Kitabı oxu: «Двадцатый год. Книга первая»

Части I–IV. Февраль – июнь 1920 г.

ДВАДЦАТЫЙ ГОД
Повесть о Басе Котвицкой

Битвы и мужа пою¹.

(Вергилий)

Часть I. ХЕРИНАЦЕУС И ФЕНДРИК

1.

Два последних кошмарных года население русских столиц пребывало в томительном ожидании.

Было время, признаем открыто, кое-кто в России дожидался немцев. Киевляне, как известно, дождались. Им, киевлянам, везло на перемены – что тому днепровскому утопленнику. Питерские, не увидев германцев, а позже не увидев эстляндцев, финляндцев, генералов Дзерожинского с Родзянко, стали надеяться на Юденича. Но и у того ничего не вышло, большевики, собравшись с силами, выперли генерала от инфантерии назад в Эстляндию.

Московские, те первоначально ждали избавления с востока, от чехословаков, уфимской Директории, от адмирала. Не дождались и они. Адмирала вытеснили за Урал – и было ясно, кончит он плачевно. Последней надеждой стал юг.

Деникин, Антон Иванович, Генерального штаба генерал-лейтенант, человек честнейший и интеллигентнейший, сын крепостного и матери польки, литератор, стойкий непредрешенец, практически, можно сказать, либерал. А с ним – Вооруженные силы Юга, самолеты, союзники, танки. И был ведь совсем уже рядом. Взял Воронеж, Орел, рвался к Туле.

Как рвался, так и сорвался. Покатился по осени вместе с силами Юга на юг и к весне докатился до моря. Еще немного, и оставит он по всеобщему согласию высокий пост и покинет на британском миноносце так и не спасенное отечество.

Более ждать станет некого. Не Врангеля же из Крыма.

* * *

Встречались порой и такие, что ждали совсем других. В том же Киеве попадались субъекты, грезившие возвращением… Петлюры. Летом девятнадцатого эту публику неимоверно удручило, что вошедшие в город добровольцы не пустили в него «украинцев». Указали визитерам на дверь. И мало, что указали, так ведь еще и наваляли. И не только наваляли, но и переманили галичан, растерявших за месяцы скитаний последние моральные ориентиры.

Перепуганные крахом затеи с Украиной самостийники начали ждать Пилсудского. «Господа, – говорили им знакомые из более приличных, – да как же вам не стыдно?» «А що?» – отвечали они. Ну а когда большевики, прогнав Деникина, вернулись, – тогда уж в сторону Варшавы обратился кое-кто из тех, кто сроду был далек от самостийщины. И тоже принялся ждать. А вдруг? Придут, спасут, дадут уехать, увезти. И черт с ними со всеми – с Мининым, Пожарским, Хмельницким, Гоголем, со всей тысячелетнею Россией.  Нет России больше – и не будет, умерла она, точка, finis.

Но может, все же Врангель из Крыма дойдет? Ведь не далекая Москва, а Киев, всего-то полтысячи верст. Вы только дойдите, барон, дойдите. Тогда мы здесь и без пилсудских обойдемся. Мы ведь, поверьте, тоже патриоты. И если бы не тягостные обстоятельства…

Шел третий год новейшей эры.

2. Судьба добродетели, или Проклятие Дидоны

Пора уже четко обозначить цели Революции и пределы, до которых мы желаем дойти; пора осознать, какие препятствия нас от них всё еще отдаляют и какие средства следует употребить, чтобы их, пределов, наконец достигнуть: мысль простая и важная, которая, кажется, никогда до сих пор не высказывалась. Да и осмелилось бы хоть одно из подлых, продажных правительств прошлого выступить с подобными мыслями? Королю или чванливому сенату, Цезарю или Кромвелю приходилось прикрывать свои намерения религиозной пеленой, вступать в сговор со всеми пороками, ублажать все и любые партии, подавляя лишь партию добрых людей, угнетать или дурачить народ, чтобы достигнуть целей своего коварного честолюбия.

По-русски голос Робеспьера звучал торжественно и твердо, но так же, как в оригинале, уныло. В стиле бессердечного борца за добродетель. Отложив деревянную ручку и согрев ладони дыханием, Бася задумалась. Быть может, стоит поменять «осознать» на «дать самим себе отчет»? Дословно, как в докладе, прочитанном перед Конвентом семнадцатого плювиоза второго года Республики. Пятого февраля семьсот девяносто четвертого по христианскому календарю – проверила Бася по своему, составленному еще в гимназии календарику.

Удивительно, но в зале фундаментальной библиотеки Бася была не одна. Прямо перед ней, а также справа, слева, под забитыми литературой полками горбилось восемь или девять фигур, укутанных от холода в платки, собачий мех и шали. Над потертыми столами громоздились книги. В упрямых читателях было трудно заподозрить студентов, даром что число последних в Московском университете, ныне именуемом Первым МГУ, со времен царизма увеличилось в три раза. Разве что, может, вон в том пареньке, с трудом различимом отсюда и ни во что, в отличие от прочих, не укутанном.

