Kitabı oxu: «Осень в Российской империи»

Иллюстрации на форзаце и нахзаце Елизаветы Третьяковой

Внутренние иллюстрации sontiypontiy, Kateshi Kittano, Александры Чу

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Женя Гравис
Общество мертвых писателей

– Серьезно? Ты собираешься в ЭТОМ идти на ярмарку? – Мужчина в костюме пирата отогнул повязку, закрывающую глаз, и уставился на вошедшую девчонку со смесью изумления и растерянности.

– А в чем проблема? По-моему, это прекрасный костюм.

– Нет, разумеется, мне тоже не чужда ирония. Но тебе не кажется, что это… слишком мрачный юмор? Я помню, Виктор Гюго говорил, что с иронии начинается свобода, но этот наряд, право, чересчур прямолинеен.

– Гюго, если помнишь, жил на острове с женой и любовницей. А до этого на баррикадах сражался. Он знал, о чем говорит.

– И все же это слишком откровенно.

– А по-моему, в самый раз. – Девчонка повертелась перед большим зеркалом, взмахивая полами длинного черного балахона. Потом накинула на голову капюшон, полностью закрыв лицо с курносым носом и веснушками. – Я же не виновата, что ты живешь в начале двадцатого века и у вас еще не изобрели очки от солнца. И вообще, ты сегодня редкостный зануда. Пират? В самом деле? Ты не мог придумать что-нибудь менее банальное?

– Я полагаюсь на принцип наименьшего действия, разработанный Мопертюи и позже развитый Лагранжем. Не стоит плодить лишние сущности…

– Да-да, расскажи мне в сотый раз про бритву Оккама.

– Если помнишь, в прошлом году я нарядился Кутузовым. И к чему это привело?

– О, полководец из тебя получился замечательный. Жаль, французы этого не оценили в полной мере.

– Я полагал, что за сто лет их болезненные переживания как-то поугасли. Людская память довольно недолговечна.

– Поверь мне, эту войну они будут помнить еще долго. Ладно, пират так пират. Хотя, повторюсь, это слишком заурядно.

– Привычка. Я стал консервативен, как видишь.

– Иногда даже чрезмерно, а это признак стагнации. Косу мне наточишь?

– А нельзя в этот раз обойтись без холодного оружия?

– Это часть реквизита! Между прочим, самая важная. Без нее я просто буду маленьким ребенком в мантии. Если ты готов – пойдем, у нас всего один день.

* * *

Сухаревская площадь уже много лет была идеальным местом для осенней московской ярмарки. Доминанту ей задавала Сухарева башня, стоявшая на углу Сретенки и Спасской-Садовой. Восьмиугольная, с острым шатром, она возвышалась на трехъярусном вытянутом постаменте, отчего сбоку напоминала диковинный корабль, который чудесным образом пришвартовался посреди суши.

Каждое воскресенье у подножия башни разворачивался огромный и многолюдный рынок, на котором можно было найти все – от самоваров и мебели до одежды и книг. А раз в год, в сентябре, здесь открывалась большая осенняя ярмарка урожая. В этот день и без того шумная Сухаревка превращалась в настоящий балаган: здесь не только шла торговля овощами, фруктами, соленьями и пирогами, но и давал представление уличный театр, выступали скоморохи, силачи, дрессированные животные. На площади ставили качели, карусели и палатки с развлечениями на любой вкус – от гадалок до беспроигрышных лотерей.

В такой день по давней традиции и торговцы, и гости ярмарки рядились в костюмы. И чем вычурнее был наряд – тем лучше. Так что одноглазый пират в потрепанном старинном камзоле, сопровождавший ребенка в черном балахоне и с косой в руках, ни у кого не вызвал удивления. Разве что репортер с фотографическим аппаратом на треноге обратил внимание на необычную парочку и буквально бросился ей наперерез.

– Какие чудесные образы! Позвольте запечатлеть вас для газеты! Я из «Московского листка», эта фотография прекрасно будет смотреться на полосе. Вы же не против?

«Пират» неопределенно пожал плечами, что репортер расценил как молчаливое согласие.

– Вот сюда встаньте, пожалуйста. Да-да, возле этих ржаных снопов будет отлично. Замрите, будьте добры, и не двигайтесь. А мальчик не хочет снять капюшон?

– Это девочка. И поверьте мне, капюшон снимать не стоит, – ответил за нее «пират», а маленькая фигура в плаще энергично помотала головой из стороны в сторону.

Через несколько минут репортер высунулся из-под черной ткани, закрывающей сзади фотографическую камеру, и показал поднятый вверх большой палец.

– Интересно, что он подумает, когда проявит свою пластину, а рядом с тобой никого не окажется? – спросила девчонка, когда журналист ушел.

– Надеюсь, что посчитает это дефектом аппарата. Мало ли какие странности случаются. Ну, куда хочешь пойти вначале?

– Давай посмотрим, что они там насобирали и навыращивали.

Они двинулись вдоль торговых рядов, которые ломились от съестного изобилия. С погодой москвичам сегодня повезло: с утра на небе не было ни облачка, светило яркое солнце, и площадь, усеянная опавшими листьями, переливалась всеми цветами желтого, оранжевого и красно-багряного. Между рядами лотков и прилавков были расставлены «заборчики» из утрамбованных брикетов сена и перевязанных лентами пшеничных и ржаных снопов.

Год оказался урожайным, и приехавшие на ярмарку торговцы выставили лучший товар, что называется, лицом. Вокруг высились горы круглых кочанов капусты, отборной картошки, свеклы и моркови, золотились репки, свешивались гроздья луковиц, связанные в «косу». Дальше шли фруктовые ряды, и от их сладкого запаха начинала кружиться голова. Груши, сливы и вишни, виноград и айва из южных краев, брусника и рябина, малина и ирга… Возле прилавка с отборными красными яблоками девчонка подергала своего спутника за рукав и требовательно произнесла:

– Купи.

Он взял два и протянул ей одно. Из широкого черного рукава выпросталась худая рука с красно-зеленым браслетом на запястье и забрала плод. Через мгновение откуда-то из-под капюшона раздался громкий довольный хруст.

– Боги смерти едят только яблоки, – донеслось оттуда спустя пару секунд.

– С чего ты так решила?

– Эх ты, классику надо знать. Хотя, что я… Тебе до этого еще лет восемьдесят дожить осталось.

– В такие моменты я не уверен, что желал бы этого.

– А кто тебя спрашивает. Наслаждайся, тебе раз в год позволено куда-то выбираться.

– А я и наслаждаюсь. – Он тоже откусил от яблока. – Отличный сорт, кстати.

Они шли вдоль рядов, пиная легкие сухие листья, когда девчонка вдруг остановилась и замерла.

– Что такое? – спросил «пират».

– Мне надо отлучиться на минуту. Побудь тут.

– Я думал, мы пришли отдыхать.

– Ну, извини, что у меня не бывает выходных. Я быстро.

Огрызок из-под плаща полетел в солому. «Пират» его поднял, осмотрелся по сторонам и, не найдя урны, положил в карман. Потом присел на спрессованный брикет из сена и продолжил есть яблоко, лениво посматривая на окружающих.

Вокруг была сутолока и привычный базарный гам. Продавцы нахваливали товар, покупатели громко торговались, вдалеке играла шарманка… А потом шум изменился. В него вдруг вклинилось тарахтение двигателя, за ним послышался невнятный гул, ропот голосов, тихие выкрики, потом глухой удар… Завершилось все чьим-то истошным визгом. Люди вокруг «пирата» засуетились и забегали, невдалеке начала кучно собираться небольшая толпа, в которой происходило какое-то движение. Голоса набирали громкость, раздался пронзительный свист, еще один…

«Пират» сидел совершенно спокойно, не обращая никакого внимания на поднявшуюся суматоху, и продолжал грызть яблоко. Через пару минут из толпы, придерживая косу одной рукой и капюшон другой, протиснулась девчонка и плюхнулась рядом на сено.

– Ну что? Поработала? – небрежно спросил мужчина.

– Ложная тревога. Встретила одного старого знакомого. Ты, кстати, его тоже знаешь, он тебе кое-что вернул этой весной.

– А, тот самый. Ну, тогда я не удивлен, что тревога ложная.

– И так каждый раз. – Девчонка поболтала ногами в воздухе, покрутила в руках косу и попыталась «подрезать» стоящие рядом снопы. – Кстати, там проходит выставка гигантских овощей. Не хочешь посмотреть? Говорят, один крестьянин вырастил луковицу весом в пять килограммов.

– И что с ней такой большой делать?

– Понятия не имею. Может, разрезать ее и посмотреть, сколько людей вокруг зальются слезами?

– Или сварить луковый суп на сто человек. Если что-то приятного и было в Париже в прошлом году, так это суп…

* * *

– Митя, ты в порядке? – Огромные и тревожные Сонины глаза оказались совсем рядом, а солнце пробивалось сквозь ее рыжие волосы, которые буквально полыхали на свету. Картинка была очень яркая и красивая. Смазывала ее лишь чья-то пронзительная трель, доносившаяся издалека и заглушавшая взволнованный голос.

Соня склонилась над Дмитрием Самариным, который в последний момент все-таки не удержался и упал, основательно приложившись головой о булыжник. На его счастье, Сухаревскую площадь сегодня основательно усыпали листьями и сухим сеном, иначе…

– Кажется, я все еще жив. – Дмитрий приподнял голову и ощупал небольшую шишку на затылке. – А что случилось вообще?

– Тебя чуть не раздавило гигантской тыквой, – сообщила Соня, а потом повернулась назад и добавила, обращаясь к кому-то: – Да перестаньте уже свистеть, умоляю! Все в порядке, опасность миновала.

Трель сразу же прекратилась, и Самарин, приподняв голову, рассмотрел в нескольких шагах городового, который до этого так самозабвенно свистел. А рядом с ним – ту самую гигантскую тыкву, из-за которой пару минут назад все и произошло и из-за которой Дмитрий нечаянно приложился затылком о булыжник и на несколько секунд потерял связь с реальностью.

Тыкву привезли на грузовике на ярмарку урожая на Сухаревке как раз в тот момент, когда Дмитрий вместе с Соней прогуливался невдалеке. Они остановились возле огромного плаката, извещавшего о том, что в Москве впервые пройдет выставка овощей-гигантов. Перед плакатом выстроилась композиция в виде грядки с рыхлой землей, из которой торчала верхушка огромной репки с пышной зеленой ботвой. Сама репка сделана была из папье-маше и покрашена в жизнерадостный желтый, а «хвост» – из толстой проволоки и папиросной бумаги.

– Только на Сухаревской ярмарке! – прочитала Соня на плакате. – Гигантская двухметровая морковь японского сорта «манкупуджи». Кабачок весом в пять пудов. Подсолнечник-титан окружностью полтора метра. Можешь себе вообразить?

– Не очень, пока не увидел их вживую, – признался Самарин.

– И тыква-великан, выращенная в Астрахани, – добавила Соня. – Кстати, а это не ее ли как раз собираются выгружать? Давай подойдем поближе.

Между торговыми рядами очень осторожно сдавал задним ходом грузовик, в кузове которого возвышалось что-то округлое и оранжевое.

– Поберегись! Осторожно! – покрикивал на зевак городовой, следивший за порядком.

На великанскую тыкву хотели посмотреть все, и у грузовика образовалась небольшая давка. Автомобиль остановился возле высокой треноги из бревен, сооруженной намеренно, чтобы уложить гигантский овощ на выделенную для него площадку. Несколько рабочих, перекинув толстый канат через железный блок сверху, зацепили крюками веревки, которыми была обвязана тыква, и при помощи ручной лебедки начали поднимать ее в воздух.

Конструкция опасно поскрипывала, а тыква, медленно покачиваясь, снялась со своего места в грузовике. Если верить новостям в газетах, вес ее совсем немного не достиг тонны, остановившись на цифре 969 килограммов. Работа по переносу требовала большой точности и аккуратности, так что за выгрузкой народ наблюдал, затаив дыхание.

– А то как грохнется, – сказал шепотом какой-то мужичок.

– Типун тебе на язык, – ответили ему.

Тыква не грохнулась, но была близка к тому, потому что в самый напряженный момент одна из веревок вдруг лопнула и хлестнула по ногам стоявшего рядом Самарина. Он покачнулся, теряя равновесие. Следом оборвалась еще одна веревка, и гигантский овощ, зависший в воздухе, вдруг начал угрожающе раскачиваться. На мгновение показалось даже, что он вываливается из сетки и сейчас вправду упадет на головы собравшихся.

В этот момент в толпе уже началась легкая паника. А Самарин, все еще пытаясь устоять на ногах, вдруг получил сильный удар в спину от тыквенного бока и полетел на булыжники. Тыква пролетела над ним, задев по касательной. В этот момент и раздался истошный женский визг: кому-то показалось, что овощем-великаном человека раздавило в лепешку.

Обошлось. Тыкву в последний момент поймали и уложили на мягкую соломенную «подушку», а Самарин отделался шишкой на голове и легким замешательством. Он схватился за чью-то протянутую руку и поднялся на ноги, отряхиваясь от сена.

– Я в порядке, в порядке, – ответил он на взволнованные возгласы вокруг, а потом подхватил Соню под руку. – Пойдем отсюда.

Убедившись, что пострадавший не очень-то и пострадал, толпа утратила к Самарину всякий интерес и облепила тыкву со всех сторон, а несколько шустрых мальчишек уже пытались на нее вскарабкаться.

– Я очень за тебя испугалась, – сказала Соня.

– А я даже не успел, – усмехнулся Самарин. – Согласись, это была бы очень нелепая смерть. «Московский полицейский раздавлен гигантской тыквой». Так и вижу этот заголовок в газетах.

– Все шутишь. – Она сжала его локоть сильнее. – Ой, смотри! Пушкин предлагает предсказания. Давай попробуем узнать судьбу?

– От Александра Сергеевича я прорицаний еще не слышал.

– Так тем интереснее.

Мужчина, наряженный Пушкиным, в кудрявом парике и с пышными бакенбардами, стоял у большой картонной коробки, набитой свернутыми в трубочку бумажками. Огромные красные буквы на боку коробки извещали: «Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок! Литературное гадание для господ, купцов, барышень, приказчиков и всякого честного народа. Ученая птица вынет вам билет судьбы: любовный, денежный, смешной или предостерегающий. Цена билета – 3 коп.».

Ученой птицей при «Александре Сергеевиче» служил обычный сизый голубь, который по сигналу вытаскивал бумажки. Желающих погадать на судьбу было предостаточно, и Дмитрию с Соней пришлось даже отстоять небольшую очередь.

Перед ними предсказание тянул щуплый господин с желтоватым лицом и в коричневой шляпе, который цепко прижимал к себе потертый кожаный саквояж. Он отдал «Пушкину» деньги, тот постучал ногтем по коробке, и голубь тут же выхватил оттуда белую трубочку. Господин забрал у птицы бумажку, развернул, пряча от посторонних глаз, громко хмыкнул и произнес: «Какой вздор!» Сунул предсказание в карман и быстро удалился, держа саквояж под мышкой.

Дмитрий Самарин отдал предсказателю пятачок и копейку – за двоих.

– Извольте, барышня. – «Пушкин» щелкнул пальцами, забрал у птицы трубочку и протянул Соне.

– «Молчание украсит тебя сильнее усов. Особенно если усов у тебя нет», – прочитала она и рассмеялась. – Совершенный вздор! Митя, давай ты.

Он тоже развернул бумажку. Предсказание было коротким: «На тебя прольется дождь успеха!» Самарин зачитал его вслух и машинально посмотрел на безоблачное небо.

Следующие полтора часа они с Соней гуляли по ярмарке: прокатились на каруселях, посмотрели на танцующего под шарманку медведя, на фокусника, который показывал новомодный английский трюк, якобы распиливая свою помощницу напополам. И наконец устроились на задних скамейках уличного театра, где шло балаганное представление с небольшими забавными сценками. У Мити в руках был бумажный кулек с калеными орехами, у Сони – печеные яблоки с медом.

На подмостках разыгрывалась маленькая история, посвященная квартирному вопросу. Длинный худой актер стоял с узелком в руках и картонной табличкой на груди: «Ищу комнату». Напротив него, уперев руки в бока, возвышалась дама в помятом чепце с нарисованной на щеке огромной «мушкой» и связкой ключей такого размера, что ими можно было колоть сахарные головы.

– Комнату ищу! – жалобно объявил актер. – Светлую, чистую, в приличном квартале.

– Есть комната, – важно ответила домовладелица. – Пожалуйте ко мне, во Второй Нижнекривосарайский переулок, будет вам лучшая комната.

– А где это? Я и места такого не знаю.

– В самом что ни на есть центре! Вот как от Большой Кисельной наверх, через Мясной, Молочный, Луков переулок, да под мостик, да через церковку, да мимо кладбища, да за складами – вот там он и есть.

– А дом-то хоть новый у вас?

– Новее некуда! При царе Иване построен!

– Шестом?

– Первом!

Публика хохотала и хлопала. Найти в Москве приличное жилье в хорошем квартале и вправду было сложно. Актеры между тем продолжали:

– А сколько стоить будет?

– Недорого. Всего десять рублей в месяц. Дрова ваши, свечи ваши, удобства во дворе. За стол доплата отдельно. Тараканы мои, зато бесплатные.

Из-за печки, нарисованной на заднике, высунулась фигура в коричневом костюме, с торчащими на голове длинными усами из проволоки.

– А вот и неправда! – пробасил «таракан». – Мы теперь отдельно оплачиваемся. Всякая живность нуждается в правовом положении!

Зрители взвыли от восторга. Тараканы и мыши, увы, оставались практически неистребимыми даже в самом пристойном жилье.

Потом актеры сыграли еще несколько сценок на такие же злободневные темы: автомобили против извозчиков, низкое жалованье, крестьянин в большом городе… Это было весело и остроумно.

Самарин улыбался и делал вид, что не замечает, как кулек с орехами стремительно пустеет, хотя сам почти к нему не прикоснулся. И поймал себя на мысли, что готов смотреть хоть самое скучное представление на свете, если рядом будет Соня.

И все же спустя какое-то время выступление закончилось. Соня встала, отряхнула платье от ореховых скорлупок и огляделась по сторонам. Ярмарка была в самом разгаре, и кажется, они успели посмотреть здесь уже все. Но уходить отсюда все равно не хотелось.

Самарин тоже оглядывался и вдруг заметил невдалеке пристава, возле которого активно жестикулировал и что-то горячо объяснял худой господин в шляпе. Вид его показался Дмитрию знакомым: и точно, это был тот самый мужчина, что тянул перед ними билет с предсказанием. Сейчас господин выглядел очень взволнованным и тревожным. А пристав с участливым видом его слушал и кивал.

– Что там? – Соня тоже повернулась в их сторону. – Кажется, что-то случилось. Пойдем узнаем?

– Ты уверена? – засомневался Дмитрий. – Я сегодня не на службе. Думаю, они и сами разберутся.

– А тебе разве не интересно? – Она улыбнулась и заправила рыжую прядь за ухо. – Мне, например, очень интересно.

Подойдя ближе, оба убедились, что у господина в шляпе действительно случилась беда.

– Тысяча рублей! – восклицал он, заламывая руки. – Все деньги, что мне хозяин доверил, чтобы станки купить! Он же меня убьет!

В руках у мужчины уже не было кожаного саквояжа, который он прижимал к себе с такой нежностью еще пару часов назад. Пристав, встретившись с Самариным глазами, едва заметно кивнул – они были знакомы.

