Kitabı oxu: «Лето в Российской империи»

Иллюстрация на форзаце и нахзаце AquARTis (Елена Калюжная)

Иллюстрации в блоке Ziorre, Raskoraka (Валерии Кобыльченко), Kateshi Kittano, Mary Iv (Мария Иванова)

Редактор серии Анастасия Осминина

Оформление серии Янины Клыга

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Дарья Кузнецова
Шкатулка с секретом

5 июня 1913 года, где-то в Черном море

Надворный советник и заместитель начальника сыскной полиции Петрограда Шуховской изнывал от жары и скуки.

Круиз еще только начался, всего несколько часов минуло, как «Княгиня Ольга» покинула Севастополь и вышла в открытое море. Лишь три дня тому назад они с супругой погрузились на дирижабль из столицы в Таврию, а море, жара и отдых успели ему осточертеть. Больше, конечно, погода. После свежего, привычного петроградского лета здешний зной казался удушающим, и ведь это еще июнь! Благо в каютах царила приятная прохлада, но надолго ли эта радость?

Его бы воля, пропади пропадом этакий отдых: на службе, в охоте за ворами да душегубами, он чувствовал себя много увереннее, чем на борту шикарного парохода среди разодетых и блистательных пассажиров первого класса. Добавляли волнения и мысли о прошлогодней трагедии, здорово подкосившей популярность морских путешествий. Шуховской не терзал, подобно другим пассажирам, представителя владельцев судна вопросами о надежности, количестве шлюпок и соблюдении всех мер безопасности, но слушал очень внимательно. Хлыщеватый тип по фамилии Лейнц клялся и божился, что безопасность на высочайшем уровне, но доверия своей наружностью не внушал.

Александр Александрович вообще старался изнывать стоически, помалкивая о своем недовольстве. Доктор настоятельно рекомендовал южный морской климат и круиз его супруге, в мае с трудом оправившейся от пневмонии. Что Шуховской мог на это возразить? Только всячески поддерживать ее, приободрять и не позволять думать о дурном.

Агата Германовна и впрямь заметно ожила, когда они сошли с борта дирижабля в Севастопольском воздушном порту, потом с детским восторгом разглядывала большой пароход, а после обживала просторную каюту, в которой им предстояло провести грядущую пару недель.

– Мой дорогой, вы столь выразительно тоскуете о своих каторжниках, что мне впору нешуточно ревновать. – Конечно, от внимательного взгляда супруги его настроение не укрылось. – Неужто вам настолько не мила эта прогулка? Позвольте, вы снова бог знает как повязали галстук…

– Не так плох круиз, сколько общество, – ворчливо сознался Шуховской, покорно предъявляя галстучный узел ловким рукам. – Все эти дамы в бриллиантах, господа во фраках за ужином… А лучше бы тихо, по-домашнему! И Евдокииных щей тут не дождаться…

Агата улыбнулась, поправив узел, и проговорила:

– Вам по службе с ними тяжело, а здесь – не съедят же они нас, право слово, вместо щей! Будто впервые в светском обществе, Александр Александрович, стыдно.

Был он в подобном обществе, конечно, не впервые, но в последние три года, как занял нынешнюю должность, всего себя Шуховской отдавал службе и выбираться стал редко, вот разве что в театр с супругой, а там не столь много общения. Да где угодно его меньше! А здесь небольшая тесная компания, и всех отдушин – только прогулки в попутных городах. И то с теми же людьми вместе!

Агата Германовна от затворничества супруга не особенно страдала: у нее хватало в Петрограде подруг, с которыми можно собраться за чаем и обсудить литературные новинки, рукоделие и дела семейные, а на больших вечерах и делать было пока нечего. Старшая дочка вся в учебе, меньшей выезжать рано, а сыновья, слава богу, все достаточно самостоятельные. Тихие семейные торжества добрых знакомых не обременяли даже Шуховского.

– То один вечер вытерпеть, а то с утра до ночи, – ворчливо озвучил он свое недовольство.

– Идемте, я уверена, среди них отыщутся прекрасные люди, и вы непременно составите себе чудесное общество на это плавание. А от жары мы здесь, на этой палубе, надежно укрыты, она оборудована вещевым оградителем. Его включают в ночную прохладу, и он позволяет сохранить эту температуру внутри, защитившись от наружного зноя.

– Откуда вы знаете? – удивился Александр. Супруга обожала читать, порой откровенно поражала его размахом любознательности и иной раз рассказывала такое, о чем Шуховской и думать не мог. Но про оборудование корабля-то где успела узнать?!

– К счастью, читать я все еще могу, – развеселилась она и подобрала с туалетного столика печатную брошюру с описанием «Княгини Ольги». – Вот, полюбуйтесь, я уже имела удовольствие ознакомиться, пока вы освежались. Занятная вещица, много интересного пишут. Идемте, я все расскажу…

Театр и светские салоны Шуховской поминал не напрасно, интерьеры на палубе были очень в духе, почти дворцовыми. Элегантные витражи, отделка дорогим деревом, блестящие латунные ручки и хрустальные люстры, дорогие ковры и наборный паркет… Если бы пол не покачивался мерно, пусть и слабо, впору забыть, что находишься на корабле. Сюда даже шум и дрожь могучих пароходных машин не доносились – от лишних звуков благородных пассажиров тоже оберегали.

Каюта Шуховских, самая скромная в первом классе, тоже больше походила на номер хорошей гостиницы, а уж убранство императорского люкса наверняка соответствовало громкому званию. Агата успела выяснить, что в нем и впрямь поселилась особа великокняжеских кровей с супругой.

Салон также прекрасно отвечал своему званию и уровню. Здесь к услугам публики была пара ломберных столиков, шахматы, журналы, книги, музыка – в углу на возвышении скучали инструменты для небольшого оркестра, а рядом с ними красовался рояль. За последним юная барышня рассеянно листала нотную тетрадь.

Общество собралось небольшое – палуба первого класса вмещала до двадцати пассажиров – и действительно блестящее. Впрочем, беспокоился Александр Александрович напрасно: собравшиеся путешественники находились в приподнятом расположении духа, атмосфера воцарилась весьма непринужденная. Знакомились запросто – все равно некому было представить пассажиров друг другу; столь же запросто разбивались по интересам, обсуждали что-то с воодушевлением – таким, которого никогда не услышишь в салонах.

Шуховской опомниться не успел, как нашел себя за вистом в обществе жены, баронессы Меллер и ее племянника, подпоручика Пешкова, который сопровождал пожилую тетушку и скучал еще более отчаянно, нежели полицейский чиновник: его сверстников в салоне первого класса не наблюдалось. Только девица за роялем, которая принялась за несложную пьесу, но над той коршуном парила строгая матушка с таким взором… Александр отлично понимал поручика: не столь уж хороша была девица, чтобы ради нее так рисковать. За картами спокойнее, даже с тетушкой. И все же не попытаться удрать он не мог.

– Ничего, Сереженька, с тобой не произойдет, если не помчишься прямо сейчас заводить знакомства во втором классе, – холодно осадила его тетка на предложение найти другого, более опытного игрока. – Составите вот пару господину Шуховскому, а мы с его супругой вас охотно обставим.

Мужчины переглянулись – и ощутили в это мгновение поразительное родство душ. Возражать не стали оба, и оба же, к собственному удивлению, вскоре увлеклись игрой.

Сухая, долговязая, едкая и острая на язык баронесса с седой прической, собранной под старомодную маленькую шляпку с цветами и перьями, составляла замечательный контраст Агате Германовне. Маленькая, кругленькая, улыбчивая, в новенькой широкополой соломенной шляпке с лентами и почти без седины в светло-русых волосах – она никогда не была красавицей, но всегда обладала живым очарованием, которое с возрастом ничуть не померкло.

И держались за игрой они точно так же, как выглядели. Меллер отпускала колючие насмешки, не щадя и себя саму, когда делала неудачный ход или неловко брала карту. У нее заметно подрагивали руки, и, как бы баронесса с этим ни боролась, победить старость не хватало даже ее характера. Зато Агата ловко смягчала острые углы в разговоре, притупляла ядовитые шпильки невинными добродушными замечаниями и теплыми улыбками. Их стараниями завязавшаяся непринужденная беседа пришлась по нраву всем участникам.

– Ах, вы сыщик? – заинтересовалась баронесса, когда Агата вскользь упомянула службу супруга. – Что ж, если меня убьют из-за наследства, можно быть покойной, что хотя бы здесь убийца не сбежит от лап правосудия.

– Какое убийство, тетушка? Бог с вами, вы скорее трагически погибнете от отравления, прикусив язык, – не удержался Сергей. – По какой статье подобное происшествие следует рассматривать, Александр Александрович?

– Современная следственная практика подобных случаев не помнит, – невозмутимо отозвался тот. – Если происшествие случайное – то и полиции до него дела нет, а если кем-то подобный укус спровоцирован – то можно и поработать.

– Надеюсь, наше путешествие пройдет без подобных эксцессов, – укоризненно посмотрела на мужа Агата. – Право слово, довольно и в Петрограде сомнительных смертей. Едва ли найдется глупец, готовый совершить преступление в столь тесном обществе и ограниченном пространстве.

– Вы не правы, моя дорогая, – возразила баронесса. – Если бы преступник понимал, что его поймают, он никогда бы не совершил своего злодеяния. Корабль не столь уж мал, народу здесь прорва, зато и жертва под рукой. Верно я говорю, Александр Александрович?

– Вы рассуждаете как заправский сыщик, Елизавета Аркадьевна. Но все же я надеюсь, что обойдется без трагических происшествий, – поспешил добавить он, поймав новый осуждающий взгляд супруги.

– Как знать, – поджала губы Меллер. – Нынче весь мир словно с ума посходил. Террористы, лозунги, свары, всем крови подавай…

Продолжить разговор они не смогли: всех пригласили к ужину, где к их четверке за столом присоединились новые люди. Графиня Дольская, великолепная ухоженная статная дама неопределенного возраста, с крупными сапфирами в ушах и прическе, была одета по моде начала века, но ей, с ее стройной фигурой, этот фасон очень шел, подчеркивая тонкую талию. С ней же оказался грузинский князь Геловани – импозантный мужчина с повадками стареющего ловеласа, – который благоразумно переключился с юных прелестниц на особ постарше. Поначалу он расточал комплименты всем дамам, но получил пару досадных ранений от острого как бритва языка баронессы и отступился от нее, а там и вовсе сосредоточился на вдовой графине, осознав, что Агата Германовна с мужем, который явно не потерпит лишнего.

– Скажите, ваше сиятельство, – обратилась к Дольской баронесса вскоре после первого блюда (пусть не любимые домашние щи, по которым Александр тосковал, но уха вышла весьма недурственной). – Вы не из московских ли Дольских? Знавала я одного господина вашей славной фамилии… – мечтательно (или мстительно?) сощурилась она.

– К сожалению, ничего не могу сказать о том господине, госпожа баронесса, – невозмутимо отозвалась графиня. – Род моего покойного супруга, светлая ему память, происходит из Владимирской губернии, там и родня его проживает.

– Как вдова вдове могу только выразить восхищение, что супруг оставил вас с достойным наследством. Прекрасные сапфиры, – с желчной усмешкой проговорила Меллер. – Фамильные?

– Нет, сделанные по заказу. – Графиня и бровью не повела в ответ на замечание, граничившее с оскорблением. – Я бы все отдала, лишь бы Алеша вернулся с той проклятой войны живым, но Господь распорядился иначе.

– Очень сочувствую вашему горю, – тихо проговорила Агата, неосознанно коснувшись руки мужа.

– Благодарю, – сдержанно улыбнулась та. – Но прошу, давайте о другом. Мне кажется, войны и потери – весьма неподходящая тема для застольной беседы. Тем более в такое тревожное время, в преддверии новой смуты…

– Ну что вы, ваша светлость! – поспешил утешить ее князь. – Не думайте, война решительно невозможна, Государь этого не допустит!

– Да, разумеется, – бледно улыбнулась она. – Простите, подобные воспоминания всегда заставляют меня думать о дурном…

Меллер явно так не считала, но, оказавшись в очевидном меньшинстве, сосредоточилась на ужине, лишь изредка отпуская колкие комментарии, но больше не цепляясь к Дольской столь прицельно и упрямо. Они как будто не были знакомы раньше, и совершенно непонятно, отчего баронесса так невзлюбила с первого взгляда сдержанную, элегантную попутчицу. Может, именно за это?..

Болтал больше Геловани, но беседу вел весьма ловко – когда этому не мешала баронесса. Ей он перечить то ли не смел, то ли не умел и каждый раз терялся, однако быстро брал себя в руки. Дольская его внимание принимала благосклонно, и князь буквально расцветал от каждого обращенного к нему слова.

После ужина вернулись к оставленной партии, но прежнее удовольствие от игры не вернулось. Баронесса сделалась невнимательна настолько, что даже Агата не выдержала:

– Скажите, Елизавета Аркадьевна, что вас так расстроило? Я могу чем-то помочь?

– Вы добрая душа, дорогая Агата Германовна, это редкое качество. Куда чаще встречаются лжецы и лицемеры. Все лгут. – Она метнула короткий острый взгляд куда-то в салон. В графиню или князя? Или в кого-то еще, вышедшего только к ужину? – Не обращайте внимания. Во мне слишком много желчи, вот она и ударила в голову, и та разболелась, – сухо улыбнулась она. – Простите старуху, я пойду прилягу. Серж, ступайте развлекаться.

Ходила она, опираясь на отделанную красным деревом трость с серебряным набалдашником в виде головы лошади, и, хотя старалась не хромать, все равно чувствовалось, что каждый шаг дается с трудом и держится она на одной только несгибаемой воле.

Поскольку партия на том закончилась, а Сергей, извинившись, и правда удрал из салона первого класса, Шуховской предложил супруге уйти в каюту.

– Знаете, дорогая Агата, – задумчиво заключил он, – вы, как всегда, были правы. Тут действительно собралось весьма занятное общество…

* * *

7 июня 1913 года

Первая остановка парохода состоялась в Варне. Кто-то из пассажиров, включая чету Шуховских, с большим удовольствием прогулялся по старинным улочкам и поужинал в местном заведении, которое воспринималось уже изрядной экзотикой, хотя, казалось бы, все знакомое, те же блюда можно и в Петрограде найти.

Погода проявила снисхождение и разбавила жару приятным ветром с моря, так что время прошло чудесно. Не горевали, впрочем, и те, кто не пожелал спускаться на берег, подобно сославшейся на нездоровье графине Дольской. Она уверяла, что чудесно отдохнула в тишине, а Варна ей совсем неинтересна – то ли дело Константинополь!

Вскоре после отплытия пассажиров пригласили к завтраку. Произвольная, кто как пожелает, рассадка за столами добавляла обществу непривычной свободы – и развлечения. Сегодня Шуховские оказались в компании графини Дольской и сопровождавшего ее Смольянинова. Отставной полковник был молчалив и в общем разговоре не участвовал, только заботливо и немного неловко ухаживал за спутницей.

Лицо его казалось Александру знакомым и вызывало смутные неприятные ассоциации, что не добавляло симпатии. Он уже выяснил, что на Восточной войне они не пересекались и жил новый знакомый в Екатеринодаре, но избавиться от досадного навязчивого чувства не выходило.

Но сейчас Шуховской упрекнуть его не мог: у него тоже не было настроения на светские беседы, так что разговор вели дамы – ни к чему не обязывающий, светский и почти пустой. О погоде, путешествии, морских красотах и Варне. Судя по всему, графиня действительно бывала там раньше, во всяком случае, разговор поддерживала уверенно и вопросы задавала с пониманием.