Безнадежно замерзшие окна едва пропускали свет дня. «Если не хочешь ослепнуть, бросай это дело, гражданка», – сказала себе Барбара². Да и к Лидии надо поспеть, заняться склонением существительных, забрать гонорар и объявить под конец: это занятие у них последнее, по независящим от Баси обстоятельствам. Нет, не под конец. Лучше сразу, а если что – уйти без гонорара. И домой, кормить больного Юрку.

В этот февральский день – Деникин огрызался еще под Ростовом, а адмирала допрашивали в Иркутске – Басе капитально повезло: удалось получить полбуханки, в сумрачной столовке Наркомпроса. Вдобавок поэт из Ростелеграфагентства – Бася сумела добраться и туда – подарил три почти не мерзлые картофелины, полморковки и высохшую селедку. Пресекая возражения, сказал: «Это для супруга, пусть скорее поправляется. Хватит валяться. Дел невпроворот». Но у Лидии картофель был лучше, взять же было можно хоть целых десять штук.

Бася знала: она поэту нравится, приболевший Юрий всего лишь предлог. Тем не менее было приятно, что поэт назвал его супругом – ведь Барбара с Юрием все еще не записались. («Записаться» означало оформить брак в отделе ЗАГС при районном или городском совдепе – а коль неохота тащиться туда, то хотя бы у себя в домкоме, в книге записи жильцов.) Впрочем, Бася понимала – записи не будет.

Юрий, человек искусства, находил гражданский брак и, как он говорил, «записку» лицемерной уступкой большевиков реакционным обывательским массам. На третий день знакомства живописец обронил, что всякие там загс и шмакс отомрут через полгода после церкви – христианской, магометанской и буддической. Барбара попыталась пошутить: «Кишкой последнего попа?» – но Юрий, высокий синеглазый блондин, шутки ее не понял. Вскоре он переехал в комнату Барбары на Остоженке, в Первом Обыденском переулке, выделенную ей по наркомпросовскому ордеру в доходном доме, окнами во двор.

Не оценил блондин и Басиного подарка, полного собрания Лермонтова – серо-зеленого, с золотым обрезом и пятигорскими орлами на обложке. «Буду просвещать», – оптимистически вздохнула Бася. Задача представлялась выполнимой. Занятия искусством, как известно, предполагают жажду овладеть богатствами культуры.

Следующим Басиным даром стали учебники французского и польского. Обучаясь не вполне понятно где, Юрий в международном языке не преуспел. Что же касается польского, то Барбара была уверена: Юрий как мужчина не смирится с тем, что не владеет языком избранницы. Умелые руки художника – это прекрасно, но язык, он важен не менее.

Через год, мнилось Басе, они возьмутся за Бодлера, Верлена, Норвида. Но начнут, пожалуй, с Конопницкой. Конопницкая, конечно, не Бодлер, но для начала будет в самый раз. Кое-что она Юрию прочла, в безыскусном собственном переводе: «Пусть не увижу я в моем оконце / Огня, зажженного твоей рукою…» Юрию, кажется, понравилось.

Взяться не пришлось даже за третье склонение, по русскому и латинскому счету первое: ojczyzna, родина, patria. Юрий был вечно занят в студии, Бася металась между Наркомпросом, где служила, и РОСТА, где ее ценили как редактора агитматериалов. Посвятить остававшееся время французскому не получалось. «Ничего, – мечталось ей в минуты близости, – война окончится и…»

Юрий-то и свел Барбару с ученицей. Сообщил, что Лидии, поэтессе и живописцу (он сказал: «живописке»), захотелось поучиться польскому. Обнаружились-де корни, в самое подходящее, скажем прямо, время. Но почему бы Варьке не подзаработать – всё лучше, чем торчать без дела в наркомате. Поэт из телеграфного агентства Юркину затею одобрил и даже подтвердил: Лидия, она и в самом деле поэтесса и, можно сказать, живописец, хотя и не без странностей. А кто сейчас без странностей – имажинисты, футуристы, акмеисты? Разве что Демушка Бедный. Так разве он художник? Вот Лидия… В этом месте поэт ухмыльнулся.

* * *

Первый урок был неделю назад. В просторной квартире, в Колымажном переулке. На удивление теплой, с сохранившейся мебелью, целыми зеркалами. Будущая ученица представилась Басе приветливо:

– Юлианова. Лидия Анатольевна. Лучше просто Лидия.

Живописцу и поэту было немного за тридцать. Лицо, несмотря на излишества, вероятно, нравилось мужчинам. Ростом чуть выше Баси, она выглядела несколько расслабленной, надо полагать по причине всё тех же излишеств – алкоголь, кокаин, любовь. Рукопожатие показалось Басе вялым. Мужчинам, племени не очень умному, оно мнилось, понятное дело, женственным.

