Kitabı oxu: «Книга 11. Следствие ведут духи. Возврат без адреса»
Глава 1. Неправильный возврат
К семи вечера я закончила статью, дважды переписала последний абзац и обнаружила, что картридж в принтере закончился из уважения к моим срокам. В приложении уже час горела надпись: «Заказ ждёт в пункте выдачи». До нового жилого комплекса было два двора. Я решила забрать коробку до закрытия и заодно купить хлеб.
На улице стоял тёплый летний вечер. Во дворе дети гоняли мяч между припаркованными машинами, а взрослые делали вид, что звук удара по кузову их не касается. Я прошла мимо магазина, напомнила себе про хлеб и через минуту уже забыла о нём.
Перед дверью пункта выдачи стояли две женщины с пакетами и мужчина с большим вентилятором. Судя по его лицу, прибор либо сломался, либо работал не на него.
Внутри оказалось жарче, чем на улице. Очередь начиналась у стойки, обходила банкетку и заканчивалась возле примерочной. За компьютером сидела молодая женщина с бейджем «Ольга». Она принимала возврат платья и одновременно искала коробку для пожилого мужчины. Тот уверял, что во вторник видел заказ на нижней полке.
— Во вторник он мог быть где угодно, — сказала Ольга, не поднимая головы. — Назовите код ещё раз.
— Я уже называл.
— Тогда назовите так, чтобы система услышала.
Мужчина продиктовал цифры громче. Система снова отказала.
У стены ждала женщина в рабочем халате. Рядом стояли ведро и тележка с серой тряпкой. Она несколько раз подходила к стойке, но посетители один за другим вклинивались перед ней.
Я встала за мужчиной с вентилятором. Он выяснил, что я за заказом, и сообщил: возврат намного сложнее. Тут требовался характер.
Женщина с ведром снова приблизилась к стойке.
— Оля, мне на минуту.
— Галина Петровна, подождите, пожалуйста. Я сейчас людей отпущу.
— Мне не про уборку.
— Я поняла. Одну минуту.
Галина Петровна посмотрела на служебную дверь за стойкой. Пальцы на ручке тележки сжались до белых костяшек. Я отметила это машинально и отвлеклась: мужчина с вентилятором начал снимать скотч зубами.
— Ножницы попросите, — посоветовала я.
— Тогда они будут знать, что я открывал коробку.
— Вы стоите перед камерой.
Он поднял голову, нашёл камеру и перестал грызть скотч.
Через двадцать минут очередь дошла до меня. Ольга просканировала мой код и коробку с нижнего стеллажа. Экран выдал красную строку.
— Ещё раз, — сказала Ольга скорее компьютеру, чем мне.
После второй попытки она ввела номер вручную и нахмурилась.
Ольга уточнила, заказывала ли я картриджи. Я добавила, что жду ещё и блокнот.
За моей спиной очередь уже считала, сколько времени я трачу на простую выдачу.
— Код совпадает, — сказала она. — Откройте здесь.
На коробке размером с обувную белела этикетка с моим номером заказа. Под отставшим углом виднелся край другой наклейки. На боку темнела вмятина, будто коробку прижали дверью.
Я потянула за верхний угол.
— Не надо снимать, — быстро сказала Ольга.
— Почему?
— Потом не докажем, что она так пришла.
— А сейчас докажем?
Ольга посмотрела на камеру.
— Сейчас хотя бы видно, что вы её не переклеивали.
Мужчина с вентилятором одобрительно хмыкнул. Очередь получила подозреваемую и заметно оживилась.
Ольга подала канцелярский нож. Под разрезанной лентой оказалась упаковочная бумага. Ни картриджей, ни блокнота. Я развернула бумагу, и на стойку упал синий пластиковый брелок.
Он был круглый, с коротким металлическим кольцом и потёртым белым номером. Такие брелоки прикладывают к домофону или электронному замку. Я коснулась его пальцем. Пластик оказался тёплым, хотя коробка стояла у пола под кондиционером.
— Это ваше? — спросила Ольга.
— Я заказывала вещи, которые умеют писать. Этот умеет только открывать.
— Тогда ошибка вложения.
Она взяла брелок салфеткой и положила возле клавиатуры. По карточке мой заказ весил семьсот граммов. Весы под коробкой показали сто восемьдесят четыре.
— Очень лёгкий блокнот, — заметил мужчина с вентилятором.
— Вы уже всё вернули? — спросила Ольга.
— Я помогаю следствию.
— Тогда не загораживайте дверь.
Он отошёл, но остался слушать.
Я заглянула под приподнятый край этикетки. Нижняя наклейка посерела, часть текста стёрлась. Код начинался иначе; справа уцелели две буквы фамилии и цифры, похожие на номер квартиры.
— Там чужая этикетка, — сказала я.
— На возвратах бывает. Коробки используют повторно.
— Но верхняя наклейка приклеена поверх неё недавно.
— И это бывает.
Галина Петровна подошла ближе. Тележка задела банкетку, ведро качнулось, и мужчина с вентилятором отпрыгнул так быстро, словно в нём наконец включили нужную скорость.
— Оля, эту коробку нельзя дальше, — сказала Галина Петровна.
Ольга резко повернулась.
— Вы про неё?
— Я про возврат. Он неправильный.
— Какой именно?
Галина Петровна взглянула на людей за моей спиной и замолчала. Потом перевела глаза на синюю метку возле клавиатуры.
— Вот этот.
— Вы знаете, чей брелок? — спросила я.
Она посмотрела на меня устало и внимательно.
— Вы его нашли?
— В коробке.
— А коробка откуда?
— Из вашего стеллажа, — ответила Ольга. — Галина Петровна, давайте потом. У меня выдача встала.
— Потом его уже увезут.
— Сегодня машина ушла.
— Не машина.
Галина Петровна снова посмотрела на служебную дверь. Из примерочной вышла женщина в новом костюме и потребовала оценить посадку. Следом выбежал мальчик и потянул тележку уборщицы. Ведро поехало к стойке.
Галина Петровна схватила ручку, мужчина поднял вентилятор над головой, Ольга убрала клавиатуру. Вода не пролилась, но очередь решила, что виноват пункт выдачи.
— Здесь проход должен быть свободен!
— А куда ей ставить тележку?
— Ребёнка надо смотреть!
— Я и смотрю, он рядом!
Ольга хлопнула ладонью по стойке.
— Пять минут без общего собрания! Пожалуйста!
На несколько секунд стало тише. Галина Петровна наклонилась ко мне.
— Не отдавайте…
Договорить она не успела. Мужчина с вентилятором поставил коробку на край стойки, та соскользнула и ударилась о пол. Все повернулись к нему. Ольга закрыла глаза.
— Я предупреждал, что возврат сложнее, — сказал он.
Пока он поднимал коробку, Галина Петровна отступила к стене. Я хотела спросить, что именно нельзя отдавать и кому, но Ольга уже взяла мою коробку.
— Оформляю как ошибочное вложение. Вам вернут деньги.
— А мой заказ?
— Закажите снова.
— А брелок?
— Останется здесь. Мы положим его в проблемные товары.
Она показала на пластиковый контейнер под стойкой. В нём лежал один кроссовок.
— Остальное уже нашли? — спросила я.
— Это только за сегодня.
Ольга положила синий брелок в контейнер. Я увидела, как Галина Петровна качнула головой.
— Что? — спросила я.
Она приблизилась, но посетительница в костюме встала между нами и потребовала вернуть деньги за вещь, которую ещё не сняла. Ольга отправила её в примерочную. Пока проход освободился, Галина Петровна уже катила тележку к служебной двери.
— Подождите! — позвала я.
Она оглянулась.
— Я до девяти здесь, — сказала она. — Мне надо сначала проверить.
— Что проверить?
Но дверь закрылась. Замок щёлкнул после короткого электронного сигнала.
Ольга распечатала мне чек об отмене. Сканер снова отказался читать штрихкод на коробке.
— Да что с тобой сегодня, — пробормотала она и ударила ладонью по его корпусу.
Сканер ожил.
— Технический метод? — спросила я.
— Самый надёжный. Только в инструкции его не печатают.
Она провела лучом по верхней этикетке. На экране появилась надпись: «Возврат зарегистрирован». Ниже оставалось пустое поле.
— А куда он пойдёт? — спросила я.
— В сортировочный центр.
— Здесь адреса нет.
Ольга проверила маршрут и снова нахмурилась.
— Не назначился маршрут.
— Значит, коробка остаётся?
— До утра. Завтра поддержка исправит.
— А нижнюю этикетку вы проверите?
— Вера Сергеевна, я сейчас закрою пункт, закончу возвраты и проверю всё, что успею. Оставьте номер телефона. Если найдём ваши картриджи, сообщу.
Я оставила номер на обороте чека. Ольга сунула его под клавиатуру и убрала контейнер за стойку. Синий брелок лежал сверху.
Я вышла из пункта с чеком вместо заказа и снова забыла хлеб. Олеся давно считала, что простые поручения мне лучше выдавать письменно и с сопровождающим.
У двери я вспомнила про Галину Петровну и осталась ждать. Через стекло было видно, как Ольга убирает синий брелок в прозрачный пакет. Она заклеила край, написала время и положила упаковку в ящик.
Из служебного коридора вышла Галина Петровна. Ведра при ней уже не было. Она заметила, что я стою снаружи, и приоткрыла дверь.
— Вы не ушли?
— Вы просили подождать. Кому нельзя отдавать брелок?
Она посмотрела на улицу. У банкомата всё ещё возился мужчина с вентилятором. Возле соседнего подъезда две женщины громко обсуждали возврат платья.
— Не здесь, — сказала Галина Петровна. — И не при всех.
— Тогда выйдем во двор.