Беседу прервали звон за столиком позади Шуховского, на который все обернулись, и раздраженный голос Геловани.

– Как можно при такой профессии иметь настолько кривые руки? – отчитал он стюарда, который, наливая вино, неуклюже смахнул бокал.

– Простите, сударь, – с каменным лицом коротко поклонился тот – молодой мужчина весьма привлекательной наружности. Голос был под стать: низкий, хорошо поставленный, с выразительной хрипотцой. Услышишь – вовек не забудешь. – Я немедленно все уберу.

– Такое вино расплескал, эх! – недовольно качнул головой князь.

– Все-таки он чрезмерно суров с юношей, – посетовала Агата, – вы не находите?

– Горячая южная кровь, – неодобрительно поморщился полковник.

– Анна Олеговна, все в порядке? – окликнула Шуховская графиню, которая замерла, опустив голову и глядя в стол перед собой с непонятным выражением лица.

– Да? – вздрогнула та, подняв взгляд. – Простите, я задумалась… О чем вы говорили?

– Заза Вахтангович слишком суров к этому юноше, он всего лишь разбил бокал, – пояснила Агата. – Говорят, грузины знают толк в вине, но уж слишком бурно он отреагировал… Да вы что-то побледнели, дорогая, вам нездоровится?

– Немного закружилась голова, – слабо улыбнулась графиня. – Простите, со мной порой случается.

– Вы слишком мало едите, – заметила Агата укоризненно. – Возьмите еще тарталетку, они чудесные и очень легкие…

– Благодарю, правда, все в порядке. – Улыбка стала живее. – Уже все прошло.

Однако до конца завтрака Дольская оставалась такой же рассеянной и отвечала невпопад, каждый раз вскидывала взгляд, когда кто-то заходил в салон, так что разговор быстро сошел на нет, а там она вовсе извинилась и первой ушла к себе в каюту. Смольянинов немедленно тоже откланялся.

Вскоре после завтрака общество собралось на палубе у правого борта: совсем близко к «Княгине Ольге» шла стая дельфинов. Морские обитатели словно намеренно красовались, не видя в пароходе угрозы, перепрыгивали из ломаной корабельной тени в открытую воду – и обратно. Они то и дело вылетали из воды, показывая блестящие спины, чем вызывали бурные обсуждения и неподдельную радость у наблюдающих. Не только женщины, но и некоторые мужчины не сдерживали восторженных восклицаний, оживленно обсуждали то немногое, что слышали о дельфиньих повадках.

Шуховской восторгов общества не разделял, за представлением из-за спины супруги наблюдал благосклонно, но больше поглядывал на окружающих людей. К погоде он притерпелся, к тому же поднявшийся вчера утром достаточно прохладный ветер сопровождал их и теперь, так что южная жара перестала угнетать. Агата Германовна чувствовала себя превосходно, и он поминал добрым словом доктора и его совет: кажется, с рецептом полного выздоровления он угадал. Она все еще была чуть менее энергична, нежели до болезни, но уже бодра и пребывала в прекрасном настроении.

Момент, когда слабость Агату все-таки одолела, он заметил тотчас же и предложил:

– Душа моя, пойдемте присядем.

Для удобства отдыхающих здесь, под навесом от солнца, стояли легкие плетеные кресла с удобными подушками на них. Сейчас почти все пустовали.

– Не так уж и плох этот круиз, не так ли? – с умиротворенной улыбкой проговорила Агата, усаживаясь на предложенное место, и благодарно кивнула супругу, который заботливо поправил ей подушку под спиной.

– Вы, как всегда, были правы, – отозвался Александр со смешком.

К здешнему обществу он тоже привык и нашел его не настолько обременительным, как опасался. Оторванность от дома и совместное затворничество действовали на людей умиротворяюще, подталкивали отбросить лишние церемонии.

Очень показательной деталью было, например, то обстоятельство, что решительно все пассажиры первого класса предпочитали выходить на прогулочную палубу через двери для слуг: так было быстрее. Парадные выходы вели из салона первого класса на крытые галереи вдоль бортов по бокам жилой надстройки, и уже те выводили на палубу. Другой путь тоже начинался в салоне, по длинному коридору с каютами по обе стороны он выводил на площадку, через которую то и дело кто-то проходил. Там, в нишах, прятался спуск вниз, к кухне, и подъем на капитанский мостик, расположенный ярусом выше. От суеты каюты первого класса ограждала роскошная двойная дверь в стиле модерн с витражами, сама по себе произведение искусства, от палубы – еще одна, куда проще и по хорошей погоде открытая.

Славным малым оказался и капитан корабля, порой составлявший пассажирам компанию, – отставной военный моряк Сергей Семенович Будкин, который после Восточной войны предпочел мирную службу. Сошелся накоротке Александр и со старым графом Осипом Дмитриевичем Гурьевым – большим оригиналом, человеком чрезвычайного ума и редкой скромности, сколотившим немалое состояние благодаря нескольким громадным заводам, – и его милейшей супругой.

Гурьевы плыли на Всемирную выставку в бельгийском Генте, где демонстрировались некоторые детища графа. Ехали дальним кругом, потому что спешки не было, да и набраться приятных впечатлений хотелось. Осипа Дмитриевича, большого гуманиста и сторонника просвещения, нешуточно коробило от некоторых тамошних порядков вроде устроенного на выставке человеческого зоопарка, но некоторые контракты требовали личного присутствия.

Да и остальные попутчики оказались достаточно милы. Общество быстро притерпелось даже к злому языку баронессы Меллер: все слишком радовались прекрасной погоде и новым впечатлениям, чтобы расстраиваться из-за пустяков.

– Хорошо, что ей стало лучше, – заметила Агата, увидев Дольскую в окружении сразу двух кавалеров: Смольянинова и грузинского князя. – Как вы думаете, мой дорогой, из этого что-нибудь выйдет? – Она жестом привлекла внимание супруга к этой группе.

Эти двое боролись за внимание дамы весьма энергично, но пока не переходили черты, хотя друг о друге отзывались нелестно. Даже странно, что утром полковник ограничился в адрес соперника всего одной, почти нейтральной репликой.

Графиня держала обоих на почтительном расстоянии, но никого не гнала, очевидно получая удовольствие от внимания. За этим романом с интересом наблюдало все общество: не столь уж много здесь имелось развлечений. Князь был горяч и порывист, офицер – упрям и настойчив, и шансы были равны.

– Скандал, – уверенно ответил Александр. – Дай бог, чтобы без дуэли или мордобоя.

– Куда подевался весь ваш романтизм, мой дорогой? – укорила Агата. – Вы стали совершеннейший сухарь!

– Увы, – отрицать очевидное он не стал, – полиция слишком часто видит последствия этакой вот конкуренции.

Но склониться и поцеловать руку супруги он все-таки догадался.

То ли говорила в нем мужская солидарность, то ли пустили корни брошенные в первый вечер баронессой Меллер сомнения, а только Шуховскому были несимпатичны все трое, но больше других – графиня. О покойном муже она как будто горевала – а знаки внимания принимала с видимой охотой. Да утреннее недомогание ее казалось лишь способом привлечь внимание и придать себе флер загадочности. Домыслы, конечно, притом недостойные, и, по совести, корить ее было не за что, но и принимать участие в происходящем Александру не хотелось, даже мысленное.

Первым от почти неразлучной троицы откололся полковник и ушел в сторону кают. Вскоре Дольскую позвала составить ей компанию за лимонадом Гурьева, и князь тоже покинул палубу, оставив предмет своего восхищения в женском обществе. Шуховской нашел это прекрасной идеей – не общество, конечно, а лимонад – и подозвал стюарда. Агата достала из шелковой сумочки небольшой клубок и крючок – она обожала вязать ажурные салфетки, скатерти и воротнички.

– Как думаете, Сашенька, не стоит ли навестить Елизавету Аркадьевну? Она не была за завтраком и до сих пор не выходила на палубу, а она так любит принимать солнечные ванны до полудня!

– Полагаю, стоит подождать до обеда. Племянник же говорил, что тете нездоровится.

Яркое солнце, уютная густая тень от навеса и прекрасный прохладный лимонад располагали к неторопливой беседе. Ветер сносил дым пароходных труб в сторону, машинный гул доносился негромко и вплетался в шум моря, голоса не досаждали, а звучали умиротворяюще. Шуховской, наслаждаясь этим погожим деньком, радовался, что собрался с женой в это путешествие сам, не отправив кого-то из сыновей. Александр им вполне доверял, но все же молодости свойственна легкомысленность в вопросах здоровья, и позаботиться о супруге он предпочел самостоятельно. Безусловно, важнее всего было ее самочувствие, но и ему такой отдых, оказывается, кстати.

– Вы, мой дорогой, нынче особенно похожи на Ваську в Масленичную неделю, – не удержалась Агата.

Шуховской только рассмеялся в ответ. Васькой звали их домашнего черно-белого кота. С хозяином его роднили солидная комплекция и масть: у кота на белой морде красовались широкие «нарисованные» усы и «шапочка», походившая на волосы. Сходство первой отметила дочка, которая и притащила пять лет назад тощего и облезлого кошачьего подростка. С тех пор кот вырос в прекрасного крысолова и сибарита, любимца всей семьи.

Но леность как рукой сняло, когда из дверей, ведущих в каюты первого класса, выскочила молоденькая девица. Это была горничная одной из дам, Шуховской не сразу вспомнил которой, и пару минут назад она в прекрасном настроении миновала эти двери в другом направлении, неся в руках небольшую корзину с бельем.

Что-то случилось, что-то плохое, это было очевидно по ее посеревшему лицу и испуганно округлившимся глазам.

Шуховской вскочил с кресла, но не успел приблизиться: девушка потеряла сознание и рухнула на доски палубы. К ней тут же бросились проходивший мимо стюард и пара оказавшихся поблизости мужчин: они подхватили, бережно перенесли на ближайшее свободное кресло. Привести ее в чувство, однако, не успели, хотя одна из дам достала из сумочки нюхательные соли: всех заставил вздрогнуть переливчатый визг.

В коридор первым бросился Шуховской, следом за ним – еще несколько мужчин. Внимание привлекла распахнутая дверь одной из кают. Одновременно через противоположную дверь вошли люди из салона, привлеченные криком – общие двери звуки не глушили.

В роскошной гостиной при входе обнаружилось неожиданное лицо: там стояла совершенно невозмутимая баронесса Меллер со своей неизменной тростью, на которой она сложила сухие узловатые пальцы.

– Сударыня, это вы кричали? – растерянно спросил граф Гурьев, который вышел из салона и оказался на пороге каюты первым.

– Я, – сдержанно кивнула она.

– Но… почему? – Он изумленно поднял брови.

Она лишь молча указала вперед тростью. Там, при входе в спальню, лежало тело: светлая юбка приоткрывала женские лодыжки. Граф кинулся было вперед, но его остановил оклик Шуховского:

– Подождите! Позвольте мне взглянуть.

Судя по лицу выбежавшей отсюда служанки, ее госпожа не просто упала в обморок. Хватило сделать пару шагов в каюту, чтобы обнаружить главную причину испуга: из живота тела торчала рукоять ножа, а светлое муслиновое платье пропиталось кровью.

– Я видела, как отсюда выскочила девчонка, горничная графини, – холодно проговорила баронесса. – Так и знала, что добром все это не кончится.

– Елизавета Аркадьевна, почему вы кричали? Вы не выглядите напуганной, – посмотрел на нее Александр.

– Зато все немедленно примчались на помощь, – холодно усмехнулась она, указав набалдашником трости на дверь, возле которой озадаченно топтались пассажиры. – Я буду на палубе, если пожелаете задать вопросы.

Растерянные наблюдатели расступились перед баронессой, словно воды перед Моисеем, не смея возразить ни слова и не мешкая.

– Господа, произошло убийство. Прошу всех освободить каюту. Ваше сиятельство, не будете ли вы столь любезны отправить кого-то из обслуги за капитаном и доктором?

– Да, конечно, я в вашем распоряжении! – склонил голову граф, и проход наконец освободили вовсе.

Еще пару тех, кто все утро неотлучно находился на палубе и никак не мог совершить злодеяние, Александр попросил присутствовать при обыске в качестве понятых.

К тому моменту, как появился доктор, а следом за ним – взвинченный и бледный Лейнц, представитель компании, Шуховской уже бегло осмотрел комнаты, оценив размах предстоящего обыска, объяснил привлеченным в роли понятых офицерам их долг и принялся составлять протокол.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнул Лейнц, окинув диким взглядом каюту. При виде тела на полу он позеленел.

– Веду следствие, – ответил Александр, поднявшись из-за туалетного столика, у которого сгибался над листом бумаги. Этот неудобный уголок он выбрал для письма по простой причине: там не было ящичков, сверху в строевом порядке размещались какие-то баночки, флакончики и прочие женские мелочи – словом, выглядел уголок наименее интересным убийце. – Надворный советник Шуховской, сыскная полиция Петрограда. Считаю необходимым разобраться с этим убийством.

– Убийство! – возмущенно выдохнул Лейнц. – Об этом я и хотел поговорить! Не произносите это страшное слово!

Худощавый, суетливый, с темными кудрями и залысинами на лбу, он неплохо смотрелся бы в роли поэта.

– Простите, а как мне это называть? – нахмурился Александр.

– Позвольте вас на два слова. – Лейнц доверительно взял его за локоть, отвел в угол, нервно косясь на труп, над которым без всякой команды уже колдовал что-то корабельный врач, и зашептал страшно: – Дорогой Александр Александрович, необходимо что-то с этим сделать. Мы не можем говорить об убийстве, это совершенно исключено! Может быть, несчастный случай? Госпожа как-то неудачно повернулась…

– Попытка сокрытия преступления, – Шуховской и не пытался понизить голос, хотя представитель компании на него яростно зашикал, – тоже преступление, сударь. Я надеюсь, мне не нужно напоминать, что угрозы должностному лицу или попытка дачи взятки относятся туда же?

– Что вы, что вы, какие взятки! Так, маленькая компенсация неудобств, – заискивающе улыбнулся Лейнц. – Лишь бы не беспокоить уважаемых пассажиров…

– Одного из ваших уважаемых пассажиров только что зарезали. – Шуховской глядел на него сердито, строго и словно даже сделался в этот момент выше ростом, стройнее и шире в плечах. Мысль о том, что преднамеренное убийство могут попытаться замести под ковер, приводила его в негодование, граничащее с яростью. – Даму. Графиню. Чью безопасность вы лично гарантировали при посадке на борт. А теперь ступайте и пригласите капитана или первого помощника!

– Я вам этого так не оставлю! – мстительно пообещал Лейнц.

– Как вам будет угодно, сударь. Но кого-то из командования корабля все же пригласите.

После этого наконец удалось спокойно приступить к следственным действиям.

Тело графини Дольской лежало на спине, одежда и прическа женщины пребывали в беспорядке. Вероятно, она заглянула в спальню, а оттуда выскочил убийца. Все, что бедная женщина успела сделать – это развернуться и кинуться к двери. Даже если она кричала и звала на помощь, за закрытой дверью никто этого не мог услышать: забота о покое пассажиров предсказуемо оказалась палкой о двух концах.

Врач сразу честно предупредил, что в судебной медицине плох, и только подтвердил выводы, уже сделанные Шуховским. Тело было еще теплым, убили ее совсем недавно, но это и так очевидно: прошло меньше получаса, как она ушла с палубы и, очевидно, вскоре после этого погибла. Кто-то набросился сзади, с силой сдавил ее горло, прижал к себе и всадил под ребра нож. Рукоять орудия убийства походила на кортик, но была меньше и изящнее. Кажется, нож был для бумаг.