– Не Ульянова, а Юлианова, – уточнила Лидия. – Вы ведь помните Юлиана Отступника? У Мережковского?

Бася Мережковского не выносила. Какая-нибудь Чарская или Арцыбашев тоже омерзительны, но эти хотя бы не лезли в умники, тогда как Мережковский…

– Да, конечно, – кивнула она, скинув заношенное пальтишко и разматывая шарф. – Флавий Клавдий Юлиан. Если вам интересно, о нем есть замечательный раздел у Аммиана Марцеллина. Профессор Кулаковский, тоже кстати Юлиан, выпустил в Киеве перевод.

– Зачем нам Кулаковский, когда есть Мережковский? Да что же вы встали, проходите.

В целом всё прошло довольно мило. Лидия – ее расслабленность исчезла – в надлежащем ритме осваивала чтение, умело воспроизводила носовые и ухитрялась произносить на варшавский лад звук «ы», чего Бася ни от кого никогда и не требовала. Сама Барбара, впервые за день не дрожа от холода, пила чай, не морковную бурду, а настоящий. Увлекшись, она даже подсунула по-детски левую голень под правое колено, как дома. «Если вам жарко, милая, вы лишнее снимите», – предложила Лидия. Бася с удовольствием стащила вязаную кофту, оставшись в старенькой, аккуратно выглаженной кофточке. Плата была щедрой: пакетик гречневой крупы, десяток картофелин и желтый, взаправдашний, невероятный лимон. «Если вы хотите, что-нибудь еще…» – заикнулась поэтесса. «Как договорились», – улыбнулась Бася.

* * *

На втором уроке добрались до среднеязычных. Басин, годами проверенный метод позволял обучить им самых бестолковых. Лидия была толковой.

– Так, значит, мягкий «че» мы произносим так, а твердый – так?

– Именно так. Но умоляю: никогда не говорите про твердый и мягкий «че»! И тем более про твердый и мягкий «же»! Тот, кто вам про это скажет, хочет вас обмануть, воздвигнув барьер на пути к пониманию наипростейших слов – чтобы растянуть обучение!

– Басенька, милая, я готова учиться у вас хоть вечность!

Возможно, так оно и было, картошки у Лидии хватало.

Хватало у Лидии и нарядов. В комнате, где они занимались – софа в углу, круглый стол посередине, медвежья шкура на полу, нежное тепло от настоящей печки, – одеждой был забит высокий, французской работы а-ля-ренессансный армуар.

– Быть может, вы что-нибудь возьмете? – предложила Лидия, бывшая на этот раз в довольно любопытном платье, напоминавшем греческий хитон или нечто в этом роде.

Бася покачала головой. Лидия переменила тему.

– Вы ведь тоже не чужды искусствам? Любите поэзию? Кто вам нравится из ныне живущих? Блок?

Имя было произнесено с такою миной, что Бася поняла: о поэтах при Лидии говорить не стоит. Равно как и о поэзии.

– Я занимаюсь историей французской революции. Перевожу из Робеспьера.

– Да-да, Володя говорил.

Лидия перешла на французский. Говорила она очень чисто, старательно растягивала долгие гласные и умело воспроизводила отличия между открытым, закрытым и полузакрытым «о». Что касается лексики, то иные слова Барбара встречала только в книжках – не самых скромных, из тех, что читаются в детстве незаметно для домочадцев. (Да, Бася тоже кое-что читала. Тягу к познанию многоликой реальности она испытывала с гимназических лет.)

– Прекрасно, что и вы обожаете Францию, – тараторила Лидия, касаясь то и дело Басиной руки. – Признайте, в этом что-то есть. Мы с вами здесь, в наполовину вымершей Москве, словно две француженки, русская и польская… Анна Ярославна, Мария Валевская… Нет, наше место положительно не здесь.

Бася, не считая себя француженкой, тем более Валевской, улыбалась.

– Кстати, вы любите эротическую поэзию? – неожиданно спросила Лидия.

«Началось», – пронеслось у Баси в голове. К эротической поэзии она, конечно, относилась с интересом – однако запахло стихами в исполнении автора. Предположить эрото-поэтический талант в поклоннице Мережковского было затруднительно.

– Разумеется, – кивнула Бася. И предприняла последнюю попытку спасти свои уши от надругательства: – Если вы хотите, я вам почитаю из Верлена. Или, может, из Бодлера?

– Еще успеем. Перед нами вечность. Послушайте покамест то, чего еще не слышал никто.

Осознав, что стала первой жертвой, Бася решила держаться.

Пытка продолжалась не менее часа. Басю спасала память – давно не детская, дисциплинированная, приученная с ходу отбрасывать ненужное, неинтересное. Не менее полезным оказалось и умение, не подавая виду, думать о своем – о Юрии, Варшаве, Робеспьере. Юлианова, как настоящая поэтка, не замечала ничего – одно лишь доброе, внимательное Басино лицо.

