Kitabı oxu: «Гойда»
Пролог — «Гудящий колокол» — пробуждение среди призраков.
Колокол Александровской слободы гудел глухо, точно из-под земли. Фёдор Алексеевич рванулся на постели, хватая ртом морозный воздух кельи. Опять они. В углах, где густела темень, не было пустоты. Там стояли те, чьи имена он давно позабыл, но чьи предсмертные хрипы помнил наизусть. Плотная толпа безмолвных теней. Старик-новгородец с развороченной грудью, баба, кричавшая в огне полыхающего терема, дети… Все они смотрели на него. Фёдор зажмурился, зашептал исступленно: «Верую во единого Бога Отца Вседержителя…», но слова застревали в горле, горькие, как зола. На лавке лежал его черный опричный кафтан1. К седлу у крыльца уже была приторочена высохшая, скалящаяся собачья голова. Он стал силен. Он стал страшен. Земля дрожала, когда Фёдор въезжал в посады. Но сегодня, глядя на свои руки, он видел только грязь, которую не смыть никакими царскими милостями. Фёдор не был природным боярином. Из мелких суздальских дворян, чьи отцы гибли на окраинах государства за клочок бесплодной земли. Лицо его хранило следы ранней, почти девичьей красоты, которую опричнина быстро превратила в хищную маску. Глаза серые, холодные, как замерзшая вода Яузы. Отчаянный карьерист, чье сердце выгорело от унижения.
Глава 1 — «Лёд и грязь» — Москва, любовь к Настасье, падение в грязь у Ильинских ворот
Москва встретила Фёдора сырой, липкой грязью и высокомерием. Он приехал из Суздаля в старом отцовском кафтане с потертыми локтями, с тощим кошелём и одной лишь надеждой зацепиться при воеводском дворе, записаться в дети боярские. Но столице не было дела до голодного дворянчика. Великие князья и родовитые бояре проносились мимо в расписных санях, обдавая Фёдора презрительным холодом. Город казался ему сытой, равнодушной глыбой, где без денег и знатного имени человек просто сухой лист под копытами холённых коней.
Всё переменилось в воскресенье, в церкви Николы Мокрого. Фёдор зашел туда укрыться от ледяного дождя и погреться у свечных огарков. Храм тонул в сизом ладанном дыму, свечи оплывали золотыми слезами, а хор пел так глухо, словно отпевал саму весну. Фёдор стоял у темной бревенчатой колонны, когда к правому приделу, расталкивая нищих, мамушки и сенные девки провели Анастасию. С неё на миг спал тяжелый шелковый плат, и свет лампады упал на её лицо. Фёдор замер. Это была не просто красота — это была недостижимая, чистая высота, от которой у него перехватило дыхание. Её лоб, её гордые ресницы... На ней была душегрея2, шитая речным жемчугом, а из-под парчового убруса3 выбилась снежная, как песцовый хвост, прядь волос. Когда она обернулась на миг, крестясь на образ Спаса, свет лампады выхватил её бледное лицо, с огромными, полными ледяной чистоты голубыми глазами. В эту минуту в груди у Фёдора точно провернули нож. Сердце замерло, а потом забилось так, что заглушило монастырский хор. Больше в этот день он не видел и не слышал ничего.
Опричный кафтан — это длинная верхняя одежда опричника: обычный русский кафтан, но в чёрном цвете — по форме одеяния «братии» опричного «монастыря» царя Ивана Грозного.
[Закрыть]
Pulsuz fraqment bitdi.