала колонна грузовиков, которые должны были привезти боеприпасы.

Конвой медленно отправился в путь. Хартман ехал на своем танке во главе колонны, за ним следовало десять грузовиков. Замыкал колонну унтер-офицер Вурм на втором Pz. IV. Ночь еще не закончилась, на востоке небо даже не начало розоветь. Сейчас это были именно те редкие минуты, когда фронт молчал. Но танкисты в танке все равно ничего не видели и не слышали. Только Хартман стоял в полный рост в люке и обозревал в бинокль окрестности. По радиотелефону он отдавал распоряжения своим экипажам.

Колонна двигалась час, два, три. Берлин остался справа. Несколько грузовиков выбыли из строя из-за неполадок в коробках передач, два других автомобиля были подожжены советскими штурмовиками, атаковавшими колонну на бреющем полете. Колонна двигалась не так быстро, как хотелось бы. Все дороги были забиты колоннами беженцев, которые устремились на запад и на север; между ними трусил бесхозный домашний скот, проносились легковые автомобили с военнослужащими.

Чем ближе колонна приближалась к Гросберену, тем громче становился шум вновь начавшегося сражения. Колонны застряли в пробке. В стороне от дороги вела огонь тяжелая батарея. Потом движение полностью остановилось. Поперек дороги стояла баррикада из толстых стволов деревьев. Несколько ополченцев укрывались за стволами и ветвями поваленных деревьев. Они с удивлением смотрели на танк во главе колонны.

– Дерьмо проклятое, что это такое? – заорал сверху Хартман, высовываясь из башни своего танка.

– Ничего, камрад, – ответил внезапно появившийся откуда-то обер-лейтенант. – А что, собственно говоря, делаете тут вы? Собираетесь организовать контратаку?

Неожиданно в воздухе раздался шелест, вой, а затем грохнул взрыв; в воздух взлетели комья земли и грязи, вокруг падали деревья. Советские войска непрерывно обстреливали дорогу. Хартман рывком закрыл крышку башенного люка и крикнул в микрофон радиотелефона:

– Кругом – марш, съехать с дороги!

Мотор заревел. Тяжелый стальной колосс начал разворачиваться. Гусеницы со скрежетом вгрызались в асфальт. Танк рывком развернулся на одном месте. Бринкман направил боевую машину к ближайшему лесу. Он дал полный газ. Краем глаза он заметил, что справа и слева от танка рвутся снаряды. Экипаж боевой машины ощутил это и по осколкам, барабанящим по броне. Только Хартман мог видеть, что следовавшие за ними грузовики попали под залп русской артиллерии и разлетелись на куски, словно были сделаны из гнилых досок. Фельдфебель заметил, как ополченцы, которые защищали баррикаду, погрозили им вслед кулаками. «Наверняка теперь они считают нас трусами», – подумал он.

Хартман приказал своему механику-водителю остановить Pz. IV в стороне от дороги и медленно развернуться в ту сторону, откуда надо ждать неприятеля. Ведь в любом случае они ничего не могут поделать и должны ждать, пока огонь прекратится или хотя бы ослабеет. Унтер-офицер Вурм, командир второго танка, замыкавшего колонну, доложил по радиосвязи, что многие грузовики пытаются развернуться, чтобы спастись от обстрела, отъехав немного назад.

– Пропустить их! – ответил по радио Хартман.

– Проклятье, – тяжело вздохнул Рамлау. Он единственный, кто мог еще разговаривать в столь серьезной ситуации.

– Заткнись! – напустился на него Райнварт.

– Что, у тебя уже полные штаны? – отшутился берлинец.

Прежде чем наводчик успел ответить, все заметили, что артиллерийский огонь постепенно ослабел. Но зато в стихающем шуме теперь можно было различить металлический лязг. Каждый из них знал эти звуки, они хорошо были знакомы им по боям в Польше, во Франции, в Африке, на Кавказе, под Ленинградом и Минском: это танки!

Хартман откинул крышку люка, одним рывком выбрался наверх и приложил к глазам бинокль. Он увидел, что ополченцы, охранявшие баррикаду, улепетывали со всех ног, а затем из-за груды поваленных деревьев выдвинулся серый стальной борт.

– Башня на шесть часов, – приказал Хартман, – вражеский танк! Машина, вперед – марш!

Снова взревел двигатель. Райнварт навел пушку, обнаружил вражеский Т-34 и произвел выстрел. Первый снаряд вылетел из жерла пушки. Ничего. Второй выстрел. Снова мимо. Теперь русские их тоже заметили. Неожиданно Т-34 дал полный газ и устремился им навстречу. Его пушка извергала огонь.

Тоже мимо. Рамлау посылал в ствол пушки третий снаряд. Но в этот момент русский Т-34 взлетел на воздух. Даже внутри танка они почувствовали ударную волну.

– Отличная работа, Вурм! – передал по радио Хартман.

Командир второго немецкого танка заметил опасность, грозившую фельдфебелю, и в нужный момент пришел на помощь. Теперь обе боевые машины с крестами на башнях стояли рядом. Им не пришлось ждать слишком долго. Вот появился второй русский танк! Снова Т-34. На этот раз Райнварт быстро преодолел свою неуверенность. Второй снаряд сорвал с русского танка гусеницу, а третий попал точно в башню, и она разлетелась на куски.

– А теперь прочь отсюда! – крикнул фельдфебель водителю.