В восторге древнем восклицая,

Как в сердце нож,

Ты, по-античному сияя,

В меня войдешь.

Представление окончилось, за окнами стемнело. Поэтесса присела на софу, рядом с Басей.

– Ну? – прозвучало с надлежащей робостью в голосе. – Ужасно?

– Восхитительно, – почти не покраснела Бася.

В ту секунду она зареклась не только сочинять свои стихи, но и переводить чужие. Только прозу. А лучше Робеспьера. После термидора вурдалаку из Арраса уже не повредить.

– Я мечтаю… – прошептала Лидия. – Знаете о чем? О друге. И знаете каком?

– Каком? – произнесла неосторожно Бася.

– Как вы.

– Разве мы не друзья? – успокоила Бася прелестную женщину.

– Конечно, Бася. Друзья. Подруги. Вы ведь чужды буржуазной морали? У вас прогрессивные взгляды?

Социальные воззрения Барбары Карловны были безусловно прогрессивными, и она уверенно сказала «да».

* * *

Когда, покинув мерзлый наркомат, Бася спешила на занятие опять – в тепло и в приятное общество пусть и странной, но милой женщины, ей на лестнице повстречался военный – в подогнанной шинели, в зимнем шлеме, высокий, с породистым, чуть горбоносым лицом, вероятно красный военспец. Улыбнувшись, он почтительно кивнул и твердым шагом проследовал вниз. «Из какой он вышел квартиры?» – успела подумать Барбара. Было бы неплохо, если бы из Лидиной. Удачно проведенный плотский акт снизил бы поэтическую активность.

Бася не ошиблась. Лидия была усталой и мечтательной. Что не сказалось на ее способности распознавать еще не пройденные слова. Достаточно было подсказать: «Всё как по-русски, только замените звуки» – и способная ученица понимала: «część» это «часть», а «жéка» – «река».

Потом пили чай и угощались позабытыми конфетами «Нестле». На софе, опустив на мишку четыре восхитительные стройные ноги. (Ножки Лидии, в изящных шелковых чулочках, были обнажены, бесстыдно, до колена; ножками же Баси, крепкими и ловкими, в танцклассе мадам Полянской на Вильчьей восхищались когда-то все девочки.) Прожевав швейцарскую конфетку, талантливая ученица спросила, что думает наставница о радостях любви. Телесной. Так сказать, теоретически. Теоретически Бася о любви не думала, но тема представляла интерес.

– Полагаю, – спросила она, – об этом много размышляли вы. Ведь правда?

– Размышляла, – не стала отнекиваться Лидия. – Вы позволите быть с вами на «ты»?

– Пожалуйста.

– А позволите быть откровенной?

– Будьте.

– «Будь», – поправила Лидия.

– Будь, – улыбнулась Барбара.

– Я много думала, и не только думала, но регулярно поверяла мысли практикой. И пришла к потрясающим выводам.

Бася слушала, не перебивая. Слушать она, если надо, умела. Тут же предполагалась возможность узнать полезное для отношений с Юркой. Далеко не во всем, признаем, безоблачных.

– Ты ведь видела офицера на лестнице?

Слово «офицер» резануло отвыкший слух. «Красные солдаты» в газетах еще мелькали, но офицеры, те бывали исключительно белыми и царскими.

– Командира? В красноармейском шлеме?

– Да, в островерхой фаллической шапке. Мой любовник, самый лучший на сегодняшний день.

Не желая выглядеть простушкой, Барбара небрежно бросила:

– У тебя их много?

– Хватает, но дело не в этом…

Откровенно говоря, Бася ожидала вопроса: «А у тебя?» – и спешно придумывала ответ, честный, но достойный прогрессивной девушки. Например: «Пока один. Мой муж».

– Дело в том, – Лида тесно придвинулась к Басе, – что я поняла, ощутила, осознала… Любовь одних мужчин – невыносимая скука. Даже таких, как он. Понимаешь?

Басе мужчины наскучить не успели. Даже тот единственный, на Остоженке. (Ничем не завершившийся роман в Варшаве и маленькие приключения, одно в Москве, одно в Крыму, в расчет не шли.) Жар от Лидиного бедра начинал прожигать ей юбку.

– Почему ты молчишь? – не выдержала Лидия. – Ты не согласна? Подлинно поэтическая любовь, доказано наукой, бывает только между женщинами. Без грубости, при полном равенстве ролей и всепобеждающей нежности.

– Э-э… я не знаю… – растерялась Бася.

Лиду обижать не хотелось, а врать, как обычно, не получалось. Надежный друг из РОСТА подвел. Странности, странности – а о сапфических наклонностях ни словом.

Лидины пальцы коснулись Басиного предплечья, по счастью надежно прикрытого кофточкой.

– Я понимаю, тебе, с твоим систематическим мышлением, необходимо всесторонне осмыслить вопрос. У меня есть литература. Тебе одолжить?