– Сложно сказать точно, но при таком ударе лезвие наверняка проткнуло сердце, и бедняжка хотя бы недолго мучилась. Обратите внимание, оружие вошло под углом.

– Удар правой рукой, – разглядывая рукоять, предположил Шуховской. – И очень сильный, по рукоять вошло… Прошу, когда будете доставать оружие, сделайте это в перчатках и заверните нож в чистую бумагу, ни в коем случае не протирая, – попросил Александр. – Или вообще его не трогайте, особенно рукоять! Я приду и сам выну.

Метод дактилоскопии был известен еще недостаточно широко, и это давало надежду, что убийца о нем не слышал и оставил отпечатки.

– Как вам будет угодно, – проявил редкую невозмутимость – или осведомленность – пожилой эскулап.

Тут очень кстати явился старший помощник, который смог организовать и носилки, и тех, кто доставит их в лазарет, – не просить же о таком пассажиров! – и присмотр за коридором, чтобы никто не шнырял туда-сюда бесцельно.

Когда тело унесли, Шуховской принялся за обыск. Понятые возмутились, когда полицейский заглянул в комод с бельем погибшей, насилу успокоил чрезмерно щепетильных господ и убедил, что для дела это важно.

Не солгал. Как человек давно и глубоко женатый, да еще имеющий на попечении двух дочерей, Александр большим знатоком всех этих дамских мелочей не был, но все же знал, за что именно платит изрядные суммы, и мог отличить дорогую ткань и тонкую работу от вещиц попроще.

Наряды у графини Дольской были достаточно сдержанные в отделке, но прекрасного качества, соответствующего ее титулу и положению, а вот белье – несравнимо проще, из того, на что Агата Германовна бы только чуть сморщила курносый нос и мягко назвала бы неподходящим. И это при том, что Шуховских не назвать богачами.

Кроме этого контраста, который сам по себе вызывал подозрения, внимание зацепилось только за отсутствие драгоценностей, которые госпожа графиня часто меняла, до сих пор не появившись на людях дважды в одном и том же. Сейф, бесхитростно спрятанный за посредственным масляным натюрмортом в спальне, был очень ловко и умело вскрыт. Впрочем, там и замок-то слова доброго не стоил, на этом при оборудовании корабля решили сэкономить.

Пока картина складывалась очевидной. Вор пробрался в каюту в намерении забрать драгоценности, но хозяйка не вовремя вернулась и застала его за кражей. Преступник схватил нож со стола в спальне – там стоял богатый письменный прибор, и нож гармонировал с ним декором на рукояти.

Вот только эта очевидная картина Шуховскому категорически не нравилась.

Кораблю предстояло еще несколько остановок, следующая из которых – в Константинополе. Пассажирам предлагалась большая прогулка по городу с осмотром достопримечательностей, от которой не отказалась ни Дольская, ни даже баронесса Меллер со своими больными суставами. Почему нельзя было совершить кражу именно тогда?

Если только вор не был в числе пассажиров первого класса. В таком случае, останься он один на корабле, это неизбежно вызвало бы вопросы после обнаружения пропажи. Но тогда никто не мешал сразу сойти с корабля!

Столь хладнокровное убийство… У преступника было не так много времени, чтобы принять решение, но оно было. Вряд ли графиня бегом направилась в спальню. Она вошла, наверняка поправила перед зеркалом прическу… Если Шуховской хоть что-то понимал в женщинах, пройти мимо туалетного столика Дольская, все еще весьма привлекательная и явно дорожащая своей наружностью особа, не могла, тем более пришла она с палубы, где задувал ощутимый ветер. Но преступник вместо того, чтобы спрятаться – хватало места, например, под кроватью или в стенном шкафу, – схватился за попавшееся под руку оружие.

Для обыкновенного вора такое решение выглядело странно, оно выдавало человека опытного – в плохом смысле. Такого, который убивал не впервые, а значит, за ним тянулся достаточно длинный хвост из похожих преступлений. Как жалко, что под рукой не было привычной картотеки! Великолепное подспорье несколько лет назад завели в городской полиции – может, и попал уже туда этот злодей?

Закончив с обыском, Шуховской начал с приведенной в чувство горничной Вареньки, отчаянно, до икоты наревевшейся за время обыска, но уже немного успокоенной.

Оказалось, с графиней она познакомилась всего за сутки до отплытия. Ее наняли на время круиза в агентстве в Севастополе – не сказать, чтобы у графини там имелся большой выбор. Всхлипывая, Варенька горячо доказывала, что она очень старалась и «их сиятельство были довольны». Со слов прислуги, Дольская рисовалась ровно такой, какой представлялась и дворянскому обществу: сдержанная, аккуратная, деликатная, бережливая, но не скупая – странная черта, но, возможно, именно этим объяснялось недорогое белье? Она не повышала голоса, была скромна и приветлива даже с прислугой, не переступая, однако, определенной черты.

Варвара в горничных была недавно, но успела оценить непривередливость и такт графини. Она искренне надеялась, что после круиза Дольская заберет ее с собой, потому что одно удовольствие было прислуживать столь милой особе, которая не требовала невозможного, не распускала рук и даже голоса не повышала. Вела она интересную и насыщенную жизнь, много путешествовала, часто отправлялась в круизы, в Константинополе бывала не раз – и не кичилась этим, просто упомянула вскользь и даже как будто расстроилась из-за этого невольного хвастовства. Личная горничная при такой особе тоже могла бы мир посмотреть…

Неизвестно, что горничная оплакивала больше: добрую женщину или свое неслучившееся будущее, но выглядела в своем горе искренне.

Она же показала, что покойная графиня хранила все свои драгоценности в шкатулке, которая и пропала из спальни. Шкатулка была, как охарактеризовала ее Варвара, «забавной»: вся в красочных цветных фигурах, значках, с узорчиками и диковинными птицами – в общем, явно современная работа, возможно, какого-нибудь модного ювелира. Причем вещица оказалась крупной и увесистой: больше трех вершков высотой и по две пяди на сторону, скорее уж ларец.

После этого разговора Шуховской обратился к помощнику капитана с просьбой организовать постоянную и не слишком навязчивую охрану в обоих концах коридора, призванную наблюдать, кто в какую каюту заходит, для чего в дверных витражах, улучив момент, вытащили по стеклу. Сторожить оставили самых надежных парней с проверенным алиби, обрядили швейцарами – развлечение такое мало кому пришлось по нраву, но прибавка к жалованью решила проблему. Также им был дан приказ досматривать все, что вносит в коридор прислуга, а если вдруг что-то достаточно крупное попытается вынести пассажир – немедленно звать сыщика.

Лейнц пытался это запретить, но спор с капитаном был обречен на провал: команда подчинялась именно ему, а Будкин дал Шуховскому полный карт-бланш. Не жаловался на возможные проблемы, но очень попросил поскорее найти убийцу: победителей не судят. Кто бы спорил!

Александр постарался вспомнить, кто выходил в последний час на палубу с чем-то объемным, благо все это время он просидел в кресле и развлекался именно что наблюдением за отдыхающими. Был стюард с большим подносом, на котором он выносил посуду с чьего-то завтрака, но там не стояло ничего настолько крупного. Был еще солидный мужчина в неброской форме, но он вообще выходил с пустыми руками. Да еще пассажиры, но ничем крупнее бокала или зонтика от солнца никто себя не утруждал.

Потом Александр отправился разговаривать с прислугой в салоне первого класса – с теми из них, кто по долгу службы не отлучался из помещения. На разговоры ушло больше часа, но зато, к собственному удовольствию, Шуховской смог не только убедиться, что шкатулку не выносили в салон, но и заметно ограничить количество подозреваемых. Убийца должен был войти незадолго до графини и выйти лишь после того, как она оставила палубу, или вовсе не покидать злополучный коридор.

Таковых благодаря хорошей погоде и подходящему для прогулок времени нашлось немного: оба ухажера покойной графини, стюард, уборщик – тот самый мужчина в униформе, – баронесса и еще пара женщин весьма хрупкого сложения, едва ли кто-то из них мог удержать Дольскую. Еще в императорском люксе хлопотала личная прислуга, которую тоже стоило поставить в конец списка подозреваемых: новых и случайных людей там не было. Все они могли зайти в каюту незадолго до графини, все могли рассчитывать, что она задержится на палубе подольше, но основных подозреваемых выходило четверо.

Вариант оставался один: преступник отнес ларец в соседнюю каюту и спрятал там. Казалось бы, простейшая задача: перевернуть каюты. Вот только о таком простом решении оставалось лишь мечтать, потому что никто ему не позволит копаться в вещах пассажиров первого класса. Если кого-то, вроде графа Гурьева, он еще мог уговорить на неофициальный осмотр покоев, то к другим даже подступаться не стоило без убедительных оснований.

Вот неприметную каморку у двери, в которой хранились инвентарь для уборки, какой-то инструмент и прочие хозяйственные предметы, Александр осмотрел внимательно. Конечно, все оказалось не так просто, и ларца там не было.

Шуховской навестил лазарет. Доктор его не послушался, нож извлек, чтобы провести вскрытие, но сделал это аккуратно, каким-то медицинским зажимом, так что проверить отпечатки удалось. Жаль только, без пользы: все смазанное, ничего пригодного для опознания.

По словам доктора, Дольской не было и пятидесяти, а вероятно, ближе к сорока, и была она весьма здоровой и крепкой особой, так что барышень из числа подозреваемых он исключил верно.

Оставалось самое ответственное: допрос пассажиров и подозреваемых. И первым делом Шуховской обратился к графине Гурьевой, которая последняя разговаривала с жертвой.

С ее слов, к себе Анна Олеговна отправилась по простой причине: неловко дернулась и расплескала лимонад себе на подол.

– Вы думаете, это была случайность? – уточнил Александр.

– Не знаю, что и думать. Пока вы не спросили, я и допустить иного не могла, – проговорила графиня, задумчиво хмурясь. – Это не было нарочито, но все же… Осип Дмитриевич, помните, я вам говорила, что с ней что-то неладное?

– Да-да, душа моя, – отозвался супруг, в присутствии которого Шуховской вел беседу. – Вы предположили тогда, что ей досаждает внимание этих двух сударей, но природный такт не позволяет придумать достойный предлог, чтобы их не обидеть, но отвадить.

– Верно. А сейчас я думаю, в них ли дело? Они уж третий день вокруг увиваются и прежде настолько не докучали.

– Вы имеете в виду, ее светлость была чем-то взволнована? – спросил Александр.

– В самом деле, – согласилась графиня. – Дай бог памяти, когда это началось… – хмурясь, пробормотала она. – Как будто после завтрака, потому что перед этим она находилась в прекрасном расположении духа.

– Взволнована – или плохо себя чувствовала?

Сцену за завтраком, когда Дольская отчего-то замерла и побледнела, а после была сама не своя, Шуховской прекрасно помнил.

– Не возьмусь судить. Но она постоянно поглядывала на дверь к каютам. Мне даже стало неловко, как будто ей надоело общество и хотелось уединиться…

К сожалению, других деталей Гурьевы не припомнили, но и сказанное давало пищу для размышления. Дольская плохо себя почувствовала или ее выбило из колеи что-то другое?

Уж не являлось ли убийство изначальной целью, лишь для вида прикрытой кражей драгоценностей? Да, оружие злодей нашел в комнате жертвы, но что, если это было частью плана? Не было бы ножа – ударил бы чем-то тяжелым!

Шуховскому не нравилось это дело. Вроде бы простая кража с последствиями, но… Отчего убийца полез туда именно сейчас, а не дождался, скажем, вечера, когда в салоне будут танцы? От какой такой великой жадности вынес всю шкатулку, если горсть украшений запросто мог сунуть в карман и уже этим заработать себе немало денег с куда меньшим риском?

Преступник действовал хладнокровно и уверенно, точно знал, где находится сейф со шкатулкой и как его открыть. Шуховской специально уточнил, в этой части каюты различались весьма заметно. Значит, злодей заранее выяснил, где именно хранятся украшения. Притом Варвара утверждала, что о шкатулке хозяйка никому не рассказывала, да и она сама не болтала лишнего. Конечно, нужные сведения можно было получить у кого-то из прислуги за небольшое вознаграждение, но…

Что-то не клеилось. Или, быть может, то протестовало чутье сыщика?

Слишком много странностей было связано не только с преступлением, но и с убитой, и Шуховской решил для начала поговорить с человеком, первым обратившим на них внимание.

– Здравствуйте еще раз, ваше благородие, – склонил он голову, когда немолодая чопорная горничная открыла дверь и пригласила его к баронессе. Роскошная каюта явно была больше, чем у покойной графини: здесь была весьма просторная гостиная, где Меллер и согласилась принять посетителя.

– Присаживайтесь, Александр Александрович, – царственно повела она рукой в сторону свободного кресла. – Хотите спросить, не я ли убила эту бедняжку?

– Ну что вы, и в мыслях не было, – заверил Шуховской почти искренне. Было, но едва ли баронесса могла нанести тот удар. Воли хватило бы, а вот силы и твердости руки – нет. – Мне запомнилась одна сцена в первый вечер здесь…

– А вы цепкий человек, сударь, – усмехнулась она. – Не трудитесь, с памятью у меня, к счастью, все прекрасно. Избавлю вас также от необходимости задавать наводящие вопросы, сразу помогу следствию. Дольская была обманщицей.

– Что вы имеете в виду?

– Я уж не знаю, – с усмешкой сказала Меллер, – какая она была графиня, но драгоценности у нее – подделки. Во всяком случае, все те, которыми она блистала. Хорошего качества, но подделки.

– Почему вы так уверены?

– Мой отец был ювелиром, до замужества я ему помогала, да и после увлекалась – муж не возражал, – пояснила баронесса. – Он считал это милой причудой. Так вот, я уверяю, что подлинных драгоценностей, если они имелись, ее сиятельство не показывала. Жаль, вы сейчас не сможете узнать, существует ли во Владимирской губернии графский род Дольских… Но вы как будто не особенно-то и удивлены?

– Не удивлен, – не стал он пояснять.

Фальшивые драгоценности куда лучше подлинных сочетались с дешевым бельем. Многочисленные путешествия, о которых говорила горничная, вот не вязались, но поди пойми, были ли они на самом деле и откуда деньги на нынешний вояж!

Но неужели опытный, подготовленный вор не сумел отличить подделку? Впервые связался с драгоценностями, соблазнился на огромный куш? Все же шел убивать?..

Он расспросил баронессу, видела она или слышала что-нибудь до того, как зашла в соседнюю каюту и нашла труп, но здесь защита от звуков сработала прекрасно. Утром Меллер нездоровилось, что вынудило остаться в постели, но позже стало легче, она попросила себе легкий завтрак в каюту. Кажется, именно от нее выходил со своим подносом замеченный Шуховским стюард. Вот только точно сказать, сколько времени прошло между всеми этими событиями, баронесса, к сожалению, не могла.

Стюард – статный голубоглазый красавец и явная гроза женских сердец, тот самый, который разлил утром вино Геловани, – держался с нордической невозмутимостью, хотя имя носил вполне русское: Илья Вагин. Он рассказал, что находился в салоне, откуда его отправили забрать посуду из комнаты баронессы и отнести на кухню. Если где-то на пути он задержался на четверть часа, вполне достаточные для совершения преступления, этого никто не запомнил – хронометры по местной прислуге никто не сверял.

Второй из работников, уборщик, назвался Данилой Ряжиным. Это был хмурый крепкий мужчина лет сорока, и на расспросы он отвечал невнятно – путался, не мог сказать, где именно находился, и вообще юлил. Шуховской почти поверил в чудо: неужели повезло и преступник оказался этаким валенком? Александр надавил на подозреваемого – и тот «раскололся», что, прикрываясь уборкой, спрятался в каморке со швабрами подремать. На палубе первого класса было прохладно даже там, а он в жару очень плохо спал, к тому же работа…

А еще у него были очень крупные грубые руки с заскорузлыми пальцами. С трудом верилось, что подобными можно аккуратно вскрыть сейф, да и след на шее убитой был поменьше.