Оба Pz. IV развернулись и устремились к дороге. Позади них мощный взрыв снес баррикаду в кювет. Хартман не верил своим глазам. Советские войска уже здесь. Пехота и танки. Пригнувшись, красноармейцы бежали по кювету вдоль дороги, в то время как танки пока оставались на опушке леса. Немецких солдат нигде не было видно, а ополченцев уже и след простыл. Те грузовики, которые не горели сейчас ярким пламенем на дороге, тоже исчезли.

Хартман и Вурм вступили в бой. Оба Pz. IV беспрерывно вели огонь. Русские пехотинцы были вынуждены залечь. Ни один из вражеских танков не тронулся с места. Тогда фельдфебель отдал приказ, чтобы Вурм отступил, в то время как он сам будет прикрывать его. Через пятьдесят метров они поменялись ролями. Теперь Хартман с грохотом отъезжает назад, в то время как Вурм обеспечивает огневое прикрытие. Действуя таким образом, оба танка оторвались от противника. Перед ними открылась небольшая деревушка. Возможно, там ждет их спасение.

Неожиданно над ними появились советские самолеты. Они сбросили бомбы, которые с воем устремились вниз. Снова танки рывком сорвались с места, чтобы съехать с дороги. Хартман успел съехать в сторону, а танк Вурма все еще находился на дороге. Он оказался в самом эпицентре взрыва нескольких авиабомб, которые разорвали боевую машину на куски. Не в силах чем-либо помочь, Хартман вынужден был смотреть на весь этот ужас. Кошмар продолжался всего лишь несколько секунд, и вскоре самолеты уже исчезли из вида. Когда танк Хартмана подъехал к месту катастрофы, стало видно, что помогать уже некому. Нигде не видно было даже клочка формы танкистов.

– Ну и дела, – со смущенным видом вполголоса проговорил Рамлау. – А я-то думал, что через два дня война закончится.

– Все, теперь домой! – скомандовал фельдфебель.

Проехав около ста метров, они повстречали первых немецких солдат. Это был их старый знакомый пехотный обер-лейтенант с несколькими ополченцами, с которыми они ранее сталкивались у баррикады. Некоторые ополченцы с упреком смотрели вслед танку, лица других оставались безучастными. Их положение было совсем не завидным, им приходилось идти пешком. Скорее всего, у них уже не осталось шансов на спасение.

Бедные парни, это единственное, о чем подумал Хартман.

Он приказал Бринкману прибавить газу, и танк с грохотом понесся по дороге, теперь уже в сторону Мюнхеберга.

Уже в первой половине этого дня фельдфебель Хартман и его экипаж догадались, что теперь начинает решаться судьба их армии, судьба группы армий «Висла» и судьба Берлина. Уже в первый день наступления 1-й Украинский фронт прорвал позиции 4-й немецкой танковой армии южнее Губена, а 19 апреля его войска достигли Люббена. Тем самым была прервана связь между немецкими группами армий «Центр» и «Висла». Советские танковые соединения вышли к южной и юго-западной окраине Берлина. А поскольку 1-й Белорусский фронт Жукова, имевший подавляющее преимущество в живой силе и технике, оказывал непрерывное давление на позиции LVI танкового корпуса (и других корпусов. – Ред.), можно было точно рассчитать, когда и здесь фронт будет окончательно прорван.

Генерал-полковник Хейнрици, командующий группой армий «Висла», принял решение отвести 9-ю армию от Одера на участке между Франкфуртом и Губеном. 9-я армия должна

была проследовать мимо Берлина южнее столицы рейха. Однако тут на командный пункт группы армий в Пренцлау поступил приказ Гитлера, согласно которому 9-я армия должна была не только удерживать свои позиции, но и атаковать в южном направлении, чтобы закрыть брешь, возникшую между позициями 9-й армии и 4-й танковой армии. Когда генерал-полковник связался по телефону с начальником Генерального штаба сухопутных войск генералом Кребсом, чтобы высказать свои возражения по поводу приказа Гитлера, Кребс отделался формальной фразой:

– Фюрер приказал, чтобы 9-я армия сражалась там, где она сейчас находится!

Не успел генерал-полковник справиться с шоком, вызванным этим убийственным сообщением, как на него взвалили вторую обузу. Город Берлин, объявленный «крепостью», переходил в подчинение группы армий «Висла». Теперь Хейнрици возмутился до глубины души. Он, а не Гитлер и не Кребс, слишком хорошо знал о судьбе подобных «крепостей», о безрассудно погубленных в так называемых «крепостях» солдатах и гражданском населении.

Согласно этому приказу, ответственность за эту «крепость» должен был нести генерал Вейдлинг, командир корпуса, сражающегося восточнее Берлина. Но у генерала Вейдлинга было полно других забот. У него даже не было времени подумать о смысле или нелепости этого нового приказа. Дивизии его корпуса вели отчаянную битву с превосходящими силами противника. После того как контратака 18-й моторизованной дивизии потерпела неудачу – у полковника фон Гильза, начальника артиллерии, не было снарядов для поддержки пехоты, – возникла опасность, что корпус будет отрезан от соседних соединений.

Командир корпуса, командиры его дивизий, штабные офицеры да и все унтер-офицеры и рядовые в этот день 20 апреля 1945 года – в день, когда в честь дня рождения Гитлера над всеми домами еще не занятых противником городов и деревень Германии опять развевались флаги со свастикой, – совсем не думали о «дне рождения фюрера». Советские войска наседали со всех сторон. Вечером генерал Вейдлинг отдал приказ о дальнейшем отступлении корпуса в направлении Берлина. Свой собственный командный пункт он перенес в усадьбу Элизенхоф, находящуюся восточнее кольцевой автострады, которая пройдет мимо берлинского пригорода Хоппегартен.