– Посмотрю в библиотеке, – очнулась от морока Бася. Твердо зная, что больше в теплую квартиру не придет, а значит и книг брать нельзя – как их потом вернуть?

Лидия не поинтересовалась, как Бася будет спрашивать в библиотеке МГУ книжки по столь экзотической проблематике. Бася же спешно засобиралась. В прихожей пуговицы пальто постыдно заплясали под пальцами.

– Жду тебя в понедельник, – заглянула Лидия в Басины глаза. – Очень, очень. Очень.

Бася молча потрясла головой – чтобы не врать, пробормотала: «До свиданья» – и выскочила за дверь.

По дороге попыталась сочинить, как сообщить влюбленной ученице, что более у нее не появится. Ничего не сочинила и решила – до понедельника придумается само.

* * *

А в понедельник, то есть сегодня, после посещения наркомата, телеграфного агентства и библиотеки, Бася завернула к очаровательной сапфистке сама. Разумеется, чтобы сказать: занятия по причинам, не зависящим от Баси, отменяются. И порекомендовать кого-нибудь другого. Скажем, знакомого студента из Гродно. Пусть отогреется, пока куда-нибудь не мобилизовали.

В квартире поэтессы было теплее обычного. Лидины глаза сияли отчаянным блеском – как у ломбардской карбонарки, собравшейся зарезать императора. Чмокнув Басю в прохладную щечку, живописка нежно прошептала:

– Как замечательно – ты – пришла.

Значит, сомневалась, и можно было с чистой совестью не приходить. А теперь придется быть жестокой. Какая ты дура, Котвицкая.

– Лида… – промямлила Бася.

– Проходи.

Бася, позабыв скинуть ботики, прошла.

Лидия ждала ее посередине натопленной комнаты. Заранее опустившая голову Бася уткнулась глазами в упругие, стройные и совершенно не бледные ноги. Нежные розовые стопы попирали мохнатую шкуру.

– Басенька, родная, ты что-то уронила?

– Я?

– Ну да. Ты так старательно разглядываешь пол.

Бася в ужасе приподняла глаза. Нет, с точки зрения мужчин, Лидия была великолепна. Но лучше бы она прочла Барбаре стихи.

– Лида, я должна сказать…

– Ничего не говори. Ничего. Сядь покамест. Скажешь потом.

Бася неуклюже села на софу. Лидия изящно опустилась рядом и закинула ногу на ногу.

Басе хотелось исчезнуть, Лидия была обворожительна. И аромат, струящийся по полутемной комнате, – казалось, позабытый напрочь, но нет, не позабытый. «Ля Роз Жакмино», определенно «Ля Роз Жакмино».

– Я тебе не нравлюсь? Басечка…

– Что ты, Лида, ты совершеннейшая прелесть. Но мне, кажется, случилось недоразумение.

– Неужели ты против? А прогрессивные взгляды?

– Я имела в виду общественно-политические.

– Баська, милая! Какая ты прекрасная.

Лидина ладонь, горячая, накрыла Басину. Господи. Бася, пересилив себя, не отдернула. Ладонь продвинулась чуть дальше. Выше, сильнее, altius, fortius. Испуганно зажмурившись, Бася ощутила… над ключицей… прикосновение… губ. Что угодно, только не… Не это вот самое, нет.

– Баська… – Лидия задыхалась. – Я всегда… мечтала… об этом… Нет, ты не подумай, я не первый раз. Но мне хотелось с такою же, как я. С такою, как ты. Чтобы по-настоящему. Как Мариночка и Софочка. Понимаешь?

– Лидочка, не надо. Я пришла сказать тебе, что…

О боже, сейчас она положит ей руку на грудь… просунет пальцы под кофточку… как пансионерки и институтки. И тогда…

– Лида, это невозможно, потому что я… не такая, как…

Лидия обиженно встала.

– Как Софочка, – закончила Бася.

Лида бросила на Басю короткий, затравленный взгляд из-под распущенных, чуть рыжеватых волос. Бася, красная, встала следом.

– Лидочка, не сердись. Просто я не поэтесса.

Но Лидия лишила Басю милости. Перешла на «вы».

– Сколь вы тривиальны! – пробормотала она, божественно нагнувшись и поднимая купальный халат. – Вам не говорили, что вы жуткая мещанка? Словно бы не из Варшавы, а из… Бердичева. Впрочем, – Лидия всхлипнула, махнула рукой, – столица гордых полякóв тоже жуткая провинция, мне рассказывал Саша Блок. Кстати, как поэт он гораздо интереснее, чем… Жаль, исписался давно.

Бася машинально кивнула головой. Поэтесса шмыгнула носом.

– Ступайте. Я больше не хочу вас видеть. Французский ваш, кстати, весьма посредствен. Вы не различаете «о» и «о». Для переводчицы вандалов и террористов сойдет. Для поэзии – jamais³.