Геловани и Смольянинов заявили, что находились у себя в каютах, желая освежиться и отдохнуть в прохладе перед обедом. Князь едва не закатил скандал уже от одних только формальных вопросов, и Шуховскому оставалось только мечтать плюнуть на титул, скрутить его да сунуть в «холодную», как бывало с такими вот горячими головами дома.

Полковник к тому же уверял, что никаких странностей в поведении дамы сердца ни за завтраком, ни позже не заметил и если барышне вдруг занемоглось, то на настроении ее это никак не сказалось. Поди пойми, действительно ли не обратил внимания или почему-то упирался.

Документы у всех четверых были в порядке (хотя Геловани предъявил их с большим скандалом и угрозами), но Шуховской этим не удовлетворился, предпочел выяснить всю доступную подноготную.

С персоналом это оказалось просто. Уборщик служил на «Княгине Ольге» уже несколько лет и имел несколько мелких выговоров за лень, лишь дополнительно подтверждавших правдивость его слов, за это же его ругало начальство. Стюард нареканий заработать не успел, потому что был нанят незадолго до отплытия: его предшественник слег не то с простудой, не то с переломом.

Совпадение насторожило, но гораздо более интересные результаты дала проверка пассажиров, с которой Александр насел на представителя компании. Вопрос не беспокоил их лично, так что Лейнц даже не слишком возражал. А уж когда вскрылось преинтересное обстоятельство, что один из них не садился на корабль, тут уж стало не до споров с полицией.

У Шуховского же полностью сложилась часть картины, когда среди пассажиров третьего класса попалась прекрасно известная фамилия: Смолкин Михаил Ефремович. Сразу стало ясно, где Александр видел лицо лже-Смольянинова. Просто за семь лет он изрядно набрал солидности и отпустил усы, но наметанный взгляд сыщика все равно цеплялся.

Распоряжение не поднимать пока шум с проверкой Лейнц принял с достойным смирением, и хотелось верить, что выполнит.

Разоблачать вора Александр не спешил, потому что снова ничего не складывалось. Смолка был вором умелым и ловким, нахальным и хитрым, но из тех, кто кичился своей «профессиональной гордостью» и едва ли взялся бы за нож. Да и в драгоценностях понимал, неужто купился?

Если доверять чутью, то стоило брать князя да стюарда и трясти, невзирая на ругань. Но даже если князь этот гол как сокол – а за душой у него, судя по единственному щегольскому костюму, было не так уж много, – бездоказательно схватить его Шуховской не мог. Даже стюарда не мог, но перемолвился словечком с капитаном, объяснил ему задачу, и тот охотно выделил пару матросов для слежки за стюардом – половчее и посмышленее, из боевых, служивших в морской пехоте в Восточной войне. Имелись на «Княгине Ольге» и такие. Сам же Александр решил понаблюдать за подозреваемым из первого класса.

Если целью была кража, у преступника осталось не так много времени, чтобы забрать шкатулку или хотя бы часть драгоценностей из тайника. Он должен понимать, что время играет против него. А вот если целью было именно убийство, то на шкатулку ему плевать.

Извинившись перед супругой за то, что оставил ее одну (Агата, впрочем, не скучала, с удовольствием обсуждая с парой женщин происшествие и работу полиции), Шуховской присоединился к обществу, благо оба интересных ему господина оказались на виду.

Геловани был хмур и, кажется, неподдельно печален, но достаточно быстро утешился в обществе госпожи Раевской. Она была здесь с мужем – богатым купцом, дряхлым стариком, старше жены лет на сорок, – который мало интересовался окружающим миром и поведением благоверной.

Зато Смолка заметно нервничал. Старался не подавать виду, но постоянно бросал по сторонам тревожные взгляды, а когда всех позвали к обеду, и вовсе сослался на дурное самочувствие и ушел.

«Швейцар» подал условный знак, что пассажир зашел в чужую каюту, и через пару минут Шуховскому пришлось снова извиняться перед супругой за то, что оставляет ее в одиночестве.

Дверь императорского люкса была аккуратно притворена, но не заперта. Конечно, она не позволила себе скрипа, когда Александр распахнул и тихо шагнул внутрь.

Смолкин сноровисто и тщательно обыскивал покои, начав со спальни. Простукивал панели, осмотрел шкаф…

– Под кроватью посмотрите, – посоветовал Шуховской.

– Да уже… – отмахнулся тот, вздрогнул и стремительно обернулся. Бросаться с оружием на полицейского и совершать другие глупости, к счастью, не стал.

– Позвольте полюбопытствовать, Михаил Ефремович, чем это вы тут занимаетесь?

– Следствию помогаю! – огрызнулся тот. – Кто вам даст императорский люкс обыскивать? Никто не даст, знаю я, как вы работаете, а я потихоньку…

– Здесь были слуги в момент кражи, – сообщил Александр. Смолка выругался. – Пойдемте, Михаил Ефремович, поговорим по душам.

– Я Елизавету не убивал! Я вообще с воровством завязал, если хотите знать, и требую…

– Вы бы еще громче кричали, вдруг хозяин услышит, – проворчал Александр. – Идемте, пока по-хорошему прошу.

Ушли они недалеко: самым очевидным местом для разговора Шуховскому показалась его каюта. Такой поворот Смолку явно озадачил, на предложенное место он уселся неуверенно, с неловкостью озираясь. Впрочем, предлагать ему напитки и папиросы полицейский не стал.

– Это что же, вы меня в виновные не записываете? – с подозрением уточнил Смолкин.

– А вы что же, признаться хотите? – хмыкнул Александр, вольготно устроившись в своем кресле. – Рассказывайте, Михаил Ефремович, с чего это вы вдруг решили стать Смольяниновым? Красивой жизни захотелось или дело какое замыслили?

Тот клялся и божился, что ничего дурного не задумывал, с прошлым завязал накрепко и давно уже воровством не промышляет, а даже и вовсе стал законопослушным гражданином, службу себе денежную нашел – почти по профессии. Нанялся к Смирновым, которые одни из лучших в империи сейфы делали. Бог знает, как они поверили вору, но подход к людям он всегда умел найти.

Жалованье устраивало, сбережения кое-какие водились (откуда они взялись, Шуховской уточнять не стал), и задумал он остепениться окончательно, а именно – жениться. Связываться с молодухой, будучи в почтенном возрасте, благоразумно не собирался, здоровье не то, а вот найти какую-нибудь вдову, приятную во всех отношениях…

– Вы что же, за Дольской всерьез ухаживать принялись? – не сдержался Шуховской.

– А отчего нет, – возразил тот упрямо. – Женщина приятная, скромная, да и видно, что не больно-то при деньгах. Уж что каменья ее все подделки сплошь – это я сразу смекитил, – не без гордости сообщил он. – Вот и думайте, на кой мне стекляшки-то воровать, подставляться, да и ее потом, бедную, убивать?

– Продолжайте.

А продолжать было особо нечем. Платить за билет первого класса он пожадничал, договорился кое с кем, чтобы одна каюта «потерялась», ну и занял ее с полной уверенностью. И все было хорошо у Смолкина – до сегодняшнего дня.

Он прекрасно понимал, что обман вскроется, тем более Шуховского узнал: напрямую они пересекались один раз и давно, но въедливость столичного сыска с обретением им нового начальства стала костью в горле его извечных противников. Смолкин не придумал ничего лучше, кроме как взяться за поиски самостоятельно, а потом сделать вид, что шкатулку нашел у себя в каюте.

– Если бы я ее украл, я бы или в императорском люксе припрятал, или у вас, уж извините.

– Тем не менее у меня ее нет, и вариантов остается немного. Вы во время убийства были у себя. Видели кого-нибудь? Слышали?

Оказалось, видел: к нему явился разбираться Геловани. Очень ругался и требовал не стоять на пути у его искренних горячих чувств и счастья, но, по мнению Смолкина, личное счастье тот намеревался составить с невиданными богатствами графини, в которые верил безоговорочно.

С одной стороны, алиби князю это не давало – вспомнить, когда именно состоялся визит, Смолкин не мог. Не обеспечивало подобное и невиновности рассказчика, но Шуховской все равно едва сдержался от ругательства: какого черта ни один из них не сказал об этом разговоре раньше?! Ладно лже-Смольянинов, он полиции привык не доверять, но если князь – человек честный, ему-то что было скрывать? Или скандала стыдился? Или тоже не такой уж честный?..

Сцену за столом он тоже вспомнил.

– По-моему, она на того хлыща смотрела, с которым ее Варька крутит…

– Какого хлыща? – подобрался Шуховской, а когда Смолкин описал пресловутого стюарда, не сдержался. – Да что ж ты мне голову морочишь?! – едва не подскочил он. – Что ты сразу этого не сказал?! Спрашивал же!

– А я с легашами откровенничать не привык, – зыркнул Смолка. – Ты вот со мной, Александр Александрович, по-человечески поговорил, поверил, что я не крал и не убивал, вот и я тебе честно обсказал. А что, опознал ты этого хлыща?

– Разберемся, – отмахнулся Шуховской. – Ступай, Михал Ефремыч. Спасибо.

– И что, нешто хозяевам здешним не сдашь? – уточнил он с подозрением.

– Если бы ты пришел сразу и все честно рассказал – не сдал бы, – не преминул ворчливо заметить Александр. – А так Лейнц уже знает о подлоге, так что придется тебе в третий класс перебираться.

– И на том спасибо, – вздохнул Смолка. Понимал, что легко отделается, за махинацию могли наказать строже.

Выпроводив бывшего вора, Александр полез в сейф. Фамильных драгоценностей у Шуховских не водилось, зато револьвер был с собой – на всякий случай.

* * *

Про Вагина ничего плохого сказать не могли. Спокойный, молчаливый, замкнутый, но аккуратный и исполнительный – и на том все. Он не походил на закоренелого преступника, а вернее, походил на самую опасную их категорию: людей умных и безжалостных, которых всегда бывает очень сложно поймать и которых никакими силами уже не перевоспитаешь. Клеймить его виновным Шуховской не спешил, а все же преступление само говорило о злодее лучше всех стереотипов.

Брать его готовились тщательно, в курсе было всего несколько человек – и, кажется, у них получилось не вызвать подозрений. Во всяком случае, на палубу с подносом с фруктами и шампанским, якобы предназначенным для кого-то из пассажиров, он поднялся невозмутимо. А вот дальше сообразил, что влип, и подтвердил свою виновность яростным сопротивлением.

Поднос отлетел в одного из матросов, второго – здоровяка семи пудов весом – Вагин отшвырнул, как бумажную декорацию, и ринулся к борту, проигнорировав выстрел в воздух и приказ стоять. Опрокинул еще одного матроса… Шуховской не колебался.

Подстреленная нога подломилась. Беглец прокатился по палубе, попытался вскочить, но тут уж раззадоренные моряки не подвели, скрутили.

Вагин не пикнул. Когда его пытались поймать, когда подстрелили. Когда, перетянув абы чем ногу, тащили в лазарет. Даже когда доктор, страшно недовольный навязчивым вниманием Шуховского, доставал пулю, раненый не издал ни звука. Эскулап поглядывал на него озадаченно, но лишних вопросов не задавал.

Александр, наблюдавший за операцией, отчетливо понимал две вещи. Во-первых, допрашивать этого типа бесполезно – совершенно точно, и слова не скажет. Но, во-вторых, куда хуже было то, что это молчание, это пугающее умение терпеть боль – все давало понять, что влез Шуховской в крайне дрянную историю. Не ведут себя так обычные душегубы, и даже выдающиеся – не ведут.

Посадив его под замок и наказав глаз не спускать, Александр пошел выяснять подробности в других местах.

Варвара, когда полицейский заговорил с ней строго и без сантиментов, вновь разрыдалась и во всем созналась. Ну как во всем… Что влюбилась в красавца Вагина без памяти – обходительный, добрый, не пьет ни капельки. Как в такого не влюбиться?! Ну и позволила себе с ним миловаться в хозяйской каюте в отсутствие графини, а больше того, сама похвасталась шкатулкой с драгоценностями и сейф показала. Он видимого интереса не проявил, оттого дуреха на него и не подумала, когда Дольскую убили. Да и стыдно признаться было.

Александр не сомневался, что глупость эта спасла ей жизнь, иначе убийца непременно избавился бы от свидетельницы. Глупость и болтливость, потому что о романе парочки знал не один только Смолкин, и Вагин наверняка побоялся привлечь лишнее внимание.

Пальба на палубе очень впечатлила пассажиров, и это немало помогло их сознательности. Тут уже можно было искать шкатулку не стесняясь, и первым делом Александр обратился к Геловани – с глазу на глаз, чтобы гордый князь не обиделся.

– К вам в каюту, Заза Вахтангович, была подброшена шкатулка с поддельными драгоценностями, выкраденная у графини Дольской, – заговорил он сдержанно.

– Поддельными? – ахнул Геловани.

– Убийца об этом не знал, но факт доказанный, – заверил Шуховской. – Вероятно, графиня не рискнула везти с собой подлинные сокровища, но ее это не спасло. Злодея мы взяли, но некоторые признаки намекают, что он действовал не один. Вы человек сильный и мужественный, – польстил он, – но если кто ночью проберется и спящего, не дай бог, убьет? Или яду подсыплет?

– Я никакой шкатулки не видел, – нахмурился он.

– Дозвольте в вашем присутствии поискать, – попросил Александр. – Тишком. А там уж я объявлю, что вещи нашлись и злодеям вовсе ничего не светит.

Опасался он одного, что князь драгоценности нашел и решил присвоить, а на слово в то, что это фальшивки, не поверит – едва ли он настолько хорошо разбирался в камнях. Наверное, и мысль такая мелькнула, но, к счастью, осторожность победила.

Причину гордого отказа допускать кого-то к своим вещам еще Смолкин правильно определил: князь был весьма беден и, вероятно, стыдился показывать свой скудный багаж посторонним, опасаясь насмешек. На Шуховского поглядывал с подозрением, словно горячий нервный конь, однако невозмутимость последнего его успокаивала.

С остальными хозяевами подозрительных кают Шуховской намеревался провести такой же разговор, если с первого раза не угадает, но – повезло, шкатулка нашлась. С нею Александр и обосновался в каюте капитана – вместе с ее хозяином.

– И что, это все стекляшки? – полюбопытствовал тот, разглядывая сверкающее богатство. – А так и не скажешь.

– Выходит, что так. Мне, Сергей Семенович, знаете что не дает покоя? – сказал Шуховской. – Отчего он шкатулку-то взял? У него было время вынести драгоценности отдельно, если они являлись целью.

– А если для отвода глаз взял? Ну и князя подставить на случай обыска, – предположил Будкин.

– Может, и так. А может, только шкатулка тут и подлинная? – Александр задумчиво выдвинул один из ящичков и аккуратной кучкой вытряхнул из него сверкающее великолепие. Та же участь постигла остальные отделения.

Что можно сказать точно, ларец сработал большой мастер. В затейливом узоре из пересекающихся геометрических фигур угадывались и птицы, и рыбы, и даже цифры. Стоило бы привлечь для уверенного заключения кого-то сведущего, вроде баронессы Меллер, но не хотелось привлекать посторонних к такому делу, которое с каждым новым открывшимся обстоятельством пахло все гаже.

Внимательно осмотрев ящички, Шуховской отложил их и придвинул основу.