Утомленные офицеры и рядовые легли спать. Однако этой ночью им так и не удалось выспаться. Вокруг полыхали пожарища, рвались бомбы, трещали пулеметные очереди, по мостовой грохотали грузовики и повозки со скарбом беженцев, бесконечные колонны которых тянулись на запад и днем и ночью. Создавалось впечатление, что городок Альтландсберг, который находился севернее командного пункта корпуса, становился очагом боя. Однако артиллерийский огонь велся там всего лишь несколько минут. Никто не понимал, что там происходит. Неожиданно раздался грохот танковых двигателей. В ночи разнеслись резкие хлопки танковых пушек.

Иван!

Советские танки прорвались от Альтландсберга до Элизенхофа. Они вели беспорядочную стрельбу во все стороны. Вся местность вокруг была погружена в ночную тьму, поэтому советские танкисты не знали, в кого или во что они попадают. Последние боеспособные роты отбивались от наседавшего противника, отступая через леса на запад. Плакали женщины и дети, метался в испуге бесхозный домашний скот. Никакой командирский голос не мог бы навести порядок в этом хаосе.

Тогда генерал Вейдлинг приказал оставить Элизенхоф и перенести штаб еще дальше на запад. В этой неразберихе все забыли о команде начальника артиллерии, которая разместилась в сосновой роще примерно в трехстах метрах в стороне от Элизенхофа. И только когда в 4 часа утра прибежал запыхавшийся посыльный и сообщил о прорыве русских танков, полковник Вёлерман вместе с офицерами своего штаба отправился на поиски командного пункта корпуса.

В это же время вражеские танки с красными звездами уже вышли на южную окраину Большого Берлина.

Быстрые соединения 1-го Украинского фронта прорвались от Люббена до Барута и Луккенвальде и теперь двигались в направлении Цоссена. В результате этого южный фланг 9-й армии, которая все еще удерживала фронт между Франкфуртом и Губеном, оказался обойденным.

Генерал-полковник Хейнрици приказал перевести все имеющиеся в распоряжении силы из Берлина на оборонительные позиции перед городом. Командующий группой армий «Висла» понимал, что совершенно бессмысленно защищать город с многомиллионным населением. Верховное главнокомандование вооруженных сил уже было занято тем, чтобы перевести отдельные подразделения штаба оперативного руководства вооруженными силами в Южную Германию, в то время как главное командование сухопутных войск в спешном порядке передислоцировалось из Цоссена в район Ванзе. Главное командование сухопутных войск провело последнее обсуждение обстановки на фронте в своей штаб-квартире в Цоссене 20 апреля, около 11 часов утра. На нем новый начальник Генерального штаба сухопутных войск, генерал пехоты Кребс, докладывал о наступлении противника на Берлин. В качестве музыкального сопровождения к его докладу из района города Барута, расположенного в десяти километрах от штаба германских сухопутных войск, раздавалась артиллерийская канонада.

В этот день немецкая 9-я армия все еще продолжала держаться. Но сколько это могло продлиться? Фронт на юге уже был прорван во многих местах. Советские танки находились уже в тылу 9-й армии. Связь с находящейся слева соседней 3-й танковой армией тоже была потеряна. Обергруппенфюрер СС Штайнер получил задание с еще не прибывшими в его распоряжение боевыми группами занять позицию у Гогенцоллерн-канала и потом начать отсюда контратаку в южном направлении. LVI танковый корпус, оказывая ожесточенное сопротивление с целью сковать противника, отходил на восточную окраину Берлина. Его стойкость, самоотверженность и борьба определяли судьбу всей 9-й армии.

В этот день 21 апреля генерал Вейдлинг стоял перед следующей дилеммой. Если он со своими измотанными дивизиями отойдет в Берлин, это, конечно, усилит боевую мощь обороны города, но не сможет предотвратить падение столицы рейха. Однако если корпус будет защищать Берлин, то это откроет русским путь с севера для нанесения удара в спину 9-й армии. Если же корпус отойдет на юго-запад и соединится с 9-й армией, армию можно будет спасти от окружения, но тогда рано или поздно Берлин попадет в руки врага.

В этот день руководство германских командных инстанций находилось во власти одной-единственной мысли, как спасти людей. Всем было известно, что Гитлер приказал генералу танковых войск Венку с его 12-й армией пробиться к Берлину и деблокировать город. Но все хорошо понимали, что выполнение этого приказа означает гонку со временем, если он вообще был выполним.

В конце концов, ведь это Советы навязывали свою волю германским командным инстанциям. 21 апреля советские войска охватили Берлин не только с севера и с юга, но и наступали на столицу рейха напрямую с востока.

Городки и деревни Бранденбурга пылали в эту ночь, как горящие факелы, освещая весеннее небо. Букков, Штраус – берг, Альтландсберг, Фредерсдорф превратились в пылающие дорожные указатели для передовых отрядов советских танковых соединений. Немногие еще боеспособные немецкие части не в состоянии были оказать серьезное сопротивление. Помимо того, что они были совершенно измотаны и не располагали большим запасом боеприпасов, они то и дело застревали на разбитых дорогах, зажатые со всех сторон бесконечными колоннами беженцев, или вынуждены были спасаться бегством из горящих лесов. Повсюду стояли разбитые грузовики и подбитые танки, другие боевые машины останавливались из-за нехватки горючего или из-за поломки ходовой части. Часто эти автомашины были загружены теми грузами, в которых так нуждались на фронте. Во всяком случае, теперь уже некому было заботиться о брошенных ящиках с боеприпасами, с продуктами или с обмундированием. Бойцы фольксштурма соорудили такие противотанковые заграждения, которые не были серьезным препятствием для тяжелых русских танков, скорее они мешали движению убегающего от советских войск местного населения с его ручными тележками и конными повозками. Из-за этих импровизированных заграждений на дорогах постоянно возникали заторы, колонны беженцев застревали в пробках, пока их не расстреливали из своих пушек и не давили гусеницами советские Т-34.