Бася направилась к выходу. Благодаренье богу, хоть ботики не надо надевать – накинуть пальто и выйти. Шарфик изгнанница из теплого эдема сумеет намотать и на лестнице.

– Нет, постойте, – выкрикнула вдруг поэтка. – Так расставаться нельзя. Мы же подруги. Бася!

Бася остановилась. Мужественно проговорила:

– Простите меня, Лидия. Я очень сожалею. И хочу чтобы мы остались друзьями. Поверьте. Вы мне очень нравитесь.

«Врать не стыдно?» – полюбопытствовал внутренний голос. Лидия приблизилась, с халатиком в руке.

– Тогда позвольте, я вам погадаю.

Идея Басе не понравилась, но и уходить вот так, врагиней, не хотелось. В холодный, мерзкий и небезопасный сумрак.

– Только оденьтесь, пожалуйста. Ладно? Вы очень красивы, поверьте. Если бы я была живописцем…

Лидия набросила халатик на плечи. Снова взяла Басю за руку и подвела к софе. (Тщетная предосторожность, акт второй?) Робко улыбнувшись, плеснула в бокал коньяку. Плавно, по-восточному опустилась на колени, поставила на пол бутылку. Глаза наполнились собачьей преданностью.

Басе сделалось неловко. Так обойтись – с волшебной, чудной, бесконечно одинокой женщиной. Нет, право, так нельзя. Нужно быть мягче, женственнее. Отказать, не задев, не обидев. Лидочка не виновата, что ее мужчины были лживыми и грубыми. Да, замечательный, Лида, коньяк. Быть может, еще? Пожалуй. Как же здесь тепло, хорошо. Печка, софа, коньячок. Неужели Лидии мало? Я подолью тебе? Не откажусь. В самом деле, почему бы и нет, она выпьет, вместе с Лидочкой, так и быть. А в голове… туман, дурман… трагедия, дух музыки… смешные глупости гетер и институток… и некоторых гимназисток… ей по счастью незнакомых. Лида мягко провела по Басиной ладошке – ухоженным пальчиком с перламутровым ноготком.

– Итак, линия жизни… Жизнь будет длинной, даже слишком… для поэта. Но коротковатой… для такой, как вы.

«Так вот вы, сударыня, к чему, – очнулась Бася. – Ну ладно, развлекайтесь, так и быть».

– Ваш так называемый брак… Слушаете? Распадется очень скоро.

«А у вас и вовсе никакого не будет. Будете дуть свой коньяк с кем придется».

– Потом… вагоны, поезда…

«Казенный дом не позабудьте. Только казенный дом будет, скорее, у вас, при вашем-то образе жизни. Венерологическая клиника».

– Матросня, солдаты… – Лидия не говорила, а шипела. – О, вы с ними выпьете из чаши наслаждений!

«Вас не перепью. Выискалась тут, несчастная и одинокая».

– И никогда, никогда, никогда, – шипение сменилось криком, – вы не вернетесь в проклятую свою Варшаву!

Басино терпение лопнуло.

– Сама вы проклятая! – Хотела сказать «идиотка», но сдержалась. – Прощайте.

И громко стуча каблучками по паркету, направилась в прихожую. Лидия, расхохотавшись, прокричала ей вслед – тоном Екатерины, прогоняющей графа Орлова:

– Картошка на тумбочке, не позабудьте! И знайте, ваш Юрочка ничем не лучше Блока.

Бася с сожалением взглянула на картошку. Приготовить под селедку – Юрка был бы счастлив. Муж последнюю неделю обессилел. Не хотел ничего, даже самого прекрасного.

Бася надела пальто, не торопясь застегнула все пуговицы, спокойно намотала шарф. Из комнаты тем временем неслось:

– Незаконный плод чрева твоего сгинет в корчах! В руинах прóклятой богами, обреченной на заклание столицы!

Бася хмыкнула – снова на «ты»? Ну да, стилистическое чутье, поэтесса. Что там за столица ей пригрезилась – Петроград, Москва, Берлин? Вероятнее всего, Париж. Самая подходящая для двух француженок. Хлопать дверью Барбара не стала.

Выйдя на улицу, расхохоталась. Пыталась взять в руки себя, не могла. Так и прошла полпути, притягивая взоры пешеходов, и не замечая ничего – ни кучек еще не оттаявших нечистот, ни первых луж, ни даже того, как окликнули с грузовика: «Эй, веселушка, давай-ка с нами на Деникина!»

И это дурацкое сравнение Юрия с Блоком!

3. Статуя Свободы

На Аделину Бася наткнулась возле подворотни. Та Барбару словно не заметила, резко свернула в сторону, бросилась мимо забитого парадного к Остоженке – и немедленно споткнулась о кучу, которую только что успешно обогнула Бася. Испугавшись, что девочка упадет – и куда! – Бася кинулась Але на выручку. Рискуя выронить бесценные полбуханки, полморковки, селедку и картошку.

– Алечка, осторожнее! Форменное безобразие, куда только дворники смотрят.