Она уже переступила порог, но Ольга позвала её проверить подсобку: там снова потекла раковина. Галина Петровна остановилась и посмотрела на часы.
— Я закончу и найду вас. Вы далеко живёте?
— Через два двора.
— Подождите у подъезда минут десять.
Я согласилась. Ольга заперла вход, а Галина Петровна вернулась в коридор.
Через десять минут Галина Петровна не появилась. Ещё через пять Ольга погасила свет и ушла другим выходом. Я обошла здание. Двор был пуст, телефона Галины Петровны у меня не было.
Я позвонила Олесе. Она ответила не сразу.
— Ты получила заказ?
— Получила возврат.
— Это новый уровень обслуживания.
Я рассказала про две этикетки и синий брелок. Олеся перестала шутить только после слов Галины Петровны.
— Сфотографируй его.
— Он у Ольги.
— Хорошо. Тогда коробку.
— Она тоже у Ольги.
— Вера, у тебя после похода есть хоть что-нибудь?
— Чек.
— Береги. Судя по опыту, он ещё вернётся.
Настасья Петровна была рядом с Олесей и услышала разговор. Олеся включила громкую связь.
— По одному предмету версию не строй, — сказала Настасья Петровна. — Сначала узнай, чей он и где работал.
— Я и собиралась.
— А женщину надо было выслушать.
— Я ждала.
— Ждала не там.
Возразить было нечего. Я попрощалась и пошла домой.
У подъезда я открыла сумку, чтобы убрать чек. Под ним лежал синий брелок.
Я остановилась. Пакет Ольга заклеила при мне и убрала в ящик. Второго такого брелока в коробке я не видела. И всё же синий кругляш лежал на подкладке, потёртый с одного края, с тем же белым номером.
Я вытряхнула сумку на лавку и проверила карман. Подкладка была целой. Может, я сама положила брелок и забыла? Вспомнить не получалось.
Сфотографировала брелок рядом с чеком и отправила Олесе: теперь у меня есть хотя бы вещь. Она назвала это прогрессом и велела не проверять брелоком все двери по дороге.
Настасья Петровна прислала следом короткое голосовое:
— В дом не вноси, пока номер не запишешь.
Номер я переписала в заметки. Последняя цифра была стёрта, поэтому на её месте поставила вопросительный знак.
Я взяла брелок. Двор жил обычной жизнью: свет в окнах горел, дверь придержал сосед с мусорным пакетом.
В ладони осталось чужое незавершённое намерение. Оно требовало одного — закончить предупреждение Галины Петровны: не отдавайте.
Утром меня разбудил звонок Ольги.
— Вера Сергеевна, вы вчера с Галиной Петровной разговаривали?
— Пыталась. А что случилось?
Ольга вдохнула и заговорила тише.
— Её ночью сбила машина. Возле комплекса. Насмерть.
Я села на кровати и посмотрела на стол. Синий брелок лежал рядом с чеком, там, куда я положила его вечером.
Глава 2. Записка без адресата
После звонка Ольги я ещё минуту сидела на кровати с телефоном у уха.
Галину Петровну сбила машина возле жилого комплекса. Ночью. Насмерть.
На столе лежал синий брелок. Вчера я пыталась объяснить его появление в сумке собственным недосмотром. Теперь вспоминала, как Галина Петровна увидела его и сказала: «Эту коробку нельзя дальше».
Я убрала брелок в пакет с застёжкой. Номер записала ещё у подъезда, как велела Настасья Петровна. Добавила время звонка Ольги и положила рядом чек.
Олеся ответила сразу.
— Я еду туда, — сказала я.
— Подожди меня.
— Ты в деревне. За два часа там всё уберут.
Олеся помолчала.
— Ты собираешься искать улики под колёсами?
— Я расскажу полиции про разговор.
— Вот это уже похоже на действие взрослого человека. Брелок не трогай голыми руками.
— Я вчера держала его в ладони.
— Тогда больше не улучшай положение.
На заднем плане Настасья Петровна спросила, почему я опять улучшила положение. Олеся не стала переводить.
У нового жилого комплекса стояла патрульная машина. Сервисный проезд за домом перекрыли лентой. За ней виднелась тёмная полоса на асфальте и дорожный конус возле бордюра.
Я сказала полицейскому, что вчера разговаривала с погибшей. Он записал мои данные и подвёл к мужчине в светлой рубашке у служебного входа.
— Следователь Кузьмин, — представился он. — Рассказывайте с самого начала и без предположений.
Я рассказала, как пришла за заказом и нашла в коробке синий брелок. Уборщица назвала возврат неправильным, начала говорить: «Не отдавайте…» — и умолкла, когда её перебили. Позже обещала вернуться через десять минут. Больше я её не видела.
— Точную фразу помните? — спросил Кузьмин.
— Она сказала: «Не отдавайте…» Дальше её перебили.
— Кому нельзя отдавать?
— Не знаю.
Он поднял глаза от планшета.
— А что вы знаете?
Я показала фотографию брелока и чек.
— Предмет у вас?
— Да. Ольга запечатала его в пакет и убрала в ящик. После закрытия я нашла брелок в своей сумке.
Кузьмин перестал печатать.
— Сами положили?
— Не помню.
— Сумку оставляли без присмотра?
— Нет.
— Камеры посмотрим. Пока считаем, что вы могли машинально его забрать.
Я достала пакет, не открывая застёжку. Следователь осмотрел брелок через пластик, сфотографировал и вернул мне.
— Не выбрасывайте. Возможно, понадобится изъятие.
— Почему не забираете сейчас?
— Потому что пока это чужой электронный ключ из ошибочного заказа. Связь с ДТП не установлена.
— Она увидела его за несколько часов до гибели и испугалась.
— Испугалась — ваша оценка.
— Она побелела и пыталась поговорить без свидетелей.
— Это уже наблюдение. Так и говорите.
Машину ещё искали. Камера над въездом поймала фары и край кузова; номер размыло. Галина Петровна вышла к сервисному проезду незадолго до полуночи. Зачем вернулась, следователь выяснял.
— Она могла искать меня.
— Могла. Или шла домой. Здесь нужен факт.
У ленты остановилась пожилая женщина с маленькой собакой. Она сообщила полицейскому о давнем требовании поставить ограничитель скорости. Через минуту выяснилось: сама она каждый вечер ходила через сервисный проезд, потому что так короче до магазина.
— Там машины летают, — сказала женщина. — Я всегда смотрю.
— Тогда почему ходите здесь?
— Потому что я смотрю.
Собака нырнула под ленту. Полицейскому пришлось спасать порядок вместе с поводком.
Кузьмин предложил показать, где я ждала Галину Петровну. У служебной двери стояла металлическая тележка с пустыми коробками. В нижней корзине лежали смятые пакеты.
— Вчера у неё была такая же, — сказала я. — С треснувшей синей ручкой.
Трещина на правом конце ручки была стянута прозрачным скотчем. Тележка стояла в трёх метрах от места наезда. Из зала Галина Петровна уходила без ведра. Кто и когда выкатил тележку сюда, ещё предстояло выяснить.
Из-под пакета торчал край плотной серой бумаги. Я не стала брать её и позвала следователя.
— Там написано.
Кузьмин в перчатках вытащил бумагу пинцетом и расправил на тележке. На сложенном обрывке карточки сохранилась середина строки:
«…не отдавать…»
Ни имени, ни адреса не было.
— Слова совпадают, — сказала я.
— Частично.
На обороте тянулась продавленная полоса, будто карточку прижали к ребристой поверхности. Я вспомнила продавленный бок коробки.
— У вчерашней коробки была такая же вмятина.
— Фотография есть?
Пришлось признаться, что я сняла только брелок.
— В пункте камеры. Там видно коробку.
— Проверим.
Он упаковал карточку и подписал время. Хорошо, что я не сунула её в карман. Опыт уже научил: после такого спасения улики приходится объяснять, почему на ней остались только твои отпечатки.
К нам подошёл мужчина в спортивных шортах. Он видел ночью тёмную машину, но марку не запомнил.
— Она быстро ехала? — спросил Кузьмин.
— Нормально. Тут все быстро ездят.
— Во сколько?
— После одиннадцати. Или раньше. Я футбол включал.
— Почему сразу не подошли?
Мужчина пожал плечами.
— Думал, обычное ДТП. У нас тут постоянно.
Он ушёл, довольный своим вкладом. Кузьмин записал номер квартиры и попросил сотрудника проверить камеры подъезда.
Я смотрела на пакет с запиской. Галина Петровна хотела предупредить меня, а ночью вернулась к проезду. Умысла это не доказывало. Но зачем она приходила, я теперь хотела узнать ещё сильнее.
Мы прошли от служебной двери до ленты. Путь занимал меньше минуты. Тележку приходилось вести по узкой полосе между стеной и припаркованными машинами; у бордюра одно колесо застряло в щели. Я дёрнула ручку, и тележка резко качнулась. Кузьмин остановил её ногой.
— Так бумага могла выпасть сама, — сказал он.
— Могла. Но сначала её надо было положить в корзину.
След грязного колеса тянулся от двери к месту наезда. Он подтверждал путь тележки, но не объяснял гибель женщины. Она могла вынести упаковку и случайно выйти под машину. Только в корзине лежал обрывок записки с теми же словами, которые она не успела договорить мне.
ПВЗ открылся в девять. Ольга подняла рольставни наполовину и замерла, увидев полицию.
— Я же вам позвонила, — сказала она мне.
— Поэтому я здесь.
Кузьмин показал удостоверение и попросил записи камер за вечер. Ольга впустила нас, но предупредила, что доступ к архиву предоставляет служба безопасности.
— Я могу показать только сегодняшний день.
— Тогда вызывайте того, кто может показать вчерашний.