Полиции на ярмарке сегодня было с избытком: московские власти заранее позаботились о том, чтобы на празднике не случилось беспорядков. Такие большие сборища любят не только приличные горожане и приезжие, но и карманники, мошенники и прочая публика сомнительного толка. Оттого на Сухаревке нынче было больше городовых и приставов, чем обычно. К одному из приставов и бросился господин в коричневой шляпе, но уже без саквояжа. Дмитрий с Соней оказались рядом и тоже выслушали его историю, которая оказалась краткой, но драматичной.

Господина звали Акимом Акимовичем Рябининым. Приехал он из Подольска, где служил старшим приказчиком у местного промышленника, владельца небольшой мастерской жестяных изделий Виссонова. Последний и поручил ему встретиться на Сухаревской ярмарке с человеком, который должен был показать Рябинину образцы машин – станков для мастерской. Если товар окажется подходящим, приказчик должен был внести продавцу задаток, тысячу рублей.

Встреча, по словам Акима Акимовича, должна была состояться около двух часов дня, а до того времени приказчик просто гулял по ярмарке, глазел по сторонам, смотрел представления, ел и пил – в общем, убивал время, как мог. Где-то между деревянными лошадками и горячим сбитнем он и умудрился потерять саквояж с задатком. И теперь пристав подробно выспрашивал у пострадавшего, где и когда тот видел свою поклажу в последний раз.

– Так как раз перед целительским шатром! – ответил приказчик. – Я туда пошел лечиться, а Антон Палыч мне и сказал, что саквояж лучше снаружи оставить.

– Лечиться, значит? А от чего? Не похожи вы на больного.

– Порчу снимать, – драматически произнес приказчик. – Сглаз на мне.

– Порчу… – недоверчиво произнес пристав, а Соня, не удержавшись, прыснула в кулак. Аким Акимович посмотрел на нее с укоризной.

– И вовсе ничего смешного, барышня. Дурной глаз – штука опасная, может и к смерти привести.

– А кто, говорите, вам предложил саквояж снаружи оставить? – спросил Самарин.

– Сам Антон Палыч! Чехов! Он же врач, а врач плохого не посоветует.

– Он умер пятнадцать лет назад, это вас не смущает?

– Ну, это же не повод для того, чтобы растерять врачебные навыки! Он во мне порчу, между прочим, и нашел.

– Так, – остановил приказчика пристав. – Пока мы тут не запутались, кто жив, а кто умер, пойдемте туда, где вы саквояж оставили. Там на месте и будем разбираться.

Самарин искоса посмотрел на Соню, которая успела за это время достать блокнотик и карандаш и быстро записывала туда весь разговор. Кажется, волей-неволей они оба оказались втянуты в это дело.

– Вы не возражаете, если я вместе с вами туда пройдусь? – спросил Самарин пристава и, получив согласие, добавил, обращаясь к Рябинину: – Я тоже из полиции. Сейчас не на службе, но стало любопытно поучаствовать.

– Двое лучше, чем один, – обрадовался тот, а потом недоверчиво повернулся к Соне. – А барышня?

– А барышня тоже хочет помочь, – ответила Соня и закрыла блокнотик, вставив карандаш между страниц. – Пойдемте же быстрее, очень хочется увидеть призрак Чехова.

* * *

– Этот кабачок похож на ярмо. Или на оглоблю. – Лица девчонки из-под капюшона по-прежнему не было видно, но голос выражал очевидный скептицизм.

– Зато представь, как десяток таких кабачков мог бы полностью решить продовольственный вопрос в какой-нибудь небольшой деревне, – возразил ее собеседник.

– Думаешь, они для этого выращивают такие большие овощи? Чтобы накормить всех голодных? Нет. Это всего лишь соревновательный дух, который в людях неистребим.

– И что в этом плохого? На этом, как я убедился за много лет, и строится развитие общества. На стремлении сделать что-то лучше других, достичь невозможного, поставить перед собой, казалось бы, невыполнимую цель и прийти к ней.

– Ну не знаю… По-моему, единственная сфера, в которой они стремятся расти, – так это в методах обмана ближнего. И здесь они очень хорошо преуспели. Посмотри вон на того мужчину с булкой.

– В синей рубахе?

– На него. Булку он купил в хлебном ряду за копейку, потом в масляном попросил намазать ее французским маслом. Перепробовал три сорта и выбрал лучший. И что он делает теперь?

Мужчина, о котором шла речь, держа хлеб в ладони, лениво прогуливался по рыбному ряду. Этот угол ярмарки был одним из самых пахучих, особенно тот, где в ряд стояли небольшие бочки с селедкой. Рыбы – астраханские, архангельские, керченские и даже голландские, если верить надписям, – смотрели белесыми глазами из мутноватого рассола.

Рядом же торговали живыми щуками, окунями, карасями и раками в жестяных лоханях. А чуть поодаль на прилавках был продукт более изысканный: толстые белуги в полный человеческий рост, стерлядки, желтые от жира на разрезе, осетры – свежие, соленые и вяленые. И конечно же, икра: черная зернистая, паюсная, ястычная, оранжево-красная кетовая, золотистая щучья и судачья…

Мужчина с булкой медленно прошел вдоль икорного ряда, остановился возле прилавка и протянул руку:

– А ну-ка, любезный, намажь мне на хлеб белужьей. Так ли она хороша?

– Извольте, самая что ни на есть лучшая. – Торговец зачерпнул ложкой рассыпчатой икры и уложил небольшой горочкой на булку.

Мужчина откусил, медленно прожевал, хмуря брови и надувая щеки, и вынес вердикт:

– Что-то горьковата.

И перешел к соседнему прилавку, где снова попросил:

– А давай-ка твоей паюсной теперь испробую.

Лоточник отрезал ножом от плотной темной массы кусок и положил на подставленный хлеб. Дегустация повторилась – с тем же набором ужимок и гримас на лице, после чего ушлый мужичок огласил приговор:

– Неплоха, но слишком солоновата.

И пошел к следующему прилавку. Булки у него в руке оставался еще изрядный ломоть. «Пират» проводил его меланхоличным взглядом:

– Каждый изворачивается, как умеет. Между прочим, эти торговцы тоже преуспели в ухищрениях ради того, чтобы продать ненадлежащий товар. Это игра без победителя.

– Все – дырка от бублика, – притворно вздохнула девчонка. – А этот дурак с саквояжем сейчас останется без саквояжа.

– Хочешь вмешаться?

– Ни в коем случае. Это, как говорят, вне моих компетенций. Но посмотреть будет интересно.

* * *

– Вот тут я саквояж и оставил. – Аким Акимович указал на низкую лавочку перед входом в целительский шатер и даже заглянул под нее в надежде обнаружить пропажу. Под лавочкой обнаружился лишь конфетный фантик и шелуха от семечек.

– А почему вы его с собой в шатер не взяли? – спросил пристав.

– Так Антон Палыч сказал, что надо без багажа идти. А то порча на него перекинется.

– То есть вы просто оставили чужие деньги на видном месте на улице? – удивился Самарин.

– Во-первых, я никому не говорил, что там деньги! – Приказчик так же удивленно уставился на сыщика. – Во-вторых, я саквояж под лавочку припрятал. Ну и доктор сказал, что за ним присмотрят, пока он сглаз с меня снимать будет.

– И как же он это определил? – спросила Соня. – Он вам диагноз за минуту поставил?

– За пять секунд, – с гордостью ответил Аким Акимович. – Он мне рукой перед лицом провел – и я чихать начал без остановки. А это верный признак сглаза.

– Ну-ка, посмотрите на меня, любезный. – Самарин поманил приказчика пальцем, и тот приблизил лицо вплотную. Дмитрий провел пальцем по усам Рябинина, а потом внимательно рассмотрел палец. – Понятно, от чего вы чихали.

– От сглаза, ясно же!

Сыщик, не обращая на него внимания, повернулся к приставу и негромко сказал:

– Отправьте городовых, пусть поищут на ярмарке господина, переодетого Чеховым. Худощавый, темноволосый, борода клинышком, на носу пенсне. И, если я не ошибаюсь, в карманах у него будет перец.

Пристав отдал распоряжения, а Соня тем временем заглянула в шатер.

– А тут пусто! И куда же делся Антон Павлович?

– И правда пусто! – Приказчик тоже сунул голову внутрь. – Наверное, за снадобьями ушел.

– Что ж, он вас не долечил, выходит? – насмешливо спросил Самарин.

– Очень сложный случай, – вздохнул Рябинин. – Вот, смотрите, он тут на спичках мою порчу проверял.

Он схватил стакан, стоявший на низком столике, – там в воде, наполовину погрузившись, плавали несколько сгоревших спичек.

– Видите? – Аким Акимович встряхнул стакан. – Почти утонули! А когда он мне показывал – вообще столбами стояли!

Соня выловила из воды одну и переломила целый кончик в пальцах, потом показала остальным:

– Смотрите, тут булавка внутри. Неудивительно, что они тонут. А если держать стакан за дно, а в ладони спрятать магнит…

– Эк хитро придумано, – почесал голову пристав.

Приказчик выглядел слегка растерянным, когда поставил стакан обратно.

– А яйцо? – вдруг воскликнул он. – Он еще яйцом мне по рукам провел, потом при мне разбил, а оно внутри черное оказалось. Где-то оно тут должно быть… а, вот оно!

И все четверо уставились на протухшее яйцо в ведре и вздохнули. Причем Самарин, Соня и пристав – саркастически, а приказчик Рябинин – крайне печально.

Когда все четверо вышли обратно на улицу, пристав подозвал еще одного городового и оставил его в шатре на случай, если «доктор» вернется. А также подозвал мальчишку-помощника, дал ему подробное описание саквояжа и попросил передать сведения всем дежурящим на ярмарке полицейским. Любого, кто будет замечен с похожим саквояжем, следовало задержать немедленно.

– Так где вы, говорите, Антона Палыча встретили? – спросил Дмитрий у приказчика.

– Возле репки, ну, где огромные овощи. Как раз после того, как со Львом Николаевичем поговорил.

– С кем?

– Со Львом Николаевичем Толстым, – возмущенно ответил Рябинин и посмотрел на Самарина как на невежду. – Знать надо русских писателей. А еще полицейский называется.

– Да что вы мне тут голову морочите! – взорвался вдруг пристав. – Чехов, Толстой! Кого еще из мертвых авторов вспомните? Может, вы сами деньги спрятали, а теперь пытаетесь нас запутать? Решили чужое добро себе присвоить, а всем сказать, что оно украдено?

– Да вы, да как… – Приказчик открывал и закрывал рот, не в силах произнести что-то в ответ – так возмутило его заявление пристава.

– Спокойно, – вмешался Дмитрий. – Аким Акимович, вас никто ни в чем не обвиняет. Просто рассказ ваш… кажется слишком сказочным. Чехов, Толстой… словно против вас ополчилась вся русская литература.

– Да разве ж она ополчилась? Они мне, наоборот, помогали! Как бы я еще узнал, что мне грозит смертельная опасность?

– Кто вам это сказал?

– Лев Николаевич и сказал. Великий человек! Вот тут я его встретил. Борода длинная, взгляд ясный, сам босиком. Он мне ладонь на голову положил и говорит: «Мир движется вперед благодаря тем, кто страдает». Я отвечаю, мол, Лев Николаевич, и вовсе я не страдаю. Он отвечает: «Никто не знает, проживет ли он до вечера. А тебе, мил человек, грозит большая беда, лучше бы знающему человеку показаться». И рукой махнул так – как раз в сторону шатра. И пошел себе. Ну я и понял это как знак.

– Бред какой-то. – Пристав снял фуражку и поскреб лысину. – Ну бред же?

– Не совсем, – ответила Соня. – Никаких призраков на ярмарке, конечно, нет. Но есть кое-что другое.

И она указала на небольшой фанерный щит, где красовалась надпись:

«Вниманию почтеннейшей публики!

На Осенней ярмарке состоится состязание двойников русских писателей. Приглашаются лица, сходные бакенбардами, усами, очками, походкою и видом с известными сочинителями. Дозволяются парики, накладные бороды и приличествующие костюмы.

Премии: за первое сходство – 25 рублей, за второе – 15 рублей, за третье – 10 рублей.

Начало состязания – в третьем часу пополудни».

* * *

– А помнишь давку на Ходынском поле? – Девчонка шла в толпе, и народ перед ней чудесным образом как будто растворялся. Может, оттого, что она довольно небрежно помахивала косой, и попадаться под острое лезвие никому не хотелось. А может, потому что маленькая фигура выглядела слишком мрачной, и переходить дорогу смерти, пусть и ряженой, было слишком дурным знаком.

– Отчего же, как не помнить, – ответил «пират». – Полторы тысячи убитыми, причем без единого выстрела или укола ножом. Задохнуться в толпе – я, честно говоря, не могу представить себе смерти хуже.

– А все жадность, – притворно вздохнула девчонка. – Стоит человеку услышать слово «даром», и он становится сам не свой. И готов рвать других на куски и работать локтями, лишь бы получить желаемое, даже если вещь ему совсем не нужна.

– Я бы назвал это не жадностью, а страхом прозевать выгоду. А вдруг завтра эта вещь пригодится? Нет, такой момент нельзя упустить. Это дает маленькую иллюзию победы.

– Если бы завтра стали раздавать счастье даром для всех, то население этой планеты поубивало бы друг друга в стремлении первым схватить удачу за хвост.

– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Они так любят повторять эту пословицу к месту и не к месту, но как будто совершенно не задумываются о ее смысле.

– Кстати, о мышеловках… – Она остановилась возле ящика, на котором рябой верткий парень катал между трех ореховых скорлупок зеленую горошину. – Не попытать ли мне удачи?

– Даже если ты заранее знаешь ответ?

– Суть в процессе, а не в результате.

«Пират» только покачал головой и тоже остановился возле ящика. Развлечение было старым как мир. Кажется, у римлян оно называлось acetabula et calculi – чашки и камешки. В разное время вместо чашек использовались кубки, наперстки или даже скорлупки, как здесь, но принцип был один: надуть игрока.

Вот и сейчас от верткого молодца отходил явно расстроенный купчик, только что проигравший все деньги. А молодец уже зазывал новых игроков:

– Айда к Гришке – играть в кошки-мышки! Ставь гривенник – ищи горошинку! Найдешь – заберешь два! Кто найдет – тот молодец! Не толкайтесь, господа. Горошина одна, а желающих разбогатеть – вся Москва! Ну что, дядя, попытаешь удачи? – обратился он к «пирату».

Тот молча достал десять копеек и бросил. Гришка ловко поймал монету и начал быстро вертеть и хлопать скорлупками по ящику. Ловчил Гришка и впрямь неплохо: крутил обманные пассы, делая вид, что перекатывает горошину слева направо и наоборот, хотя она оставалась на месте. «Пират» следил за этими фокусами одним глазом, даже не пытаясь запомнить. Наконец «хоровод» остановился.

– Ну что, дядя, где горошина?

– Пусть девочка укажет, у нее рука легкая, – ответил «пират».

Из широкого рукава вытянулась маленькая ладонь с красно-зеленым браслетом на запястье и перевернула среднюю скорлупку. Под ней оказался зеленый шарик.

– Ну надо же! И вправду легкая! – наигранно рассмеялся Гришка. – Крутим дальше, дядя?

«Дядя» молча кивнул.

– Смотри, публика почтенная, игра у Гришки честная! Не верьте соседу, не верьте жене, не верьте мне – верьте глазам своим! Ну, что теперь выберешь? – Руки снова ловко заметались над ящиком и застыли.

– Эта. – Девчонка накрыла указательным пальцем левую скорлупку и перевернула. Вокруг раздались радостные возгласы. Снова угадала.

Третий круг Гришка крутил уже как-то без воодушевления и почти без прибауток. И снова девчонка выбрала верно и кивнула ему, чтобы продолжал игру. Так прошло еще пять или шесть игр, и в каждой из них девчонка умудрялась выигрывать. Народ вокруг заинтересованно перешептывался и выражал восхищение такой удачливостью. А Гришка все больше мрачнел.

– Ну все, Гришка, смерть твоя пришла, – пошутил кто-то из толпы.

– А чего такая маленькая-то? – огрызнулся он.

– А я не за тобой, за твоей канарейкой, – раздалось из-под капюшона. – Крути давай.

– Нет у меня канарейки, – ответил Гришка, но скорлупки вертеть все-таки начал – еще быстрее обычного. Скорлупки лихорадочно замелькали в воздухе, где-то между ними иногда мелькало что-то зеленое.

– Ну что? Где теперь? – спросил он спустя несколько секунд и усмехнулся.

– Нигде, – сказала девчонка. – То есть под скорлупой горошины нет. Она у тебя большим пальцем к ладони прижата.

– Что? – возмутился тот и обвел глазами публику. – Люди добрые, что же это творится-то? Честного человека облыжно обвиняют! Ты, девочка, языком не мели, а выбери одно. А не хочешь выбирать – так и иди отсюда, не мешай играть другим!

Девчонка вдруг выпростала из длинного рукава и вторую руку и ловко перевернула все три скорлупки на ящике. И все три были совершенно пусты.

– Так вот же она! – Гришка вдруг нагнулся и сделал вид, что поднимает горошину с земли. – Так старался, что уронил! А потеря – не обман!

В этот момент к «пирату» наклонился широкоплечий мужик, что все это время стоял рядом, наблюдая за игрой, и тихо произнес:

– Шел бы ты отсюда, дядя, подобру-поздорову вместе с девочкой своей. Пока живы оба.

– Вы не поверите, любезный. – «Пират» широко улыбнулся, показав ровные белые зубы. – Мы с ней всегда будем живы. А игра ваша нам и самим уже наскучила. Идем? – Он протянул руку девчонке.

– Погоди. – Она нагнулась над ящиком и прошептала что-то Гришке в самое ухо, отчего он побледнел, потом покраснел, а потом и вовсе пошел зеленоватыми, в цвет горошины, пятнами. – Теперь все.

Она покрепче перехватила косу и взяла своего спутника за руку.

– А выигрыш? – крикнул им в спину широкоплечий.

– Оставь, – махнул рукой «пират». – Гришке быстрее пригодится.

– Поглядим, как там дурак с саквояжем? – спросила девочка. – Как думаешь, ему уже вернули пропажу или нет?

– Думаю, они пока добрались до Льва Николаевича…

* * *

– Вот он! – мрачно произнес пристав, указывая рукой направо. – Лев Николаевич собственной персоной. Он же?

– Точно он! – закивал Аким Акимович.

Переодетый «Толстой» стоял у прилавка со сладостями и горячо убеждал торговку во вреде пищевых излишеств, держа при этом в руке надкушенный медовый пряник.

Выглядел он и вправду очень похоже. Особо роскошной вышла борода – длинная, седая. Может, даже и не накладная, а своя. Холщовая рубаха, подпоясанная веревкой, сидела на «Льве Николаевиче» слегка мешковато. Обуви на нем не было, и босые ступни уже слегка посинели от холода. Солнце хоть и припекало сверху, но земля, несмотря на постеленную солому, уже была холодной. Сентябрь все-таки.

– Лев Николаевич? – обратился к нему Самарин.

Ряженый повернулся к сыщику, обратив к нему ясный, строгий и слегка осуждающий взгляд.

– В миру, сударь, я всего лишь бедный служитель истины.

– Это очень кстати. Истина нам как раз и нужна. Вы сегодня беседовали с этим господином? – И Дмитрий указал на стоявшего рядом Рябинина.

– Со многими я сегодня беседовал, – уклончиво ответил «Толстой». – Народ жаждет слова от мастера словесности.

– Вы его отправили к целителю.

– Я? – искренне удивился «Лев Николаевич». – Лучший целитель – это мать-природа. А главные болезни человека нравственные, а не телесные – страсть, похоть, злоба, страх, ложь…

– Хватит мне тут Ваньку валять! – гаркнул вдруг пристав. – Имя, фамилия, возраст, род занятий!