Аля, спасенная от низвержения в навоз, глядела на спасительницу с испугом. Быть может, ее смутила фраза о дворниках? Те давно превратились в анахронизм, а в прежние времена, как известно, сотрудничали с полицией.

– Здравствуйте! – подсказала ей Барбара.

– Здравствуйте, – пролепетала бедолажка.

– Зайдемте? Выпьем чаю, Юра будет рад.

– Что?

Рыженькую девочку из Западного края Юрий в разговорах с Басей называл «мадмазель Ривкина», за что подвергался суровым порицаниям – как злостный, почти что польский юдофоб. Но Аля ему всё же нравилась, как нравилась она и Басе. Скромная, тихая, тоненькая, робевшая перед огромным городом актрисочка из студии «Багровый Луч» трогала сердца не одних только мужчин. Тем было достаточно красивых черных глазок и девятнадцати половозрело-свежих лет, тогда как женщины, по крайней мере Бася, прозревали за нежным средиземноморским личиком тонкую, артистическую душу – и вековую скорбь всеми гонимого племени.

Перед последней октябрьской годовщиной студия «Багровый Луч», по совету поэта Мариенгофа, пригласила Юрия писать декорации к спектаклю о самом Сен-Жюсте. Бася, по совету все того же Мариенгофа – довольно, кстати, интересного мужчины – сделалась консультантом по вопросам революции. Сработанные в спешке декорации вышли не так чтобы очень, спектакль зрители и Луначарский оценили не вполне, но с Алей, сыгравшей статую Свободы на празднике Верховного Существа, Юрий и Барбара подружились. Особенно их сблизило то, что пару репетиций Бася простояла в роли статуи Мудрости – заменяя заболевшую Изабеллу Подольскую и оттеняя неумелостью зрелое мастерство совсем еще юной, но безумно талантливой Али.

– Ну, что решили? – переспросила Бася. – Зайдете?

– Я не могу. Я очень тороплюсь, – пробормотала Аля, распахнув ветхозаветные глаза, огромные, ничуть не меньше Басиных. – Вы простите, Барбара Карловна. Простите.

– Тогда потом. Мы будем ждать. Не забывайте нас! Ладно?

Бася стиснула горячую ладошку и некоторое время смотрела еще, как Аля быстрым шагом уходит по переулку к Остоженке. Сердце согрелось от мысли: есть всё же в мире здоровые люди, обычные, нормальные, талантливые, не читающие на ночь Мережковского. Лучшая статуя Свободы Советской Республики – вот вы кто, дорогой товарищ Ривкина. С этой мыслью Бася повернула в подворотню, откуда вышла Аля, и направилась к черной лестнице подъезда № 2.

* * *

– Представляешь, я только что видела Аделину, прямо здесь. Но она не захотела зайти, спешила.

– В самом деле? Жалко.

– В самом деле? – повторила Бася задумчиво.

Что-то в Юриных словах прозвучало не так. И глаза его тоже показались ей странными. Как и глаза у Али, возле подворотни, над кучей лошадиного дерьма. И Юлианова в придачу, и ни к селу ни к городу помянутый Блок.

…Странно, еще полминуты назад всё казалось простым, понятным, можно сказать незыблемым. И вдруг словно рухнул мир.

– Юра, – сказала Бася, очень негромко, так негромко, что негромкость эта испугала Юрия. – Она ведь не кричала?

– Ты о чем? – попытался не понять Кудрявцев.

– Соседи ведь. Неловко.

– Бася… – в аквамариновых глазах Кудрявцева отчетливо отобразился ужас.

– И где же вы устроились? На кровати? Правда здорово, что у нас не скрипит кровать? Иначе пришлось бы на полу.

– Бася…

– И с Лидией ты, значит, тоже. Там удобнее, можно покричать.

У Юрия передернулась щека, как от обиды.

– Эта чертова тварь тебе всё рассказала?

– О чем? О вашей связи? Нет. Ты сам сказал сейчас. Она просто… – Бася опустилась на старый венский стул. – Юрка, вот почему я такая дура? Образование, четыре языка, Робеспьер, психологию учила, а сама…

Юрий осторожно приблизился и неуверенно положил на спинку стула руки.

– Бася.

Бася помотала головой.

– Нет, я понимаю. Ты художник. Необходим разнообразный опыт, выплески творческой энергии. Но мне ведь тоже нужно, правда? Ты ведь был бы не против, да?

– Нет, – пробормотал Кудрявцев. – Не против.

– Вот видишь. А я не хотела. И не хочу. Представляешь, какая я идиотка? Но ты не думай, я наверстаю. Только уже без тебя.

– То есть как? – встревожился Юрий, растерянно оглядывая комнату.

– Вот так, – сказала Бася, сама ошеломленная стремительностью, с которой совершался переворот в ее жизни. – Надо решать. Я придерживаюсь прогрессивных взглядов, но ты должен понимать, что подобное положение… Ты имеешь полное право совать… что угодно и куда угодно, но… не в моей комнате. И не на моей кровати.