Ольга написала в поддержку, несколько раз промахнувшись мимо клавиш.
Я посмотрела на контейнер проблемных товаров. В нём по-прежнему лежал один кроссовок. Пакета с брелоком не было.
— Вы утром проверяли ящик?
— Проверяла. Пакет пустой.
— Заклеенный?
— Да.
— А моя коробка?
— Её увезли ночным забором.
— Вчера вы сказали, что машина ушла.
— Была дополнительная. После закрытия.
Кузьмин попросил журнал отгрузки. Возле номера моей коробки стояло время 22:47 и статус «передано курьеру».
— Кто забирал?
— Артём. Он часто берёт вечерний маршрут.
— Подпись есть?
— Электронная отметка.
— Камера на входе должна его показать.
Ольга посмотрела на экран.
— Должна.
— Вчера вы видели, как Галина Петровна уходила? — спросил Кузьмин.
Ольга потёрла лоб.
— Я закрыла зал, она осталась с раковиной. Потом написала, что всё сделала.
— Сообщение сохранилось?
Ольга показала телефон. В 22:16 Галина Петровна отправила короткое: «Закончила. Ключ оставлю на месте». Дальше переписки не было.
— Какое место?
— Крючок в подсобке. Служебный ключ общий.
— Значит, после неё сюда мог зайти любой сотрудник с доступом?
— По правилам — только смена и курьер по заявке.
— А на деле?
Ольга опустила телефон.
— На деле курьеры иногда не ждут, пока я освобожусь. Берут мешки сами.
Ольга поспешила добавить: это нарушение, но не преступление. Границу она провела привычно. Видимо, чужой доступ здесь давно стал частью рабочего дня.
Пока она ждала поддержки, я подошла к нижнему стеллажу справа. На месте вчерашнего заказа стояла коробка с новой наклейкой и знакомой вмятиной на боку.
— Ольга, вы уверены, что её увезли?
— По журналу — да.
Я показала на коробку.
Она подошла и покачала головой.
— Это другая. Внутренний номер новый.
— А упаковка старая.
— Её используют повторно.
— За одну ночь она вернулась из машины и снова попала на стеллаж?
— Я сказала: это другая.
Кузьмин попросил не трогать коробку и сфотографировал её. Левый угол наклейки отходил. Под белой бумагой виднелась старая этикетка.
— Открывать можно? — спросил он.
Ольга побледнела.
— По регламенту нет. Заказ уже назначен получателю.
— Тогда свяжемся с владельцем.
— Из-за старой коробки?
— Из-за возможной связи с погибшей.
Ольга перестала спорить и снова позвонила в поддержку.
Я заглянула в служебный коридор. На стене висела камера, но нижний сектор с коробками закрывал высокий шкаф.
— Вчера контейнер с брелоком убрали туда? — спросила я.
— Я перенесла его в подсобку.
— Камера видит стол?
Ольга повернулась к коридору и промолчала.
Кузьмин проверил обзор камеры. Стол с проблемными возвратами оставался за стеллажом; видны были только дверь и половина прохода.
— Слепая зона, — сказал он.
— Мы просили переставить камеру. Нам ответили, что обзор соответствует проекту.
— Кто имел доступ сюда после закрытия?
— Я и уборщица. Курьер мог зайти за мешками.
— Заходил?
— Не знаю. Нужна запись.
Следователь запросил список сотрудников и контакты курьера. Я смотрела на коробку: по журналу её увезли, а она стояла на прежнем месте.
Получатель разрешил вскрытие. В коробке оказалась настольная лампа. Ольга показала комплектность и уже собиралась закрыть упаковку, когда Кузьмин попросил снять верхнюю наклейку.
Под ней сохранилась вчерашняя этикетка с моим номером заказа.
Ольга села на банкетку.
— Этого не может быть.
— Однако есть, — сказал Кузьмин.
— Я оформила возврат. Он ушёл.
— Значит, выясним, что именно ушло.
Она закрыла лицо ладонями, потом резко встала.
— Теперь недостачу повесят на меня. У нас и так проверка.
— Какая недостача? — спросила я.
Ольга посмотрела на следователя и замолчала.
— Вернёмся к этому вопросу, — сказал Кузьмин.
Мне велели оставить коробку и не обсуждать находку с жильцами. Последние слова следователь произнёс особенно чётко.
— Я журналист, а не громкоговоритель.
— Тогда сначала проверяйте, потом говорите.
Фраза задела, потому что была справедливой.
Дома я записала время прихода в ПВЗ, слова Галины Петровны и появление брелока в сумке. Рядом — тележку у проезда, обрывок записки и коробку с двумя номерами.
Олеся позвонила, когда я дошла до строки про слепую зону.
— Мы выехали, — сказала она. — Настасья Петровна взяла пироги.
— Зачем?
— Она считает, что полиция охотнее разговаривает после еды.
На заднем плане Настасья Петровна возразила: пироги предназначены мне, потому что на одном чувстве вины человек долго не продержится.
— Я упустила Галину Петровну, — сказала я.
— Ты не знала, что она погибнет, — ответила Олеся.
— Она просила подождать.
— Ты ждала.
Настасья Петровна забрала телефон.
— Вера, перестань назначать себя причиной чужого преступления. Скажи, что у тебя проверено.
Я прочитала записи. Она выслушала, не перебивая.
— Про брелок пока никому не пиши. И про коробку тоже. Сначала узнай, что он открывает.
— Полиция знает.
— Вот и достаточно.
В домовом чате уже обсуждали Галину Петровну и заодно собственные нарушения. Мужчина признался, что объезжает шлагбаум через сервисный проезд. Женщина ругала чужую парковку и тут же сообщила, где сама ставит машину на тротуаре.
— Люди сами дают показания, лишь бы доказать чужую вину, — сказала Олеся. — Я сохранила сообщения.
Я открыла чат жилого комплекса. Среди разговоров о наезде мелькнула жалоба жильца из третьего подъезда. Он писал, что управляющая компания снова скрывает проблемы с доступом: за месяц в доме произошло две квартирные кражи без следов взлома.
Через пакет был виден номер брелока. Часть цифр закрасили чёрным маркером, но у края краска стёрлась. Я повернула метку к лампе.
Под чёрной полосой проступали буква и четыре цифры. Такой формат я уже видела на старых домовых метках, которые выдавали до перехода на новую систему.
Я отправила Кузьмину фотографию и ссылку на сообщения о кражах. Потом записала рядом с номером брелока: «Старая домовая метка. Проверить серию и адрес».
В доме входили в квартиры без взлома. Оставалось узнать, какую дверь открывал мой синий брелок.
Глава 3. Человек от страховщика
После обеда Кузьмин прислал адрес обокраденной квартиры. Хозяйка согласилась поговорить. «НИЧЕГО НЕ ТРОГАТЬ», — добавил следователь. Разницу между разговором и обыском мне, по его мнению, стоило напоминать.
К двум приехали Олеся и Настасья Петровна. Старшая из нас положила пакет с брелоком на блюдце у двери и осталась ждать Кузьмина. Олеся занялась домовым чатом. К потерпевшим я пошла одна: лишняя компания могла закрыть разговор быстрее любого замка.
Нужный адрес находился в третьем подъезде того же жилого комплекса. Я взяла только блокнот. Олеся требовала не носить чужой ключ по городу, пока мы не выясним, что он открывает.
Перед выходом я сообщила Кузьмину, что брелок остаётся дома. Он велел не прикладывать метку к считывателям и дождаться изъятия.
В холле пахло краской. Консьержка в сиреневой кофте отложила кроссворд, проверила моё имя по телефону и переписала паспортные данные. С утра у хозяев работал специалист от страховщика. Он запрещал им трогать собственный замок и этим настроил против себя половину подъезда.
— Им особенно нельзя, — пояснила консьержка. — Они свои вещи знают и потому всё хотят показать руками.
Дверь квартиры была открыта. В прихожей возле коробки с бахилами стоял мужчина в серой рубашке. Он держал планшет и смотрел на электронный замок так внимательно, будто тот обещал дать показания, но передумал.
— Вы из полиции? — спросил он.
— Вера Сергеевна, журналист. Хозяйка разрешила осмотреть квартиру.
— Поговорить разрешила. Осмотр уже идёт.
Он представился Антоном Ланским, специалистом по технической реконструкции страховых случаев. Должность произнёс без запинки. Ему было около тридцати пяти; рукава закатаны одинаково, будто проверены линейкой.
Я спросила, ищет ли он основание для отказа в выплате. Ланской ответил, что восстанавливает способ доступа, а решение принимают другие. Потом велел не трогать дверную ручку, хотя моя рука находилась возле блокнота.
— Вы заранее всем запрещаете? — уточнила я.
— Хозяин трижды открыл дверь для наглядности. Теперь приходится.
Из комнаты вышла Ирина Викторовна, с которой мы утром переписывались в чате. Она уже рассказала о краже всем службам, а каждая начинала с тех же вопросов.
Она провела меня в спальню. Следов взлома не было. Украшения исчезли из комода, деньги — из конверта под бельём. Больше ничего не пропало. Похоже, вор знал, что искать.
Ирина Викторовна показала журнал в приложении. В 10:12 замок перешёл в режим охраны. Вечером она открыла его своим телефоном. Между этими событиями экран не показывал ни одного входа.
— Поэтому управляющая компания решила, что мы сами оставили дверь открытой, — сказала она. — Им так удобнее.
Ланской поправил: пользовательский журнал не равен полной истории контроллера. Хозяйка посмотрела на телефон с новым недоверием.
— Мне продавали умный замок. Про то, что он умнее меня и скрывает половину жизни, никто не говорил.