– Что вы там ищете? – не утерпел Будкин.

– Я, кажется, уже нашел… – рассеянно ответил полицейский. – Тут есть потайное отделение, осталось разобраться, как оно открывается. У вас шильца не найдется?

Секрет в шкатулке оказался простым, и через несколько минут в руки Александра из потайного отделения выпал простой белый конверт, достаточно пухлый, чтобы вмещать пару листов бумаги. Надписей на нем никаких не было, зато он был проклеен и скреплен красным сургучом с неразборчивой печатью.

– Сдается мне, именно ради этого весь сырбор. – Шуховской рассеянно похлопал конвертом по ладони.

– Хотите вскрыть?

– Знаете, Сергей Семенович, что-то мне подсказывает: к этому письму даже притрагиваться опасно.

– Полагаете, отравлено? – озадачился Будкин.

– Полагаю, что ради него графиня Дольская – кем бы она ни была на самом деле – оказалась на этом корабле в каюте первого класса, которую едва ли могла себе позволить, и заплатила за него жизнью. Драгоценности, шкатулка эта, наряды… И ее убийца, у которого разве что испарина на лбу выступила, когда из него пулю вынимали. Нет, господин капитан, лучше нам с вами не знать, что в этом письме и кому оно адресовано. Надеюсь, за ним в Константинополе придут те, кто знает, как поступить правильно. Но самый главный вопрос, конечно, что делать с этим Вагиным?..

Искать решение последней проблемы Шуховскому не пришлось. Вскоре их беседа над аккуратно сложенной обратно шкатулкой прервалась появлением растерянного и даже напуганного матроса с известием, что Илья Вагин умер от отравления цианидом. Учитывая, что в каморку, где он был заперт, никто не входил, вариант оставался всего один.

Вызывало досаду, что некоторые вопросы остались без ответа. На что он рассчитывал, пряча шкатулку? Знал ли о письме или стремился убить Дольскую, а шкатулку выкрал и подбросил Геловани, намереваясь переложить на него вину? Кем Вагин был на самом деле? А кем – графиня?..

Гулять по Константинополю на следующий день Шуховские не пошли. Александр был взвинчен и напряжен в ожидании последствий происшествия, но словно бы эта шкатулка, забравшая жизни двух человек, никого здесь не интересовала. Он почти уже поверил, что целью было именно убийство, а письмо оказалось в шкатулке случайно, может, вообще осталось от прежних хозяев. Непонятная обида подзуживала плюнуть на все и вскрыть конверт, но подобного он себе, конечно, не позволил. Во всяком случае, пока.

Никто не явился и после того, как спустили на берег оба тела. Возить с собой мертвецов на круизном пароходе было бы слишком странной причудой. Хлопотал об этом Лейнц, он же отдал какие-то распоряжения по поводу похорон, так что Александр нехотя признал полезным и этого человека.

Агата Германовна лишь кротко вздыхала, поглядывая на встревоженного супруга, и порой выходила принять солнечную ванну на палубу, а также, улучив подходящий момент, заботливо отпаивала Александра чаем и следила за тем, чтобы хоть немного поел. Она обладала редким умением не задавать лишних вопросов.

Тот, кого Александр ждал, явился к закату, когда Шуховской почти перестал ждать новостей. Сопровождал его представитель великокняжеской фамилии, очевидно, в роли гаранта добрых намерений, и назвал Михаилом Николаевичем. На вид – самый заурядный чиновник пятого класса и выше. Солидный, с усами и аккуратной бородкой, блестящей на лбу лысиной и превосходными манерами. А обо всем остальном исчерпывающе говорило положение Чрезвычайного и Полномочного Посла Российской империи при его величестве султане.

Михаила Николаевича интересовала судьба Дольской – и ее убийцы. Кажется, одинаково расстроило и то обстоятельство, что женщину убили, и то, как закончил жизнь преступник. Расспросил, покивал. Чрезвычайно обрадовался, что уцелела шкатулка вместе с письмом. Конверт забрал сразу, придирчиво изучив печать. Заметил с явной грустью:

– Будете дома, поставьте свечку за упокой души усопшей рабы божией Елены. Она была прекрасным человеком.

Елены…

– Прекрасным, но – кем? – без особой надежды спросил Шуховской. – И кому служил Вагин?

– Видите ли, Александр Александрович, – помешкав, медленно проговорил дипломат, – сейчас в мире очень неспокойно, все висит на волоске. Я не открываю вам страшной тайны – люди, разбирающиеся в высокой политике, понимают это и сами. Порта никогда не была нашим другом и никогда им не будет. Если война грянет со дня на день, расклад для нас в Черном море будет… трудным. России выгодно, чтобы османы занялись своими внутренними противоречиями. Графиня Дольская – с вашего позволения я продолжу называть ее так – была одной из тех, кто многое сделал в данном направлении. У вас ведь в полиции используются агенты, вам должно быть близко это понятие.

– Я, грешным делом, думал, что Вагин служил кайзеру…

– Из-за внешности? – понимающе улыбнулся Михаил Николаевич. – Германии здешний театр куда менее интересен. Порта, может быть, Великобритания… Сколько существуют наши страны, столько Англия старается стравить нас с турками. Не важно, кто он по рождению, но личность приметная. В одной достаточно известной труппе гастролировал с театральными и цирковыми номерами, в Турции часто бывал… Артист – прозвище. Голос у него – главная особая примета была.

– Дольская его, наверное, по голосу и опознала. – Александр припомнил, как за завтраком графиня вдруг побледнела, и встревожился. – Но отчего бросил шкатулку, не попытался отыскать письмо?

– В нашем деле очень многое решается личными связями, – пояснил дипломат. – Я почти уверен, что ваше предположение верно: он не знал о письме, а шкатулку выкрал и подбросил, чтобы отвлечь внимание. О письме даже я не знал.

Ларец действительно оказался ценен сам по себе – не из-за тонкой работы, он содержал ключ к шифру. Но забирать его посол не стал, зато объяснил, кто и когда за ним придет, и после откланялся.

Так и вышло. И Александр наконец смог вздохнуть спокойно.

* * *

«Княгиня Ольга» огибала каменистый, обдуваемый ветрами мыс Геллы на выходе из пролива Дарданеллы в Средиземное море. Все пассажиры собрались на палубах, чтобы любоваться видами – они того стоили. Остались позади древние твердыни – Чименлик и Чанаккале. Ветер сменился и притих, так что над палубой висел душный зной, но даже Шуховской пообвыкся и не ворчал. Если неподвижно сидеть под навесом и потягивать холодный лимонад, жара не казалась губительной.

– Вы, милый мой, темнее тучи после этой трагической истории, – все же заговорила Агата о том, что ее беспокоило. – Убийца понес наказание и наказал себя много тяжелее, чем могла бы рука палача. Разве это не главное?

– Едва ли он был добрым христианином, – отозвался Шуховской.

– Да хоть бы и нет. Магометане тоже знают, что это грех. А коли он вовсе не верил в Бога, то бедного мальчика остается лишь пожалеть.

– Бедный мальчик, – повторил Александр, качнул головой. – Вы слишком добры, Агата Германовна. Но отчего вы решили, будто он магометанин?

– Он всегда с таким видом подавал шампанское и коньяк, словно совершает нечто отвратительное, вот мы и шутили с Гурьевой, что он магометанской веры, – легкомысленно улыбнулась она, даже не представляя, насколько в этом своем наблюдении оказалась близка к истине. – Но вы все же слишком расстроены. Отчего?

– Пустое, – отмахнулся он. – Не идут из головы слова баронессы в первый вечер, помните? Что все здесь врут. Вот как интересно вышло. И Дольская лгала, и оба ухажера ее, и не только…

– Можно подумать, вы впервые сталкиваетесь с человеческим обманом. – Супруга поглядела на него изумленно. – Люди часто стараются казаться не тем, кем являются. Уж вам ли не знать!

– Это верно, но… – Шуховской несколько смутился своего философского порыва. – Занятно то, что притворялись кем-то другим все, кто имел отношение к этой истории. Шкатулки с секретом. Только у кого-то в ящичках пустота да паутина, а у некоторых – смертельный яд…

– Знаете, мой дорогой Александр Александрович, вам непременно стоит сейчас плотно отобедать. – Агата похлопала мужа по ладони. – Я уверена, что все эти мысли – от одного только голода, вы за завтраком были излишне скромны.

– Вы, как всегда, правы. Идемте, уже скоро будут приглашать к обеду. Щи местный повар, видать, готовить не умеет, зато рыба выходит божественной…

Шуховская достаточно хорошо знала своего супруга, чтобы понимать: правды он не сказал, и вовсе не пустые философствования его донимали. Но хотя бы встряхнулся, а это уже немало!

Александра же терзало недоброе предчувствие. Едва ли ему или кому-то еще из пассажиров лично аукнется это происшествие, не считая с позором выдворенного из первого класса Смолкина, но… Упоминание близкой войны совсем не радовало того, кто всего несколько лет как вернулся с Восточной. Казалось бы, только-только сумели выдохнуть, привыкнуть к миру, и что же?

Частью чего именно была эта история? Скольких жизней стоила – и скольких будет?..

Александра Лавалье
Холодное сердце Ялты

Август 1913 года, Ялта

Тихон Петрович Пересветов, смаргивая слезы, наблюдал за входящей в ялтинский порт парусной яхтой. Он поспорил с собой на татарский пирожок, что это идет «Королева Виктория». Осталось дождаться, когда корабль повернется боком, чтобы прочесть название.

Гадать по яхтам стало любимым развлечением судебного следователя Московского сыска в служебной поездке в Крым. Вот уже третью неделю Тихон Петрович находился здесь по воле князя Гагарина-Стурдза, оплатившего пребывание Пересветова в Ялте.

Городок оказался небольшим: набережная да две главные улицы. На изучение местности и ялтинских нравов пытливому уму Тихона понадобилось всего три дня. Затем пришлось выдумать учить разновидности яхт. Сухопутному москвичу все они казались одинаковыми, но Тихон усердно расспрашивал матросов, в чем разница.

Еще хотелось научиться смотреть на море без слез. Местные говорили, это возможно. Но пока Тихон Петрович морю проигрывал.

Он отер глаза, и яхта наконец повернулась к нему боком. Называлась она «Счастливая». Вот это название! Тихон нахмурился. В детстве мать всегда говорила: «Будь скромнее, не гневи удачу. И, как поймаешь, не болтай!» А тут – сразу «Счастливая»! Как бы не было беды…

Вздохнув, Тихон Петрович отвернулся от моря. Что за невезение! И яхту не угадал, и пирожок не выиграл.

– Сегодня к вечеру в Ялту прибывает банкир из Одессы по фамилии Рафаилович. Поселится в вашей гостинице, – произнес рядом ровный, будто скучающий голос. – Присмотритесь к нему, какими привычками обладает, нет ли особых причуд. У вас всего пара дней, после планирую пригласить его в «Bem-beyaz».

Говоря эти слова, князь Гагарин-Стурдза смотрел на море. Со стороны могло показаться, будто два случайных человека завели пустую курортную беседу. Закончив, князь равнодушно кивнул и удалился. Тихон, поддерживая ту же иллюзию, вежливо приподнял шляпу ему в спину. Это было одной из договоренностей, заключенных еще в Москве: не демонстрировать знакомство прилюдно.

К своим сорока годам московский судебный следователь Тихон Пересветов стал широко известен в узких кругах. После знаменитого рождественского расследования, случившегося более десяти лет назад (когда Тихон нечаянно спас императора), сам губернатор прислал ему записку с просьбой оказать услугу частного характера. Небольшую и несложную – всего-то выяснить, где губернаторский зять вечера проводит. Тихон выяснил, и обе стороны остались довольны. Губернатор – быстротой и результатом, а Тихон – вознаграждением, равным его полугодовому окладу в сыске. Затем последовали другие записки с заказами. Так, незаметно для себя, Тихон Пересветов превратился в наемного сыщика. Если бы он жил в Америке, то непременно заказал бы себе золоченую карточку с надписью «Частный детективъ г-н Пересветов», но в Москве 1913 года он по-прежнему ходил на службу в сыскную полицию, а частные заказы выполнял за счет редких выходных. О неформальной его деятельности знали все сослуживцы – и если и завидовали, то молча, а вслух высказывали лишь презрительное, окрестив Тихона «хвостометом». Мол, усердно перед высшим светом хвостом метет. Но Тихон не мел, он работал.

Господин полицмейстер на деятельность Пересветова недовольно морщился, но препятствий не чинил, тем более что лето в Москве – тихое время, работы сыскной совсем нет. Благородные по дачам разъезжаются; заводские, что на заработки приезжают, обратно в деревни бегут, полями да хозяйством заниматься; воровские отправляются «на гастроли» по курортным городам. Остальная Москва спит все лето, и кажется, что ничего не может заставить москвичей нарушить Уголовное уложение. Для этого ведь шевелиться надо, а лень. Поэтому, получив от князя Гагарина-Стурдза¹ записку, Тихон обрадовался, поскорее написал рапорт на внеочередной отпуск и отправился в Крым. Князь снял ему номер в недорогой гостинице, повыше от набережной, на горе, а сам поселился за городом, в уединенном дворце в мавританском стиле, который носил красивое название «Bem-beyaz»².

Князь Михаил Евгеньевич Гагарин-Стурдза был высоким, весьма холеным молодым человеком, а черные кудри придавали ему вид романтического поэта. Об этом впечатлении он знал и беззастенчиво им пользовался. В поддержку образа говорил Михаил Евгеньевич плавно и задумчиво, время от времени смотрел вдаль, печально улыбался капризным изгибом губы и не позволял себе живости. И увлечение князь завел себе под стать – выращивать экзотические лимоны в собственной оранжерее.

В том, что образ этот обманчив, Тихон убедился довольно быстро, наблюдая за князем в моменты, когда тот думал, что его никто не видит. Тогда черты лица князя обретали жесткость, рот складывался в линию, а ореховые глаза становились темнее.

Людьми князь окружил себя любопытными, но странными, по интересам и положению от него далекими. Кружок состоял из самого Михаила Евгеньевича, маленького лысоватого грека по фамилии Такопуло и шумного, многоговорящего нижегородского адвоката Льва Юрьевича Зарудного. И если винодел, хоть искренне радел за свое дело, ничем примечательным не отличился, адвокат Зарудный в прошлом году прославился громким делом. И вот в эту компанию князь планировал пригласить банкира Рафаиловича.

Тихон же проводил время, наблюдая за компанией сквозь потайное окошко. Гостиная «Bem-beyaz» была оформлена в восточном духе. И главным его украшением были машрабии, деревянные резные решетки, закрывающие окна. И гостям князя было невдомек, что некоторые окна были фальшивыми. Перемещаясь между ними, Тихон мог спокойно осматривать зал с разных сторон, наблюдать за гостями и слышать все, о чем говорилось внутри. В его обязанности входило наблюдать и собирать информацию о людях, заинтересовавших Михаила Евгеньевича.

Вот только игра, затеянная князем, Тихону оставалась непонятна. На излишне прямые вопросы князь демонстративно выписывал дополнительный чек «за неудобства», что раздражало судебного следователя еще сильнее. Тихон злился, принимал чеки и… ситуация не менялась.

Алексей Федорович Эйлер легко выпрыгнул из экипажа, будто и не было перед этим трех суток в дороге. Это и неудивительно, Алексею шел лишь двадцать второй год. Быстро оглядевшись, он подал руку красивой даме, своей матери Елене Сергеевне. А к ним уже спешила хозяйка гостиницы.