– Ферапонт Лукич Ключарев, пятидесяти двух лет. Актер я, – обиженно отозвался «Толстой». – Зачем же вы так кричите? Я не приемлю насилия ни в каком виде.

– Вы так на состязание двойников оделись? – спросила Соня.

– Намереваюсь взять первый приз.

– Выглядите довольно убедительно.

– Вы зачем, Ферапонт Лукич, приказчику страшными карами грозили, а? Кто вас надоумил? – не успокаивался пристав.

– Я? – снова неподдельно изумился «Толстой». – Слушайте, я ведь в роль вошел ради убедительности. А Лев Николаевич, сами знаете, когда проповедовать начинал, не мог остановиться и сам уже не помнил, что наговорил. Хорошо, за ним Софья Андреевна записывать успевала.

Софья Николаевна, которая в эту минуту тоже успевала все записывать в блокнотик, едва заметно улыбнулась и перехватила Митин взгляд – он тоже оценил это внезапное совпадение и подмигнул ей.

– Вы сказали, что мне грозит большая беда и лучше бы знающему человеку показаться, – вклинился в беседу Аким Акимович. – И рукой вон туда махнули, где целительский шатер.

– И как? Помогло? – участливо поинтересовался актер.

– Еще как! – горячо закивал приказчик. – Вы были правы, порча на мне. Была. Ее с меня там сняли. Я, правда, саквояж после этого потерял. Это, конечно, тоже большая беда, но не такая страшная, как проклятие. Так что вы, Лев Николаевич, как в воду глядели.

– Ну вот. – «Толстой» пригладил длинную бороду. – Я в проклятия и сглаз как разумный человек, конечно, не верю. Не снаружи к человеку пристает порча, а изнутри растет: от неправды, страха и корысти. Так что, мил человек, тебе не о теле надо думать, а о душе. Тогда и волнение твое утихнет, и пропажа отыщется.

– Вы мне зубы тут не заговаривайте, Ферапонт Лукич! – не унимался пристав. – Кто вас нанял, чтобы приказчику подыграть, а?

– «Нанял» – слишком грубое слово. Пригласил к участию в малом художественном предприятии.

– Кто? Только не говорите, что Пушкин!

– Ну, вообще-то Пушкин и нанял, – смиренно отозвался «Толстой». – За пять рублей. Просто попросил по сигналу сказать кое-кому несколько туманных фраз. О здоровье, страхе и необходимости показаться доктору. Что в этом такого?

– Да в общем-то ничего криминального, – задумчиво отозвался Самарин. – Но все вместе уже напоминает какую-то хитрую схему. А что за сигнал был?

– Мальчишка должен был показать на нужного человека. Мелкий такой, бегает тут где-то. Он мне про вас, господин в шляпе, и сказал.

– Который из них? – огляделся по сторонам Самарин. В толпе шныряли несколько мальчишек неопределенного рода занятий.

– Так я и не упомнил, – развел руками «Толстой».

– Погодите. И скольких человек вы так в шатер отправили? – прищурился пристав.

– Так в том-то и дело, – ответил «Лев Николаевич», – что их и отправлять туда не нужно было. Просто немного… озадачить. Не припугнуть даже. А кто куда после этого пошел – сие мне неведомо.

– Так скольких вы за сегодня озадачили?

– Троих.

– Ну, и где этот ваш Пушкин?

– А у него лоток с предсказаниями и голубем, который бумажки таскает. Возле входа.

– Так я его тоже знаю! – просиял Рябинин. – Он же мне подсказку и дал насчет вас, Лев Николаевич. Где же она… – Он зашарил в карманах и вытащил оттуда свернутую в трубочку бумажку. – Вот! Тут написано: «Сегодня встретишь льва не в клетке и не на гербе. Внемли ему! Он носитель истины». Я тогда посчитал это полной ахинеей – ну где бы я встретил льва. А теперь как понял!

Самарин, Соня и пристав понимающе переглянулись. А Дмитрий забрал у Рябинина бумажку и еще раз внимательно прочитал. Предсказание и вправду казалось на первый взгляд полной чепухой, но вкупе со всем остальным, напротив, выглядело слишком прямолинейным. Не то что размытое пророчество про дождь успеха.

Определенно хитрая схема мошенников начинала выстраиваться, и складывалась она вокруг таких же, как этот суеверный приказчик, гостей ярмарки. А значит, изобретательный план следовало понять и раскрыть как можно быстрее, пока не пострадал кто-нибудь еще.

– Так… – Пристав подозвал жестом очередного городового – благо их сегодня на Сухаревке было более чем предостаточно. – Сопроводи этого ряженого в целительский шатер и ждите там дальнейших распоряжений. Если туда доктор «Чехов» явится – обоих никуда не пускать.

– А состязание двойников как же? – обиженно отозвался «Толстой». – Оно через полчаса начнется!

– Ферапонт Лукич, боюсь, сейчас ваша главная проблема – как выиграть состязание «Не попади в кутузку», – ответил Самарин. – Послушайте пристава. Пока не ясно, вы в этом балагане участвовали по глупости или по злому умыслу, – лучше вам побыть под присмотром.

– Произвол! – возмутился «Лев Николаевич», но сопротивляться не стал, а пошел прочь, сопровождаемый городовым. – Я, между прочим, не приемлю насилия ни в какой форме!

– Вы или Толстой? – спросила Соня.

– Оба!

Пристав тяжело выдохнул, снова снял фуражку, протерев платком вспотевшую лысину, уставился на своих неожиданных помощников и мрачно произнес:

– Ну что – идем искать Пушкина?

* * *

– «Невероятный паноптикум», – прочитал «пират» надпись перед входом в большую палатку. – Великие люди, правители, полководцы, злодеи. Все фигуры в натуральную величину! Вход взрослым – 20 коп., дети бесплатно.

– Всемирная история из воска, тряпок и стеклянных глаз, – скептически заметила девчонка. – Тщетная попытка воспроизвести оригиналы. И вообще, роль личности в истории сильно преувеличивают. Тебе ли не знать.

– А я бы заглянул. Всегда приятно встретиться со старыми знакомыми.

– Ну, если ты хочешь…

Внутри палатки был густой полумрак и висел отчетливый запах пыли, воска и нафталина. Восковые фигуры стояли вразнобой, освещаемые снизу лишь тусклыми керосиновыми лампами, что, по мнению устроителей, должно было придать им зловещий вид.

Но выходило, напротив, довольно гротескно, потому что свет подчеркивал несовершенство лиц и некоторую ветхость одежды восковых кукол. То, что издали казалось роскошным бархатом и шелком, вблизи оказывалось довольно поношенными нарядами, с которых облетела почти вся блестящая мишура.

Видно, аттракцион давно не обновлялся: и фигуры, и вся обстановка вокруг них в виде картонных колонн, фанерных тронов и бумажных пальм казались дешевой бутафорией из провинциального театра. Неудивительно, что внутри палатки не обнаружилось других посетителей.

Первой им попалась фигура Наполеона Бонапарта, копирующая знаменитый портрет кисти Давида. Император был облачен в бело-синий камзол с жестяными орденами на груди и стоял в характерной позе, засунув правую руку за борт мундира.

– По-моему, при жизни он был выше, – задумчиво заметил «пират».

– Слишком буквальное прочтение le petit caporal¹, – ответила девчонка. – Если ты заметил, в России его не особо жалуют, а в Москве – и подавно. Могли бы вообще сделать карликом, посетителей бы это только обрадовало.

– Но эта глумливая ухмылка… Не было у него такой. Он, конечно, бывал вспыльчив и даже театрален, но такого выражения лица я не помню.

– Разумеется. Враг должен быть смешон, ему нельзя придавать хоть сколько-нибудь приятные черты, а тем более наделять величием. Зато собственный правитель, напротив, должен выделяться. – И девчонка задрала голову, рассматривая огромную фигуру Петра Великого. – Не царь, а Царь-Гора.

– Он, конечно, был высок, но не настолько, – согласился с ней «пират». – Но правитель был крайне интересный. Опередивший свое время, как это принято говорить.

– С ним пришлось повозиться. Почти две недели. Крайне выносливый организм.

Они прошли дальше и остановились возле восковой фигуры, изображавшей царицу Клеопатру – с роскошным сине-золотым немесом² на голове и золотой коброй на лбу. Неизвестный скульптор постарался придать правительнице неотразимую красоту, которой она, судя по некоторым источникам, обладала.

– Ну, к женщинам я всегда был более снисходителен, – заметил «пират». – Женщина всегда желает запомниться потомкам более красивой, чем была при жизни. А тем более женщина на троне. Скульпторы и художники всегда безбожно льстили правительницам. Вспомнить хотя бы императрицу Екатерину.

– У Клеопатры хотя бы был прекрасный голос, и она отлично умела с его помощью манипулировать людьми. Редкое умение. А насчет красоты… Люди с удивительной изощренностью умеют ее испортить. Была тут одна актриса. Вернее, в твоем времени еще не была. Но, я думаю, не разрушу интригу, если расскажу эту историю раньше.

– Изволь, я совсем не против.

– В общем, у нее случилось большое несчастье, и она решила попрощаться с этим светом. Нашли ее утром в ее постели. Но кому-то из газетчиков такая новость показалась слишком банальной, и он пустил слух о том, что актриса якобы захлебнулась собственной рвотой и нашли ее с головой в ватерклозете.

– И этим слухам поверили?

– Они готовы поверить любой выдумке, особенно если она выставляет кого-то в омерзительном ракурсе. И это до сих пор меня удивляет. Они поклоняются актерам и певцам, восхищаются их талантом и красотой. Но стоит пустить мерзкий слух – и они с тем же наслаждением начинают сплетничать и обсуждать самые тошнотворные подробности о своих кумирах.

– Я бы предположил тут банальную зависть, но, мне кажется, не все так просто. Людям нравится смотреть, как рушится идеальный образ. Это громко и драматично. И потом, разрушение мифа – это тоже часть поклонения, разве нет? Всего лишь две стороны одной медали.

– Прелестно. Сначала они делают из кого-то символ, а потом сами требуют доказательств, что символ фальшив, когда он совершает какую-нибудь глупость. А ведь их совершают все. Идеальных нет.

– Я давно перестал кого-либо идеализировать.

– А это что? – Девчонка вдруг замерла перед очередной фигурой. – Безобразие.

Это была даже не восковая кукла, а скелет, одетый в длинный черный плащ и державший в руке косу.

– Что не так? По-моему, весьма правдоподобно.

– Ерунда. Скелет мужской, коса ржавая и не наточена, плащ не шерстяной, а из крашеной рогожи. И тут продешевили. Даже из смерти умудряются сделать плохой театр.

– Ты просто придираешься. Думаю, эта фигура тоже пользуется популярностью.

– Что-то мне здесь стало скучно. – Девчонка чихнула из-под капюшона. – Пыль веков навевает на меня тоску. Пойдем обратно. Хочу узнать, чем закончится история с саквояжем.

– Пожалела дурачка-приказчика?

– Ни капли. Просто любопытно, как разберется сыщик. Ты же знаешь, у меня с ним особые отношения.

– Знай я тебя меньше, мог бы решить, что ты к нему привязалась, – усмехнулся «пират».

Девчонка не ответила, лишь косой отодвинула полог палатки и выбралась наружу.

* * *

К лотку с предсказаниями Самарин, Соня, приказчик Рябинин и пристав подошли без особой надежды застать на месте «Пушкина». Так и оказалось: на прилавке осталась лишь картонная коробка с надписью «Сказка ложь, да в ней намек!». А рядом сидел на жердочке нахохлившийся сизый голубь. К лапе его была привязана тонкая бечевка, не дававшая птице улететь.

Впрочем, он к этому и не стремился. Крутившийся рядом рыжеволосый мальчишка лет десяти с баранкой отщипывал от нее крошки и угощал голубя. При виде такой представительной делегации мальчишка кормить птицу перестал, выпрямился и сделал лицо настолько невинное, что Самарин сразу заподозрил за ним что-то неладное.

– А Пушкин где? – спросил пристав.

– Кто? – удивился мальчишка и усердно поморгал зелеными, как крыжовник, глазами.

– Прорицатель хренов, владелец этого балагана.

– А… Так это. Ушел.

– Куда ушел?

– На состязание двойников. А мне поручил посторожить. Сказал: «Ты, Митрошка, присмотри за коробкой и птицей». – И мальчишка снова отломил кусок баранки и протянул голубю.

– Ты, значит, у него на подхвате? – поинтересовался Самарин.

– Ага, – кивнул мальчишка. – Поручения всякие выполняю. За гривенник.

– А не ты ли, отрок, не далее как полчаса назад Льву Николаевичу на этого господина указал? – сурово надвинулся на него пристав и ткнул пальцем в Акима Акимовича, отчего тот нервно дернулся.

– Кому? – снова непонимающе вылупился Митрошка и на всякий случай сделал шаг назад.

– Босому старцу с длинной бородой, – подсказала Соня.

– А, этому… Ну да. Кудрявый меня попросил.

– Вот оно, сходится, – удовлетворенно заметил пристав.

– Что сходится? – нахмурился Митрошка и снова сделал шаг назад, словно собираясь бежать.

Пристав его опередил, цепко схватил за плечо и произнес: «Стоять».

– Пожалуйста, не пугайте ребенка, – вмешалась Соня. – Он, кажется, ни в чем не виноват.

– Не виноват я, барышня! – жалобно взвыл Митрошка.

– Это мы еще выясним, – отрезал пристав. – Какое твое участие в этом деле.

– Да ничего я не делал! Просто старику трех человеков показал – и все! Матушкой клянусь!

– Все будет хорошо, – успокоила его Соня и достала из сумочки леденец. – Держи вот и ничего не бойся. Мы во всем разберемся. И если ты не виноват, ничего тебе не будет.

– О, медовый, – обрадовался мальчишка, мгновенно забыв про мнимые страхи.

А Самарин внимательно рассматривал коробку, набитую бумажками. Потом достал одну наугад, развернул, прочел, положил обратно. Достал следующую, тоже прочитал. На лице его появилось задумчивое выражение.

– Что там? – спросила Соня.

– Да не пойму пока. Это обычные глупые предсказания – такие же, какие достались нам с тобой. Если «Пушкин» намечал простака вроде Акима Акимовича, ему должно было достаться определенное предсказание, которое отправило бы его к «Толстому». А как понять, какое именно нужно? Они же тут все вперемешку.

– А бумажку доставал голубь… – Соня рассеянно постучала карандашиком по блокноту в руке и вдруг просияла. – Я кое-что вспомнила! Когда он нам делал предсказания, то просто щелкал пальцами – и голубь вытягивал трубочку. А когда Акиму Акимовичу – то по коробке постучал. Может, это что-то значит?

– По коробке? – нахмурился Самарин. – Точно, припоминаю что-то. Кажется, вот здесь, да.

Он постучал по углу коробки, и голубь тут же выхватил оттуда трубочку. Дмитрий забрал, развернул и не сдержал радости:

– Есть! Такое же послание, как и у Рябинина. Видимо, особенные предсказания хранятся в одном углу, и птица по сигналу достает именно оттуда. А для обычных посетителей и пророчества самые обычные.

– Эк хитро придумано, – прищурился пристав. – Значит так, надо эту коробку и голубя изъять. В качестве вещественных улик.

– Согласен, – сказал Самарин и передал коробку Рябинину. – Подержите пока, Аким Акимович. И берегите как зеницу ока, а не как ваш потерянный саквояж.

Потом он аккуратно снял голубя с жердочки, и вся их пестрая компания направилась в ту сторону, где через десять минут должны были начаться состязания двойников. Наверное, со стороны они представляли довольно странное зрелище, но только не в этот день, когда вокруг встречались ряженые в самых странных костюмах.

С учетом этого даже ненастоящий Пушкин никого не удивлял. Только никто не мог представить, что на состязание соберутся тринадцать Пушкиных. Тринадцать кудрявых гениев русской словесности с пышными бакенбардами.

– Чтоб мне провалиться! Куда же их столько? – воскликнул пристав, обведя глазами сборище «Александров Сергеевичей».

На площадке, где должны были пройти состязания, собрались около сорока участников. Конечно, были среди них и Чеховы, и Толстые, и Гоголи. Встретилась даже парочка суровых Достоевских и миловидных Лермонтовых. Но Пушкиных, конечно, было больше всего. И держались они обособленно, что для группы «ярмарочного следствия», конечно, было очень кстати, но не решало пока главную проблему: как найти среди тринадцати Пушкиных нужного.

На свою память Дмитрий не полагался – у прилавка предсказателя он, откровенно говоря, разглядывал не «Пушкина», а любовался Соней. Она же сама, судя по растерянному взгляду, тоже не запомнила особые приметы «Александра Сергеевича». Рост у ряженых, разумеется, слегка разнился, и одежда была не совсем одинаковой. Но определить, кто именно заведовал прорицательским балаганом, было крайне затруднительно.

– Это они нарочно, что ли, так придумали? – Пристав почесал ухо. – Чтобы всех запутать?

– Не исключаю. Так, Аким Акимович, на вас вся надежда. – Самарин отдал голубя Соне, а сам забрал у приказчика коробку. – Посмотрите внимательно на этих людей и скажите, кто из них выдал вам предсказание.

Аким Акимович переводил взгляд с одного «Пушкина» на другого, старательно пучил глаза, и на лице его все больше проступали растерянность и непонимание. Спустя несколько томительных минут он повернул голову к Самарину и произнес трагическим шепотом:

– Я не помню. Они же все одинаковые.

– Посмотрите еще раз, внимательнее.

– Я уже, – простонал приказчик. – Чем больше смотрю, тем больше они мне кажутся близнецами. Я ведь даже одежду не запомнил. Все пропало, все пропало…

– Может, вы голос его узнаете? – спросила Соня.

– Так он и не говорил почти. Вы ведь тоже там были, слышали.

– Что же делать? – Соня покусала губы. Признаться, она тоже не запомнила ни особых примет, ни манеры разговора «Пушкина», потому у прилавка предсказателя смотрела совсем не на него, а на Митю.

– Погодите! – вмешался пристав. – У нас же еще один свидетель есть! – И он выдвинул вперед Митрошку, которого все еще придерживал за плечо. Мальчишка продолжал увлеченно грызть леденец и смотрел на сборище литературных гениев с нескрываемым восторгом. – Так, парень, ну-ка, скажи мне, какой из этих кудрявых тебя нанял?

– А? – Митрошка поднял на пристава веснушчатое лицо и захлопал глазами. – Я не знаю, дяденька пристав. Их бы и мать родная не отличила.

– А ты хорошо посмотри! – рявкнул пристав. – Дурака мне тут не валяй! Как деньги брать – так запомнил у кого, а как опознать нужного человека – так сразу память отшибло?

– Ай! – Митрошка вжал голову в плечи и икнул, проглотив от неожиданности леденец. – Вы меня, дяденька, не пугайте, у меня от этого падучая может начаться!

– А, чтоб тебя! – Пристав замахнулся было, чтобы отвесить мальчишке подзатыльник, но, наткнувшись на укоризненный Сонин взгляд, сделал вид, что просто хотел поправить фуражку.

Соня протянула Митрошке еще одну конфету, и он ее тут же забрал, словно по волшебству успокоившись.

– Кажется, я придумал, что можно сделать. – Самарин поставил коробку на землю и забрал у Сони голубя, который все это время смирно дремал у нее на руках, прижатый к мягкой шерсти пальто, а Дмитрий все это время голубю откровенно завидовал. – Птица ученая, трюкам обучена, а значит, и хозяина, который ее учил, должна знать.