Я спросила, кому были известны коды. Ирина Викторовна сначала ответила: никому. Муж выглянул из кухни и напомнил о временном коде для курьера. Потом нашлась соседка, поливавшая цветы во время весенней поездки хозяев. Мастеру по кондиционерам код продиктовали при открытой двери, пока муж держал стремянку.
С каждым признанием лицо Ирины Викторовны становилось строже. Ланской попросил записать временный код. Муж прикрыл листок ладонью, но цифры оказались днём и месяцем рождения хозяйки.
— Вы выбрали день и месяц рождения супруги?
— Так проще запомнить.
— Курьеру тоже было проще.
— Код считался временным.
— Он становится временным после отключения.
Ирина Викторовна забрала листок и порвала его пополам. Муж хотел заметить, что четыре цифры всё равно уже знают все присутствующие, но передумал.
— Вы ещё всему подъезду расскажите, — сказала она мужу.
— Нас спрашивают, я отвечаю.
— Страховщик только этого и ждёт.
Ланской записал ответы. Утечка кода была возможна, объяснил он, но отсутствие записи о входе она не объясняла. От человека, которого я назначила охотником за отказом в выплате, я такого не ждала. Пришлось отложить раздражение.
По его просьбе хозяйка проверила привязанные к замку устройства, не выпуская телефон из рук. В доступной истории были лишь её действия и возвращение мужа. Сервисные события не отображались.
Под корпусом замка Ланской показал наклейку с номером устройства и знаком подрядчика. Формат номера напоминал надпись на синем брелоке. Я наклонилась ближе, но он закрыл этикетку ладонью.
— Фотографировать нельзя.
— Телефон у меня в сумке.
— Вы смотрите так, будто уже выбрали заголовок.
— Сначала факты. Заголовок позже.
Полный журнал контроллера хранился у подрядчика; запрос должна была подтвердить управляющая компания. Ирина Викторовна ушла звонить председателю совета дома. Ланской попросил до официального запроса никого не предупреждать. Хозяйка ответила, что её уже неделю просят быть терпеливой, и закрыла кухонную дверь.
Мы остались в прихожей. Я спросила, почему он мешает жильцам добиваться сведений. Ланской ответил, что не хочет заранее сообщать о проверке тем, чьи действия ещё предстоит восстановить.
— Управляющая компания не подозреваемая.
— Я пока никого так не называю.
— Удобная позиция.
— Рабочая.
Он присел возле коврика. Серый прямоугольник лежал немного криво, а у края виднелась светлая пыль. После кражи хозяйка мыла пол, но коврик не поднимала. Ланской достал прозрачную полоску для образца. Я опустилась рядом, не касаясь резины.
В пыли виднелись бумажные волокна, похожие на грязь с коробки из ПВЗ. Но дом ещё доделывали, и картонная крошка могла остаться от мебели. Я сказала об этом Ланскому. Он взял образец на прозрачную полоску и подписал место.
— Отойдите немного. Вы дышите на образец.
— У вас вся работа строится на запретах.
— На сохранении того, что остальные почти уничтожили.
Я рассказала о коробке, предупреждении Галины и обрывке записки. Упаковка вернулась в ПВЗ после отметки об отправке. Где лежит синий брелок, я не сказала: до изъятия Кузьмин просил не обсуждать предмет.
Ланской записал название пункта и время появления коробки.
Я показала ему снимок брелока и записи. Он увеличил фотографию метки, отметил вмятину и приподнятый угол этикетки.
— Сам брелок полиция изъяла?
— Следователь знает о нём.
— Я спросил другое.
— А я ответила в пределах того, что могу сообщить.
Он посмотрел на меня внимательнее, но спорить не стал. Теперь уже я пользовалась ответом, который только что сочла его удобной уловкой.
Затем Ланской показал на стену слева от входной двери. За ней находились встроенные помещения первого этажа.
— ПВЗ расположен не просто рядом, — сказал он. — У него общий сервисный контур с домом.
— Тогда пыль могла попасть сюда оттуда?
— Могла. Сначала надо восстановить путь.
Ирина Викторовна вернулась сердитой. Председатель обещал запросить журнал, но попросил не поднимать панику в домовом чате. По словам хозяйки, паникой в этом доме назывался любой вопрос, на который управляющая компания не подготовила ответ.
Я спросила о других кражах. Ирина Викторовна знала ещё две. Из одной квартиры пропали деньги, из другой — часы и ноутбук. Следов взлома не нашли. Обе семьи уезжали, а сведения об их отсутствии были у консьержки: одни просили принимать доставки, другие оставили телефон родственника на случай протечки.
Фотография синего брелока показалась хозяйке знакомой. До замены системы такие метки выдавали жильцам. На корпус наносили букву подъезда и четыре цифры. Муж Ирины Викторовны принёс связку старых ключей. Среди них нашлась синяя метка с тем же форматом номера.
Ланской проверил её на квартирном замке. Дверь не открылась. В холле подъезда метка сработала сразу: считыватель мигнул зелёным, турникет разблокировался.
Консьержка отложила кроссворд. Она была уверена, что старые метки отключили. По просьбе Ланского проверила журнал: номер появился. Женщина успокоилась — раз запись была, система для неё снова стала исправной.
— Это парадный вход, — сказал Ланской. — Теперь нужна сервисная дверь.
В технический коридор жильцов не пускали. Служебная метка лежала у консьержки в ящике, сменщик обедал, а покидать пост она отказывалась. Ирина Викторовна потянулась за телефоном. Короткая прогулка оказалась безопаснее нового звонка председателю.
Сервисная дверь находилась за лифтовым холлом. Снаружи на ней был только считыватель. Консьержка открыла замок своей меткой, и мы вошли в узкий коридор. Под потолком шли кабельные короба. Справа находились двери технических помещений, слева стена отделяла дом от магазинов и ПВЗ.
Ланской предложил проверить старую метку мужа Ирины Викторовны. Консьержка прижала служебный брелок к груди и отказалась участвовать. Если старая метка сработает, объяснила она, отвечать заставят того, кто открыл нам дверь.
— Проблема существует, пока о ней не знают, — сказала женщина. — Когда узнают, появляется виноватый.
Спорить с такой логикой безопасности было трудно. Мы вернулись в лифтовый холл. Ирина Викторовна настояла на проверке и сама приложила старую метку. Красный огонёк сменился зелёным. Сервисная дверь открылась без предупреждения.
У стойки мы проверили журнал. Сервисный проход отобразился как обычный вход в подъезд. В квартирной истории ничего не изменилось. Техническая дверь в программе выглядела как турникет.
Я сказала, что система показывает не ту дверь. Ланской уточнил: пока доказана ошибка отображения. Метка открывала коридор, но до квартиры оставались две преграды.
Ланской проверил оставшуюся часть пути. Тяжёлая дверь в лестничный холл открывалась изнутри нажатием на перекладину. Доводчик не вернул её на место: полотно остановилось у рамы.
У порога застрял сложенный кусок картона. Консьержка вытащила его носком туфли и сказала, что рабочие постоянно подпирают дверь, когда носят материалы. Ланской убрал картон в пакет и снова отпустил полотно. Теперь замок защёлкнулся.
— Значит, через неё проходили без метки, — сказала я.
— Значит, сегодня она не закрывалась. Надо установить, когда положили картон.
Лестница выводила в жилой холл. В лифте со старым брелоком мужа Ирины Викторовны можно было выбрать только его этаж. Для другой квартиры требовалась иная метка либо сервисный доступ.
Ирина Викторовна потребовала объяснить, почему дом с камерами оставляет обходные пути. Консьержка ответила, что жильцы не должны сами проверять систему.
— Очень удобно, — сказала хозяйка. — Особенно для человека, который вошёл без записи.
Ланской предложил дождаться полного журнала. Часть пути мы проверили: старая метка открывала сервисную дверь, картон не давал защёлкнуться замку у лестницы. Оставались этаж и квартира.
Мы снова прошли за лифты. У первой технической двери пыль лежала нетронутой. Возле второй тянулась светлая полоса, а у порога застряло картонное волокно. На резиновой накладке у стены остался прямоугольный след от края коробки.
Ланской взял образец и измерил след. Его ширину ещё предстояло сравнить с коробкой в ПВЗ.
Дальше должна была находиться дверь в подсобку ПВЗ. На плане проход заканчивался техническим шкафом, за которым была глухая стена. Вход в пункт выдачи значился только со двора.
Мы дошли до шкафа. Кабель под потолком уходил влево и опускался за металлической стенкой. Я остановилась раньше, чем успела понять причину. До этого путь складывался просто: сервисная дверь, коробка у порога, коридор. Здесь движение обрывалось, хотя ощущение неправильного возврата тянуло дальше, в соседнее помещение.
Голоса не было. Синий брелок лежал дома. И всё же место удерживало то же незавершённое намерение: предмет принесли сюда, но не вернули туда, куда собирались.
Ланской прошёл ещё шаг и тоже остановился. Он не смотрел на меня. Сначала проверил план, затем проследил кабель до стены.
— За шкафом есть соединение, — сказал он.
— На плане его нет.
— На этом плане нет.
Я спросила, почему он остановился именно здесь. Ланской помедлил. Кабель уходил к ПВЗ, а следы коробок обрывались у стены.
Мы вместе отодвинули шкаф на несколько сантиметров. За ним показался узкий кабельный канал. Рядом проступал край старого дверного наличника, закрашенного в цвет стены. Щель была забита пылью, но у пола виднелся свежий прямоугольный скол: краску сбили краем коробки.
— Здесь был проход, — сказала я.
Ланской провёл пальцем вдоль наличника и смахнул краску с ногтя. Потом посмотрел на схему.
— Или он есть до сих пор.
— По вашему плану коридор заканчивается здесь.
Он снова посмотрел на план, потом на стену.