Бойцы дивизии «Мюнхеберг» попали в водоворот захлестнувших всех событий. Танки представляли собой главную опору дивизии, которая с трудом удерживала ее от полного развала. Фельдфебель Хартман и его экипаж постоянно находились в движении, чтобы блокировать неглубокие вклинения советских войск, вызволить из неприятного положения остатки разгромленных немецких формирований или обеспечить охрану отставших колонн беженцев.

– Я уже сыт всем этим по горло, – ворчал в ларингофон Рамлау. – Создается впечатление, что служишь в пожарной команде…

И действительно, те немногие Pz. IV дивизии «Мюнхеберг», которые еще сохраняли боеспособность, использовались как «пожарная команда». Огнем своих пушек они держали на дистанции устремившиеся вперед тяжелые танки «Иосиф Сталин-2» и одновременно пулеметным огнем отбивали атаки красной пехоты, буксировали тяжелые орудия, позиции которых оказывались под угрозой, сталкивали с проезжей части дороги горящие грузовики, давили гусеницами мелкие дорожные заграждения и подвозили боеприпасы для артиллерии. В известной степени они стали «пожарной командой» и «мальчиками на побегушках» в одном лице.

– Хартман! Вас вызывает шеф!

Фельдфебель вытер пот со лба, поправил галстук.

– Шеф? Меня – шеф?

Лейтенант потерял терпение:

– Идите же скорее. Вы думаете, что я шучу? – Но, увидев усталое лицо командира танка, сразу же смягчил тон: – Хартман, я знаю, что потребуют от вас. Но это надо сделать. Генерал хочет, чтобы вы совершили разведывательную вылазку в город Эркнер. Какой-то гражданский только что позвонил оттуда. Он утверждает, что русские уже в городе. Но генерал никак не может поверить в это, так что отправляйтесь поскорее!

– Да ну! Ребята, вы слышали?! Мы отправляемся в Эркнер! – заорал Рамлау. – Вы только представьте себе! Эркнер! Да раньше я каждое воскресенье ездил туда. На природу – под руку с симпатичной девочкой! Ребята, вот это были времена!

Унтер-офицер Райнварт устало ухмыльнулся:

– Совсем не удивлюсь, если твой район воскресной охоты на девчонок превратился теперь в пустыню, усеянную развалинами…

Хартман стоял, высунувшись из открытого люка, и давал указания механику-водителю. Фельдфебель внимательно осматривал окрестности. Он присматривался к каждому дереву и к каждому кусту. У него возникло такое чувство, словно он видел каждый клочок этой земли последний раз в жизни. Хартман понимал, что все потеряно. Но то, что хаос накатывается сейчас и на Берлин, никак не укладывалось у него в голове.

Они свернули с дороги, ведущей на юг, и объехали городок Шёнайхе. Береженого бог бережет. Вероятно, город забит беженцами, и, пока пробьешься сквозь эту толчею, может быть уже слишком поздно.

Неожиданно впереди раздался шум. Хартман рывком закрыл крышку люка.

– Полный газ!

Ефрейтор Бринкман до отказа нажал педаль газа. Словно хищная кошка, танк сорвался с места и, ревя мотором, понесся вперед. Бринкман, протирая глаза, прижимал голову к смотровому прибору.

– Проклятье! Я ничего не вижу!

Хольберг, который сидел рядом с ним, наклонился вперед, поморщился.

– Неудивительно – иваны ставят дымовую завесу!

Серо-белая стена дымного тумана наползала на окружающую местность. Хартман снова распахнул люк, выглянул наружу. Однако он выдержал недолго. Кашляя, фельдфебель снова сполз внутрь танка и захлопнул за собой люк.

– Поехали, убираемся отсюда! Надо выбраться из этого дерьма!

Боевая машина с грохотом и лязгом понеслась сквозь молочную стену дымной завесы, и примерно через тысячу метров она осталась позади. Экипаж облегченно перевел дух. На этот раз еще обошлось, а ведь могло быть и хуже. Оказывается, что вся местность здесь изрыта глубокими воронками, и если бы они попали в одну из них, тогда… Нет, лучше не думать об этом.

Танк приближался к первым улицам Большого Берлина. На развилке дорог пост полевой жандармерии остановил боевую машину, спросил о боевой задаче, а потом тотчас вновь открыл дорогу для движения.

Стальная махина загромыхала дальше по шоссе. Однако вскоре путь преградила глубокая воронка от авиабомбы. Хартман высунулся из люка, осмотрелся вокруг и заметил, что они добрались до рельсовых путей станции городской железной дороги Райсдорф.

– Вперед! Дальше едем просто по рельсам и так доберемся до цели!

– Не о чем беспокоиться, – прокомментировал Рамлау. – Тут мне все знакомо, да я знаю этот район как свои пять пальцев!