И сыщик, развязав бечевку на лапке, размахнулся и подбросил птицу вверх. Голубь захлопал крыльями, пролетел над головами и без всяких колебаний приземлился на плечо одного из «Пушкиных». Тот попытался было его стряхнуть и сделать вид, что он тут ни при чем. Но голубь свой очевидный выбор сделал. А пристав дал знак городовому, и тот цепко ухватил нужного «Пушкина» за рукав.

– Увы, наш круг час от часу редеет, – ехидно заметил кто-то из оставшихся «Александров Сергеевичей».

– Это недоразумение! – попытался возмутиться «Пушкин» с голубем, но его никто не послушал.

А пристав повернулся к Самарину, Соне и приказчику Рябинину, который снова схватил коробку с предсказаниями и обнял ее крепко, как старого друга:

– Прошу всех пройти в целительскую палатку. Кажется, мы близки к развязке.

Теперь их компания стала еще живописнее за счет русского поэта с птицей на плече. И вся эта пестрая группа собралась в небольшой палатке, где уже ждали «Лев Николаевич» и нашедшийся доктор «Чехов» в сопровождении городовых. Внутри стало довольно тесно.

– Вот и вся шайка в сборе! – удовлетворенно резюмировал пристав. – Ну что, господа хорошие, тут признаемся или в участок поедем? Или, может, сразу в арестантскую? Посидите там, подумаете?

– Я вам не шайка, а великий русский поэт! – возмутился «Пушкин».

– Ну, тогда с вас и спрос выше, – парировал пристав.

– С покойников вообще спросу нет.

– Вы определитесь уже, живой вы или мертвый. Имя, фамилия, род занятий?

– Пушкин. Александр Сергеевич. Поэт.

– Да чтоб вас!

– Погодите, – остановил пристава Самарин. – Настоящие имена мы обязательно выясним. Сейчас важнее понять другое: какую роль кто из них сыграл в этой обманной схеме и куда все же делся саквояж, потому что ни у кого из них, как видите, его нет.

– А на нет и суда нет! – выкрикнул «Пушкин».

– Обманная схема? – «Чехов» элегантным жестом поправил пенсне. – Боюсь, произошло недоразумение. Я всего лишь давал шуточные консультации. И этих господ я вижу впервые.

– Как и я, – пробубнил «Толстой». – Я вообще стараюсь придерживаться нравственных принципов.

– Запираются, шельмы, ты посмотри, – хмыкнул пристав.

– Схема определенно есть, – продолжил Самарин. – И она довольно проста. Господин, называющий себя Пушкиным, давал не только предсказания, но и указания. Обычным посетителям он выдавал всякую шутливую ерунду, а некоторым – особые бумажки. Птица тащила их по условному сигналу.

– А как он выбирал этих некоторых? – спросил пристав.

– Полагаю, по внешнему виду и поведению. Посмотрите на Акима Акимовича. У него же на лице написано, что он в Москве гость, наивно всему верит, а еще несет саквояж с деньгами.

– Я никому не говорил, что там деньги! – возмутился Рябинин.

– А это и не нужно было. Вы так страстно прижимали его к себе и оглядывались, что только дурак не догадался бы, что внутри. Что дальше? Рябинину досталась бумажка про льва. Тут в дело вступил наш юный помощник Митрошка (тот при этих словах гордо приосанился) – он, как было велено, подошел ко «Льву Николаевичу» и указал на приказчика. «Толстой», в свою очередь, сказал Акиму Акимовичу несколько тревожных слов о беде и здоровье.

– Ведомый исключительно заботой о его телесном и нравственном самочувствии! – с пафосом пробасил «Толстой» и добавил уже нормальным голосом: – Он и правда не очень хорошо выглядел.

– Это все карусели, – словно оправдываясь, вставил Рябинин. – Укачало меня там.

– Аким Акимович – человек впечатлительный, – продолжил Самарин. – Он предупреждению внял и пошел сюда, в палатку целителя. Это, в общем, тоже было логично – ведь «Толстой» как раз стоял рядом и даже рукой махнул в ее сторону. По совету «Чехова» саквояж Рябинин оставил снаружи, под лавочкой. Якобы для того, чтобы на него не перешла порча.

– Меня бы смутило уже то, что порчу снимает человек с медицинским образованием, – вставила Соня.

Аким Акимович посмотрел на нее удрученно, вздохнул, но ничего не сказал.

– Ну а дальше можно пойти от обратного, – произнес Самарин. – «Чехов» был внутри с приказчиком и взять саквояж не мог. «Пушкин» был у своего прилавка, мальчишка был при нем. Значит, саквояж взял единственный оставшийся человек.

И Дмитрий посмотрел на «Толстого». А вслед за ним и остальные. Повисла пауза.

– Клевета, – возразил «Лев Николаевич». – Я в это время наставлял народ на путь истины. Ну, допустим даже, что я взял этот проклятый саквояж, чего я, разумеется, не делал. Где он, а? Что я его, по-вашему, съел? Вот, обыщите. У меня даже карманов нет.

– И правда, – вмешался пристав. – Куда он его мог деть? Может, у них еще один сообщник есть, а? Какой-нибудь Гоголь или Достоевский? И он саквояжик того… уволок под шумок.

– Вряд ли, – возразил Самарин. – Слишком много людей получается. И потом – человека с большим саквояжем заметили бы. А городовые ничего такого не заметили. Рябинин быстро сообщил о пропаже, уйти с ярмарки с большой сумкой вор бы не успел. Скорее всего, саквояж где-то рядом – они просто его спрятали.

– Где же? Тут негде. – Пристав начал озираться по сторонам, осматривая скудную обстановку, а потом снова рявкнул: – А ну признавайтесь, шельмы, куда саквояж дели?

– Верните, бога ради! – вдруг упал на колени Рябинин. – Умоляю! Хозяин меня по миру пустит за пропажу! Жена, дети с голоду умрут!

– Так, а вот это вы, любезный, не вовремя драму включили, – попытался остановить его пристав, а потом махнул рукой. – Хотя продолжайте, авось у них совесть проснется.

– Человек сам идет туда, куда влечет его совесть, – пространно заметил «Толстой».

Остальные «писатели» молчали. И даже Митрошка притих. А Соня морщила лоб, переводя взгляд с одного на другого.

– Ну так что – в кутузку их? Не признаются, – предложил пристав.

– Давайте-ка выйдем на улицу, надо осмотреться, – сказал Самарин и сам вышел первым.

Соня, Рябинин и пристав вышли за ним. А пристав успел еще и дать знак городовым, чтобы присмотрели за жуликами.

Дмитрий обвел взглядом окрестности. Слева – торговые ряды. Справа – выставка гигантских овощей. Возле палатки – небольшая скамейка, под которую Рябинин спрятал свою поклажу. Где-то тут неподалеку бродил «Лев Толстой». Времени на то, чтобы достать и перепрятать саквояж, у него было совсем немного. Куда же он мог его деть?

Соня тоже озиралась по сторонам и вдруг дернула Митю за рукав, а потом кивнула в сторону выставки:

– А что, если он там?

– Почему ты так думаешь?

– Больше некуда. А там все такое огромное.

Вчетвером они подошли к плакату, который извещал о выставке овощей-гигантов, и остановились возле композиции с огромной бутафорской репкой, торчащей из земли. Огромная тыква возвышалась неподалеку.

– Ну не в тыкву же он его спрятал, – с сомнением сказал пристав. – Она еще целая пока, да и тяжелая слишком.

А Соня подошла к гигантской репке и постучала по ней костяшкой пальца. Звук был глухой, картонный.

– А вот репка на вид большая, но на самом деле легкая, потому что из папье-маше и внутри пустая, – задумчиво произнесла она и с надеждой посмотрела на сыщика.

Тот без слов взялся за край и приподнял огромную репу, которая и в самом деле оказалась очень легкой. Внутри на рыхлой земле лежал потертый кожаный саквояж.

– Нашелся! – Аким Акимович бросился к нему первым, схватил и прижал к груди. – Родненький мой, хороший!

Он дрожащими пальцами открыл застежки, заглянул внутрь и залился радостными слезами: «И деньги целы!»

– Вот тебе и на, – уважительно покивал пристав. – Ловко вы его нашли.

– И кажется, он там не один был. Там еще кое-какие вещи.

– Разберемся. Главное, что схема теперь понятна. Никак эта шайка не отвертится.

– Спасибо вам, спасибо! – Рябинин кинулся к Дмитрию и начал трясти ему руку. – Вы мне так помогли. И вы, барышня, тоже! Век благодарен буду! Приезжайте к нам в Подольск, я вам нашу фабрику покажу. У нас такая жесть! Лучшая в округе.

– Непременно. Как-нибудь, – ответил Самарин.

– Вы, пожалуйста, будьте осторожнее в следующий раз, – добавила Соня. – Не все люди бывают хорошими.

– Ну, дальше сами? – спросил Дмитрий, обращаясь к приставу. – Я все-таки не на службе сегодня.

– Справимся. Благодарю за помощь. – Тот приложил руку к фуражке. – Пойдемте, Аким Акимович, протокол составлять.

И они удалились. А Соня подхватила Дмитрия под руку и улыбнулась, подставляя лицо солнцу.

– Вот это, я понимаю, развлечение. Мне понравилось. А тебе?

– Ты была бесподобна. Ну и я вроде неплохо справился.

– Видишь, предсказание не обмануло. На тебя все же пролился дождь успеха.

– Мы еще успеваем на состязание двойников?

– А ты не устал от общества мертвых писателей?

– Нисколько. Хочу узнать, кто победит.

– Ставлю на Пушкина!

Самарин оглянулся последний раз на целительскую палатку, из которой городовой как раз выносил ту самую коробку с предсказаниями. А рядом прохаживалась занимательная парочка ряженых – мужчина в костюме пирата вместе с ребенком в длинном черном балахоне и с косой.

Эти двое вдруг показались ему смутно знакомыми. А «пират» даже на секунду встретился с Дмитрием взглядом и как будто даже кивнул. Сыщик мог бы поклясться, что ребенок тоже пристально его разглядывает, хотя лица из-под капюшона не было видно. Что за мрачный юмор – наряжать ребенка в костюм Смерти?

* * *

– Ну что, ты довольна? Маленький спектакль окончен.

– Да, разыграно было неплохо. Но в их плане была масса недочетов. Могли бы составить сценарий получше. – Девчонка махнула косой в сторону уходящих Самарина и Сони. – А он в этот раз справился лучше, чем обычно. Может, потому что ему помогала барышня? С ней он как-то лучше соображает.

– Нет, он все-таки не твой любимчик. Ты к нему слишком пристрастна.

– Одно не исключает другого. Я и к тебе пристрастна, а мы знакомы уже… кстати, сколько?

– Я давно перестал считать. Тысячу раз отмечать годовщину знакомства утомит даже заядлого любителя памятных дат.

– Согласна. Не хочешь вытянуть предсказание? – Она остановилась возле городового с коробкой и протянула тоненьким голоском: – Дяденька, а можно я бумажку вытащу? Одну себе и одну папе. Маменька у нас хворает, а так хочется хороших вестей.

– Ох, бедняжка. – Тот опустил коробку. – Тяни, деточка, пока никто не видит.

Она схватила трубочку. А «пират» закатил глаза, но все же протянул руку и тоже вытащил бумажку. Они отошли на несколько метров и развернули.

– «Много чудится – мало сбудется», – прочитала девчонка вслух. – Полная чепуха. А у тебя что?

– «Делай что должен, и будь что будет», – зачитал «пират». – Да я, в общем, так и поступаю.

– Ничего нового, – усмехнулась она и выбросила бумажку. – Пойдем на состязание двойников. Чур, я ставлю на Пушкина!

Виктор Дашкевич
Дело о пропавшей супнице

Грибы Анонимус всегда собирал сам. На то было множество причин, и все достаточно веские: поручать это тонкое дело обычным людям, рассеянным и невнимательным, никак не годилось. Во-первых, в лесу, окружавшем Коркинское озеро, в большом количестве росли не только красивые крепкие подберезовики, но и их неотличимые внешне братья – желчные грибы. Ядовитыми они не были, но даже один такой был способен полностью испортить блюдо, сделав его горьким и несъедобным. Также человек запросто мог пропустить и не заметить крошечную дырочку в шляпке, и тогда на обед семейству подадут, о ужас, суп с червяками! Такого позора Анонимус никак допустить не мог. К тому же грибы для супа должны быть небольшими и аккуратными. Иначе расползутся в кашу, как такое варево можно подавать хозяевам?

А еще фамильяру просто нравилось гулять по утреннему лесу, наблюдая, как первые лучи восходящего солнца просвечивают через листву и хвою деревьев, большинство которых он помнил еще маленькими беспомощными ростками.

Коркинский лес Анонимус знал как свои пять пальцев. За время существования поместья лес почти не менялся, лишь одни деревья, вырастая, сменяли другие, постаревшие, их Анонимус всегда помечал, чтобы по весне срубить на дрова. Но дров теперь нужно мало, в эпоху газа и электричества камины стали лишь развлечением, а котельная топилась углем, который давал намного больше жара.

А вот эта просека появилась не просто так. Здесь под землей еще в начале века проложили электрический кабель, чтобы присоединить поместье к общей электрической сети.

Сначала Анонимус отнесся к этому скептически, как к новой человеческой игрушке, впрочем, как и до этого к газу, но вскоре привык и оценил новшество.

Но кабеля этого он опасался еще долго. Ощущал, как вибрирует текущая под землей энергия, и боялся, что она может вредить грибам, растущим вокруг. А на просеке их, как назло, росло особенно много, да все как на подбор, с толстенькими ножками, мясистыми шляпками и без следа червей или слизняков.

Узнав об этом страхе, Аркадий Филиппович смеялся до слез. И было над чем, ведь именно электричество служило Анонимусу оружием. А потом построил странную машину, велел направить в нее весь сконцентрированный дивом разряд и при помощи проводов и эбонитовой ручки перенаправил молнию в сад, в старый, почти сухой дуб. Бахнуло знатно. Дерево разнесло на куски, да с таким треском и грохотом, что через две минуты в лабораторию ворвалась разъяренная Елена Ивановна. И им, и хозяину, и фамильяру, досталось по первое число. А про грибы Аркадий Филиппович объяснил, что электричество в изолированном проводе не причиняет никому вреда, а грибы так хорошо растут, потому что кабель изнутри немного прогревает почву. И плюс к этому создается влажный, но открытый участок из-за того, что деревьев поблизости мало. Солнце, тепло и сырость, что еще нужно грибам?

С тех пор ходить на просеку Анонимус полюбил еще больше. Не только ради грибов, но и ради воспоминаний о том, как они с хозяином гуляли тут вдоль сосен и елей до самого озера, и граф, периодически тыкая тростью в найденный гриб, закатывал глаза в шутливом страхе и кричал: «Анонимус! Этот монстр сейчас на меня нападет!»

Фамильяр остановился. Ну надо же, именно в этом месте, как и в тот далекий теперь день, торчал такой же «монстр» – крепкий, солидный подосиновик с круглой оранжевой шляпкой и налипшими на нее хвоинками.

Сентябрь выдался особенно урожайным на грибы. Местные мальчишки уже с ночи запасались корзинами и ведрами и спешили в лес с первыми лучами солнца. Анонимус никогда не прогонял из леса грибников, он знал, как важны крестьянам эти запасы, а для нужд поместья с лихвой хватает того, что успевает собрать фамильяр.

Но при всем изобилии подосиновики в этих местах были редкостью. Див даже пытался сам их разводить, привозя из Карелии перезревшие шляпки и засевая подходящие, по его мнению, участки. Но то ли земля здесь была другая, песчаная, то ли просто слишком сыро, но оранжевые красавцы вырастали в окрестностях Коркина крайне редко.

– Повезло, – едва слышно проговорил Анонимус и, присев на корточки, бережно срезал гриб и уложил в корзину, к остальной добыче.

Ближе к озеру он наткнулся на полянку отличных мелких белых: то, что нужно для супа, точнее, для завершающего штриха, который придаст блюду нужный вид и аромат. Кухарки даже не будут их резать, просто обжарят с луком и бросят в суп целиком.

Полностью довольный и умиротворенный, Анонимус вернулся в поместье. И сразу передал корзину на кухню: самое время было начинать приготовление обеда. Тем более что ожидались Любава с супругом, молодым, но очень перспективным и надежным, на взгляд Анонимуса, колдуном, и конечно, самый дорогой гость – Гермес Аркадьевич.

С тех пор как брат хозяина начал появляться в поместье намного чаще, чем раньше, Анонимус готовился к его визитам как к небольшим праздникам. Ему хотелось создать в доме такую атмосферу, чтобы замотанный делами колдун именно в поместье ощущал – это его семья, дом, и здесь всегда его ждут с нетерпением. Поэтому обед, хоть и без особых изысков, должен был подчеркнуть тепло и уют, что особенно важно сейчас, когда небо почти постоянно затянуто тучами, а низкое солнце не согревает и навевает тоску и сонливость даже на дива.

Поэтому продукты на обед Анонимус выбрал максимально яркие и осенние: кроме грибного супа, ожидалось еще пюре из печеной тыквы, щучьи котлеты и глинтвейн двух видов: обычный, из мерло и яблок со специями и медом, и безалкогольный, из черники, вишни и сушеных груш, для детей, дорогого гостя и его несносного дива, который обязательно везде сунет свой длинный полосатый нос.

К взбалмошному юному диву Анонимус относился покровительственно. Ничуть не умаляя его заслуг перед семьей Авериных, фамильяр тем не менее считал, что Кузьме нужно научиться еще огромному количеству важных вещей. Не только ведению хозяйства, хотя эту науку любой порядочный фамильяр должен знать назубок, но и таким тонкостям, как, например, тихая и незаметная охрана семьи.

Люди не любят, когда кто-то вмешивается в их дела без спросу, а особенно если это делают дивы. Колдуны же такого на дух не переносят. Но именно они и делают чаще всего самые глупые ошибки, подчас стоящие им здоровья, а то и жизни.

Особенно в юности. Вот, к примеру, юный граф. Сколько раз Анонимус уже ловил его на попытках сбежать в Пустошь? Коридор открывается и закрывается постоянно, и фамильяру пришлось даже один раз вытаскивать Михаила Вазилисовича из контейнера с грузом, уже готовящегося к отправке. А о двух случаях, когда маленький колдун намеревался заманить к открытому коридору самого Анонимуса и на нем же торжественно въехать в это царство ужаса и льда, пришлось рассказать даже Вазилису Аркадьевичу.

Но разве могут остановить мальчишку увещевания и даже наказания?

Приходилось прибегать к хитрости. Анонимус заверил маленького хозяина, что до ужаса боится Пустоши. И это, разумеется, было чистой правдой, обманывать колдуна, даже совсем юного, див попросту не мог. Но постарался изобразить и голосом, и лицом максимальную степень страха, на которую был способен. При разговоре он специально вспоминал и даже рассказал тихо и доверительно мальчику о самых страшных моментах, которые ему довелось там пережить. И похоже, юного хозяина удалось впечатлить. По крайней мере попыток побега не было уже почти три месяца.

…А может, дело было в обещании Гермеса Аркадьевича научить племянника водить снегоход. Но для этого надо дождаться зимы.

Гермес Аркадьевич… Надо подготовить его любимое кресло. Он любит сидеть у окна, подальше от камина, но так, чтобы хорошо видеть потрескивающие в нем дрова. Именно в это место нужно поставить высокое кресло с изогнутой спинкой из бархата и красного дерева. А вот диван стоит подвинуть ближе к камину, барышни очень любят тепло. И еще одно кресло рядом, Сергею Дмитриевичу захочется сидеть рядом с супругой.

Больше интерьер гостиной Анонимус решил не трогать. Остальные члены семьи просто займут свои обычные места.