— Маршрут не заканчивается у стены, хотя по плану должен.
Глава 4. Дом, который всем открывает
На следующее утро мой стол напоминал следственное бюро без лицензии. Возле блокнота лежали распечатки из домового чата. Настасья Петровна поставила синий брелок в банке с винтовой крышкой на подоконник у входной двери.
— Банка от огурцов, — сказала Олеся. — Улика должна знать, что жизнь продолжается.
— Банка чистая, — ответила Настасья Петровна. — А брелок пока пусть лежит отдельно.
За ночь брелок остался на месте. Потёртый пластик был обычной температуры — вдали от ПВЗ он ничем себя не выдавал.
Утром Кузьмин сообщил, что перед изъятием оформят постановление. Пока велел хранить брелок, не проверять и не показывать жильцам. Последнее повторил.
Мы распределили работу. Я собиралась восстановить даты краж и визитов подрядчиков. Олеся взяла на себя разговоры с жильцами. Настасья Петровна попросила принести ей фотографии всех дверей, которые считались закрытыми.
— Зачем вам фотографии? — спросила я.
— Посмотрю, где дверь, а где одно название.
— Электронный замок по фотографии не проверишь.
— А щель под ним проверишь. И доводчик увидишь. Люди ставят умную ручку на дверь, которая закрывается после третьего толчка, потом удивляются.
За ночь в домовом чате появилось больше трёхсот сообщений. Требуя усилить охрану и заменить замки, жильцы заодно сообщали, кому оставляют ключи и кто принимает посылки во время отпуска.
— Вот женщина из второго подъезда пишет, что её код знают только дочь, соседка и два курьера, — сказала Олеся. — То есть почти семейный круг.
— Не смейся, — напомнила Настасья Петровна. — Сначала узнай, почему она им дала код.
— Я не смеюсь. Я считаю родственников.
К десяти мы пришли в комплекс. Ланской отправил Кузьмину снимки проёма за шкафом. Управляющая компания обещала актуальный план, но пока считала стену стеной и просила не двигать мебель без согласования.
Во дворе жильцы обсуждали новый шлагбаум. Один мужчина предлагал закрыть сервисный проезд бетонным блоком, а для мусоровоза отодвигать его вручную. Добровольцев не нашлось.
Олеся начала с женщины, которая оставляла в чате особенно подробные советы по безопасности. Через пять минут выяснилось, что её запасной ключ лежал под цветочным горшком в общем коридоре.
— Там камера, — объяснила женщина.
— Значит, ключ охраняет видеозапись, — сказала Олеся. — А если камера не работает?
— Тогда управляющая компания отвечает.
Женщина показала горшок и попросила не называть квартиру. Олеся записала номер отдельно: нам нужны были привычки, а не повод выставить жильцов глупыми.
Настасья Петровна осматривала двери. Возле одного подъезда она попросила жильца открыть створку и отпустить. Доводчик подтянул её почти к раме, после чего замок остался в сантиметре от ответной части.
— У нас так с весны, — сообщил жилец. — Надо сильнее хлопать.
— Все хлопают?
— Кто знает, тот хлопает.
— А кто не знает?
— Тот потом жалуется.
Настасья Петровна сняла щель. За полчаса нашлись ещё перекошенная резинка, служебный выход на картонной подпорке и старые метки, открывавшие общий холл.
Эти способы не объясняли кражи из квартир, но дом уже не казался закрытой системой. Каждое временное исключение сохранялось здесь годами.
Консьержку звали Лада Горина. Вчера после проверки старой метки её вызвали в управляющую компанию. Теперь она сидела за стойкой с видом человека, вернувшегося с допроса под названием «рабочее совещание».
Перед ней лежал журнал. Рядом стояла корзина с небольшими пакетами. На каждом фломастером был написан номер квартиры.
— Это всё сегодняшние? — спросила Олеся.
— Люди на работе. Я принимаю.
— По документам?
— По договорённости.
Лада предупредила: без неё подъезд утонет в доставках. Жильцы жаловались на пакеты у дверей и тут же просили принять новый. Она ещё держала ключи от кладовых, встречала мастеров и звонила хозяевам при срабатывании датчиков протечки.
— Вы знаете, кто сейчас в отпуске? — спросила Олеся.
— Конечно. Иначе как я буду следить?
— А где это записано?
Лада показала журнал. В отдельной колонке стояли даты отсутствия и телефоны родственников. У некоторых квартир были пометки: «цветы», «кошка», «посылки сюда». Записи делались разными ручками, но почерк был один.
— Жильцы сами просили, — сказала Лада. — Я никого не выслеживаю.
— Кто ещё видит журнал?
— Сменщик. Иногда управляющая.
— Подрядчики?
— Им зачем?
Рядом с журналом лежала папка заявок на ремонт домофона и замков. Лада разрешила пролистать её только при ней.
Первая заявка касалась квартиры Ирины Викторовны. За две недели до кражи мастер обновлял прошивку замка. Хозяева второй обворованной квартиры вызывали специалиста из-за разряжавшейся панели. Третья меняла считыватель после того, как брелок жильца перестал срабатывать.
— Одна фирма? — спросила я.
Лада пожала плечами.
— У дома договор. Конечно, одна.
Во всех актах стояло «Контур-доступ». Работы принимали жильцы или Лада. Фамилия Игоря Бортника повторялась в графе исполнителя либо ответственного специалиста.
Лада объяснила порядок визита мастера и немного успокоилась. Ему выдавали служебную метку до конца ремонта. Для вечернего выезда оставляли её в запечатанном конверте.
— Где лежит конверт? — спросила Настасья Петровна.
Лада показала верхний ящик. Внутри находились три белых конверта и связка механических ключей. На одном было написано: «Сервис. Подъезды 1–3».
— Ящик запирается?
— Да.
— Ключ где?
Лада достала его из чашки с ручками.
— Так быстрее.
Настасья Петровна посмотрела на чашку, затем на ящик.
— Теперь понятно, почему быстрее.
Лада захлопнула ящик.
— У нас не режимный объект.
— Квартиры режимными становятся, когда из них пропадает чужое, — сказала Настасья Петровна.
Лада выпрямилась: мы подозреваем её? Я объяснила, что ищем источник сведений об отпусках и служебного доступа.
— То есть подозреваете, — сказала она. — Я всем помогаю, а теперь выходит, сама виновата.
Олеся придвинула к ней журнал.
— Вы знаете дом лучше большинства жильцов. Поэтому нам нужны ваши записи. Но ключ в чашке — плохая идея независимо от краж.
— Его никто не берёт.
— Вы проверяете чашку после каждого посетителя?
Лада замолчала. Потом забрала ключ и положила в карман кофты.
Копии актов управляющая выдавать нам отказалась: в них были личные данные жильцов. Кузьмин обещал запросить документы. Пока с согласия потерпевших мы могли снять даты и номера заявок.
Ирина Викторовна и второй хозяин согласились; он хотел, чтобы управляющая перестала намекать на его забывчивость. Третья хозяйка была в отъезде и прислала снимок своего акта.
Мы сели на банкетке в холле и свели даты. Первая кража произошла через девять дней после обслуживания замка. Вторая — через пять. У Ирины Викторовны прошло две недели. Во всех случаях хозяева уезжали, а Лада заранее знала даты.
— Значит, Бортник видел журнал, — сказала я.
— Пока мы знаем, что он бывал у стойки, — поправила Олеся. — Видел ли записи, ещё надо спросить.
Лада услышала фамилию и снова подошла.
— Игорь Александрович тут при чём? Он один нормально работает. Остальные приезжают, фотографируют дверь и уезжают за деталями.
— Он заходил за стойку? — спросила я.
— Когда проверял панель. Там кабель идёт под столом.
— Журнал лежал здесь?
— Он всегда здесь.
Лада поняла, что сказала, и закрыла журнал ладонью.
Один из жильцов подошёл за посылкой. Лада потребовала код. Мужчина назвал номер квартиры и сказал, что код жена прислала ей вчера.
— Мне не прислала, — ответила Лада.
— Она вам всегда без кода отдаёт.
— Сегодня не всегда.
Мужчина возмутился и позвонил жене по громкой связи. Холл узнал, где семья хранит документы и почему жена не доверяет мужу забирать заказы. Олеся попросила выключить звук. Лада получила код, но настроение у неё стало хуже.
— Вот так каждый день, — сказала она. — А потом вы приходите и спрашиваете, почему я всё записываю.
В её словах была правда. Дом привык пользоваться одним человеком вместо системы. Лада вручную сводила этот беспорядок в рабочую схему.
После обеда мы поднялись во вторую обворованную квартиру. Хозяин, Павел Андреевич, показывал дверь и одновременно доказывал, что соблюдал все правила. Временный код он никому не давал, зато оставлял сервисную метку мастеру на сутки, потому что ремонт затянулся.
— Он вернул её в конверте, — сказал Павел Андреевич. — Я сам забрал у Лады.
— Метку после этого отключили? — спросила я.
— В акте написано.
Он нашёл документ. Внизу действительно стояла строка: «Сервисный доступ деактивирован». Время — 18:40, за три дня до отъезда семьи.
Ланской прислал сообщение: полный журнал по этой квартире уже получили от страховщика. В ночь кражи сервисный контроллер зарегистрировал вход метки с тем же номером. В пользовательском приложении событие не появилось.
— Метка открыла дверь после деактивации, — сказала Олеся.
Павел Андреевич забрал телефон и посмотрел на сообщение.
— Значит, они соврали в акте?
— Либо отключили не там, либо запись восстановили позже, — ответила я. — Нужна техническая проверка.
Он уже набирал управляющую компанию. Олеся остановила его.
— Сначала сделайте снимок акта и отправьте Кузьмину. Не предупреждайте подрядчика раньше времени.