Язвительно ухмыляясь, Хольберг произнес в ларингофон:

– Если эта скучная, безотрадная местность и есть тот самый знаменитый Берлин, то не хотел бы я тут жить!

– Да что ты знаешь о Берлине? Весь Берлин – это облако…

– Пока еще нет, дорогой, но скоро точно превратится в облако, – хихикнул Хольберг.

Танк внезапно остановился. В последнюю секунду Бринкман заметил воронку и разрушенные железнодорожные пути. Он резко развернул боевую машину, и она сползла с железнодорожной насыпи прямо на придорожный кустарник. Хартман высунулся по пояс из люка и подавал команды водителю.

В этот момент из кустарника выскочили двое странно одетых мужчин и испуганно уставились на танк.

Хартман не мог удержаться от ухмылки.

– Эй, это что еще за лесные духи?

Один из незнакомцев вытянулся по стойке «смирно».

– Бихлер и Мозер, фольксштурм, из батальона «Верхний Дунай», в карауле. Никаких особых происшествий не замечено!

Командир танка внимательно осмотрел незнакомцев. На них зеленые грубошерстные непромокаемые куртки, кожаные брюки, на ногах обмотки. На их тронутые сединой головы нахлобучены мятые пилотки. На рукавах курток видны красные повязки со свастикой. Хартман покачал головой:

– Не стройте из себя важных персон!

Бринкман остановил свой Pz. IV. Райнварт развернул пушку танка на восток, чтобы быть готовым в любой момент открыть огонь. Издали доносился грохот артиллерийской канонады и треск пулеметов. Хартман спрыгнул с танка и подошел к часовым.

– А что, собственно говоря, вы здесь охраняете?

Боец фольксштурма Бихлер пожал плечами:

– Мы здесь еще со вчерашнего дня. Прибыли из Эркнера, а остальных отвели глубже в город. Мы должны следить за тем, чтобы русские танки…

В воздухе возник пронзительный звук. Раздался вой и раскат грома, затем грохнул взрыв. Все бросились ничком на землю, пережидая, пока дождь из осколков пронесется над ними. Ополченец Мозер вытер лоб и, ничего не соображая, озадаченно посмотрел на Хартмана.

– Неужели это были русские?..

– Конечно, это был «сталинский орган», так мы называем их реактивную установку залпового огня. А в борьбе с этими бестиями ваши древние винтовки вряд ли вам помогут. Как долго вы собираетесь еще оставаться здесь?

Бихлер разводит руки в стороны:

– Пока не придет смена…

Хартман насмешливо улыбнулся и похлопал старика по плечу.

– Если хотите услышать мой совет, то как можно быстрее сматывайтесь отсюда. Но прежде всего снимите эти нарукавные повязки. Если иваны поймают вас с ними, они чикаться не будут, а сразу поставят к стенке. Проваливайте!

– Но, герр фельдфебель, так же нельзя! Мы не можем так поступить! Вот так сразу, без приказа!

– Не болтайте чепухи! Все равно вы не остановите русских! Уж мы сами присмотрим здесь за противником! Итак, ноги в руки и поскорее исчезайте отсюда!

Хартман вскочил на броню танка и исчез в люке. Взревел мотор, гусеницы рывком пришли в движение. Боевая машина устремилась вдоль железнодорожной насыпи. Однако вскоре дорогу ей преградили груды развалин из битого кирпича, измочаленных бревен, смятых стальных балок. Фельдфебель смотрел по сторонам, но нигде не было видно свободного места, где бы мог проехать танк.

– Назад, Бринкман! – командует Хартман.

– Ага, снова команда «назад» – три коротких «ха-ха!» – язвительно хмыкнул Рамлау.

Хартман прерывисто крикнул:

– Проклятье, Бринкман, – назад! Назад, говорю я! Живо! Русские!

Раздался хлесткий звук, словно кто-то щелкнул бичом, затем грохнул разрыв снаряда. Русская противотанковая пушка! Бринкман развернул тяжелую машину. Райнварт впился взглядом в окуляр орудийного прицела, однако никак не мог обнаружить вражескую пушку. Пороховой дым закрывал ему видимость. А снаружи непрерывно свистели снаряды и грохотали взрывы.

– Боже милостивый, если бы мы хотя бы знали, где находимся!

Хольберг крикнул в радиотелефон:

– Эй, Рамлау! Берлинский бахвал! Где твое знание местности?!

Ответ Рамлау потонул в грохоте разрывов. Русские артиллеристы пристреливались к танку. Снаряды рвались справа и слева от него. Осколки громко барабанили по броне. Внутри боевой машины стоял адский шум. Бринкман постоянно дергал рычаги управления, бросая тяжелую машину то вправо, то влево. Наконец, он заметил неглубокую низину и тотчас направил туда свой танк. И артиллерийский огонь тотчас прекратился. Хартман откинул крышку люка и осторожно высунул голову. Перед ними с земли поднялись несколько фигур в защитной форме, они махали руками и с радостными воплями бросались к Pz. IV. Смуглый пехотинец маленького роста с тонкой ниточкой усов молодцевато встал по стойке «смирно» и, задрав голову, уставился на Хартмана.

– Voila, камрад! Я легион французский! Ты, танк германский, нам помогать?

«Этого нам только не хватало», – подумал Хартман и еще больше высунулся из люка.

– Где офицер? – спрашивает он.

– Oui, oui, офицер, быть здесь, капитан Фенэ!

Хартман повернулся и крикнул внутрь танка:

– Райнварт, принимай пока командование, я пошел к французам!