Все эти тонкости он тоже пытался объяснить будущему фамильяру Кузьме: уют и комфорт в доме – одно из важнейших условий порядка и спокойствия семьи. Но ветреный юнец только отмахивался от «надоевших нравоучений» и мог вообще усесться на подоконник. И черт бы с ним, что взять с кота, но за ним начал повторять Михаил Вазилисович! Вчера, например, забрался на ель и не смог слезть с нее самостоятельно. Когда мальчика сняли, он принялся уверять, что тренировал ловкость и смелость, чтобы стать «как дядя Гера». Но Анонимус лично слышал, как перед этим Кузьма в красках и лицах рассказывал ребенку о встрече колдуна с дивом под личиной галки в саду у Перовых.

Надо подбросить в камин немного можжевеловых веток. Для аромата и потрескивания.

Дверные проемы Анонимус украсил небольшими гирляндами из осенних листьев, которые вчера старательно собирали дети.

А на столе и в столовой будут хризантемы. Но не букетами, у этих цветов слишком резкий и душный запах. Фамильяр не проникся модной сейчас китайской культурой, ему всегда нравился старый добрый античный стиль с его изысканной белизной и сдержанностью, но идея хризантем, плавающих в изящных вазочках в воде, пришлась ему по вкусу. Вполне пристойно и эстетично. Несколько бутонов дадут едва заметный приятный аромат.

Нельзя забыть и про барышню Веру. Сначала она сядет на диван с сестрой, чтобы поболтать и расспросить о новостях, но потом захочет перебраться поближе к Гермесу Аркадьевичу. Она сейчас активно готовится к поступлению в Академию: императрица в прошлый свой визит намекнула, что вскоре примут соответствующий указ, и если не будет препятствий, юную колдунью зачислят даже в середине года. Но для этого все экзамены надо сдать блестяще. «Ведь на вас, Верочка, будет смотреть весь мир».

Но весь мир Анонимуса интересовал гораздо меньше, чем мнение старой графини, которая отнеслась к идее с изрядным скепсисом.

– Женщина должна служить или семье, или Богу! Нечего ей делать на государственной службе, это удел мужчин! – безапелляционным тоном заявила она.

– Дорога Жизни… – тихо напомнил в ответ на это заявление Гермес Аркадьевич. – И Прорыв.

Он был прав, Галина Игнатьевна в миру, а в монашестве матушка Ефросинья, действительно вместе со всем Заладожским скитом защищала переправу через Ладогу недалеко от Шлиссельбурга, не давая замкнуть кольцо блокады. По странному совпадению, почти в том же месте потом и случился Прорыв. И хоть на его место Заладожский скит не успел, но его монахини, как и колдуньи остальных скитов, много сделали для того, чтобы выловить разлетевшихся в разные стороны демонов.

– Была война, – сухо ответила старая графиня, дав понять, что разговор продолжать не намерена.

Но вечером, обходя дом, Анонимус услышал из спальни Галины Игнатьевны голоса: старая монахиня рассказывала правнукам о том, как воевала, и дети слушали ее затаив дыхание.

Банкетку. Он поставит возле кресла Гермеса Аркадьевича банкетку якобы для Кузьмы. Но тот, однозначно, залезет на подоконник, и барышня Вера без смущения сможет подсесть поближе к колдуну и задать ему интересующие вопросы.

В скит ли она пойдет или будет поступать в Академию – Аверины не должны ударить в грязь лицом.

За суетой приготовлений время прошло незаметно, и ровно в половине второго Анонимус направился к воротам встречать гостей. Первым подъехал Гермес Аркадьевич. Он вышел из машины, тепло поздоровался с фамильяром, но не успел Анонимус ответить на приветствие, как водительская дверь распахнулась и кот, вылетев наружу, как торпеда, бросился на спешившего навстречу Михаила Вазилисовича. А тот, моментально вскинув руку, даже успел сконцентрировать энергию для щита, но ни силы, ни скорости у юного колдуна не хватало. И сбитый дивом с ног, мальчик, хохоча, покатился по траве.

Анонимус посмотрел на обоих одобрительно. Тренировки – не пустое баловство.

Спустя пять минут подъехала и семья Мончинских. Анонимус все еще ощущал Любаву Вазилисовну, но уже намного слабее, иногда даже забывая о ней, и вспоминая лишь когда бывшая хозяйка испытывала сильные эмоции. Но если встречал ее лично, связь ощущалась почти как прежде. Однако фамильяр с легкой грустью понимал, что это ненадолго. Стоит ей родить ребенка, и она навсегда станет частью чужого рода.

Впрочем, теперь Мончинские никогда уже не будут для Анонимуса совершенно чужими. Отголоски связи он будет ощущать примерно до третьего колена. А если в роду появится много колдунов, то и до пятого.

Встретив гостей и проводив их в дом, Анонимус быстрым взглядом окинул убранство столовой и, убедившись, что все идеально, направился на кухню. Настало время подачи.

Сегодня был особенный день: за столом соберется вся семья, кроме старой графини, поэтому однозначно обед следует подать в серебряном сервизе. Том самом, что когда-то был подарен на свадьбу Филиппа Артемьевича и Галины Игнатьевны самой императрицей Софьей Федоровной. Аверины когда-то водили близкую дружбу с будущей императорской семьей, и именно этот сервиз остался единственным, что не отдали на нужды фронта во время войны.

Он хранился в кладовой, в большом дубовом шкафу, и Анонимус доставал его не реже раза в неделю, сам лично начищал серебро до блеска, не доверяя никому. Последний раз он делал это три дня назад, так что мог быть полностью уверен, что старое серебро не потускнело. Он спокойно вошел в кладовку, открыл дверцы шкафа и остолбенел.

Прямо в центре, на третьей полке сверху, там, куда он лично три дня назад поставил супницу, зияла пустота.

Не веря своим глазам, Анонимус даже протянул руку и потрогал полку, ощутив под пальцами слегка шероховатое дерево с небольшими вмятинками от посуды.

Серебряной супницы не было.

Сначала фамильяр растерялся настолько, что мог только стоять и ошалело пялиться на пустую полку. Нет, это невозможно. Все приборы сервиза не меняли своих мест вот уже более сорока лет! Никто и никогда, кроме самого Анонимуса, не смел и прикасаться к ним, за исключением хозяев за столом, разумеется!

…Но, может, кто-то из молодой прислуги решил проявить рвение и уже отнес ее к плите?

Анонимус метнулся на кухню. Возле плиты, на которой уже настаивался ароматный грибной суп, кухонный мальчик шевелил кочергой угли.

А супницы не было. Нигде, ни на столе, ни на полках, даже в раковине для грязной посуды лежали только ножи и половники.

Анонимус вышел. Он растерялся окончательно. Где же она может быть? Он пробежался по всем кухонным помещениям в надежде, что произошла какая-то глупая ошибка, кто-то и зачем-то просто переставил супницу, но чем больше он безуспешно обследовал шкафы и полки, тем увереннее оформлялась в голове кошмарная мысль. И наконец, снова остановившись перед открытой дверцей дубового шкафа, Анонимус с ужасом и отчаянием понял: супницу украли.

Но как? И главное, кто?

Анонимус втянул носом воздух. Никаких незнакомых запахов в кладовой не ощущалось. Ни посторонних людей, ни дивов тут не появлялось, запахи были совершенно обычными и привычными. Неужели кражу совершил кто-то из кухонных работников?! Невозможно! Их всех Анонимус тщательно отбирал сам и не сомневался в их честности, а приходящие работники в кладовую никогда не заходили. Да и знала постоянная прислуга, что в доме фамильяр. Кто бы из них рискнул воровать?

Но факт кражи налицо, и найти вора следовало во что бы то ни стало.

И в данный момент имелась не менее важная задача: в чем-то нужно подать обед. Никто из хозяев даже заподозрить не должен, что в доме произошло нечто столь чудовищное. Он, фамильяр, не уследил. И должен сам исправить оплошность.

Анонимус подошел к посудному шкафу, где хранились сервизы попроще, и выбрал немецкий фарфор. Тарелки и супница как раз украшены теплым орнаментом, напоминающим осенние листья, очень подходит. Никто и не поймет, что случилось, а может, дамам такая подача даже больше понравится.

А закончив с обедом, Анонимус вплотную займется поимкой вора и возвращением драгоценной супницы.

Обед прошел замечательно. Суп и сервировку оценили все, Любава Вазилисовна так и вовсе попросила фамильяра наклониться и поцеловала в щеку, отчего сердце Анонимуса забилось отчаянно и быстро, и ему на миг показалось, что ничего не изменилось в этом доме, и вместо взрослой замужней дамы перед ним все еще та же юная барышня Любава, которую он когда-то катал на плечах, отвозил в Академию. И прижимал к груди и гладил по волосам, когда сердце девушки разбили. Важно ли, что ее дети будут носить другую фамилию? Все равно это плоть и кровь Авериных.

Но тревога не отпускала. Выполняя привычные действия, он даже не мог ощутить удовольствие хозяев, как делал это обычно. Все мысли его занимала пропавшая супница. Никогда прежде див не ожидал окончания обеда с таким нетерпением. Ведь чем быстрее он найдет вора, тем меньше шансов, что драгоценный прибор успеют вынести за пределы поместья.

Он прокручивал перед глазами события тех трех дней, во время которых не видел супницу, и пришел к выводу, что никто не покидал поместье с большой сумкой, корзиной или тележкой. Один раз приезжал и уезжал фургон с грузом для Пустоши, но ни водитель, ни рабочие, ни дежурный колдун к дому не приближались.

Значит, кто-то прячет украденное прямо здесь, и надо обыскать дом и сад.

Если только вор не вынес супницу ночью, когда все спят. Но об этом Анонимус старался не думать. И главное, ни взглядом, ни жестом не выдать домочадцам свое волнение. Ничто не должно испортить уютный семейный вечер!

Вот только от Кузьмы не вышло ничего скрыть. Див Гермеса Аркадьевича весь обед подозрительно косился на фамильяра, и неудивительно – связь Анонимуса с колдуном-хозяином все еще была очень сильной, конечно же, этот проныра прекрасно ощущает все эмоции Анонимуса. И совершенно очевидно, что как только закончится обед, на несчастного, кроме прочих бед, посыплется град вопросов, на которые ему вовсе не хотелось отвечать. Пусть Кузьма пока лишь на бумаге фамильяр, но все же… Какой позор. И это хорошо еще, что молодожены не привезли с собой Себастьяна. Анонимусу тогда оставалось бы только провалиться сквозь землю.

Подумать только, кража! В его доме!

И к сожалению, в своих подозрениях он не ошибся. Стоило только по окончании обеда спуститься на кухню, как в дверях тут же появилась лохматая разноцветная голова.

– Ну?

– Во-первых, сначала зайди весь, – сдержав раздражение, спокойно проговорил Анонимус, – а во-вторых, если хочешь что-то спросить, то спрашивай как положено, а не нукай.

– Да ладно. – Кузьма зашел, захлопнул за собой дверь, оглянулся по сторонам, нарочито демонстрируя, что на кухне кроме них никого нет, и заговорщицки подмигнул: – Давай колись, удав. Ты весь обед места себе не находишь. Что стряслось? У тебя стащили любимые серебряные ложки? – Див хмыкнул.

Анонимус замер. Но как? Откуда? Неужели его так легко прочитать? Или… просто догадался? А почему нет? Гермес Аркадьевич сыщик, а Кузьма его помощник, да и работает в Управлении. И Владимир наверняка научил его разным полицейским ухищрениям, ведь не зря этого дива сделали следователем! Владимира Анонимус уважал. Но ведь и Кузьма наверняка не лишен таланта в области расследования преступлений. В конце концов, во время той ужасной истории с отравлением старой графини именно этот полосатый нахал помог распутать клубок. И если ему объяснить, почему о происшествии нельзя говорить хозяевам, он поймет. И наверняка гораздо быстрее самого Анонимуса справится с поимкой вора. Ради дела ложную гордость следует отбросить!

– Пойдем, – коротко проговорил Анонимус и направился в кладовку. Кузьма последовал за ним.

Подойдя к шкафу, фамильяр даже зажмурился и открыл дверцу с робкой надеждой, что все-таки произошла ошибка и супницу уже вернули на место, кто бы ее ни взял. Но чуда не случилось. А пустое место на полке наполнило сердце такой болью, как будто в него вонзили серебряный клинок.

– Вот, – сказал Анонимус и повернулся к Кузьме.

– Ага, – сказал тот, – тут явно чего-то не хватает. Большого. Кастрюли?

Внутри все закипело от возмущения. Но Анонимус не подал виду, просто отметил про себя, что этому диву надо будет провести экзамен на знание домашней утвари. А то спасибо, что вилки и бокалы не путает.

– Нет. Кастрюли стоят в другом шкафу и их не делают из серебра. Здесь три дня назад стояла супница. Этот серебряный сервиз – фамильная драгоценность. И как видишь, она пропала.

– Хм, – Кузьма принялся морщить лоб и кусать губы, – а ты на кухне смотрел? Прислугу опрашивал? Может, ее к лудильщику отнесли?

– Серебро не носят к лудильщику! Это не олово! И не медь, – не смог сдержать эмоции Анонимус, но все же взял себя в руки и добавил: – И я проверил везде. Нет. И из поместья никто не выносил.

– Значит, сперли, – вынес вердикт Кузьма.

– Похитили. Это тебе не калач с ярмарки.

– Да какая разница? Хоть… – Он, очевидно, собирался сказать что-то вовсе уж непристойное, но вовремя осекся и только махнул рукой.

– В общем, совершена кража. Дорогая была супница?

– Бесценная. Это подарок…

– Анонимус, – Кузьма поморщился, – а давай вот без этого пафоса? Чтобы найти преступника, надо установить мотив, а также возможность совершить кражу. Твою супницу точно спе… украли не с целью поставить в сервант и любоваться или, допустим, варить в ней компот.

– В супнице не варят компот, – уточнил Анонимус, – это не кастрюля. Но я понимаю, о чем ты говоришь. Однако продать эту вещь почти невозможно. Она входит в реестр национального наследия, и ни один аукцион не согласится принять такую приметную утварь.

– А это ты дело говоришь. – Кузьма засунул голову в шкаф, долго что-то рассматривал, а потом глубокомысленно изрек, явно подражая Гермесу Аркадьевичу:

– И вот еще что, почему не забрали весь сервиз? Тут и тарелки всякие, и даже на бокалах оправа. Ложки и вилки тоже есть, небось? – Он, не став дожидаться ответа, начал двигать ящички со столовыми приборами.

– Возможно, потому что сложить весь набор и вынести из кладовки так, чтобы я не услышал звона серебра, не представлялось возможным, – предположил Анонимус.

– А, точно. – Кузьма панибратски хлопнул его по плечу. – Верно мыслишь, фамильяр. – Но все равно, ты все проверил? Пропала только супница?

– Надо проверить все серебро, – ответил Анонимус. – Я об этом не подумал. Спасибо.

– Да не за что. Сейчас найдем твоего вора.

Кузьма, обратившись котом, принялся бегать и обнюхивать кладовую, а Анонимус взялся за инвентаризацию. Приборов было много: не только наборы вилок и ложек, но и ножи, и лопатки для торта, и даже три половника разных размеров и форм, и…

– Нет большой вилки для жарки мяса, – произнес фамильяр с изумлением. А Кузьма, приняв человеческий облик, немедленно подскочил и тоже нагнулся над ящиком.

– Вилка? Такая, с тремя зубцами? – Он раздвинул руки сантиметров на пятьдесят, показывая ее приблизительный размер.

– Да. С рукоятью из слоновой кости.

– Вообще странно. – Кузьма мотнул головой. – Я понимаю, супница. Большая, тяжелая, если сдать на вес и переплавить, можно что-то заработать. А вилка-то зачем? Проще уж ложки по карманам распихать.

– Переплавить? – ошарашенно произнес Анонимус, ощутив, как волосы на голове начинают шевелиться. – Переплавить?

Он повторил это тихим шипящим голосом, и Кузьма вздрогнул.

– Ну что ты шипишь! Ты же сам сказал, просто так не продать, только скупщику на лом! Если бы за границу хотели продать, нашли бы способ вынести больше приборов. Кому нужна одна супница? – Див тем не менее отодвинулся подальше к стене.

– Мы не должны позволить этому произойти, – тихо, но уже спокойно произнес Анонимус. И запретил себе даже думать о том, что драгоценная супница может оказаться среди серебряного лома.

– Ну да, – согласился Кузьма, – так я и говорю. Надо разобраться. Мотив очевиден – корысть. Не решил же кто-то из слуг тайно пожарить мясо на заднем дворе и сложить его в серебряную супницу. – Он было рассмеялся, но, поймав взгляд Анонимуса, тут же сделал вид, что закашлялся, и продолжил: – Теперь надо понять, у кого была возможность. Я тут понюхал, похоже, проще сказать, кто не заходил в эту кладовку. Вазилис Аркадьевич только и не заходил, выходит. Даже Миша с Верой тут были совсем недавно. Им-то зачем?

– Барышня Вера берет сушеную облепиху для своего любимого чая, а юный хозяин… – Анонимус задумался над правильным подбором слова, но ничего не придумал, поэтому просто сказал: – …шоколадные конфеты.

И тут Кузьма не выдержал и расхохотался:

– Ну что же ты замялся? Не можешь сказать: «Юный хозяин втихую тырит конфеты»?

– Берет без спросу. – Анонимус наконец нашел подходящую формулировку, не ставящую под сомнение репутацию Михаила Вазилисовича. – Ничего смешного. Так поступают все дети. Твой хозяин в возрасте восьми лет брал без спросу лакричные леденцы и цукаты.

– Ладно, я понял. Ты прав, – хмыкнул тем не менее Кузьма. – В контексте совершенной кражи формулировки действительно важны. И Миша, и Вера – члены семьи, хоть и маленькие, имущество семьи формально принадлежит и им тоже. Итак, получается, что под подозрением все, ну, кроме Вазилиса Аркадьевича, так?

– Что? – возмутился Анонимус. – Ты подозреваешь в краже и Марию Николаевну?!

– Тихо, тихо. – Кузьма выставил руки вперед. – Мы так далеко не уйдем, если ты будешь каждый раз шипеть и плеваться. Да, очень часто в краже обвиняют прислугу, а потом оказывается, что драгоценности сдал в ломбард непутевый сын, проигравшийся в карты, а то и сама хозяйка, чтобы… Да не смотри ты на меня так!

Анонимус моргнул. Нет, это и правда никуда не годится. Кузьма ведь искренне пытается помочь. Негоже его пугать и перебивать, он все правильно делает. Вот, уже с его помощью вскрылась еще одна пропажа. Действительно, удивительно странный выбор. Если бы хотя бы украли супницу и половник. Вместе это в какой-то степени набор… Эту мысль фамильяр поспешил озвучить:

– А что, если украли для личного пользования? Или кто-то из приходящей прислуги не знал об истинной ценности украденной вещи?

– Это возможно, – согласился Кузьма. – И, не обижайся, я думаю, что Мария Николаевна тут ни при чем. Зачем бы ей воровать супницу. Если бы она хотела получить деньги тайно от мужа, могла бы продать что-то из драгоценностей, у нее их полно. Вера и Миша тоже, думаю, не при делах, маленькие еще для долгов или тайных пристрастий. Хм… А ты же слышишь все разговоры? Может, у прислуги заболел кто из близких или под суд попал? В таких делах, бывает, вообще не думают. Хватают то, что плохо лежит и все.

– Вилка, – задумчиво проговорил Анонимус. – Чтобы ее взять, нужно открыть нижние створки, потом выдвинуть большой ящик.