Эйлеры бывали в Ялте и прежде, но останавливались в арендованных дачах. В этом году Елена Сергеевна выбрала для проживания новую, только отстроенную у набережной гостиницу с подходящим названием «Вилла Елена»³. Как говорилось в рекламном проспекте, четырехэтажное здание стиля модерн было окружено собственным парком, имело водяное отопление и подъемную машину. В реальности здание оказалось роскошным. Даже Алексею, не склонному к сантиментам, подумалось, что примерно так должны выглядеть дворцы где-то во Франции.

Хозяйка гостиницы Лидия Тимофеевна Тихомирова была тоже своего рода достопримечательностью. Красота ей была дана необычайная, достававшаяся от татарских предков. Изящная, черноглазая и чернобровая, Лидия Тимофеевна носила прозвание Ялтинской Мадонны. Зайти полюбоваться на хозяйку было для отдыхающих одним из любимых развлечений. Муж Лидии Тимофеевны, купец Тихомиров, пару лет назад скончался, оставив жене гостиницу да пару галантерейных лавок на набережной.

Вечером каждого дня Лидия Тимофеевна спускалась в общую залу к постояльцам. Организовывался своего рода салон, в котором обсуждали новости, музицировали, а в особо пасмурные дни даже играли в фанты. Благодаря этим вечерам постояльцы отеля (хоть он и был в полсотни номеров) перезнакомились и прониклись друг к другу соседской симпатией. Ровно в двенадцать ночи Лидия Тимофеевна прощалась с гостями и уходила к себе.

Алексею нравилось это «салонное» время. Этикет позволял оставить мать в кругу других господ, а сам он мог уделить внимание научным изысканиям. Его, как студента медицинского факультета, более всего занимал вопрос возможностей климатолечения. Если Елену Сергеевну привлекали в Ялту блеск моря и несвойственные России тропические парки, то ее сына интересовали заполненные чахоточными больными верхние улочки города. Елена Сергеевна изыскания сына не приветствовала, но и запретить не могла. Вздыхая, она лишь просила возвращаться с окраин до темноты.

Тихон Петрович Пересветов за дни своего пребывания успел обжиться в городе, его даже стали узнавать. Не так много господ каждое утро на рассвете делают гимнастическую разминку на берегу моря, после чего дополнительно отправляются на конную прогулку. Курортное общество большей своей частью к обеду только просыпалось, и на этом фоне Тихон выглядел едва ли не сумасбродом. Зато быстро свел знакомства с нужными «утренними» людьми: молочниками, уборщиками, разносчиками газет. Словом, с теми, чье присутствие незаметно, но кто в курсе всех новостей.

Это давало определенную фору: например, чтобы арендовать лошадь, ему не нужно было дожидаться открытия конного двора⁴. Он приходил когда вздумается (в немыслимую рань!) и, кивнув сонному сторожу, сам седлал коня и отправлялся на прогулку.

Сегодняшняя тропа привела его к природной достопримечательности: каменным чашам, по которым вниз стекает горная река. Интереснейшее место – и ванна, и водопад единовременно. Тихон прочитал о нем в брошюре, составленной Ялтинским горным клубом⁵.

Вверх, к водопадам, можно было добраться только пешком, и, несмотря на раннее время, к тонкому деревцу, зажатому среди камней, был привязан белый конь. Судя по оснастке и породистости коня, человек приехал вполне состоятельный, не простолюдин. Видимо, тоже из курортников – местные выбирают лошадей попроще.

Тихон привязал своего коня рядом и принялся карабкаться по камням, надеясь отыскать каменную чашу, достаточно глубокую, чтобы была возможность в нее погрузиться. Эта идея будоражила его воображение, уж точно в Москве такого развлечения не найдешь!

Однако его опередили: в одной из каменных чаш уже купалась дама.

Тихон замер и неслышно попятился. Правильно было бы написать, что от смущения или из вежливости, но нет. Тихон еле сдерживал смех и не хотел выдать себя им. Уж больно реальная картинка не соответствовала многажды описанному пасторальному сюжету, в котором пастушок подглядывает за прекрасной купальщицей. Его нимфа попискивала, заходя в ледяную воду, неуклюже соскальзывала по мокрым камням, хваталась за выступы синеющими пальцами, пока с визгом и ругательствами, недостойными дамы, окончательно не плюхнулась в воду. И уже секунду спустя… хотелось бы сказать «вылетела обратно», но нет, купальщица выползла из воды по ближайшему плоскому камню. Единственное, что выдавало в ней настоящую нимфу, – черная змеиная коса, прилипшая к белым ягодицам.

Тихон сделал еще несколько шагов назад, не удержался и тоже упал, поскользнувшись на мокрых камнях. Вдобавок на голову ему посыпались невесть откуда взявшиеся мелкие камешки. Беззвучно ругаясь, он поднялся и пошел обратно, к коням.

Дама явилась не скоро, минут через двадцать. Румянец, неизбежный после такого купания, почти сошел с ее лица. Косу она распустила, видимо давая волосам просохнуть.

Дама оказалась не так юна, как показалось Тихону изначально. По всей видимости, ей было ближе к тридцати. Взглянув внимательнее, Тихон подумал, что сделал верный шаг, отступив. Горянка, в кафтане и шароварах, как ходят татары здесь. Такая и прирезать может, коли что не по нраву окажется.

Преувеличенно вежливо поздоровавшись, Тихон сделал вид, что только спешился и теперь собирается пройти к водопадам.

Если дама и была смущена внезапной встречей, то не выдала этого. Равнодушно глянув, она прошла к своему коню и легко, не прося помощи, вскочила в седло. Мужское, стоит заметить. А затем, глядя на Тихона сверху, отчего вышло высокомерно, она сказала:

– Будете купаться, заходите правее, там полого. И будьте бдительны, здесь много лишних глаз.

Тихон почувствовал, что теперь румянец появился и у него. И как она догадалась? Тихон успел почиститься и обсохнуть. Дама дернула уголком губ, будто в насмешке, и отвернулась.

Неловко вышло. Тихон по мальчишеской привычке взъерошил волосы пятерней и поймал себя на непривычном доселе желании: дерзкую всадницу хотелось догнать и… Чепуха какая-то, глупость! Никогда Тихон Пересветов за дамами не бегал.

С возрастом буйности пшеничных кудрей Тихона поубавилось, но эта малость никак не уменьшила дамского интереса к нему. И так складывалось, что дамы организовывали все сами: появлялись в жизни Тихона, влюблялись, приглашали на встречи и требовали любви в ответ. Однако каждая из некогда любимых женщин рано или поздно задавала судебному следователю вопрос, на который ему не хотелось отвечать. В результате женщина обижалась и пропадала. А Тихон ждал появления следующей, такой же самостоятельной.

Поэтому к сорока годам Тихон Петрович оказался женат на работе, а главной женщиной его жизни была приходящая кухарка Даша.

Отчет о привычках банкира Рафаиловича, предоставленный Тихоном на следующий день князю, ничего особенного в себе не содержал: банкир был слаб сердцем (принимал капли трижды в день) да усердно следовал правилам иудейского вероисповедания. Все это нетрудно было приметить, наблюдая за банкиром в ресторане и общей зале гостиницы. Человек, уже в возрасте, устоявшийся.

В ответ князь только кивнул и задумчиво посмотрел вдаль. Тихона немного раздражала манера вести дела таким образом, невозможно было понять, что делать дальше.

Этим вечером в гостинице «Вилла Елена» была объявлена лекция знаменитого доктора Сосновского о пользе виноградолечения. Доктор прославился тем, что с помощью ялтинского климата излечился от чахотки, а после остался жить в Крыму.

Приморские курорты, изобилующие красотой, при этом были весьма скудны на развлечения. Поэтому любое событие, будь то спектакль или лекция, становилось в разы значимее. На вопрос Тихона о сопровождении на лекцию князь поморщился и ответил недовольно:

– Необходимости нет. Запретить вам не могу. Коли интересуетесь виноградом, сходите. Но вечер не служебный и оплачиваться не будет.

Тихон сжал зубы и заставил себя проглотить унижение. А про себя принял решение отправиться в «Виллу Елена» хотя бы назло князю.

Цену на лекцию о виноградной пользе назначили немыслимую, в три раза выше, чем подобная стоила бы в Москве. Однако желающих оздоровиться это не остановило.

В ресторане «Виллы Елена», где происходило мероприятие, не было свободных мест. Тихон вошел в зал и остановился возле чаши с приветственным крюшоном.

Похоже, что хозяева решили создать в ресторане «Виллы Елена» подобие самой Ялты: столики стояли между вазонами с тропическими растениями, журчала вода в миниатюрных фонтанчиках, посвистывали разноцветные птички в ажурных деревянных клетках. На каждом столике на серебряных блюдах лежал виноград – виновник сегодняшнего сбора и предмет обсуждения. Гостей собралось уже достаточно много, хоть до начала еще оставалось время.

Приветливо улыбаясь, на Тихона смотрела хозяйка «Виллы Елена». Его горянка, хоть и одетая в шелка по последней моде. Зато стало понятно, откуда у коня дорогая подпруга. Тихон моментально укорил себя в профессиональном недосмотре. Как же так вышло, что за три недели в Ялте он не узнал, как выглядит одна из самых обсуждаемых фигур в городе? Хотя, возможно, именно фигуру он смог разглядеть лучше других.

– Как вам идет платье… хотя и прежде было неплохо… – склонившись в самом учтивом поклоне, протянул Тихон Петрович и замер. Что будет? Никогда в жизни Тихон Пересветов не говорил женщинам гадостей. А тут… не удержался, будто сам черт руководил им в присутствии этой дамы.

Лидия Тимофеевна улыбнулась, и Тихон почти физически ощутил, как в него воткнулись два невидимых кинжала.

– Добро пожаловать в «Виллу Елена»! – медовым голосом произнесла хозяйка. – Угощайтесь крюшоном. И будьте осторожны, он сегодня удался!

Тихон моргнул. То ли послышалось, то ли ему сейчас угрожали? И это… завораживало.

Лидия Тимофеевна приветственно качнула головой и перешла к другим гостям. А ему снова захотелось бежать за ней. Усилием воли Тихон заставил себя остаться на месте, зачерпнул ладонью лед из охлаждающей чаши под крюшоном и держал в руке, пока стук в ушах не успокоился.

Зал гудел в ожидании начала, а Тихон разглядывал собравшихся. Большинство лиц были ему знакомы, встречались на променаде. Природа наделила судебного следователя хорошей визуальной памятью, но и он, ведомый профессиональным, никогда не смотрел «просто так», а намеренно подмечал особенности лиц и места. И сейчас, разглядывая зал, он будто составлял у себя в голове карту ресторана.

В центре карты, конечно же, оказалась Лидия Тимофеевна. Не специально, а как хозяйка. Ее позиция была за одним из столиков в центре. Рядом с ней, спиной к Тихону, сидели богато одетая дама и молодой человек, вероятно сын той дамы.

Князь Гагарин-Стурдза был тут же, за соседним столиком. Рядом с ним, выставив на стол бутылку вина собственного производства, сидел винодел Николай Иванович Такопуло. Это было для него в порядке вещей: купец направо и налево рассказывал о своей продукции, рекламируя ее, и сам потреблял только свое вино. Поэтому Тихон не удивился.

Остальные княжеские гости расселись кто где. Банкир Рафаилович сидел в отдалении и недовольно обмахивался приглашением, будто ему душно. Хотя сегодняшний вечер выдался гораздо свежее, чем предыдущие, и в распахнутые окна задувал приятный морской ветерок.

Адвокат Зарудный распускал перья в кругу незнакомых Пересветову дам и был собой весьма доволен. Лекция о пользе винограда его, скорее всего, и не интересовала.

За одним из дальних столиков Тихон заметил личность неожиданную. Пару лет назад встречались в Москве при обстоятельствах крайне неприятных – один из мелких клерков покончил с собой из-за непомерных карточных долгов. И все указывало на то, что долгам его поспособствовал Иван Сергеевич Поклевский. Известный в узких кругах профессиональный картежник, а попросту – шулер, господин Поклевский специализировался на вовлечении в игру новичков.

Сейчас Иван Сергеевич выглядел расслабленным, лениво перекидывался замечаниями с соседями и ничего предосудительного не совершал. Однако Тихон дал себе слово не спускать с него глаз.

Знаменитый доктор Сосновский появился в зале минута в минуту. Ни на кого не глядя, прошел к импровизированной сцене. Слегка раздраженно махнул рукой, призывая прекратить излишне бурные аплодисменты. Устало оперся на трость, дожидаясь тишины.

Доктор был уже в годах. Расцвет его исследовательской деятельности случился более тридцати лет назад, и то, как доктор начал читать лекцию, говорило о том, что за эти годы он изрядно подустал вдохновлять публику виноградолечением.

Довольно монотонно господин Сосновский поведал все то, что много раз перепечатывалось в различных научных сборниках. Например, о том, что лечебными считаются не все сорта винограда и лучшие из них – шасла и чауш; потреблять виноград стоило до шести килограммов в день, предварительно очистив каждую ягодку от косточек и кожуры⁶.

Алексей Эйлер слушал без познавательного интереса, но с восторгом. Для него это был восторг от живого прикосновения к истории медицинской науки.

Однако остальная публика, заинтересованная в развлечениях больше, чем в оздоровлении, начала скучать. В разных концах зала то и дело вспыхивали шепотки, еще сдерживаемые чувством приличия, доктор, как опытный лектор, не реагировал на них и продолжал вещать, не делая пауз и не меняя тона.

– Ах, доктор! – внезапно раздался резкий, будто укоряющий выкрик. – Отчего же вы хвалите только пару сортов винограда? Да разве другие могут быть хуже? Под тем же солнцем растут да на той же земле… Позвольте все-таки усомниться!

Доктор запнулся на полуслове и поискал глазами наглеца. Им оказался винодел Николай Иванович Такопуло. Купец сидел, развязно откинувшись на стуле и с хитринкой поглядывал на лектора, будто приглашая поиграть. Доктор внимательно оглядел говорившего, его позу, бутылку вина и вздохнул. На каждой лекции обязательно случается подобный «умник». Поэтому доктор, не имея возможности проигнорировать вопрос, повторил то, что уже говорил по этому поводу, только еще суше и скучнее. Но Такопуло не сдавался:

– Постойте, доктор! По-вашему, выходит, что божественный напиток, виноградное вино, и вовсе никакой пользы не имеет! Это крайне досадно слышать! – Винодел от возмущения даже приподнялся.

Доктор отвернулся от него и ответил в воздух:

– Вред вину придает не сорт винограда, а получаемые в ходе брожения этанол и углекислый газ.

– Да как же! – Винодел все-таки вскочил. – Вы же не будете отрицать непосредственную пользу виноградного вина в деле приведения человека в благодушное и даже радостное состояние?! Это ли не цель существования человека, испытывать радость?

Публика заметно оживилась. Скучная лекция на глазах превращалась в философский спор о сути человеческого бытия.

Грек стоял, подергивая усами, держа на вытянутой руке бокал с вином, будто шпагу, необходимую ему в сражении за правду. Доктор в свою очередь дернул ноздрями, выпрямился, крепче опираясь на трость, и отчеканил с видом человека, который заранее знает, что слова его не будут услышаны:

– Вино делает ровно то, что и вы сейчас: помогает выдавать желаемое за действительное. Благодушное, как вы изволили выразиться, состояние вызывается воздействием алкоголя на нервные клетки организма. То, что вы зовете радостью, – всего лишь сбой в работе мозговых структур. Так что искренне рекомендую вам впредь отказаться от распития виноградного вина!