Фельдфебель быстро спрыгнул с танка и поспешил по низине к позициям, которые занимали французские добровольцы.

В танке даже Рамлау на какое-то время лишился дара речи. Он покачал головой:

– Ребята, нет слов! Сначала дедули из фольксштурма, а теперь еще и французы. Ну и дела, да?

– Да, даже ты удивлен, не так ли? – подхватил разговор Хольберг. – Теперь и я верю, что Берлин интернациональный город!

Хартман рыбкой нырнул в одну из воронок, где уже находились несколько бойцов с петлицами войск СС. Фельдфебель заметил среди них гауптштурмфюрера (капитана) с Железным крестом 1-го класса на груди. Он представился, конечно, насколько это было возможно в лежачем положении. Француз устало отмахнулся и произнес на хорошем немецком:

– Фенэ, командир 1-го батальона 57-го полка СС. Мы последние, оставшиеся в живых из нашей дивизии. Еще шесть недель тому назад мы были наголову разбиты под Диевеновом (Дзивнувом). Однако смогли пробиться. Сейчас наша дивизия насчитывает всего лишь триста бойцов. Два дня тому назад мы прибыли в Эркнер. Но сегодня в полдень русские выбили нас оттуда. Сейчас мы удерживаем позиции здесь. Что будет дальше, я не знаю. Возможно, нас перебросят в Нойкёльн.

В это время почти те же самые слова произносил командир LVI танкового корпуса, обращаясь к офицерам своего штаба. Уже несколько часов штаб корпуса находился в Шёнайхе. Командир корпуса, его начальник штаба и остальные офицеры кое-как оборудовали командный пункт. Генерал Вейдлинг весь день был в разъездах. И вот сейчас, около 18.00, он собрал своих офицеров для отдачи приказа.

– В настоящий момент я тоже не знаю, что будет дальше, – сказал генерал хриплым голосом. – Итак, Дувфинг, продолжайте доклад!

Полковник продолжал свой доклад об обстановке. Собственно, в этот вечер ничего не менялось. Русские повсюду наступали. Цоссен был занят противником, Эркнер также потерян, севернее позиций корпуса неприятель наступает через Хоппегартен в сторону центральной части Берлина. Справа окончательно потеряна связь с 9-й армией.

– Итак, – констатировал генерал Вейдлинг, – приближается конец, господа! Правда, еще не все потеряно, и мы хотим спасти то, что еще можно спасти. Поэтому я приказываю, чтобы, во-первых, корпус оторвался от противника. Надо удержать рубеж Кёпеникк – Бисдорф, чтобы избежать окружения.

– Позвольте мне покорно обратить ваше внимание на то, герр генерал, – возразил полковник, – что в нашем распоряжении имеется только одна дорога для наших четырех дивизий и подчиненного нам народного артиллерийского корпуса и что мы должны отдать точные приказы об отступлении в соответствии с уставом.

– Да, да, – устало махнул рукой Вейдлинг. – Я знаю это, отдайте необходимые приказы! Только побыстрее, иначе войска опередят нас!

Потом взгляд Вейдлинга упал на начальника артиллерии корпуса.

– Кстати, Вёлерман, в данный момент вам нечем заняться, возьмите несколько ответственных офицеров и надлежащим образом организуйте отступление. Я приказываю вам позаботиться о дисциплине на марше и, если понадобится, исполнить этот приказ даже силой оружия. Никто не должен обгонять колонну, за исключением командиров дивизий и офицеров Генерального штаба…

Уже через несколько минут полковник Вёлерман отправился в путь. Над Берлином сгустилась ночная мгла. Однако легковой автомобиль полковника успел проехать только несколько метров. Потом – когда он выехал на широкую автостраду, ведущую в Кёпеникк, – случилась неприятность. Оказывается, что длинные колонны всех родов войск, перемешанные с колоннами беженцев, попали в пробку. Транспортные средства стояли на шоссе по четыре или даже по пять в ряд. Между ними пылали несколько грузовиков. Опрокинутые орудия, трупы лошадей и руины разбомбленных домов преграждали путь.

Полковник Вёлерман вышел из машины и вместе с тремя сопровождающими его офицерами попытался навести порядок. Однако то место, которое он только что освободил от одного автомобиля, тотчас заняли два других. Команды офицеров тонули в шуме работающих двигателей и в грохоте, с которым рушились горящие вокруг здания. Многие водители вообще не реагировали на команды или отвечали офицерам неподобающим образом, с чем полковник Вёлерман еще никогда не сталкивался. Он никогда не поверил бы, что такое возможно, если бы не слышал это собственными ушами. Только с пистолетом в руках полковнику удалось навести хоть какой-то порядок на дороге. Однако, проехав всего лишь несколько сот метров, они опять столкнулись с невообразимым хаосом, который создавали бегущие в панике войсковые части.

В этот момент водитель Вёлермана заметил, что справа открылась свободная полоска газона, по которой можно было обогнать застрявшую в пробке колонну. Автомобиль полковника свернул с автострады, обогнал колонну и выехал на узкую параллельную дорогу, которая тоже вела в Кёпеникк. Но здесь дальнейший путь преградил остановившийся Pz. IV. Полковник увидел, что экипаж собирался покинуть танк, и бросился вперед:

– Стойте! Немедленно остановитесь!

Один из танкистов подошел к полковнику и отдал честь.

– Фельдфебель Хартман из дивизии «Мюнхеберг»! – доложил он.

– Что вы здесь делаете?