– Верно. – Кузьма посмотрел с уважением. – А из тебя бы вышел неплохой сыщик. Не хочешь поработать в Управлении? У нас сейчас берут фамильяров.

– Нет. У меня слишком много обязанностей, не получится совмещать. И я не разбираюсь в ваших сыскных делах, только в кухонной утвари.

– Ты прибедняешься. – Кузя пожал плечами. – Ну как хочешь. А вот если не фамильяром, кем бы ты хотел быть?

Анонимус задумался на миг и ответил:

– Если род Авериных прекратит свое существование, я, вероятно, также прекращу свое. Вопрос не имеет смысла.

– Да ну тебя. Я имею в виду, если бы ты не был фамильяром, кем бы ты хотел стать?

– В такой формулировке в этом вопросе смысла еще меньше, – заметил Анонимус. – Предлагаю вернуться к расследованию.

– Да, – вздохнул Кузьма, – ты прав, хоть и редкий зануда. Так что? Не слышал чего-то про болезни или какие другие беды, требующие денег?

– Нет, ничего подобного. Обычно о таком я докладываю Вазилису Аркадьевичу, и он помогает семье.

– А если что-то позорное? – Кузьма неожиданно понюхал ручку шкафа и наморщил нос. – Фу, что это? Вот понюхай!

Анонимус нагнулся и действительно ощутил исходящий от латуни легкий запах цветочных духов.

– Это духи Марии Николаевны, – уверенно ответил он.

– Вот! Я думаю, это важная улика! – воскликнул Кузьма и, не дождавшись ответа, снова забегал котом по кладовой.

Анонимус еще раз вдохнул цветочный аромат. Никаких сомнений, это духи хозяйки, но к запаху примешивался еще один. Лаванда? Похоже, но что-то еще. Пока фамильяр пытался разобрать запах на составные части, Кузьма снова возник рядом с ним.

– Я обнаружил такой же запах еще в трех местах. На банке с чабрецом, на коробке с мелиссой и на пакете с шоколадными конфетами! Не находишь это подозрительным?

– Что именно? Мария Николаевна захотела чай с чабрецом и конфетами, но решила никого не беспокоить и сделать его сама? Она часто так поступает, готовит и чай, и отвары не только себе, но и всей семье.

– А конфеты? Она же русалка, ей нельзя шоколад.

– Она могла брать для барышни Веры или юного хозяина.

– Стоп! – Кузьма поднял палец. – А что, если это не кража вовсе? Что, если Мария Николаевна захотела сварить какой-нибудь русалочий настой, а для этого нужна серебряная посуда? А вилка… – он задумался на миг, – ну, какую-нибудь мандрагору наколоть и над паром держать, я не знаю… Но она просто могла это взять, и все дела.

Слова Кузьмы заставили Анонимуса снова задуматься.

– Нет, – наконец сказал фамильяр. – Она бы обязательно меня предупредила.

– А если она просто забыла? Люди забывают. Забегалась перед приездом дочери с супругом и забыла сказать. А ты шум поднял.

– Я ничего не поднимал! – возмутился Анонимус. – Ты сам вызвался помогать! Я же никому ничего не говорил.

– Ладно, я неправильно выразился. А, кстати, почему ты так боишься сказать? Думаешь, тебя накажут?

– Нет. Наказания я не боюсь, более того, приму его с радостью, если мы не сможем найти похищенное. Но ты, как будущий фамильяр, должен понимать, какой это позор. В этом доме не было краж с 1879 года!

– Ого, – присвистнул Кузьма. – А что тогда украли? И кто посмел?

Анонимусу показалось, что Кузьма усмехается, но виду он не подал.

– Поденщица Прасковья, взятая в прачки из милости, украла окорок.

– Да ты что? И ты ее сожрал, да?

– Нет. – Анонимус посмотрел с удивлением. – Крепостное право отменили в 1861 году, кто бы позволил жрать вольного человека? Выпороли и выгнали взашей.

– Ясно. Значит, прислугу нам не допросить. Ну ничего, будем спасать тебя от позора сами.

На этот язвительный выпад Анонимус не нашел что возразить. Кузьма абсолютно прав. И надо быть ему благодарным хотя бы за то, что он изо всех сил старается помочь.

Они оба замолчали, занятый каждый своими мыслями.

Идея, высказанная Кузьмой, показалась Анонимусу привлекательной. Как было бы просто, если бы супницу взяла хозяйка и просто запамятовала! Это бы означало, что дом и домочадцы в полной безопасности. Он снова понюхал ручку. Посторонний запах не давал ему покоя. Фамильяр подошел к банке с лавандой. Пахнет так же. И еще… Вот оно! Кроме лаванды, от ручки ощущался запах цитруса!

– Вот что сделаем, – перебил его мысли Кузьма. – Давай ты осторожно под каким-нибудь невинным предлогом расспросишь Марию Николаевну. Намекнешь… ну, ты понимаешь. Напомнишь, короче. И если это она, тогда все зашибись. А я обнюхаю котом дом и парк. Эта супница должна вонять серебром за километр. Если ее прячут где-то тут – я мигом найду. Начну с комнат прислуги, не волнуйся.

– То есть как «начнешь»? Ты, что же, хочешь обыскивать и комнаты хозяев?! – Анонимус едва не задохнулся от возмущения.

Кузьма закатил глаза.

– Ну что ты то шипишь, то вопишь? Сам подумай, где лучше всего прятать украденное? Там, где искать не будут. А в хозяйские комнаты есть доступ у любой горничной.

Не согласиться с такими доводами было невозможно.

– Хорошо, – скрепя сердце дал разрешение Анонимус. – Ты можешь обнюхать все помещения в доме. Но я запрещаю тебе лазать по шкафам или ящикам комодов, понятно? Обо всем, что унюхаешь подозрительного, доложишь мне, и… – добавил он, заметив хитрые искры в глазах Кузьмы, – не вздумай меня обмануть. Я узнаю и больше никогда ни о чем не буду тебя просить.

– Ладно, – вздохнул Кузьма. – Не бойся. Я же говорил, что эту груду серебра унюхать не проблема. Покажу тебе и сам достанешь.

И, обратившись котом, он юркнул в приоткрытое окно.

Анонимус, вздохнув, поднял брошенную на пол одежду, аккуратно сложил ее на стоящий у стены короб для банок и вышел из кладовой. «Намекнуть…» легко сказать, но как это сделать? Как вообще затеять разговор с Марией Николаевной? Да еще и незаметно от всех?

Повод наведаться в гостиную, куда уже перебралось все семейство, у Анонимуса, к счастью, имелся. Обновить напитки, подкинуть можжевельника в камин и убрать посуду, если кто-то принес с собой из столовой недопитый глинтвейн. Его-то Анонимус и собирался снова подать гостям. Свежий, горячий, он понравился всем, кто пробовал его за столом, а Кузьма под общий смех обозвал глинтвейн «осенним супом». Но это взрослым. Детям нужно принести лимонад, а Вазилису Аркадьевичу коньяк. И чай – всем, кто захочет. Фамильяр подумал немного и выбрал облепиховый. Он создает приятное осеннее настроение, когда на улице слякоть и даже яркие листья кленов не способны перебить мрачность свинцового неба.

А к нему простые сухарики с цукатами и лесные орехи: дети их любят, поэтому Анонимус с утра наколол целую миску. Заполнив два больших подноса, фамильяр направился наверх. Когда он подходил к гостиной, раздался громкий веселый смех. Сергей Дмитриевич рассказывал какую-то веселую историю.

– …Конечно, нечаянно, – донеслось из-за двери. – Я тоже как-то нечаянно съел мешок конфет в кладовке. Всего за две недели…

Анонимус открыл двери, и все взоры тут же обратились к нему.

И вот как тут затеять с хозяйкой ненавязчивый разговор с намеками?..

– Какой запах… – восхитилась Любава Вазилисовна, – как в детстве прямо. Ты помнишь, дядюшка, как мы в Павловске в парке белочек кормили? И одна из них залезла ко мне прямо в карман? У тебя в термосе тогда был такой же чай. И глинтвейн для папы.

– Помню, – улыбнулся Анонимус. – Я тогда испугался, что белка укусит вас, и прогнал ее.

– Как ты мог, она была такая милая. И толстая!

– Иногда я подозреваю, что Савелий тайно бегает в парк на Крестовском и там притворяется обычной белкой. Их там кормят как на убой, – добавил Сергей Дмитриевич, и все снова рассмеялись.

– У нас тоже белки не голодают, – добавила барышня Вера. – Пусть ваш Савелий к нам приходит, у меня в комнате есть миндаль в шоколаде.

– Савелий – полицейский див, а не дрессированная зверушка, – строго проговорил Анонимус. – Вы не должны об этом забывать.

Сара, свернувшаяся клубком за спиной барышни под батареей, подняла голову и посмотрела на фамильяра с укоризной. Летом лиса предпочитала проводить большую часть времени на улице, но сейчас, когда сырость и холод добрались и до ее укромных нор, часто целый день ходила за Верой хвостом и не только ночевала в спальне, но постоянно пыталась устроиться, подобно кошке, у хозяйки на коленях. Фамильяр такого панибратства, к недовольству лисы, не поощрял.

– Анонимус, ты ужасный зануда. Поставь эти подносы и посиди с нами хоть раз, а? – Девочка встала с банкетки, которую она заняла сразу же: видимо, вопросов к Гермесу Аркадьевичу у нее накопилось множество.

Сама того не зная, юная хозяйка бросила фамильяру спасательный круг. В другой раз он бы отказался, сославшись на неотложные дела, но сейчас это был шанс. Оставшись в комнате, он сможет рано или поздно найти повод ввернуть что-нибудь про серебряные приборы. И тогда Мария Николаевна вспомнит. По крайней мере фамильяру очень хотелось в это верить.

– Благодарю, я останусь. – Он наклонил голову. – Но мне удобнее стоять.

Вера хмыкнула и снова села на банкетку. Анонимус разнес напитки, поставил чай и вазочки со сладостями на столик и встал за спиной у хозяйки. Так будет уместно задавать вопросы именно ей.

– А где Кузя? – спросил Михаил Вазилисович, тут же набрав из вазочки две полных горсти орехов и сунув одну из них в карман. Анонимус не стал делать замечаний, хотя такое поведение не красило юного графа, и не только потому, что в непринужденной обстановке семейных посиделок можно простить некоторые вольности. Кроме того, он совершенно не знал, как ответить на вопрос маленького колдуна о его приятеле-диве.

– Он… помогает мне, – наконец нашелся он.

– А, ну я так и знал, что ты его запряг.

– Я попросил его о помощи, – не удержался Анонимус. – Не нужно употреблять таких вульгарных слов, особенно когда для них есть вполне пристойные синонимы.

– Кто просил Анонимуса остаться? – усмехнулся Василь. – Теперь терпите, дети. – Хозяин пригубил коньяк, и все снова рассмеялись, а Анонимус смутился. И, чтобы скрыть это, подошел к камину поправить дрова. В конце концов, язык меняется. Он уже привык к тому, что «настоящий мужик» теперь означает не неотесанного деревенщину, а сильного и надежного мужчину. Так могут назвать даже дворянина или, страшно подумать, колдуна!

– А когда Кузя освободится? Может, отпустишь его, потом свои дела доделаете, – не отставал молодой хозяин. – У меня к нему дело. Очень-очень важное!

– Знаем мы это дело, в карты в дровяном сарае поиграть! – хмыкнула барышня Вера, на что Михаил Вазилисович прожег ее убийственным взглядом и добавил с некоторой ехидцей:

– А ты злишься, потому что проиграла и кукарекала!

Так вот зачем мальчик прятал орехи! Они будут ставками в карточной игре. Анонимус не поощрял азартных игр, но и не запрещал. И даже рад был, что Кузьма учит Михаила Вазилисовича играть. В Академии все равно придется, а так хотя бы не ударит в грязь лицом. Да что там, даже сама графиня Галина Игнатьевна не брезговала карточной игрой. Но все равно, один раз найдя у юного хозяина карты, фамильяр поворчал для порядку. Хотя бы для того, чтобы у детей появились свои, вполне безобидные детские тайны, вроде того лаза в ограде поместья, который Анонимус «не замечал» уже более сотни лет.

– Кузьма освободится, как только закончит. Надеюсь, скоро.

Он и правда очень на это надеялся.

Однако время шло, а вестей от Кузьмы так и не появилось, и Анонимус уже ощущал себя до крайности неловко. Он никак не мог ни придумать предлог, ни даже просто найти повод ввернуть подходящий вопрос, как минимум потому, что Мария Николаевна и сама все больше молчала, иногда лишь комментируя сказанное или отвечая на вопросы. А разговор в основном крутился вокруг рабочих дел двух колдунов и Любавы Вазилисовны. Всем троим было что рассказать, при этом дела Управления одинаково интересовали и хозяина дома, и детей. Да и сам Анонимус в другой раз слушал бы с большим удовольствием. Но сейчас он изо всех сил пытался прогнать из головы мысли о ломбарде.

– А можно мне чаю, – наконец попросил Сергей Дмитриевич. – А то в голове уже шумит немного, негоже для колдуна. Да и чай пахнет так волшебно, что не удержаться.

– Конечно! – спохватился Анонимус. – Я незамедлительно принесу свежий, этот уже остыл.

– О нет, я как раз не хочу горячий, – улыбнулся молодой колдун. Он уже почти не смущался, действительно ощущая себя полноправным членом семьи. Анонимус, налив из чайника напиток в глубокую кружку, протянул ее гостю.

– Надо подарить дядюшке большой термос, литра на три, я видела такой, с краником, – рассмеялась Любава. – Тогда чай будет горячим весь вечер.

– Ну что вы, – не согласился Анонимус, – разве это прилично? Чай положено уносить по мере остывания и заваривать новый!

– Ну и зря. На прогулках чай всегда особенно вкусный, особенно ягодный, потому что лучше настаивается, – не унималась чародейка. – Дядюшка, поверь, уж я разбираюсь в отварах.

– А ведь верно, – поддержала дочь Мария Николаевна. – А я бы и вовсе не отказалась от термоса на прикроватном столике. Ночи уже промозглые.

– Сегодня же приготовлю, – склонил голову Анонимус, но… – Он посмотрел на хозяйку, ища поддержки. – Сами посмотрите, разве будет смотреться в изысканной спальне крупная эмалированная банка?

Он даже представил себе эту посудину, толстую, неказистую, с дешевой алюминиевой крышкой. Ужасно! Уж лучше принести в гостиную старый самовар с сапогом! Его хотя бы можно заказать из латуни или…

Серебра!

Анонимус едва сдержал радостное возбуждение. Вот он, повод!

– …Но если заказать термос в виде серебряного самовара, будет прекрасно смотреться, – добавил он, надеясь, что никто не заметил заминки. – Я знаю, что серебро в воде полезно людям, некоторые даже кладут в воду серебряные ложечки.

– Ура! – захлопала в ладоши Любава Вазилисовна и посмотрела на Гермеса Аркадьевича. – Закажем дядюшке в подарок? – И тут же смущенно покосилась на своего супруга: – Если это не очень дорого, конечно.

– Отличная идея, – не дав зятю почувствовать неловкость, вклинился в разговор Вазилис Аркадьевич. – Я в деле. С меня серебро, с тебя, Гера, мастер, ты знаешь хороших. А с вас, молодые люди, эскиз. Я понятия не имею, что у термоса внутри, и ничего не понимаю в различных финтифлюшках. – Он указал рукой на столик с чайными приборами. – Зато с удовольствием посижу в пледе в беседке с чашкой горячего чая. Тем более, как говорит наш всезнающий фамильяр, в серебре полезно.

Анонимус слушал разговоры вполуха, хотя на душе у него потеплело от заботы, которую проявляла к нему семья. Он наблюдал за лицом хозяйки, но она лишь кивала с воодушевлением, совершенно не вспоминая о супнице. Не брала? Или намек слишком тонкий? И Анонимус решился взять быка за рога.

– Я бы мог класть серебро во всю воду, – проговорил он, – или и вовсе держать ее ночью в нашей серебряной супнице, она большая. Но, возможно, она бы больше подошла для приготовления какого-то особенно полезного отвара? Вы не находите, Мария Николаевна? – От отчаяния див позволил себе обратиться прямо к хозяйке.

– Прости, Анонимус, – улыбнулась та и пожала плечами, – но я плохо разбираюсь в отварах, это Марина у нас по ним профи. И Любава. Я и свои-то готовлю до сих пор по рецептам дочери. А чай меня вполне устроит в обычном чайнике или термосе.

– Некоторые отвары и правда нужно делать в серебре, – отозвалась Любава Вазилисовна. – Когда нужна полная чистота от любых заклятий, даже от тех, что помогают травам расти или защищают от насекомых. Но нам же нужен простой термос, верно? Попросим мастера покрыть внутреннюю колбу серебром.

Но Анонимус уже не слушал. Ответ на свой вопрос он получил: хозяйка супницу не забирала. А значит, нужно немедленно придумать предлог покинуть гостиную и вернуться к поискам.

– Я буду счастлив принять в подарок столь прекрасную вещь, – произнес фамильяр, чувствуя, как взгляд затуманивают выступившие слезы, но взял себя в руки и добавил: – Прошу разрешения отправиться на поиски Кузьмы. Он слишком задерживается.

– Да! – Юный хозяин аж вскочил со своего места. Ему явно не терпелось увидеть приятеля. И фамильяр, поклонившись, с чистой совестью вышел. И тут же бросился на второй этаж. Потому что кот находился именно там. Нашел что-то? Тогда почему молчит?..

Дверь в спальню барышни Веры оказалась приоткрыта, и Кузьма обнаружился именно там. Он вертелся возле прикроватной тумбочки, шныряя между ножками кровати и старательно что-то вынюхивая. А потом и вовсе заскочил на подушку и воскликнул по ментальной связи:

– Нашел!

– Немедленно убери с постели грязные лапы! – рявкнул Анонимус, и кот от неожиданности подпрыгнул, а приземлился на пол уже человеком.

– А Сара тут спит! – обиженно наябедничал он.

– Сара тоже получит выволочку. Хотя, в отличие от тебя, она это делает с разрешения хозяйки.

– А я, в отличие от лисы, лапы мою! И вообще. Я, между прочим, нашел твою пропажу. Ну, думаю, что нашел.

Кузьма наморщил нос и чихнул.

– Фу. Серебром воняет, аж глаза слезятся. – Он указал рукой на тумбочку.

Анонимус вздохнул:

– Ты ошибся.

– Да ладно? И что там, внутри, тогда? Серебряные слитки на черный день?

– Нет. Украшения. Обычные девичьи украшения. По крайней мере я вижу, что ты не лазал внутрь.

– Конечно, нет, – все еще обиженно хмыкнул Кузьма, – там заперто. И вот, кстати, ты не находишь это странным? Что тринадцатилетняя девочка закрывает на ключ свою прикроватную тумбочку? Даже старая графиня не запирает своих шкафов и шкатулок!

– Ты и в них рылся?!

– Да нигде я не рылся! Точнее, не сейчас. Это я когда кольцо искал, тогда еще.

Анонимус не стал уточнять, когда именно. Историю с кольцом и наложенным на него заклятьем он помнил отлично.

– Потому что Галина Игнатьевна отлично знает, что в этом доме не воруют, – отрезал он и добавил: – А барышня Вера запирает тумбочку, потому что там хранятся не только драгоценности, но и всякие маленькие девичьи тайны, которые она не хочет доверять никому. А уж тем более любопытным горничным. И тебе тоже следует уважать ее волю.

– Ладно, я понял. Но все равно странно. Вот в спальне Марии Николаевны серебром вообще не пахнет. Разве у нее нет украшений?