Павел Андреевич настаивал, что вправе немедленно получить объяснение. Пришлось объяснить, что звонок даст время исправить журналы. Хозяин согласился подождать час.
На улице Настасья Петровна разложила фотографии дверей на скамейке. Она выбрала снимок служебного выхода, который подпирали коробкой.
— Тут проход руками сделали, — сказала она. — А в квартирах доступ числом. Но привычка одна: дверь считают закрытой, потому что так написано.
Под вечер мы вернулись ко мне. Олеся свела даты, я — визиты подрядчика. Одной фамилии в актах было мало: фирма обслуживала почти все электронные замки дома.
Бортник знал номера устройств и получал сервисные метки. Даты отпусков лежали в журнале Лады. Нам оставалось установить, видел ли он записи.
Я позвонила в «Контур-доступ». Диспетчер соединила меня с Игорем Бортником после третьего объяснения, почему журналист спрашивает о старой сервисной метке. Он говорил спокойно и не пытался закончить разговор.
— Сервисный доступ отключается в контроллере, — объяснил он. — Отметка в акте означает, что мастер отправил команду и получил подтверждение.
— Может ли метка сработать после этого?
— При штатной работе — нет.
— А при нештатной?
— Если контроллер не синхронизировался, событие могло пройти по локальному списку. Поэтому проверяют журнал и версию прошивки.
— Вы обслуживали квартиру Павла Андреевича?
Возникла короткая пауза.
— Я отвечаю за объект. Конкретный выезд надо смотреть по заявке.
— В акте ваша фамилия.
— Тогда, вероятно, выезжал я.
Он не отрицал, что видел журнал консьержки. По его словам, записи лежали на стойке открыто, но подрядчик не обязан следить за тем, как управляющая компания хранит сведения жильцов.
— Люди сами раздают коды, оставляют двери на картоне и передают метки курьерам, — сказал Бортник. — Потом любое событие объявляют взломом системы.
— В трёх квартирах не было обычной записи о входе.
— Значит, надо смотреть сервисный контур. Вы уже это знаете, раз звоните мне.
Он спросил об источнике сведений о метке. Я назвала только номер акта. Бортник обещал поднять архив и дать управляющей техническое пояснение.
— До проверки журналов ничего не меняйте, — сказала я.
— Я и не могу менять журнал без заявки.
Проверить этот ответ по телефону было невозможно.
Я отправила Кузьмину фамилию подрядчика и реквизиты акта, Ланскому — время деактивации. Тот ответил: резервный контроллер сохранил вход в 02:14. Номер сервисной метки совпадал с указанным в акте. По документам её отключили ещё до отъезда семьи.
Олеся посмотрела на экран.
— Теперь дом открывает не доброта Лады.
— И не один забытый код, — сказала я.
Настасья Петровна закрыла банку с брелоком салфеткой, чтобы на неё не падал вечерний свет. Потом проверила, заперта ли входная дверь. Замок щёлкнул с первого раза.
На столе лежали три акта одной фирмы: два с фамилией Бортника, третий — с его подписью ответственного за объект. По журналу отключённая метка всё же открыла дверь.
Глава 5. Проверка, которой не было
К вечеру в пункте выдачи начинался час, когда весь дом одновременно вспоминал о заказах. Перед стойкой стояло семь человек. Ольга Шипулина принимала кофемолку, которая, по словам владельца, молола только его терпение.
Мы пришли втроём. Я держала блокнот, Олеся — телефон. Настасья Петровна взяла матерчатую сумку: с пустыми руками, по её мнению, задавать вопросы было подозрительно.
Ольга увидела нас и перестала печатать. Она напомнила, что всё передала полиции, а неопределённых возвратов у них не бывает.
Мужчина поднял кофемолку и спросил, к какой категории относится его прибор. Ольга отправила его на экспертизу. Владелец возразил: кофемолка не сломана, просто плохо работает. Системе такая разница не помогла.
Мужчина заметил мой блокнот и решил, что я из проверки. Женщина в очереди тут же вспомнила две левые босоножки, а молодой человек — посылку у чужого подъезда. Ещё одна посетительница призналась, что трижды возвращала платье после семейных праздников, но качество вещи здесь ни при чём.
— Я не ревизор, — сказала я.
Очередь решила, что я сохраняю тайну. Мужчина попросил записать: коробку открыл дома, прибор не разбирал, винт поцарапался сам. Моё отрицание он встретил понимающим кивком. Ольга потребовала соблюдать очередь.
Я отошла к стене, но признания продолжились. Женщина сама перепутала коробки с босоножками, молодой человек передал код курьеру, мужчина у примерочной забирал заказы жены по фотографии её паспорта.
Олеся посоветовала не спорить: посетители сами составляли акт своих нарушений.
Настасья Петровна показала нам на работника в синей футболке. Он принёс мешок возвратов, открыл подсобку своей меткой и исчез за стеллажом. Камера снимала вход, но не стол у задней стены. Работу с этикетками и коробками она показать не могла.
— Вчера там стоял шкаф, — сказала я.
— И сегодня стоит, — ответила Настасья Петровна. — Только проход за ним шире, чем кажется из зала.
— Вы туда не ходите, — предупредила Ольга, услышав нас. — Подсобка для сотрудников.
— Мы и не ходим, — сказала Олеся. — Мы смотрим, кто ходит.
Ольга провела сканером по кофемолке. Компьютер выдал ошибку, и мужчина сразу посмотрел на мой блокнот. Я закрыла его, чем убедила посетителя ещё сильнее.
Он спросил, не связана ли проверка с недостачей. Ольга потребовала объяснить, откуда он о ней знает. Мужчина предложил спросить у проверяющей, а её возражение объявил обычным поведением ревизора. Очередь загудела.
Ольга объявила двухминутный технический перерыв и отвела нас к примерочной.
Она опасалась, что ещё через час клиенты напишут о тайной ревизии. Олеся напомнила: ничего такого мы не говорили. Но Ольга оглядела наши блокнот и телефон, потом Настасью Петровну, изучавшую двери.
— Как три женщины в пункте выдачи, — сказала Настасья Петровна.
Ольга не нашла возражения.
Я объяснила, что нам нужна история коробки с двумя номерами. Полицейский запрос уже направили, но до ответа сведения могли исчезнуть.
— Ничего не исчезнет, — сказала Ольга. — Журнал хранится в системе.
— В системе уже появилась отметка об отправке коробки, которая никуда не уехала.
— Это мог быть сбой.
— Тогда надо понять, где он возник.
— А если вы решите, что сбой — это я?
— Тогда я проверю время, подпись и камеру, — сказала я. — Решение без проверки мне не нужно.
На минуту она успокоилась. Потом из зала позвали: кофемолка снова оказалась неисправной, но теперь уже в руках другого клиента. Ольга вернулась к стойке и велела нам не заходить в подсобку без неё.
У примерочной Олеся записала способы обхода правил, без имён: чужой паспорт на снимке, код через соседку, возврат после использования. У каждой коробки здесь могла оказаться чужая история.
— Здесь каждый уверен, что его случай особый, — сказала я.
— Потому что свой случай человек знает изнутри, — ответила Олеся. — Чужой видит как нарушение.
Настасья Петровна снова посмотрела на служебную дверь.
— Работник вернулся без мешка.
— Он мог поставить его на склад.
— Мог. Только вышел не оттуда, куда вошёл.
За стеллажом имелся ещё один проход. Мужчина появился ближе к задней стене, хотя дверь подсобки находилась справа. На его футболке белела пыль, а в руке была пустая катушка этикеток.
Я подошла к Ольге и спросила, где меняют внутренние номера коробок.
— На приёмном столе.
— А пустые этикетки где хранят?
— В подсобке.
— Там два выхода?
— Один.
Настасья Петровна кивнула в сторону технического работника.
— Он вошёл справа, вышел слева.
— Там обход вокруг стеллажа. Это не выход.
— Камера его видит?
— Частично.
— А стол для переклейки?
Ольга не ответила. Кофемолка снова потребовала внимания, и разговор пришлось отложить.
Олеся помогла женщине найти код возврата. Заказ за неё получала Лада Горина, которая собиралась прийти после семи за своими посылками.
— Удобно, — сказала женщина. — Я на работе, Лада всё принимает.
— А возврат тоже она оформляет? — спросила Олеся.
— Иногда. Я ей код присылаю.
— Код действует сколько?
Женщина задумалась.
— Пока не оформят, наверное.
На телефоне Лады скапливались чужие коды, в журнале — даты отпусков. Ей доверяли дом, кота и доставку. Женщина не видела причины менять этот порядок.
К семи в пункте стало ещё теснее. Лада пришла с хозяйственной сумкой. Ольга выдала ей четыре коробки без паспорта. Один код не сработал, но заказ нашли по номеру квартиры.
Увидев нас, она остановилась.
Лада спросила, почему мы теперь и здесь. Олеся пошутила о признаниях вне протокола. Не помогло: из-за нас консьержку вызывали в управляющую и велели убрать журнал. Теперь он лежал в ящике, ключ — в кармане. Лада похлопала по кофте и потребовала у Ольги чек.
Вмешался мужчина у примерочной — Роман Устинов, тот самый юрист-жалобщик из чата. За два месяца спора о возвращённом пылесосе он написал пункту, продавцу, перевозчику и управляющей. Громкость голоса росла вместе с числом адресатов.
Лада отказалась считать себя свидетелем и напомнила, что Устинов сам фотографировал мокрую коробку. Он возразил: снимок подтверждал приём товара без замечаний. Спор быстро дошёл до вопроса, кто именно поставил упаковку у стойки, и Ольга попросила их остановиться.