– У нас повреждена гусеница, герр полковник. Не можем двигаться дальше. Как раз хотели ее отремонтировать.

– Ну да, можете не рассказывать мне об этом! Дайте я посмотрю! Я сам танкист.

Через несколько секунд Вёлерману пришлось убедиться в том, что у танка действительно повреждена гусеница. Хартман доложил о результатах разведки, проведенной в районе Эркнера, и о встрече с французскими добровольцами из полка СС.

– Все в порядке, фельдфебель, – ответил Вёлерман, – продолжайте ремонт и постарайтесь закончить его побыстрее.

К счастью, сбоку от танка осталось достаточно места, чтобы легковушка полковника проехала мимо. Вскоре в городском районе Фридрихсхаген они добрались до северного берега озера Гросер-Мюггельзе, где на узком перекрестке скопились колонны отступающего корпуса, направлявшиеся к центру Берлина. Бесчисленные пожарища рассеивали ночную тьму.

Вместе с тремя офицерами полковнику Вёлерману наконец удалось привести в порядок колонны. Через несколько часов – тем временем уже наступила полночь – подразделения и части снова пришли в движение. Корпус двигался дальше.

На своем автомобиле подъехал подполковник Адамс, командир 408-го народно-артиллерийского корпуса. Обрадовавшись встрече, полковник Вёлерман подошел к нему:

– Герр подполковник, вы тотчас должны взять на себя регулирование дорожного движения на этом перекрестке. Приказ командира корпуса, генерала Вейдлинга. А мне надо ехать дальше, чтобы навести порядок в Кёпеникке. Итак, с Богом и всего хорошего!

Подполковник был явно не в восторге от этого поручения. Однако он поднес руку к козырьку фуражки, приказал своему шоферу съехать с дороги на обочину, а сам направился к перекрестку, чтобы приступить к регулированию дорожного движения. Тем временем Вёлерман помчался на своем автомобиле дальше и вскоре добрался до Кёпеникка. Здесь колонны проезжали совершенно свободно, поскольку решительные офицеры и унтер-офицеры по собственной инициативе навели порядок.

Неожиданно из центра города на большой скорости вылетел легковой автомобиль. Вёлерман выскочил на дорогу и начал светить фонариком, чтобы остановить машину. Визг тормозов, и автомобиль остановился. Когда Вёлерман подошел к машине, из нее показалась грузная фигура. Вёлерман заметил красные отвороты шинели: генерал!

– Что вам надо? – набросился генерал на полковника. – Мне нужно срочно добраться до командира LVI танкового корпуса. Немедленно пропустите меня!

– Не так быстро, – возразил Вёлерман. – Я начальник артиллерии корпуса и должен знать, кто вы такой?

– Фойгтсбергер, – ответил генерал. – У меня приказ немедленно доставить генерала Вейдлинга в штаб армии. Его должны расстрелять!

– Что?

– Расстрелять! – хрипло прорычал разгневанный генерал. – Почему, я не знаю, да мне это без разницы! Он должен нести ответственность! Где я найду генерала Вейдлинга?

– Не имею понятия, – пожал плечами Вёлерман. – Там, сзади, по-видимому, его тоже нет. – При этом полковник неопределенным жестом показал в направлении, откуда он только что прибыл.

Генерал-майор Фойгтсбергер, 309-я пехотная дивизия которого несколько дней тому назад была наголову разбита Советами у озера Тифензе, помчался на своей машине дальше.

Мысли о том, что принесут ближайшие дни, мучили в эти часы офицеров и генералов. И генерала Вейдлинга также одолевали гнетущие заботы. Он, воспитанный в прусских традициях солдат, уже несколько месяцев вынужден был отдавать приказы, в смысле и надобности которых он сам сомневался. Он знал, что война проиграна, знал это еще с лета 1943 года. Но принятая им военная присяга не позволяла ему бросить свой командный пост. А кроме того, он надеялся, что своим влиянием сможет способствовать тому, что честь вермахта останется незапятнанной. Поэтому он и оставался на своем посту. Оставался и сейчас.

Генерал Вейдлинг, который в эту ночь разместил свой командный пункт в доме престарелых в южной части Бисдорфа, не находил себе покоя. Он поднялся по узкой лестнице наверх, чтобы подышать свежим воздухом. Пожарища разбитых домов отбрасывали причудливые тени на проезжающие мимо колонны. В сопровождении своего адъютанта Вейдлинг направился в сад дома престарелых. Он захотел побыть со своими мыслями наедине.

Вейдлинг находился в затруднительном положении. Германский Восточный фронт был разгромлен еще не полностью, но его корпус не имел связи с соседями ни слева, ни справа. В возникшие таким образом бреши непрерывно проникали советские танковые соединения, сопровождаемые многочисленными пехотными формированиями. Конечно, он мог бы прорваться со своим корпусом на юг, мог бы спасти свои войска от окружения и уничтожения, но тогда бы Берлин оказался беззащитным и во власти русских, которые за короткое время захватили бы город. Но если он со своими войсками останется в Берлине, то, хотя и не сможет изменить судьбу города, по крайней мере сможет отсрочить ее. На какой срок? Пока, наконец, генерал Венк не придет на помощь со своей 12-й армией. Тогда совместно они могли бы пробиться на запад к американцам, смогли бы спасти своих бойцов от русского плена и забрали бы с собой столько гражданского населения, сколько смогли.

Что же ему делать? Какое решение он должен принять? Вейдлинг потирал рукой лоб и медленно шел дальше.