Анонимус посмотрел на юного фамильяра с сочувствием:

– Конечно, есть, из золота, она же взрослая дама, мать семейства. Серебро – украшение девиц. И запах этот тут давно и особенно не менялся. Разве что стал чуть сильнее. Наверное, купили что-то новое.

– То есть внутри только украшения? – не стал спорить Кузьма. – Надо же, как много. Если она наденет их все, то не выдержит веса и упадет.

Анонимус задумался:

– Действительно, я никогда не видел, чтобы она носила много украшений. Одно колечко, иногда цепочку.

– Угу, – обрадовался Кузьма, – тогда зачем покупает? Для чего может понадобиться много серебра?

– Для защиты? – предположил Анонимус.

– А ты на что? Ты защищаешь семью лучше, чем какие-то побрякушки.

– От императорского дива я не смог их защитить, – тихо проговорил фамильяр.

А Кузьма открыл рот и тут же закрыл его обратно. Но поднял вверх указательный палец.

– Вот оно! – прошептал он. – Александр. Пустошь.

– Что ты имеешь в виду? – Анонимус ощутил, как его тело внезапно заледенело, как будто упомянутая Пустошь вдруг разверзлась прямо под ним. Он не привык и никогда не сможет привыкнуть к чудовищному соседу, появившемуся совсем рядом с родным очагом семьи. И хоть поместье и обиталище Императора Пустоши разделяет накрепко закрытый межпространственный коридор, его открывают, а иногда и выпускают на волю это кошмарное порождение ледяного ада. В такие моменты Анонимусу хочется схватить семейство в охапку и бежать на край света.

Но фамильяр понимал, что это всего лишь инстинкты. И плохой, очень плохой опыт, дающий отвратительное чувство беспомощности перед силой, с которой просто невозможно справиться ни диву, ни колдуну. И только разум, человеческий разум может ее обуздать.

В тот день, когда состоялись первые переговоры между Императором Пустоши и Вазилисом Аркадьевичем, Анонимус посмотрел на хозяина совсем другими глазами. Не колдун даже, обычный человек, он сидел за столом с монстром, способным раздавить его одним щелчком пальцев, не сдерживаемым ни заклятьями, ни ошейником, и совершенно спокойно, как с простым деловым партнером обсуждал поставки, проценты, прибыль и даже курсы валют. В этот момент Анонимус понял, что именно Вазилис Аркадьевич, простой человек, – главный защитник семьи. И ни один див с ним не сравнится. И почувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее.

Но опасность никуда не исчезла. Коридор, который так манил детей, самого фамильяра пугал не только холодом Пустоши, но и тенью ее нового повелителя.

– Ты ему борщ в чем подавал? – как ни в чем не бывало продолжил Кузьма.

– Кому? – не сразу понял занятый своими мыслями Анонимус.

– Да Александру же!

– А… В этой самой супнице, конечно. Он императорская персона, я обязан был оказать уважение.

– Вот! Значит, он ее видел. Вдруг захотел?

– Зачем? – Анонимус, стряхнув с себя липкий холод, вернулся к своему обычному образу мыслей. – В Пустоши нет супа, наливать в нее нечего. А если бы и было что, то он в демонической форме не сможет из нее поесть. Тем более вилкой.

– А это ты зря, кстати. Если, например, борщ замерз, вилкой его есть удобнее, как раз по размеру подходит.

Анонимус демонстративно закатил глаза.

– Да я шучу, – вздохнул Кузьма.

– Именно. А супница до сих пор не найдена.

– Потому что ты мешаешь. Что стоит просто незаметно открыть и убедиться, что в этой тумбочке побрякушки? Никто и не узнает!

Анонимус пропустил мимо ушей то, как пренебрежительно Кузьма отозвался об украшениях барышни Веры, и поинтересовался:

– На службе ты так же делаешь?

Кузьма смутился.

– Ну, иногда бывает. Когда на кону стоит чья-то жизнь!

– Сейчас стоит? – без тени усмешки спросил Анонимус.

– Ага. Твоя. Тебя ж удар хватит, если мы эту дурацкую супницу не найдем.

– Ты обследовал комнаты слуг и подсобные помещения? – вместо ответа на шпильку уточнил фамильяр. В одном Кузьма прав – они зря теряют время.

– Конечно. И сад тоже, с него и начал. Единственное, что там пахнет серебром, это плиты для Пустоши. И ты прав, Александру серебряная супница ни к чему. Да и если бы он захотел что-то подобное, он бы заказал, и ему тут же сделали бы хоть целую серебряную ванну. С ним знаешь как носятся.

Анонимус знал. А Кузьма продолжил:

– Мотива нет, возможности совершить преступление тоже. Если бы он или его подручные проникли в дом, то… украли бы окорок!

– Уверен, – совершенно серьезно сказал Анонимус, хотя понял, что Кузьма опять шутит. – И я бы точно заметил. Ты обыскал все хозяйские спальни?

– Да, и остальные комнаты, даже гардероб. Кроме кабинета Вазилиса Аркадьевича, но там заперто. В колдовской тоже смотрел, залез через открытое окно.

– Колдовскую комнату и кабинет пока запирают от юного хозяина. Есть вещи, о которых ему еще рано знать.

– Вот, кстати. Есть еще одна интересная деталь. – Кузьма мотнул головой в сторону двери напротив.

– Как раз в спальне Миши. Пойдем, покажу.

Он снова обернулся котом и шмыгнул в коридор.

Анонимус вышел за ним. И оба вошли в спальню Михаила Вазилисовича.

– Вот, – проговорил Кузьма по ментальной связи и запрыгнул на кровать. Анонимус хотел было снова прогнать наглого кота, но вдруг остановился, принюхиваясь.

Нет, ошибки быть не может. Пахнет теми же самыми духами!

И это действительно очень странно. Конечно, Мария Николаевна часто бывала в спальне сына по вечерам – поцеловать мальчика, рассказать ему сказку, просто посидеть рядом, пока не заснет, но этот запах… Это дневные духи, с сильным и тяжелым для вечера ароматом. В эту комнату хозяйка всегда приходила перед сном, и пахло от нее после душа лесными травами или ягодами!

Что же она тут делала днем? Да еще и надушившись настолько сильно, что запах остался на ручках шкафа в кладовой и до сих пор витает в воздухе в комнате.

Кровать! Сильнее всего пахло оттуда.

Кот тоже с шумом вдохнул, показывая, что нашел источник запаха, и тронул лапой подушку.

Не тратя времени на лекции о приличиях, Анонимус подошел, приподнял край подушки и, к своему величайшему удивлению, увидел под ней пару теплых шерстяных детских рукавичек!

– Вот! А я говорил! – Кузьма обернулся человеком и ткнул пальцем в находку: – Посмотри. Я уверен, именно в этих рукавицах шкаф и открывали. Только понюхай!

Анонимус поднял рукавичку и поднес к носу.

Ну конечно! Вот что это был за посторонний запах! Лаванда и апельсиновые корочки, их кладут в шкафы для отпугивания моли! Он снова посмотрел на Кузьму с уважением.

– Да, согласен. Шкаф открывали ими. Но кто и зачем? И ты хорошо обследовал гардеробную? Варежки взяли оттуда.

– Точно. А потом надушили духами Марии Николаевны, взяли супницу, а улику спрятали. Я вот думаю, а вдруг преступник варежки спрятал тут, а супницу у Верочки?

– Ты поэтому там крутился? – понял Анонимус. – Нет. Я часто бываю в спальне барышни, запах не поменялся. Ничего нового там нет. И… – Он прижал рукавицу к носу и вдохнул медленно, анализируя каждый оттенок запаха.

– Тут только запах юного хозяина, шкафа и духов. Ничего постороннего, даже резины.

– Значит, перчаток преступник не надевал… Но как он тогда их взял? Не мог же Миша… Или мог? – Кузьма нахмурился. – Не могу понять, зачем ему может понадобиться супница. Я еще понимаю, конфеты… О! – Он аж подпрыгнул. – А что, если варежки взял и полил духами матери Миша, чтобы тырить конфеты, и ты не догадался, и думал, что хозяйка брала. В шкаф он просто заглянул от скуки, а супницу стащил кто-то другой? И мы идем по ложному следу?

– Мы пока не идем по следу, – отметил Анонимус. – Мы топчемся на месте и строим теории одна глупее другой.

– Верно, – согласился Кузьма. – Тогда давай вернемся в гардеробную и точно выясним, кто брал варежки. Ты же знаешь, где они лежали?

– Конечно, – ответил Анонимус и покосился на Кузьму: – Только или оденься, или снова обернись котом.

Зимние вещи хранились в угловом шкафу и на летнее время были тщательно проложены лавандой и апельсиновыми корками. Раз в две недели Анонимус их перебирал, менял травы, встряхивал, расчесывал мех, чтобы не слежался. Кроме него, зимнюю одежду никто не трогал. Открыв створку, он принюхался.

– Кузьма, я чувствую только запах Михаила Вазилисовича. У тебя нюх лучше, проверь.

Кот юркнул в шкаф и скрылся в вещах. На миг Анонимусу показалось, что он устроится там спать, как часто делают кошки, но, к счастью, Кузьме такое даже в голову не пришло. Через несколько секунд из складок драпа появилась ушастая полосатая морда и, громко возмущенно мяукнув, чихнула.

– Нет, никого больше, только Миша, – проговорил Кузьма. – Он лазал на верхнюю полку и достал варежки. Значит, моя версия верна. Он просто нашел хитрый способ таскать конфеты. А кто взял супницу, мы не знаем. Следствие зашло в тупик.

– Следствие? В тупик? – одновременно со скрипом открываемой двери раздался голос, и в гардеробную шагнул Гермес Аркадьевич. Анонимус слышал его приближение, но был уверен, что колдун пройдет мимо на улицу.

Кузьма, впрочем, тоже не ожидал, что хозяин войдет в комнату. С громким «ой» он схватил из шкафа меховое манто и закутался в него по самую макушку.

– Гермес Аркадьевич? – улыбаясь до ушей, спросил он. – А что вы тут делаете?

– Это я вам хочу задать этот вопрос. – Граф усмехнулся и посмотрел на дивов, переводя взгляд с одного на другого. – Вы всерьез надеялись, что от меня укрылась ваша странная беготня и суета? Анонимус с самого моего приезда сам не свой, ты после обеда пропал, Миша тебя дозваться не может. Что у нас опять за семейные тайны?

Анонимус молчал, глядя в пол. Он не осмеливался поднять глаза на колдуна. С самого начала было понятно, что затея с поисками провальна. Совершенно очевидно, что супницу украл профессиональный вор, сумевший обмануть и опытного фамильяра, и даже государственного полицейского дива.

– Анонимус, а давай Гермесу Аркадьевичу расскажем? Вот увидишь, он за пять минут преступника вычислит!

– Кого я должен вычислить? – нахмурился колдун.

– Вора, – выдохнул наконец Анонимус. – У нас в доме произошла кража.

Кузьма прав. Дальше тянуть нельзя.

– Вот оно как… – покачал головой граф. – Ну, тогда рассказывайте все и подробно. Как я вижу, свое расследование вы уже провели. И я уверен, узнали много полезной и ценной информации.

Анонимус наконец поднял взгляд. И не увидел на лице хозяина ни осуждения, ни тени насмешки. Только внимание и совершенно искреннее сочувствие. И начал пересказывать все события, начиная с обнаружения пропажи, стараясь ничего не забыть.

Кузьма периодически бесцеремонно перебивал, и не только фамильяра, но даже собственного хозяина, задающего наводящие вопросы, но говорил по делу и добавлял важные детали, поэтому, вероятно, Гермес Аркадьевич и спускал своему слуге такие вольности. И с каждым сказанным словом морщинки на лбу колдуна все больше разглаживались, а к концу повествования на лице и появилась легкая улыбка. Неужели Кузьма прав и граф уже во всем разобрался? Впрочем, в том, что Гермес Аркадьевич не только незаурядный колдун, но и гениальный сыщик, Анонимус не сомневался никогда. Не зря именно его назначили на должность Главы Управления!

И следующие слова графа только подтвердили догадки фамильяра.

– Что же, все ясно. – Гермес Аркадьевич махнул Кузьме рукой и продолжил: – Положи шубу на место, оденься и ступай в гостиную. Кажется, я знаю, кто наш преступник.

Див не стал задавать лишних вопросов, просто обратился котом и выскочил за дверь. А хозяин обернулся к фамильяру.

– А с тобой пойдем-ка прогуляемся по саду. Дождь, к счастью, закончился, и уверен, я смогу показать тебе кое-что весьма занятное.

– Непременно. Только, прошу вас, наденьте плащ. Дождь скоро пойдет снова, я чувствую сырость в воздухе и тяжесть приближающихся туч.

– Не волнуйся, надену. И мы не пробудем на улице долго. А вот ждать придется… впрочем, посмотрим. Я уверен, увидев Кузю, он не утерпит… – Гермес Аркадьевич явно сказал последнюю фразу самому себе, но Анонимус не выдержал и все же спросил:

– Кто?

Но колдун ничего не ответил, просто улыбнулся и приложил палец к губам.

Выйдя из дома, граф, к удивлению фамильяра, направился не к аллее, а к бывшей тропинке, сейчас превратившейся в широкую дорогу. Она вела к старому склепу.

Анонимусу очень не нравилось, что вся суета: перенос грузов, подгон техники и вечное шныряние рабочих и промышленных дивов – происходит прямо под окнами поместья. Несмотря на то что время подхода грузовых машин и вахты колдунов тщательно согласовывались, Анонимус привык к тишине, обычно царящей в поместье и нарушаемой лишь смехом и криками играющих детей. А сейчас… тут был настоящий проходной двор. И если склеп хозяева построили новый, то эту вечно пыльную и грохочущую «магистраль» перенести было просто невозможно. Для этого пришлось бы пожертвовать изрядной частью леса, окружавшего поместье, да еще и спилить несколько старых елей, помнящих еще Филиппа Артемьевича. Колдун и ветеран трех войн, он часто искал в их тени покоя и даже шутил: «Как помру, закопай меня, Анонимус, где-нибудь под елкой, чтобы никто не нашел».

Но, разумеется, никто не воспринимал эти слова всерьез. И после того, как старый граф упокоился, его гроб занял свое место в семейной усыпальнице. И, по иронии судьбы, именно напротив его надгробия и расположил Аркадий Филиппович свой Коридор. Может, случайно так вышло, а может, гениальный колдун сделал это нарочно. Ведь отец его умер слишком рано, так и не признав талантов сына…

Так что пусть будет дорога. Анонимус старательно выложил ее брусчаткой, отсыпал, где нужно, гравием и следил, чтобы грузовые машины объезжали поместье со стороны дворового фасада. А под окнами гостиной и столовой ходили только рабочие да колдуны. Тем более что дети любили с ними болтать и задавали кучу вопросов.

– Ну вот мы и пришли, – прервал его размышления Гермес Аркадьевич, остановившись возле склепа. Но внутрь не пошел, а указал на кабинки, предназначенные для переодевания.

– Давай-ка зайдем туда. Нас видно не будет, зато мы сможем отлично и видеть, и слышать все, что происходит снаружи.

– Как прикажете, – проговорил фамильяр, стараясь ничем не выдать своего удивления. Неужели Кузьма был прав и в похищении действительно замешана Пустошь?..

Время шло, но ничего не происходило. Хозяин, присев на стул для надевания обуви, молчал, старательно вслушиваясь в тишину. И наконец, их ожидание завершилось. Раздался негромкий скрип шагов по камням, и послышались голоса. Вне себя от изумления Анонимус узнал их. К склепу приближались Кузьма и… Михаил Вазилисович!

– Поклянись, что не скажешь! – говорил юный хозяин. – Потому что это очень, очень важный секрет.

– Зачем тебе клятвы? – как всегда невежливо и со смехом, ответил ему Кузьма. – Ты же колдун, я не могу тебе соврать. Но если меня будет допрашивать Гермес Аркадьевич под приказом, я не смогу промолчать.

– Да не будет! Откуда он узнает, если никто не скажет? Главное, чтобы дядюшка Анонимус не узнал. Иначе мне кранты.

– Да ладно? Выпорет?

Анонимус едва удержался от возмущенного возгласа. И от грубого словечка, и от совершенно нелепого предположения Кузьмы. Но юный граф тут же пролил бальзам на его сердце.

– Ну что ты, нет, конечно! Ты не смотри, что дядюшка строгий, на самом деле он очень добрый! Но полгода лекций о поведении вместо сладостей на ужин мне обеспечены. – Мальчик совсем по-взрослому вздохнул и добавил: – Никакой свободы…

Анонимус уже отлично видел обоих. Михаил Вазилисович остановился на краю площадки, недалеко от накрытых непромокаемыми чехлами плит, и заговорщицки подмигнул своему приятелю. Похоже, он все-таки решил открыть ему свою тайну.

– Ну что? Клянешься?

– Ага. Клянусь, что не скажу по своей воле, – использовал подходящую формулировку див.

– Тогда приходи сегодня ночью, как все уснут, сюда, вот в это самое место. И мы с тобой отправимся в Пустошь.

– Что?! – обалдело уставился на маленького колдуна Кузьма. – Куда?

Анонимус уже готов был выскочить из своего укрытия, но Гермес Аркадьевич удержал его за рукав.

– Тс-с, – едва слышно прошептал он. И фамильяр послушался.

– Я поэтому и просил тебя никому не говорить. Это будет наша с тобой тайна. Никто не узнает, а значит, и ругать никто не будет. – В голосе мальчика звучало торжество.

– Ну… логично, да. А почему я? И вообще, кто нас туда пустит? – Кузьма уже сменил удивление на искреннее любопытство. И Анонимус сам поймал себя на мысли, что ему тоже интересно, что именно задумал маленький хозяин. А тот, очевидно, вдохновившись реакцией приятеля, тихо, но быстро и эмоционально заговорил:

– Я отправлю. Это и есть самая главная тайная тайна. Я научился открывать коридор!

Он сказал это с такой гордостью, что Анонимус моментально понял – это не простая бравада. Но… как? Где он мог научиться? Михаилу Вазилисовичу всего восемь лет!

И маленький колдун немедленно ответил на незаданный вопрос. Впрочем, обращался он к Кузьме, чье ошарашенное выражение лица говорило красноречивее любых слов.

– Смотри.

Мальчик вытащил из кармана мел, присел на корточки и начертил на плитке маленький и кривоватый, но вполне действующий алатырь.

– Я расспрашивал колдунов, работающих с коридором, и они мне подробно все показывали и рассказывали, я же маленький! – Михаил Вазилисович улыбнулся хитрющей и торжествующей улыбкой, и Анонимус на мгновение прикрыл глаза, слишком уж эта улыбка была похожа на улыбку другого маленького колдуна.

А Михаил Вазилисович продолжил:

– …И я понял! Смотри. Вот сюда, в самый центр, направляешь силу, как при концентрации щита, только в одну точку, а потом р-раз… – Мальчик крутанул пальцем, и воздух вокруг звезды завибрировал. Кузьма инстинктивно отскочил в сторону. А маленький колдун звонко рассмеялся.

– Не бойся, я не закончил, да и не утянет тебя в такую маленькую дырочку!

– Не утянет, конечно, – буркнул див, – но рожей в брусчатку тоже неприятно. Помнишь, я рассказывал, как Гермес Аркадьевич меня почти поймал?