– Да неужели? – Грек демонстративно глотнул из бокала, а потом, оторвав крупную виноградину от ветки, небрежно кинул ее в рот. И в ту же секунду некрасиво дернулся, подавившись, присвистнул горлом, хрюкнул и выронил бокал. Тот брызгами разлетелся по мозаичному полу. Сам винодел рухнул на колени прямо в стекло и, судорожно хрипя, пытался вздохнуть. Пожилой доктор Сосновский попятился, будто не понимая, какую игру на этот раз затеял неприятный гость.

Сразу же стало шумно. Гости повскакивали с мест, двигая стульями, и, вытянув шеи, стали охать и давать советы.

Тихон Петрович тоже вскочил, оглядывая зал. Князь Гагарин-Стурдза, сидевший с виноделом за одним столом, вставать не стал, лишь наклонил голову, чтобы лучше видеть Такопуло, лицо его выражало недовольство. Банкир Рафаилович крутил головой, пытаясь ослабить жесткий воротник, и бледнел, будто ему тоже не хватало воздуха. Адвокат улыбался и подбадривал охающих дам. А вот Поклевского на месте не было, и за спинами гостей его тоже разглядеть не удалось.

Тем временем молодой человек, сидевший за одним столиком с Лидией Тимофеевной, вскочил и бросился к виноделу. Бедный грек хрипел и начинал синеть. В этот момент князь в раздражении заявил:

– Николай Иванович, довольно, вы переигрываете!

Разумеется, грек остался равнодушен к его приказанию.

Дама, к которой обратился молодой человек, встала и огляделась, выискивая взглядом прислугу. И тут Тихон ее узнал: Елена Сергеевна Эйлер. Они познакомились как раз во время знаменитого его расследования в Дворянском собрании. А прыгучий молодой человек, стало быть, ее сын, Алеша Эйлер. Только он уже совсем не малыш, каким был на прошлой их встрече.

Пока у Тихона в голове вспышками проносились воспоминания, Алексей ловко перевесил винодела себе через руку и принялся резко и ритмично бить его по спине.

Доктор Сосновский, не стремясь участвовать в спасательной операции, снял очки и принялся их рассеянно протирать.

В зал вернулась Елена Сергеевна. Паренек из прислуги нес за ней саквояж, из тех, которые носят доктора.

– Помогите мне! – обращаясь сразу ко всем, скомандовал Алексей.

Пожилой Сосновский в ужасе отшатнулся, а Тихон, наоборот, быстрыми шагами приблизился.

– Берите его за ноги!

Вдвоем они уложили пострадавшего на импровизированную сцену, Алексей запрокинул виноделу голову:

– Держите пока так!

Тихон послушно взял, как велено. А Алексей, раскрыв саквояж, достал из него бутыль со спиртом и длинные изогнутые щипцы. Щедро плеснув спиртом на больного, на свои руки и инструмент, Алексей разжал лежащему челюсть и медленно ввел щипцы внутрь.

В зале снова заохали, зашевелились, пытаясь отодвинуться от отвратительного зрелища. Тихон смотрел в лицо молодого врача и дивился, насколько отрешенным оно было в сей момент. Он будто вместе с щипцами был внутри своего пациента.

Несколько длительных мгновений спустя Алексей вытянул щипцы обратно. В них была зажата виноградина.

– Надо же, не лопнула, – по-мальчишески удивился Алексей. – Это хорошо.

Зал разразился аплодисментами, а Елена Сергеевна мелко, чтобы никто не заметил, перекрестила сына. Но Алексей бросил щипцы, быстро наклонился к греку и вдохнул воздух в приоткрытые губы пациента. Тихон еле успел отпрянуть.

Хлопки в зале резко смолкли.

– Господа, это дикость! Вульгарщина!⁷ – раздались недовольные возгласы.

Но в этот момент винодел дернулся, закашлял. Алексей перевернул его на бок, и процедура спасения закончилась некрасивым зрелищем. Дамы спешно принялись покидать зал. Однако после этого Такопуло задышал и был уже, несомненно, жив.

Алексей покрутил головой и, заметив Лидию Тимофеевну, которая, как хозяйка, не могла уйти, прокричал:

– Будьте добры, Лидия Тимофеевна, распорядитесь сыскать транспорт! Пациента нужно доставить в местный госпиталь.

Тихон тоже отыскал взглядом свою горянку, и то, что он увидел, ему не понравилось. Князь Гагарин-Стурдза стоял в непосредственной близи от нее и шептал что-то успокоительное, а после последовал за нею в поисках транспорта. Весьма несвойственное князю добросердечие.

Через десять минут незадачливого винодела увезли в госпиталь, Алексей отправился с ним. Пол затерли, столы расставили по местам. Доктор Сосновский удалился, ни с кем не попрощавшись. Вечер закончился, дав пищу для пересудов курортному обществу на ближайшие дни, и каждый считал своим долгом подогреть ее.

На следующий день тираж местной газеты «Русская ривьера» раскупили в считаные минуты. Газета писала о самом главном: во-первых, как проводит день местный герой Алексей Федорович Эйлер; во-вторых, как самочувствие спасенного господина Такопуло; и самое детальное внимание уделялось вопросу, как князь Михаил Евгеньевич Гагарин-Стурдза ухаживает за вдовой Тихомировой. Во избежание скандала прямыми словами, разумеется, это не называлось. Но русское общество искусству читать между строк обучено сызмальства, и поэтому короткие строки, сообщающие, что князь прибыл в гостиницу «Вилла Елена» с букетом и подарочным свертком, понимались абсолютно верно. А дальше в ход шли рассказы очевидцев, наблюдающих, как каждый день в обеденное время князь занимал лучший столик в ресторане и увлеченно беседовал с хозяйкой.

Тихона это злило неимоверно. Из-за болезни Такопуло вечерние собрания во дворце не происходили, по другим вопросам князь его тоже не вызывал. Неожиданно для себя Тихон так же обрел привычку обедать в «Вилле Елена», хоть это было накладно. Его антипатия к князю, приправленная банальной, но оттого не менее мучительной ревностью, усиливалась день ото дня. Каждое утро Тихон отправлялся на конную прогулку к водопадам, надеясь встретить там не владелицу фешенебельной гостиницы, а прекрасную горянку, но Лидия Тимофеевна не приезжала. Зато на встречах с князем присутствовала ежедневно, встречала ласково и проводила с ним достаточно времени, чтобы выказать расположение, не нарушая норм приличия.

Князь же… князь при ней играл «душечку». Он одаривал комплиментами наряды, был внимателен к переменам настроения, спрашивал мнение по разным вопросам и внимательно слушал ответ. Словом, делал все то, что мужчина без интереса к даме делать не будет. Ну не может мужчину интересовать мнение дамы о курортном налоге! Иногда Тихону невыносимо хотелось вмешаться и сообщить об этом Лидии Тимофеевне. В другие же дни – взять у князя пару уроков обольщения, потому что ему, в отличие от князя, доставался пустой равнодушный взгляд.

Но самой главной проблемой было то, что ревность Тихона пугала. Подозрительность была частью его профессии, и профессиональному сыщику Пересветову не нравилось произошедшее на лекции (как и то, что стало происходить после). Только как понять, это профессиональное чутье говорит или задетое князем мужское эго? Тихон выбрал пойти знакомым путем – задать вопросы людям причастным, но невовлеченным.

Доктор Сосновский встретиться с ним отказался. После происшествия на лекции, предвосхищая паломничество любопытствующих, доктор закрыл прием и в городе тоже перестал показываться.

Зато молодого героя Алексея Эйлера отыскать было легче легкого. Теперь каждая ялтинской собаке было известно, что студент-медик занимает с матушкой смежные апартаменты с южной стороны четвертого этажа «Виллы Елена». Говорили, из них открывается лучший вид на море.

Алексей Федорович встретил Тихона приветливо:

– Как хорошо, что вы зашли! Совсем забыл поблагодарить вас за помощь, а ведь она была очень кстати! Как ваше имя?

Тихон предпочел не тратить времени на объяснения, что прежде им уже доводилось встречаться, коротко представился и перешел к волнующим вопросам.

– Скажите, Алексей Федорович, было ли что-то, что показалось вам странным? Во время лекции или, может, после нее?

Студент кивнул с готовностью, будто уже имел ответ:

– Я нашел такое, когда анализировал произошедшее. Это, знаете ли, обязательная практика для медика – обдумывать случившуюся операцию.

Тихон слегка улыбнулся гордости, прозвучавшей в мальчишеских словах, но согласно кивнул. Ему такой подход казался правильным.

– Так вот, когда я обхватил господина Такопуло, чтобы помочь ему вытолкнуть инородное тело из дыхательных путей, я почувствовал, что его сорочка абсолютно мокрая. Пациент к тому времени успел сильно вспотеть, а ведь было совсем нежарко. С одной стороны, потливость могла возникнуть из-за кашля, или он попросту мог вспотеть от страха. Но прошла всего пара минут – все же недостаточно, чтобы промочить сорочку. Вы помните, как господин Такопуло задирал доктора Сосновского и бравировал? Только мне кажется, что этой бравадой он пытался скрыть нервозность. Он постоянно оглядывался на князя, когда говорил, будто ища его поддержки или одобрения. Он говорил преувеличенно громко, привлекая внимание всех присутствующих. Хотя я даже не могу предположить зачем…

Студент замолчал, а Тихон подумал, что в этом свете слова князя «Вы переигрываете!» обретают иной смысл. Будто у Такопуло и была задача играть, но до определенного предела. А пресловутая виноградина сбила этот процесс. Но… если это запланированный скандал, то для какой цели? Какую, черт возьми, игру затеял князь? В том, что Такопуло лишь пешка, Тихон не сомневался.

Гостевой вечер во дворце князя был назначен только неделю спустя. Гости собрались в том же составе, как обычно, к восьми вечера, Тихон занял свой пост за узорчатой решеткой. Князь безбожно опаздывал. Гости уже несколько раз поздравили господина Такопуло с выздоровлением, обсудили свежие новости, угостились аперитивом и начинали выказывать беспокойство.

Князь явился двумя часами спустя, довольный, да не один. Как только Тихон разглядел нового гостя, настроение его из плохого стало отвратительным. Князь, наоборот, сиял, будто у него лимон зацвел.

– Господа! – провозгласил он сразу по приезде. – Наш тесный кружок увеличивается! Позвольте вам представить Ивана Сергеевича Поклевского. Вы не поверите, он карточный игрок, и, уверяю вас, лучший в своем деле!

Тихон, хоть его никто и не видел, выразительно приподнял бровь. Неожиданно было, что князь, до сих пор собиравший подробную информацию о каждом госте, в этот раз Тихону задания не давал. Второй странностью было то, что князь не стал скрывать сомнительных достижений Поклевского и напрямую сообщил гостям, кто перед ними.

К слову, заподозрить в Иване Сергеевиче карточного шулера можно лишь в самую последнюю очередь. Выглядел он скорее как купец средней руки. Такой же неспешный, деловитый, даже чуть неповоротливый. От прохиндея вроде как ждешь тонкости черт, юркости, суетливости да бегающего взгляда. Но кому, как не судебному следователю, знать, сколь схожи люди «тайных» профессий с тем, как они представляются стереотипно.

Тихон размышлял об этом, пока господа ужинали и предавались пустой болтовне. А после князь сообщил, будто по большому секрету:

– Господа, нас сегодня ждет интереснейшее развлечение! Мне удалось уговорить Ивана Сергеевича продемонстрировать нам за карточным столом его профессиональное мастерство. Поверьте, это будет незабываемо!

Все воодушевились, а банкир Рафаилович насупился и произнес:

– Прошу меня простить, вынужден отказаться. Иудейская вера запрещает предаваться азарту, ибо выигрыш в игре подобен воровству.

Возникла неловкая пауза. Князь повернулся к своему новому гостю, но шулер неспешно вытер усы, широко улыбнулся и ласково, будто с маленьким разговаривал, предложил банкиру:

– Если вас только деньги беспокоят, то сегодня предлагаю обойтись без них. Будем играть по-студенчески, на пуговицы!

Господа удивленно загалдели:

– Как на пуговицы? Объясните!

Теперь, уже широко улыбаясь всем своим малышам, Иван Сергеевич произнес:

– Это очень просто, господа, чистой воды баловство. Проигравший партию срезает со своего костюма любую пуговицу. Самый невезучий рискует отправиться домой, придерживая брюки двумя руками!

Все засмеялись и сочли условия подходящими.

– Михаил Евгеньевич, будьте любезны, прикажите подать ножницы!

Но Рафаилович упрямо повторил:

– С вашего позволения я все-таки воздержусь.

Иван Сергеевич аккуратно взял его под локоток и повел к карточному столу:

– Разумеется, неволить вас никто не станет. Но окажите честь, посидите с нами за компанию.

Все расселись вокруг круглого стола и в ожидании уставились на картежника. Тот, распечатывая и тасуя новую колоду, произнес:

– Признаюсь вам, господа, как бы я ни любил сложные игры, в которых требуется выдержка, и расчет, и даже отменная память, но самой увлекательной я все-таки считаю простую игру «В дурака»⁸. В ней все просто, все равны. И почти не бывает случайностей, а значит, победа зависит вовсе не от судьбы или благоволения фортуны, а от самого человека. Предлагаю с нее и начать!

Поклевский раздал карты, обходя сидящего рядом с ним все еще насупленного банкира.

Игра началась и шла вроде как совсем обычно, только Иван Сергеевич держал свои карты так, чтобы они были видны Рафаиловичу. Первым остался «в дураках» адвокат Зарудный. Лев Юрьевич так искренне расстроился и так не хотел срезать пуговицу со своего щегольского костюма, что изрядно повеселил этим остальных.

На этой волне второй кон получился азартнее. Всем было интересно, кому выпадет следующему пуговицу срезать? Рафаилович по-прежнему держался вне игры, но в карты своего соседа смотрел внимательнее, временами пытаясь подсказывать. Банкир и сам не заметил, как вовлекся и переживал за карты Ивана Сергеевича, как за свои. И когда тот очень глупо сбросил козырного туза, не удержался и воскликнул:

– Да что же вы творите? Как можно? У вас же дама была!

Поклевский, который благодаря своей ошибке остался «в дураках», виновато улыбнулся:

– Бывает и на старуху проруха. Просчитался я.

Рафаилович вскипел:

– Какой же вы профессионал, коли на ровном месте ошибаетесь! Так не годится! Проиграли вот из-за вас! Срезайте пуговицу! Ошибаетесь – извольте расплатиться! А мне впредь отдельно сдавайте!

Иван Сергеевич покорно срезал пуговицу, делая вид, что не слышал заветного «проиграли», и миролюбиво раздал карты – теперь уже на всех мужчин за столом.

В следующем коне Рафаилович сражался горячее остальных. Он подскакивал от нетерпения, бил с размаху картой о стол и, когда первым сдал все карты, даже станцевал весьма короткий, но убедительно победный танец.

Тихон в своем убежище тянул шею изо всех сил, чтобы не упустить ни единой детали. Не каждый день удается лицезреть работу такого мастера. Бедняга Рафаилович и не подозревает, что только что стал демонстрацией умения Поклевского вовлекать в игру сомневающихся. Тихону было прекрасно видно, как на третьем кону Иван Сергеевич помогал банкиру выигрывать, оберегая его ходы и подкидывая соперникам сложные карты. Если бы игра шла на деньги, уже в следующей игре окрыленный удачей Рафаилович начал бы делать рисковые ставки. Тихон это понимал, и князь, судя по довольной блуждающей улыбке, тоже.

Спустя пару часов адвокат Зарудный, срезая седьмую пуговицу со своего костюма, взмолился о пощаде:

– Господа, прошу вас, давайте прекратим игру! Вас это веселит, но у меня осталась единственная пуговица на брюках. Умоляю, сохраните мою честь, остановитесь!