Устинов принял меня за проверяющую, а после слова «журналист» обрадовался ещё сильнее. Материал о нарушении прав потребителей был готов.
— Здесь не только мой случай. Я фотографирую каждую передачу товара, потому что сотрудники потом меняют обстоятельства.
Он открыл папку со снимками коробок и чеков. Большинство доказывало только настойчивость владельца.
Олеся попросила показать снимки за вечер гибели Галины Петровны. Устинов пролистал галерею. В тот день он возвращал насадку для пылесоса и снимал её со всех сторон.
За его коробкой на снимке стояла моя. Те же вмятина на боку и приподнятый угол наклейки.
— Увеличьте номер, — попросила я.
Верхняя этикетка была видна под углом. Номер отличался от того, который Ольга проверяла при мне. Первые цифры совпадали, последние — нет.
— Когда сделан снимок?
— В восемнадцать сорок две, — ответил Устинов. — Метаданные сохранены. Я всегда сохраняю.
— Можете переслать оригинал?
— После письменного запроса.
Олеся спросила, поможет ли он установить обстоятельства гибели Галины Петровны. Устинов отправил оригинал без запроса.
— Я с ней не конфликтовал, — добавил он. — Она одна здесь нормально работала.
Ольга узнала код проблемного возврата без получателя. Позже коробку перенумеровали и связали с моим заказом. Кто это сделал, должен был показать журнал операций.
При клиентах Ольга журнал открывать отказалась. Устинов предложил зафиксировать отказ: чужая коробка, по его словам, затрагивала права неопределённого круга лиц. Ольга отвела взгляд. В настоящей проверке признания всех присутствующих попали бы в один акт.
Ольга закрыла пункт на пятнадцать минут, попросив клиентов забрать выданное. Устинов дождался документа по насадке, после чего Лада вывела его в холл — объяснить, где он неправ. Он пошёл, доказывая обратное.
Когда дверь закрылась, в пункте стало непривычно тихо. Ольга провела нас в подсобку.
За стеллажом был обход к задней стене. Там стоял принтер этикеток, а камера не захватывала руки человека за столом. Слева старый дверной проём закрывала металлическая панель.
Настасья Петровна провела ладонью вдоль края, не касаясь панели.
— Её открывают.
— Нет, — сказала Ольга. — Она закручена.
Внизу один винт отличался от остальных. На полу лежала свежая металлическая стружка. Ольга наклонилась и сразу выпрямилась.
— Этого утром не было.
— Вы каждый день проверяете винты? — спросила я.
— Нет. Но пол мыла Галина Петровна. Здесь было чисто.
Панель мы не тронули. Кузьмин получил снимок стружки и велел никого не пускать в подсобку до приезда сотрудника.
Ольга открыла журнал операций. История нужной коробки занимала несколько строк. Сначала ей присвоили код со снимка Устинова. Через сорок минут его сняли, а упаковку перевели в сектор неопределённых возвратов. Потом появилась новая наклейка и привязка к моему заказу.
— Кто выполнял операции? — спросила Олеся.
В графе сотрудника стояли инициалы Ольги.
— Я этого не делала, — сказала она.
— Вы были на смене?
— Первую операцию проводила я. Потом уехала домой в половине девятого. Галина Петровна оставалась закончить уборку.
— Кто закрыл пункт?
— Система закрылась под моей учётной записью. Так бывает, если терминал не перезапустить.
После перевода в неопределённые возвраты получателем коробки значился корпус 7Г того же комплекса.
— Такого корпуса нет, — сказала Лада, вернувшись в подсобку. — Нумерация заканчивается шестым.
Справочник принимал адрес, которого не было на плане. В журнале коробку уже передали и приняли там по внутренней операции.
— Это техническая ячейка? — спросила я.
— Не должна быть, — ответила Ольга. — Адреса создаёт центральная служба.
— А подпись чья?
Она открыла подтверждение приёма. Внизу стояла электронная подпись: «О. Шипулина». Время — 23:18.
Ольга побледнела.
— Я была дома.
— Подтвердить сможете? — спросила я.
— У меня доставка продуктов в 22:50. Курьер звонил в домофон. Потом я разговаривала с сестрой по видеосвязи.
Лада посмотрела на неё с недоверием.
— А пароль от учётной записи у кого?
— Только у меня.
— На бумажке не записан?
— Нет.
Ольга замолчала, потом открыла ящик под столом. На внутренней стороне был приклеен маленький листок с цифрами.
— Это не пароль, — быстро сказала она. — Это код разблокировки терминала.
Олеся вздохнула.
— И его знают все сотрудники?
— Только смены. И курьеры иногда видят, когда мы вводим.
Ольга оторвала бумажку, смяла и тут же расправила. Теперь она боялась уничтожить даже собственную записку.
Журнал и оригинал снимка Устинова отправили Кузьмину. Ольга потребовала отметить: сведения предоставила сама, операций после половины девятого не признаёт.
— Укажем, — сказала я. — Но журналы лучше не закрывать и не исправлять.
— Вы думаете, я стану их прятать?
— Я думаю, вам страшно оказаться крайней.
Ольга села на складной стул.
— Конечно, страшно. Недостача на мне, подпись моя, вход под моей учётной записью. Все решат, что я устроила схему.
Её алиби ещё предстояло проверить. Учётная запись доказывала лишь вход от её имени: кто был за терминалом, мы не знали.
Настасья Петровна подошла к столу с принтером и посмотрела на рулон этикеток.
— Сколько времени нужно, чтобы поменять номер?
— Полминуты, — ответила Ольга.
— А чтобы вынести коробку?
— Через задний проход — минуту, если панель открыта.
— Значит, проверять надо не подпись, а путь.
Снаружи снова стучали в дверь. Технический перерыв закончился для посетителей раньше, чем для нас. Ольга поднялась и пригладила волосы.
— Я открою. Иначе жалоб будет больше, чем коробок.
Операцию от её имени завершили в 23:18 на несуществующем адресе. Если Ольга говорила правду, кто-то получил коробку после её ухода домой.
Глава 6. Недостача Ольги
Утром Ольга написала мне одно сообщение: «Приходите до открытия. Одна». Через минуту добавила: «Можно с Олесей». Настасью Петровну она не упомянула, но та всё равно собралась вместе с нами.
— Я на улице подожду, — сказала она. — Если человек зовёт одного, толпу приводить не надо. Но дверь посмотрю.
Мы пришли без четверти восемь, за час с четвертью до открытия. Ольга впустила нас через служебный вход и заперла дверь.
После полицейского осмотра панель опечатали. На полу остался порошок для поиска отпечатков, проблемные коробки переставили и снабдили бирками с временем проверки. Настасья Петровна вместо ожидания на улице занялась панелью. В подсобке стало тесно.
Ольга поставила на стол три стаканчика кофе из автомата.
— Это не взятка, — сказала она. — Я всё равно их купила, а пить не могу.
Олеся взяла один.
— Тогда это утилизация без списания.
Ольга не улыбнулась. Она открыла журнал операций и повернула экран ко мне.
— Подпись за меня могли поставить.
— Кто?
— Любой на смене, если терминал открыт.
Вчера пароль знала только она. Теперь выяснилось: ради очереди сотрудники не выходили из чужих профилей. Один выдавал заказы, другой оформлял возвраты, подтверждая операции от того же имени.
— Мы не успевали, — сказала Ольга. — Поэтому не выходили из профиля. Если я была старшей, всё шло под моим именем.
— И подпись тоже?
— Электронная. Она ставится автоматически после кода терминала.
— Который лежал в ящике.
— Не лежал. Был приклеен внутри.
— Это заметно меняет защиту, — сказала Олеся. — Снаружи не видно.
Ольга стукнула пальцем по столу.
— Я понимаю, как это звучит. Мне сейчас не нужен ваш сарказм.
— Это не сарказм. Я хочу, чтобы вы перестали защищать бумажку и рассказали, что произошло.
Ольга отодвинула кофе. Её пальцы дрожали, и она спрятала руки под стол.
— Мы закрывали смены задним числом. Так делали все старшие: зависшую коробку переводили в проблемные, утром исправляли, иногда подписывали друг за друга. Это нарушение, но отдельной схемы не было.
— Галина Петровна знала?
— Она видела, как мы работаем. Но в журнал не заходила.
Я спросила, почему она вызвала нас, а не рассказала Кузьмину. Ольга помолчала и выложила сложенный лист.
Это был внутренний отчёт по недостаче. В правом углу стояла сумма, от которой кофе действительно мог перестать помогать.
— Пропадала мелкая техника, — сказала Ольга. — Наушники, часы, накопители. Не каждый день. Сначала один товар, потом другой. Если оформлять всё честно, проверка закроет пункт, а сумму удержат с нас.
— Поэтому вы прятали пропажи?
— Не прятала. Переносила.
— Куда?
Она указала на журнал.
Пропажу Ольга списывала на коробку с ошибочной маркировкой. Если вещь находилась, проводила поздний возврат. Недостача кочевала между строками: сумма сохранялась, а постоянные потери одного пункта уже не бросались в глаза.
— Я хотела закрыть разницу до квартального отчёта, — сказала она. — Часть уже закрыла из зарплаты.
— А остальное?
— Надеялась найти. Или удержать с курьера, если докажу пересорт.
— Очень удобный план, — заметила я.
— У вас есть другой? Сказать начальству, что из подсобки пропадают товары, а камера не видит стол? Они пришлют комиссию и уволят смену. Камеру при этом не переставят.
Ольга собиралась исправить недостачу раньше, чем её заметят. Ради этого платила из зарплаты и скрывала пропажи, всё ещё называя их временной разницей.
Её признание не снимало подозрений. Коробки получали новые номера, техника исчезала, подписи появлялись после смены. Если Галина Петровна это заметила, у кого-то мог быть повод остановить её предупреждение.