– А то. Но ты видел, да? Я легко открываю маленький коридор, думаю, справлюсь и с большим. Ничего сложного. – Мальчик усмехнулся и подмигнул. На его лице при этом появилось настолько самодовольное выражение, что Анонимус вздрогнул. Михаил Вазилисович сейчас был до боли похож на маленького графа Аркадия. Нет, не внешне, а мимикой и манерой говорить. Как это могло случиться? Ведь деда внук видел только на фотографиях… Впрочем… кровь от крови, плоть от плоти. Чему он, фамильяр, удивляется? Страх за юного наследника рода сменился такой гордостью, что Анонимус уже был готов пойти с ним хоть в Пустошь, хоть к самому черту на рога. Но снова ощутил легкое прикосновение к руке, подействовавшее на него отрезвляюще. Он отвлекся и почувствовал, что Гермес Аркадьевич тоже испытывает схожие чувства, смесь восхищения и гордости за маленького племянника. Но уже следующая фраза заставила его сердце дрогнуть от ужаса.

– Погоди… – тихо уточнил у мальчика Кузьма. – Ты что же… не просто тренировался, а уже открывал настоящий коридор?!

– Ну конечно! – рассмеялся мальчик. – Я тебе что говорю! Все будет классно. Смотри. Я все придумал. Выбрал тебя, потому что дядюшка Анонимус боится и Пустоши, и за меня. Но ты же будешь со мной! Я открою на секунду, быстро! Мы просто посмотрим на дворец и сразу же обратно. И ничего не скажем. Никто не будет волноваться. Вера так всегда говорит: «Не знают – значит, не беспокоятся».

– Нет, подожди! – К счастью, здравомыслия у будущего фамильяра оказалось больше, чем у будущего колдуна. – Ты открывал коридоры один? Это же чертовски опасно, оттуда мог вырваться див!

– Я тебе дебил, что ли? – обиженно ответил мальчик. – Я все продумал и принял меры. Смотри!

Он подошел к чехлу, под которым лежали плиты для Пустоши, и, приподняв угол, извлек из-под него холщовый мешок для хлеба. И достал из него… пропавшую супницу! А следом и вилку!

– Видишь, какая толстая? – пояснил не менее удивленному Кузьме мальчик. – Я открывал совсем маленький коридор, только бесенок и пролезет. И как только раскручивал звезду, сразу, еще не закончив, накрывал супницей. Ну какой див полезет в дырку, которая воняет серебром? Но супница такая холоднющая становилась, пришлось даже варежки взять.

– Обалдеть… – только и смог выдавить Кузьма. – А вилка… вилка зачем?

– Ну а вдруг все-таки выскочит? Ну, бесенок. Я ее на всякий случай в руке держал.

На какое-то мгновение повисла тишина. Похоже, Кузьма переваривал услышанное. Да и сам Анонимус понятия не имел, как реагировать. Он просто застыл соляным столбом, не понимая, что ему делать. То, что произошло, напрочь выходило за рамки всего, что фамильяр мог себе представить. Чувство стыда и вины заполнило Анонимуса, и эта адская смесь кипела внутри, не находя возможности вырваться наружу.

Кража?.. Да о чем он вообще думал? Куда смотрел?! У него под самым носом молодой господин подвергал себя смертельной опасности, один! Без страховки! А все потому, что он сам лично заявил Михаилу Вазилисовичу, что боится!

…А он волновался из-за какой-то супницы! Это сейчас казалось настолько нелепым…

И вновь Анонимус почувствовал руку на своем запястье. Только теперь пальцы колдуна касались не рукава, а голой кожи, слегка торчащей из манжеты белоснежной рубашки. И то, как Гермес Аркадьевич сжимал его запястье, совершенно очевидно не было просто попыткой удержать фамильяра внутри кабинки, нет. Это был жест поддержки. И энергия, потекшая к нему, успокаивающая и мягкая, помогла привести мысли в порядок: вихрь эмоций затих, даже не поднявшись толком. Фамильяр снова оглянулся. И отчетливо прочитал в глазах колдуна: «Не беспокойся. Я решу эту проблему».

И… Анонимус действительно моментально успокоился.

– Вот что, Миш, – совершенно серьезно сказал Кузьма. – Мы не пойдем сегодня с тобой в Пустошь.

– Почему?! – обиженно протянул мальчик и ткнул дива в живот кулаком. – Тоже боишься?

– Не боюсь. Я родился в Пустоши. И там… правда очень опасно. Она тебя убьет. Я тебе это как друг говорю.

Михаил Вазилисович надул губы и снова стал похож на маленького мальчика, которым, в сущности, и был.

– А дядя Саша сказал, что там безопасно. И он не позволит никому меня обидеть! – пробурчал он.

– Это… Ты про Александра? – переспросил Кузьма.

– Ну да. Который Император. Это его красивый дворец, он фото показывал. И в гости звал. И разрешил называть себя… ну, вот так. – Юный граф немного смутился.

– Я этому «дяде Саше» вырву лапы. Все шесть, – прошелестел над ухом Анонимуса едва слышный шепот Гермеса Аркадьевича.

– Миша, – все так же проникновенно продолжил Кузьма. – Есть вещи, неподвластные даже ему. Пустошь – это не просто место, где живут дивы. Она как бы… живая. И она сильнее любого из нас. Ты маленький и…

– Ну и что! – В голосе мальчика послышалось отчаяние. – Что ты как все! «Маленький, маленький». Много больших ты знаешь, кто умеет открывать коридор?! Я не малыш уже, я… хочу увидеть, что вы там все делаете! Ходите туда-сюда, там люди живут, тетенька Екатерина, колдуны… Ну Кузя, ну пожалуйста! Ну мы же только посмотреть!!

Чувствовалось, что он сейчас заплачет от обиды.

И Кузьма совершенно неожиданно присел на корточки и обнял мальчика.

– Да при чем тут твой возраст? Ты это, ну, не в том смысле маленький. Лед жрет энергию, он тебя просто высосет раньше, чем ты до дворца дойдешь. А у меня в Пустоши даже рук нет, чтобы тебя подержать. Но ты послушай, ладно? Я все придумал.

– Да?! – обрадовался мальчик, глаза которого уже набухли слезами.

– Ага. Я поговорю с Гермесом Аркадьевичем, он нас обоих сводит. Прямо во дворец. Тебя на руках отнесет, ты легкий. Ну или мне на спину усадит и привяжет. Тетенька Френкель разрабатывает специальную защиту от льда, но нам же надо быстрее, да?

– Ну… да. Эй! – спохватился мальчик. – Ты ведь клялся не рассказывать!

– А я и не буду. Ты сам объяснишь.

– Он тоже скажет, что я маленький. Он говорил уже.

– А это потому, что он просто не знал, что ты умеешь. Что ты уже серьезный колдун. Вон даже в Академию с двенадцати берут. А узнает, разговор будет совершенно другой.

– Правда? – совершенно искренне обрадовался Михаил Вазилисович.

– Я же не могу тебе врать, – хмыкнул Кузьма.

– Ура! Пойдем к нему прямо сейчас?!

– Пойдем. И супницу надо вернуть на место.

– Точно… но лучше ночью. Если дядюшка увидит, ух как нам влетит!

– Тогда давай я ночью сам верну незаметно. А сейчас пойдем и поищем Гермеса Аркадьевича.

– А он точно согласится? Вдруг опять скажет, что маленький и надо многому учиться?! И ждать зимы. А зима… она же вообще неизвестно когда.

– Уже скоро. Но уверен, если ты ему все объяснишь, покажешь, как умеешь открывать коридор и ставить щит, он поймет. Ведь он тоже когда-то был маленьким колдуном. И даже тырил конфеты в кладовке. – Кузьма подмигнул.

– Правда? Ха, я уверен, он не догадался побрызгать варежки мамиными духами, чтобы дядюшка не спалил! – расхохотался юный хозяин, взял супницу, сунул ее обратно в мешок и спрятал под чехол. И, воодушевленный, отправился вслед за Кузьмой к дому.

А Анонимус вместе с Гермесом Аркадьевичем покинули наконец свое укрытие.

– Ну вот и раскрылась тайна пропавшей супницы, – усмехнулся колдун.

– Да. – Это все, что мог сейчас сказать Анонимус. Но, подумав немного, проговорил осторожно: – И что же теперь делать?

Он даже не мог внятно сформулировать, что имеет в виду. Чувство гордости в нем настолько перемешалось со страхом за юного хозяина, что он сделал единственное, что может в такой ситуации див: спросил совета у старшего хозяина-колдуна. И Гермес Аркадьевич вытянул руку, сжал его плечо и проговорил серьезно, глядя фамильяру в глаза:

– То, что умеешь, Анонимус. Миша вырос. И учить его теперь придется как взрослого. Такая уж у тебя семья. Молодые, да ранние.

Колдун смеялся, но Анонимус ощутил где-то в глубине его души скрытую боль. И уже не смог сдержать слез. И это были одновременно слезы гордости за свой род и печали, что не смог дать конкретно этому колдуну, маленькому Гере, того детства, которого тот заслуживал. И, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, проговорил:

– Вы… ведь сразу все поняли, да?

– А вот и нет. – Гермес Аркадьевич улыбнулся. – Я сделал верные выводы о личности похитителя супницы, но совершенно ошибся в мотивах. Я не думал, что все настолько серьезно. И Кузя прав: без похода в Пустошь теперь не обойтись. Сам же знаешь, что такое для мальчишки запретный плод. Но… Я совершенно искренне думал, что супницу Миша взял совсем для другого.

– Но для чего же? – удивился Анонимус.

– Ты правда не знаешь? – подозрительно посмотрел на него колдун.

– Нет, – совершенно честно ответил фамильяр.

Гермес Аркадьевич наклонился, поднял чехол и снова достал мешок.

– Дело в том, Анонимус, что эта супница уж очень похожа на рыцарский шлем. И когда мне было восемь, я постоянно таскал ее из кладовки. Только в качестве шпаги или, если хочешь, меча, я брал вертел для мяса, блестящий, из нержавеющей стали.

С этими словами колдун нахлобучил супницу на голову и выставил вилку перед собой.

– …но в одном я не ошибся. Этот мини-трезубец и правда неплохое оружие, как же я сам не догадался. Но теперь все иначе. Дети совсем не такие, как мы. Эх… Всю жизнь об этом мечтал… Защищайся, страшный Змей Горыныч!

– Как прикажете, господин мой смелый богатырь, – тихо произнес Анонимус и принял боевую форму. На душе стало удивительно светло и легко.

Тимур Суворкин
Овсяный человек

Пролог

За окнами сыскного отделения шел промозглый кислотный дождь. Черный фабричный дым смешивался с густым туманом, скрывая свет газовых фонарей. С колоколен коротко били пулеметы, отгоняя кружащих над городом шестикрылых гагар. В Петрополис пришла осень.

Рабочий день подходил к концу. Все документы были готовы, все отчеты составлены, ничего не происходило – не иначе как погода распугала преступников.

Комната отдыха была полна: все мы наслаждались столь редким спокойствием. Помимо старой гвардии, здесь собралось с десяток молодых агентов, только-только поступивших в сыск. Парослав Симеонович, шеф сыскного отделения, сидел в углу и покуривал трубку, пуская дым к потолку. Мы с Ариадной расположились у камина. Я пил крепкий чай и наблюдал, как отблески огня играют на биофарфоровом лице сыскной машины.

В комнате шла неспешная беседа, и как-то сама собой она коснулась странностей и мистических событий.

Могилевский-Майский рассказал про то, как, будучи гимназистом, увидел на Чернильной речке призрак поэта Фальконетова.

Поручик Бедов поделился историей о полковом товарище, нашедшем на берегу Мертвого залива костяной амулет, не дающий проигрывать в карты.

Агент Серебрянская поведала о своем школьном учителе, средь бела дня бесследно исчезнувшем из своего запертого кабинета.

Рассказчики сменяли друг друга. Не вмешивался лишь Парослав Симеонович. Все это время старый сыщик смотрел в окно, с загадочным видом покуривая трубку. Один из молодых агентов, наконец не выдержав, обратился к нему:

– Парослав Симеонович, а не расскажете ли вы какую-нибудь из своих историй? Вам ведь наверняка доводилось сталкиваться с необъяснимыми вещами?

Старый сыщик задумался, а затем выпустил дым к потолку.

– С необъяснимыми вещами? Да, сталкивался, и не раз. Вот, например, у нас напротив сыскного отделения есть трактир. Десять лет назад там за гривенник не обед можно было устроить, а пир целый: расстегаи из стерлядочки с визигою, уха по-царски из трех рыб, салат, биточки. А теперь там за эти деньги разве что можно чаю испить с кулебякой. Вот как такое объяснишь?

Молодой агент помотал головой:

– Да нет же, я не это имею в виду. Сталкивались ли вы во время расследований с чем-то сугубо таинственным, неподвластным человеческому разуму?

– А, ну так бы и сказал – конечно, сталкивался, и более того – многократно. Вот одно дело о задержании Пашки Ангела чего стоит. До сих пор разума у меня не хватает, чтоб понять, каким дураком надо быть, чтобы так погибнуть. Ну боже ты мой – серьезный же человек, в банде двадцать головорезов, полгорода в страхе держал. Пять месяцев я к нему подбирался. Кропотливо, по ниточке, по зернышку. И что? Узнал я, что Пашка Ангел на Котельном острове с контрабандистами будет встречаться, дабы им оружие запродать. Все лучшие люди сыскного отделения на дело выдвинулись. Заброшенный пакгауз, где сделка проходила, я так оцепил, мышь без спроса не вылезет. Даже с капитаном миноносца договорился, чтоб, если что не так пойдет, он шлюп контрабандистов на воде перехватил. И вот ночь, сидим мы, ждем, когда сделка начнется, я по пятому разу группы свои штурмовые инструктирую. Мол, так и так, как шлюп приплывет, сразу на четыре отряда делимся и работать начинаем. Без запиночки, без заминочки, четко по плану. Повторяю я людям своим: у бандитов на складе гроб, а в гробу том спрятаны снаряженные пулеметы, а еще у бандитов имеется ящик, а в ящике том нитроглицерин. Он взрывоопасный, на него не то что дышать, смотреть косо нельзя, любая малейшая ошибка – и…

И вот только я это сказал, как вдруг бубух! Я оборачиваюсь, а над пакгаузом крыша железная поднимается. Метра на два она подлетела, да и рухнула обратно на свое законное место, и в тот же миг из окон пламя ударило.

Мать честная! Мы бегом туда. Врываемся в пакгауз. Картина адская: гроб с пулеметами в пламени, Пашка Ангел по всему складу находится, остальные бандиты кто мертв, кто на полу валяется в контузии. Скрежет стоит жуткий: балки на потолке дугой выгнуты, и ясно – минуты не пройдет, обрушится вниз крыша железная.

Ну что делать? Мы скорее-скорее всех, кто жив, за ремни хватаем да тащим прочь. И тут вдруг видим – один бандит у дальней стены валяется. А скрежет только нарастает: вот-вот рухнет крыша многотонная. Все растерялись, а тут Виктор вдруг как передо мной вырастет да как козырнет:

– Дозвольте мне, Парослав Симеонович, сему бандиту спасение сделать.

А я в ответ головой мотаю:

– Не дозволю я тебе, Виктор, такого, ибо счет на секунды идет, а может быть, даже на мгновения. Не выдерживают балки, как видишь. Вот рухнет крыша, и сгинешь ты под ней, пропадешь.

А Виктор, он же у нас герой, он как прядь откинет со лба, как лицу суровость придаст да как гаркнет на весь пакгауз:

– Авось, Парослав Симеонович, не пропаду, авось не сгину.

Сказал он это, задрал подбородок да как ринется к бандиту у дальней стены. Мы, что сыщики, что преступники выжившие, только диву дались от такой удали беспримерной…

Невольно я оглядел сидящих в кабинете. Молодые агенты смотрели на меня абсолютно круглыми глазами. Я невольно усмехнулся. Конечно, в ту страшную ночь все было совсем не так. Я вспомнил треск гнущихся балок, бледное лицо Парослава Симеоновича, быстро раздающего приказы, вспомнил коллег, вытаскивающих преступников из пакгауза, и то, как на миг разошелся густой дым, позволив увидеть мне корчащегося у дальней стены бандита. Не было времени даже на окрик. Я просто бросился туда и взвалил раненого на плечо. Лица бандита я не запомнил. Мне бросилось в глаза лишь то, что он был куда младше меня, а мне в ту пору еще не исполнилось и двадцати пяти лет.

Кашляя от дыма, я потащил его к выходу. Трещали сгибающиеся балки. Многотонная крыша со скрежетом проседала. Задыхаясь в дыму, я как мог спешил, надеясь успеть выбраться из пакгауза. Увы, балки не выдержали раньше. Мы были в паре десятков шагов от дверей, когда все вокруг исчезло.

– И что самое-то обидное, когда мы завалы разобрали, выяснилось, что бандит, которого Виктор тащил, вообще не пострадал. Удачно крыша упала, пара вывихов да царапина, – закончил меж тем Парослав Симеонович.

– А Виктор? – спросила Ариадна.

Я улыбнулся собравшимся и пожал плечами.

– Да так, зацепило немного. А если говорить совсем уж по итогу, отделался легким испугом.

– Да уж. – Шеф тяжело вздохнул и отвел взгляд.

Ариадна внимательно посмотрела на меня своими светящимися синими глазами. Я спешно махнул рукой.

– Да нормально все было, – произнес я и сменил тему разговора.

Когда посиделки закончились, мы с Ариадной вернулись в мой кабинет. Нужно было собираться.

– Что там случилось на самом деле? После того как рухнула крыша? – негромко спросила напарница.

– Да я же говорю…

– Виктор, я же видела и ваше лицо, и лицо Парослава Симеоновича. Так все же?

Я отвел глаза, и взгляд мой случайно упал на табель-календарь. Ирония ситуации заставила меня горько улыбнуться – сегодня было девятое сентября – день осеннего равноденствия, а значит, далеко-далеко отсюда, в Хлебогорской губернии, крестьяне вновь шли к высоким кострам, горящим на окраинах непролазных лесов.

– У мертвых рек молочные берега, а ключ спрятан в овсе, – негромко произнес я, а затем сел в свое тяжелое кожаное кресло. Чуть помолчав, я внимательно посмотрел на Ариадну. – Если хочешь, я расскажу тебе эту историю. Но она будет действительно страшная.

– Виктор, позвольте узнать сразу, своим ужасом она будет касаться инфляции или взрывоопасных предметов?

– Она будет касаться безумия и медленной потери себя.

Улыбка исчезла с лица Ариадны. Она придвинулась ближе ко мне. Я заглянул в ее светящиеся синим огнем глаза.

– Ты точно хочешь ее услышать?

– Мы напарники, конечно, я бы хотела знать.

Я благодарно кивнул и, собравшись с мыслями, заговорил:

– После того как рухнула крыша, я лечился несколько месяцев. К концу лета меня наконец выписали из госпиталя. Раны на теле зажили, но голова не была прежней. «Тяжелая травма черепа, вам требуется свежий воздух и полный покой», – так говорили врачи. Парослав Симеонович разделял их мнение и выписал мне отпуск по службе.

Так я и оказался в Хлебогорской губернии, где за совершенно смешные для столицы деньги снял флигель у помещика Игоря Аврельевича Бересклетова. Усадьба его давно обветшала, сад зарос, но здесь, среди бескрайних овсяных полей, мигрени почти прекратились, а мучительный скрежет в голове слышался все реже и реже.

Знаешь, я всегда был склонен надеяться на лучшее и вскоре уже имел несчастье поверить в свое скорое излечение. Увы, вместо этого я вдруг оказался в самом центре вязкого и абсолютно безнадежного кошмара.

Я замолчал и прикрыл глаза. Треск камина стих, пропал стук дождя по стеклу, стрелки часов замедлили ход. В моей голове вновь послышался шум колыхаемых ветром овсяных полей.

Медленно-медленно я начал рассказывать Ариадне историю про Овсяного человека.