Все засмеялись, а князь неожиданно поддержал несчастного:

– И правда, господа, мы довольно потешили удачу. Лев Юрьевич, вот вам утешительный приз. Вы сможете купить на него целый сундук пуговиц!

И князь протянул господину Зарудному золотой империал⁹.

Все уважительно загудели. А князь нетерпеливо продолжил:

– Господа, идемте же на диваны, я приготовил для вас еще один сюрприз.

Все переместились в восточную гостиную. Лакей вынес напитки и сигары.

– Мне кажется, весьма символично, что сегодня, в вечер карточных игр, я хочу угостить вас сигарами, которые я привез из Монте-Карло. Обожаю это место! Дух игры, роскоши и некоторого безумства, которое не может не присутствовать в казино! Но, должен вам сказать, Ялта ничуть не хуже. Она еще юна, наивна, но, помяните мое слово, однажды она заиграет всеми красками и затмит французское побережье! Угощайтесь, господа, вкусите же дух Монте-Карло!

Все расселись по низким диванам, расслабленно, неспешно закурили. И вдруг в гостиной раздался выстрел, потом еще один, еще и еще.

Тихон припал к окошку. «Стреляли» сигары. Загораясь, сигара издавала страшный звук. Господа вскакивали, с криками откидывали от себя «взорвавшиеся» сигары, испуганно оглядывались вокруг.

Князь хохотал, как ребенок:

– Это хлопушки, господа! Хлопушки! Не волнуйтесь, они безопасны! Но видели бы вы свои лица…

Тихон нахмурился. Отвратительная шутка¹⁰.

Господа, слегка оправившись от шока, еще стыдясь за свой испуг, толпились в центре гостиной, разглядывали сигары и бравировали друг перед другом предположениями, что за вещество могло давать такой ужасный звук. Они стояли так, что не могли видеть то, что сверху открывалось Тихону. Банкир Рафаилович, у которого так же, как у других, перед лицом «взорвалась» сигара, вдруг сморщился, будто от боли, схватился за грудь и принялся сползать по дивану. Он хватал ртом воздух и не мог даже захрипеть. Тихон, опасаясь за жизнь пожилого банкира, не выдержал и крикнул:

– Господа, Рафаиловичу плохо!

Все обернулись к банкиру, засуетились, никто даже не задался вопросом, откуда прозвучал голос. Только князь бросил на решетку недобрый взгляд, но Тихона в этот момент совсем не беспокоило его неудовольствие.

Мужчины сгрудились у скрючившегося на диване Рафаиловича, тот стремительно бледнел и напрягался, будто пытался пересилить боль. Но буквально через минуту вдруг обмяк.

– Господин Рафаилович? – неловко позвал его винодел.

Князь приблизился и приложил палец к сонной артерии пожилого банкира, постоял так пару секунд.

– Он умер, господа, – равнодушным голосом объявил князь.

Рефлекторный шаг назад – первое, что делают люди, осознавая, что перед ними мертвец. Все отодвинулись, и только князь достал носовой платок и тщательно вытер палец, которым только что прикасался к банкиру. Лицо князя было недовольным, будто Рафаилович испортил ему вечер.

– Полагаю, надо звать полицию, – со вздохом произнес адвокат Зарудный.

Поклевский откашлялся. Все обернулись.

– По некоторым причинам, господа, я предпочел бы не встречаться с полицией. Посему откланяюсь. Буду премного благодарен, если вы не станете упоминать о моем присутствии на этом вечере!

И он удалился под растерянное молчание остальных. Тихон видел, как Иван Сергеевич спрятал в карман свою сигару и, проходя мимо карточного стола, одним движением отставил один стул к стене, чтобы сложилось впечатление, что играли четверо.

– Вы тоже идите, господа! – неожиданно предложил князь. – Мы все видели, что смерть господина Рафаиловича произошла естественным путем. Полагаю, моего свидетельства полиции будет достаточно.

Господа, виновато прощаясь, удалились один за другим.

Полицейские прибыли не скоро, почти три часа прошло. Все это время князь сидел в гостиной и задумчиво курил. Присутствие покойника ему совсем не мешало.

Тихон тоже ждал полицию и дивился ее нерасторопности. Да если бы это было убийство, за три часа все улики разбежались бы и следы заветрились! В Москве полицмейстер по три шкуры спустил бы с каждого за такое «рвение»! Ялтинские же вошли неспешно, оглядываясь. Не столько, чтобы изучить обстановку, а изумляясь богатству дворца. Затем завернули труп в холстину и унесли, не задав хозяину и пары вопросов.

А утром произошло неожиданное: князь дал Тихону Петровичу расчет.

Мальчишка принес записку с требованием явиться в княжеский дворец рано, судебный следователь и позавтракать не успел. Тихон поспешил к нанимателю.

Из кабинета князя раздавались голоса.

– Что ж, это меняет дело. Если все так просто, а главное, дешево, то зачем же усложнять?

Мужчины в кабинете засмеялись.

Тихон отступил за угол, помня об уговоре с князем. Из кабинета вышел адвокат Зарудный. Довольно мрачный, будто и не смеялся только что. Тихон удивился. Прежде он не замечал дел между Зарудным и князем, они будто лишь приятельствовали. Или так только казалось?

Когда он вошел в кабинет, князь убирал в папку некую бумагу. Но следующие слова князя заставили его тут же забыть и о бумаге, и о Зарудном.

Михаил Евгеньевич был бледнее обычного, неодет, отчего только сильнее соответствовал образу романтичного поэта. Без особых прелюдий князь выписал судебному следователю последний чек, а потом печально вздохнул и объяснил:

– Вы многажды задавали мне вопрос, для чего все эти наблюдения за гостями… И сейчас я могу вам признаться. Все просто: я коллекционирую личности. Мне нравится знать о людях досконально все. Чуть больше, чем они хотели бы сами рассказать. В чем им нравится спать, что предпочитают на завтрак, кем воспитываются внебрачные дети… И вы мне помогали это знать. Но мое любопытство к ялтинскому обществу насытилось. Достаточно. Потерян азарт. Стало быть, и вам работы больше нет. Я намереваюсь в ближайшее время отправиться обратно в Москву. Полагаю, и вы не задержитесь здесь. Ваш номер в гостинице оплачен до завтра. Прощайте, Тихон Петрович!

Тихон в смятении покинул дворец князя. Он был готов получить нагоняй за вчерашний свой вскрик, был готов дать отчет о наблюдениях за гостями, но совсем не был готов к тому, что князю… наскучило. А Лидия Тимофеевна как же? Если судить по количеству подарков, преподнесенных ей, князь изрядно вложился в эти ухаживания. И вдруг решил оборвать?

В Москве за князем закрепилась слава покорителя дам. Говорили, счет его побед уже перевалил за сотню (а ведь князю не было и тридцати!). Будто не бывало такой дамы, которая бы рано или поздно не уступила князю. Флирт и романтичные вздыхания в счет не шли. Михаил Евгеньевич начинал ухаживать с одной лишь целью – покорить! И никогда не отступал.

Меньше всего Тихону хотелось, чтобы Лидия Тимофеевна стала очередным номером в победах князя, но резкая перемена планов настораживала. Не таков человек князь, чтобы из-за смерти пожилого банкира сворачивать с пути. Или эта смерть важнее, чем кажется?

Тихон одернул самого себя. Привычка видеть во всяком событии умысел помогала в профессии, но временами страшно раздражала его самого. Передумал князь – и ладно, может, слишком мелкая сошка для него госпожа Тихомирова. И все же, повинуясь неясному порыву, Тихон первым делом по возвращении в гостиницу продлил номер на четыре дня и отправился слушать, что говорят в городе.

Оставалось только дивиться, как быстро в Ялте разносятся сплетни. К вечеру вся набережная знала, что князь Гагарин-Стурдза оставил красавицу Лидию Тимофеевну и намеревается отбыть в Москву.

Лидию Тимофеевну жалели и осуждали одновременно. Непозволительно даме, даже вдове, столь открыто иметь роман, да еще не окончившийся свадьбой. Переживания заставляли публику держаться ближе к ресторану и галантерейным лавкам Тихомировой. Неудивительно, если этим вечером заведения сделали тройную выручку. Все хотели собственными глазами убедиться в глубине страданий брошенной вдовы.

Однако Лидия Тимофеевна была в порядке. Тихон выяснил это со всей достоверностью на следующее утро. Хотя сначала ему так не показалось.

Они встретились на той же тропе, ведущей к водопадам. Завидев впереди белого коня и всадницу с черной косой, Тихон не раздумывая пришпорил своего коня и поравнялся с Лидией Тимофеевной. Она повернула голову, но не выказала ни удивления, ни радости, ни гнева. Можно было уловить лишь тень недовольства, тщательно замаскированную под равнодушие.

– Лидия Тимофеевна! Простите меня! – выпалил Тихон Петрович. – Я был груб и не прав.

Да, это хорошие слова. Они позволят начать все сначала. Недаром он готовил их несколько дней.

– Вы прощены.

И Лидия Тимофеевна продолжила равнодушно смотреть на дорогу.

И это все? Не зная, что делать дальше, Тихон произнес банальное:

– Должно быть, я помешал вашей прогулке…

– Вы правы. Утро – единственное время, когда я могу побыть одна, весь остальной день вокруг меня люди.

Ничего себе! Так откровенно его еще никто не выпроваживал.

– Я не уйду! – не успев подумать, заявил Тихон. – Все это время я караулил вас на этой тропе, чтобы извиниться!

Лидия Тимофеевна усмехнулась:

– В горах много троп, вы могли караулить меня до зимы.

– Тем более!

– Но вы уже извинились…

– Не верьте мне! Мне совсем не стыдно! Я с удовольствием подсматривал бы за вами снова, если бы вы дали мне такой шанс!

Лидия Тимофеевна слегка покраснела:

– Вы просто хам.

– Несомненно. Издержки профессии, часто вынужден называть вещи своими именами. Я не представился вам: Тихон Петрович Пересветов, московский судебный следователь.

– Следователь? Теперь понятно, откуда у вас такая мания… наблюдать.

Тихон шутливо поднял руки:

– Все! Сдаюсь! Не гоните меня, позвольте составить вам компанию…

Лидия Тимофеевна притворно вздохнула:

– Оставайтесь. Издержки моей профессии – притворяться гостеприимной.

Некоторое время они ехали молча. Тихон искоса наблюдал за своей спутницей. Она была спокойна и будто искренне наслаждалась прогулкой.

– Рад, что вы не печалитесь. В городе болтают… разное. Но, поверьте, князь не такой человек, чтобы сожалеть о нем.

Лидия Тимофеевна глянула на него с изумлением, а затем засмеялась неожиданно, будто что-то вспомнила.

– Чему вы смеетесь?

Она некоторое время разглядывала Тихона, будто решала, можно ли ему доверить тайну, а потом фыркнула и сообщила:

– Князь прислал мне лимон!

– Что?

– Лимон! В бархатной коробочке!

– Весьма… необычный жест, – осторожно заметил Тихон.

– Конечно, там была еще прощальная записка. Но лимон! Я теперь в смятении, как поступить. Есть его вроде как неэтично, все-таки памятный подарок. Мумифицировать его? Вот вы бы как поступили?

– Выкинул в окно. – Тихон буркнул, не подумав.

– В окно нельзя! Еще зашибет кого. Говорить будут, что брошенная госпожа Тихомирова ума лишилась от горя, фруктами кидается…

– Вы так легко об этом говорите…

– Я не боюсь осуждения. Это вы – на курорте, а я здесь выросла. Вы знаете только блестящие дома на набережной, а за ними еще целый город, люди, для которых я уважаемая дочь своего отца. Ялта меня бережет. Через несколько недель болтуны разъедутся, а я останусь. Здесь некому судить меня. Люди в Ялте – либо моя семья, либо те, кто работает на мою семью. Одни меня любят, другие боятся. А те, кто болтает, – они чужие. Вам кажется, что вы видите позор брошенной женщины. В Москве, возможно, было бы так. А здесь все знают, что я просто вежливо принимала дорогого гостя. Вы не заметили? На курортных набережных не бывает настоящих чувств, только игра в лучшую жизнь. Осень придет, и все забудется.

Лидия Тимофеевна замолчала, а Тихон был рад, что она позволила себе ему открыться. Ведомый нежностью, он протянул к ней руку – и тут же охнул от неожиданной боли. В запястье ему, будто выпущенный из рогатки, врезался небольшой, но довольно острый камень. Тихон обернулся и увидел на тропе чуть выше бритого парнишку в турецкой тюбетейке. И действительно, с рогаткой.

– Это еще кто?

– Моя охрана, – не оборачиваясь, объяснила Лидия Тимофеевна. – Предупреждает…

– Охрана? И на водопадах он тоже был?

– Да.

– Почему же он мне там глаз не выбил?

– Она пыталась. Но вы очень удачно поскользнулись и упали.

Тихон вспомнил посыпавшиеся ему на голову камешки.

– Это женщина? – Тихон снова обернулся, чтобы рассмотреть внимательнее.

– Неужели вы думаете, что я бы стала купаться при мужчине?

– Ну… – Тихон отвел взгляд, чтобы, не дай бог, случайно не намекнуть, что так и было. Женщины не любят признания фактов. И это тоже факт.

Зато он вспомнил! Он видел «охранницу» в зале на лекции. Только тогда она была в платье и с роскошной прической. Все-таки память у него отменная, что и говорить! Довольный собой, Тихон поинтересовался:

– А что стало с ее волосами? На лекции они были.

– Это был парик. Нурсулу в городе носит парики. Ее собственные волосы выпали на похоронах родителей и больше не растут. Поэтому она не может выйти замуж и работает у меня. А еще потому, что она – лучший стрелок в округе. Мы вместе играли в детстве, и она побеждала. А потом мы выросли, мне пришлось научиться носить шелковые платья, а ей – охранять меня и изображать мою компаньонку.

– А что вы любите, Лидия Тимофеевна? – неожиданно спросил Тихон, – Ведь не платья и не коробочки с драгоценностями, которые приносил вам князь?

Лидия Тимофеевна хитро усмехнулась, по-мальчишески свистнула и пустила коня в галоп. На узкой тропе это было рискованно, но Тихону ничего не оставалось, как скакать за ней. Тропа уходила круто вверх. Конь Лидии Тимофеевны взлетел, не притормаживая. Тихон Петрович себе такую скорость позволить не мог и въехал на плато куда аккуратнее, но с опозданием.

Лидия Тимофеевна ждала его, взбудораженная скачкой, раскрасневшаяся. Волосы ее растрепались, зато глаза сияли. Наверху было огромное пустое пространство, сливающееся краями с небом. Гулял ветер, раздувая одежды и заставляя повышать голос.

– Ветер! – крикнула ему Лидия Тимофеевна. – Больше всего на свете я люблю ветер!

Словно откликаясь на слова всадницы, ее белый конь заржал и помчался по открытому пространству уже по своей воле.

Тихон остался. Он уже понял, что за этой женщиной не угнаться. Он был счастлив безумием момента в этой странной точке мира, где скалы нависают над облаками, а там, далеко внизу, сверкает невидимое море. И в этом перевернутом мире белый конь носит маленькую женщину с черными волосами, которая из всех драгоценностей выбрала ветер.

В город они возвращались молча, но, как только начались дома, Лидия Тимофеевна попросила:

– Не надо провожать меня, Тихон Петрович, не стоит…

Тихон придержал коня.

– Как скажете…

Она потупилась и, смущаясь, сказала:

– Вы знаете, за мной ухаживало много мужчин. С разными целями… Дарили цветы, драгоценности. И очень много говорили! Но вы единственный, кого заинтересовало то, что я люблю. Это удивительно и… спасибо. Прощайте!