Я спросила прямо:
— Вы встречались с Галиной Петровной после закрытия?
Ольга подняла голову.
— Нет.
— Звонили ей?
— Один раз. Она не ответила.
— Зачем звонили?
— Хотела узнать, почему она вернулась.
— Откуда вы знали, что вернулась?
Ольга поняла, куда завела себя, и закрыла глаза.
— Камера прислала уведомление о движении у служебного входа. Я была дома. Увидела, что дверь открыли её меткой.
— Во сколько?
— В 22:48.
За минуту до этого, в 22:47, коробку отметили переданной курьеру. В 22:50 терминал открыли под именем Ольги, в 23:18 оформили приём на несуществующем адресе.
— Почему вы не сказали полиции про уведомление? — спросила я.
— Тогда пришлось бы объяснять слежку за входом после смены, открытый терминал и недостачу.
— Вы скрыли сведения о погибшей ради работы.
— Я испугалась.
— Галина Петровна тоже могла испугаться.
Ольга встала и задела стакан. Пока мы с Олесей помогали вытереть кофе, она молчала. К столу вернулась уже тише.
— Я не убивала её, — сказала Ольга.
— Я пока не говорю, что убивали вы.
— Но думаете.
Я почти так и думала. Недостача, чужие подписи и скрытое уведомление слишком удобно складывались в одну версию. Если Галина Петровна увидела подмену, Ольге было чего бояться.
Только доступ к домофонным контроллерам эта версия не объясняла. Ольга занималась выдачей. Товар она могла подменять, но как связывалась с квартирными кражами?
— Когда началась недостача? — спросила я.
Ольга открыла таблицу. Первая запись стояла двадцать второго июня.
— Уверены?
— В тот день пропали наушники. Я пересчитала склад после смены.
Я достала свои записи. Первую квартиру обворовали девятнадцатого июня. До недостачи оставалось три дня.
Ольга тоже увидела дату.
— Значит, это не связано.
— Не торопитесь. Может быть связано, но не так, как вы думаете.
Мы сверили остальные случаи. Вторая кража произошла двадцать шестого июня, когда Ольга была выходной. Третья — второго июля. В тот день она уезжала к матери в районный центр, что подтверждали билеты и банковская оплата на заправке.
Первую квартиру обокрали до зафиксированной недостачи. Во время двух следующих Ольга не работала. Подмены и сокрытие пропаж ещё не объясняли всю серию.
— Товары исчезали после ночных заборов? — спросила Олеся.
— Чаще утром не сходился остаток. Я думала на курьеров.
— Почему не заявили?
— Потому что курьер скажет, что принял запечатанный мешок. Я должна доказать, что вещь была внутри.
— Камера?
Ольга посмотрела на слепой угол.
— Камера видит, как мешок уходит за стеллаж и выходит обратно. Что в него положили, не видно.
Настасья Петровна отошла от задней стены. Она не вмешивалась в разговор о журналах, а теперь показала на узкий проход у панели.
— Тележка здесь проходит?
— Если боком.
— А коробку можно передать из соседнего помещения?
Ольга посмотрела на панель.
— Если там действительно старая дверь.
— Там дверь, — сказала Настасья Петровна. — Вопрос только в том, открывают ли её сейчас.
У нижнего края была свежая царапина. Пломба осталась целой, но выше крепления металл отходил от стены. Рука в щель не проходила; кабель или плоский пакет — вполне.
Ольга подошла ближе.
— Значит, товары могли уходить туда.
— Могли, — ответила Настасья Петровна. — Пока мы видим щель, а не человека.
Я отправила снимок Кузьмину и по телефону передала признание Ольги. Он велел сохранить журналы и ждать сотрудника. Ольга села так тяжело, будто приказ об увольнении уже пришёл.
— Вы всё рассказали, — сказала Олеся. — Теперь хотя бы не придётся помнить, где соврали.
— Очень поддерживает.
— Я не оправдываю вас. Но из двух бед лучше разбирать ту, которую уже назвали.
До приезда полиции оставался час. Ольга предложила кафе: не хотела, чтобы смена узнала о недостаче раньше руководства. Настасья Петровна осталась у ПВЗ следить за подсобкой. Охранять опечатанную стену ей было спокойнее, чем слушать, как взрослые оформляют страх возвратом.
В кафе мы заняли стол возле окна. Ольга заказала воду и попыталась открыть на телефоне служебное приложение. Руки у неё снова дрожали.
— Я хочу закрыть признание правильно, — сказала она.
— Это не операция в системе, — ответила я.
— Там есть форма служебного инцидента.
— Вы собираетесь оформить признание как возврат?
— Я собираюсь зафиксировать время.
Олеся мягко забрала у неё телефон.
— Сначала скажите всё словами. Форму заполните при следователе.
Первую коробку с наушниками вечером оставили целой, утром в ней лежал дешёвый кабель. Ольга обвинила клиента и оформила спорный возврат. Коробку от часов нашли пустой в мешке на списание. К третьей пропаже она поняла, что дело внутри пункта, но две операции с чужими номерами уже провела.
— Галина Петровна заметила пустую коробку? — спросила я.
— Она нашла наклейку в ведре. Сказала, что номер один, а коробка другая. Я ответила, что это пересорт.
— Когда?
— За день до вашего заказа.
— И что она сделала?
— Ничего при мне. Потом стала записывать номера на карточках.
Обрывок у тележки мог остаться от такой карточки. Возможно, «не отдавать» относилось к коробке с чужим номером, а не только к брелоку.
— Она показывала вам синий брелок раньше? — спросила я.
— Нет. Увидела его при вас.
— Почему тогда сразу узнала неправильный возврат?
— Наверное, по коробке.
— Или по номеру.
Ольга кивнула, но уверенности у неё не было.
Я попросила таблицу недостачи и историю всех коробок, которые она использовала для ошибочных списаний. Она отказалась.
— Там мои нарушения. Вы опубликуете, меня уволят раньше, чем полиция проверит остальное.
— Без журналов мы не отделим ваши подмены от чужих.
— Я передам Кузьмину.
— Он будет проверять ДТП и кражи. Нам нужен маршрут упаковки.
— Вам кто дал право?
Она была права. Кузьмин мог официально изъять документы. Я могла лишь просить и отвечать за то, как использую её признание.
— Никто, — сказала я. — Поэтому решаете вы. Но без копий я не смогу проверить, где заканчивается ваша недостача и начинается другая схема.
Ольга посмотрела на Олесю.
— А вы что скажете?
— Что Вера иногда сначала бежит, потом спрашивает, можно ли было. Сейчас она спросила. Это уже хороший день.
Я не возразила. Олеся вернула телефон; Ольга выгрузила журнал и отправила мне.
— Моё имя не публикуете до проверки, — сказала она. — И сумму тоже.
— Согласна.
— Даже если решите, что виновата я.
— Если появится доказательство преступления, я передам его полиции. Но признание о недостаче не опубликую раньше проверки.
— Запишите.
Я записала условие. Ольга сфотографировала страницу и заполнила служебный инцидент. Приложение отказалось принимать длинное описание — пришлось уместить признание в три предложения. Ольга перечитала их: так вся её жизнь выглядела технической ошибкой.
Мы вернулись в ПВЗ. Полицейский уже опрашивал Настасью Петровну, а та объясняла ему, почему опечатанная панель может двигаться, не повреждая пломбу. Он проверил крепления и вызвал техника.
Ольга открыла утреннюю смену с опозданием. Первым посетителем оказался Роман Устинов. Он потребовал письменное подтверждение технического перерыва и спросил, не связана ли задержка с его вчерашним заявлением.
— Связана с тем, что я поздно открыла, — сказала Ольга. — Этого достаточно.
Увидев полицейского, он решил, что недостаточно. Олеся увела его к окну обсуждать оригиналы снимков. Метаданные заняли юриста надолго.
Дома мы открыли журнал. Олеся сверяла даты, Настасья Петровна резала пирог. Брелок лежал в банке у двери. Среди сотен номеров легко было забыть, как Галина Петровна посмотрела на него у стойки.
Антон подключился по видеосвязи. Я отправила ему копию журнала после того, как закрыла строки с персональными данными клиентов.
— Зачем закрыли номера отправлений? — спросил он.
— В них адреса и телефоны.
— Мне нужны маршруты.
— Получите номера, когда будет согласие Ольги или запрос Кузьмина.
Он посмотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.
— Тогда работаем по времени.
Мы нашли коробку с двумя наклейками. В 22:47 система отметила передачу курьеру Артёму Чеснокову. В 23:18 та же упаковка получила новый внутренний номер и несуществующий адрес. Утром коробку сфотографировали в подсобке.
— Возможно, вернули после ночного рейса, — сказала Олеся.
Антон сверил интервалы.
— Машина выехала со склада в 22:55. До сортировочного центра двадцать семь минут без остановок. Вернуться к 23:18 она не могла.
— Значит, отметка о передаче ложная.
— Либо курьер забрал другую коробку под тем же номером.
На снимке Устинова и утреннем снимке полиции совпадали отставший левый угол наклейки и вмятина на боку.
Настасья Петровна поставила рядом тарелку с пирогом.
— Бумага может ошибиться. Вмятина — реже.
В журнале коробка продолжала числиться в машине курьера. В акте приёма она уже находилась по адресу корпуса 7Г. А на фотографии стояла в подсобке ПВЗ.
Недостача Ольги объясняла ложные операции и страх проверки. Но по одному журналу коробка ехала в машине Артёма Чеснокова, по другому уже была принята в корпусе 7Г. Утром она снова стояла в ПВЗ. Как её перемещали на самом деле, мы не знали.
Pulsuz fraqment bitdi.