Неожиданно генерал остановился как вкопанный. В свете горящих домов он замечает силуэт танка, который неподвижно замер за группой фруктовых деревьев сада дома престарелых. Генерал невольно схватился за пистолет. Потом он заметил крест на стальном корпусе боевой машины. На той стороне сада от танка отделились несколько фигур и, пригнувшись, прокрадывались в сад. Вейдлинг выхватил пистолет.

– Стой! Кто там?

– Дерьмо проклятое! – донеслось до генерала.

– Кто там? – повторил Вейдлинг.

– Здесь ефрейтор Рамлау из танкового полка дивизии «Мюнхеберг», – доложил голос из темноты.

– Подойдите ближе, ефрейтор!

Через несколько секунд Рамлау уже стоял перед Вейдлингом. Когда берлинец увидел перед собой живого генерала, то действительно лишился дара речи. Он с трудом овладел собой. Хольберг, который последовал за Рамлау, тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Генерал Вейдлинг увидел испуганные лица солдат и грозно напустился на них:

– Что вы здесь ищете? Хотели улизнуть, да?

– Нет, герр генерал, – мямлил Рамлау, к которому постепенно возвратилось его привычное самообладание, – мы хотели… мы должны были… мы получили приказ…

– Ну, быстрее, у меня нет времени! В чем дело?

– Мы хотели раздобыть горючее!

– Что? – удивился генерал. – В таком случае вы прибыли не по адресу.

– Да нет же, герр генерал, – возразил ефрейтор, – мы увидели герб, извиняюсь, ваш командирский вымпел, и тогда мы подумали, что, где штаб, там должно быть и горючее. И тогда, и тогда…

– И тогда вы решили украсть его, – закончил фразу Вейдлинг.

– Да нет, – мялся Рамлау, – не украсть, герр генерал, достать, пока иван не захватил его.

– Берлинец, да?

– Так точно! – ухмыльнулся ефрейтор. – Из Берлина, герр генерал! Из Нойкёльна, совсем недалеко отсюда.

Вейдлинг подошел ближе к ефрейтору. Он сурово посмотрел на танкиста. Увидел небритое, осунувшееся лицо, почувствовал запах пота и бензина. Генерал схватил ефрейтора за мундир и, понизив голос, спросил:

– Вы, наверное, собирались смыться, да?

Голос Рамлау прозвучал обиженно:

– Смыться? Если герр генерал так думает, то он ошибается! Наш экипаж вместе с сорок третьего года, и мы останемся вместе до конца. Удрать, герр генерал? Нет, герр генерал, мы не собираемся удирать! Конечно, если бы была возможность заглянуть к моим старикам… но потом сразу назад, к своим ребятам. Мы видели беженцев, которые бредут по дорогам со всеми пожитками, женщин и детей. Нет, герр генерал. Пока они не уйдут достаточно далеко от ивана, пока не будут в безопасности, до тех пор мы будем держать палец на спусковом крючке…

Генерал отпустил пуговицу мундира ефрейтора и обернулся к своему адъютанту:

– Шульц, позаботьтесь о том, чтобы парни получили несколько канистр горючего для своего танка!

Потом он быстро повернулся и, тяжело ступая, ушел. Беженцы, сотни тысяч беженцев, которые в эти часы бежали от наступающих толп красноармейцев! Вейдлинг тяжело вздохнул. Груз ответственности оказывался почти непосильным…

1.5 часов утра по московскому времени, 3 часа по берлинскому, согласно мемуарам Чуйкова и Жукова. (Здесь и далее примеч. ред.)

2.Всего для проведения Берлинской операции Красная армия имела 41 600 орудий и минометов.

3.Были исключения. В боях за Кюстринский плацдарм 25-я танковая дивизия (с 20 марта танковая дивизия «Мюнхеберг») и другие соединения (моторизованная дивизия «Курмарк», пехотная дивизия «Дебериц», 606-я пехотная дивизия, 25-я моторизованная дивизия) не смогли помешать советским войскам расширить плацдарм и предотвратить падение 30 марта Кюстрина.

4.Сила света, создаваемая зенитным прожектором диаметром 200 см, достигает 2 млрд свечей.

5.Для осуществления Берлинской операции советское командование сосредоточило 2 миллиона 500 тысяч солдат и офицеров, 41 600 орудий и минометов, 6250 танков и САУ, 7500 боевых самолетов (включая 800 самолетов дальней авиации). Им противостояли 1 миллион солдат и офицеров вермахта, имевших на вооружении 10 400 орудий и минометов, 1500 танков и штурмовых орудий, 3300 боевых самолетов, более 3 миллионов фаустпатронов.

6.Главный удар наносился с Кюстринского плацдарма силами пяти общевойсковых (47-я А, 3-я ударная А с 9-м танковым корпусом, 5-я ударная А, 8-я гвардейская А и 3-я А) и двух танковых армий (1-я и 2-я гвардейские). Вспомогательные удары наносились справа силами 61-й А и 1-й А (польской), слева – войсками 69-й А и 33-й А, а также 2-м гвардейским кавалерийским корпусом.

7.В советской историографии принято определение моторизованная. Далее по тексту панцер-гренадерские дивизии называются моторизованными.

8.Средний танк Pz. IV последних выпусков имел массу 25 т, лобовую броню до 80 мм и мощную 75-мм пушку длиной 70 калибров, то есть такую же, как у танка PZ. V «Пантера», поэтому был опасным противником для любых танков неприятеля.

Pulsuz fraqment bitdi.