Юрий отодвинулся от стула. С безопасного расстояния проговорил:

– Мне больше негде, Аделине тоже. Это ведь наша общая жилплощадь, Бася. Ордер твой, но домком дал согласие.

Бася с любопытством посмотрела на стоявшего у окна человека, высокого, широкоплечего, с пышной шапкой светло-русых волос.

– Я не ханжа, но это оскорбительно, товарищ Кудрявцев.

Человек у окна фыркнул. И не просто фыркнул, а довольно зло.

– А это уже мещанство, товарищ Котвицкая. Воинствующее мещанство с оттенком антисемитизма.

У Баси приоткрылся рот. Он всё еще пытается шутить? Да нет, физиономия вполне серьезная, хоть в Наркомнац иди, в отдел борьбы с великорусским шовинизмом.

– Будь я антисемиткой, – выдавила она, – я бы не служила в советском учреждении.

Вот тут-то Юрий и взорвался.

– О да! Твоя толеранция не знала границ. Но едва на горизонте появилась Аделина, процентная норма оказалась превышена. Природа взяла свое!

Яростное обличение прозвучало будто заготовка. Похоже, он думал об этом не раз. Представлял себе сцену в лицах. С Басей такое бывало. Только поводы были иные.

– Это у тебя природа взяла свое. Известная ее часть.

Юрий зачем-то поглядел куда-то вниз. Бася встала и, стараясь говорить спокойно, твердо подвела последнюю черту.

– Нам необходимо расстаться, Кудрявцев.

Юрий опять пробежался глазами по комнате. Баськино сердце сжалось. Неужели всё так просто? Он же не такой, совсем. Ладно, Аделина, Лидия, пусть. Но я – неужели только из-за квадратных сажен?

– Ты права, – промямлил он. – Конечно. Однако… Не будем торопиться. Я не знаю, куда мне съехать. Ты должна понять. Аделине, ей самой приходится несладко. Предлагаю считать, что мы с тобой свободны от взаимных обязательств, но пока временно остаемся на одной жилплощади.

Кажется, он и это продумал заранее. Так, на всякий случай. Игра художественного воображения.

– Да, конечно, – смиренно кивнула Барбара. – Я понимаю. Herinaceus quidam…

Юрий приготовился обидеться. Непонятные словечки, мелькавшие в речи незаписанной супруги, воспринимались им как вопиющая бестактность. Бася и сама себя за них корила.

– Какой такой херинацеус? – спросил он, выставив подбородок и вонзившись в Басино лицо глазами не великого, но все же живописца.

– Ежик, – успокоила его Барбара. – По-латыни. Рассказ был такой в хрестоматии. Про змею и ежика.

– Не слышал, – насупился Юрий, находивший гимназии орудием угнетения и завистливо ненавидевший гимназистов. – Кто тут ежик?

– Ты.

На лице незаписанного супруга отпечаталось внутреннее «уф».

– А змея, выходит, ты? Да ладно, не преувеличивай. Ты молодец, Баська. Держишь фасон. Знаешь… Быть может, Аля могла бы некоторое время…

– Ты предлагаешь жить втроем?

– В нынешних трудных условиях… многие вынуждены тесниться на очень малой площади. Маяковский с Бриками, Есенин, Мариенгоф.

– Ну да. А что ты скажешь про любовь втроем? Аттические ночи на Остоженке?

– Почему аттические? – удивился Юрий. – Афинские.

Бася вспыхнула от злости. Поправлять еще вздумал, специалист по чувственным радостям.

– Потому что Афины в Аттике!

– Не в Греции?

Бася поняла, что сейчас разревется. Отвернулась, закусила губу. Осторожно приблизился Юрий. Ладонью провел по своим волосам цвета ржи – не хуже, чем у Сережи Есенина. Ставшими когда-то, наряду со мнимым артистизмом, убедительным аргументом pro.

– Нет, если ты… Хотела бы… то…

Слезы высохли сами собой. Бася встала и скрестила руки.

– Я не хотела бы, Юра. Представляешь, я лишь сегодня поняла, до какой же степени я мещанка.

Отошла к окну и уставилась в мутную темень. Сердце тоскливо сжалось. Кошмарный день перекатился в вечер. Пусто, мокро, ни аптеки, ни фонаря.

– Боюсь, Аделина тоже будет против, – помолчав, предположил супруг.

– Вот видишь, – не стала спорить Бася. – Местечковое воспитание, Бердичев.

– Минск, – обиженно поправил муж. – Там теперь, между прочим, ваши. Аделина тоже беженка.

Барбара повернула голову.

– Мои?

– Нет, мои, – раздраженно бросил Кудрявцев.

Стиснув зубы, Бася стала разбирать постель. Скинув платье, в теплом белье нырнула под два одеяла. Решительным жестом остановила бывшего супруга.

– Куда? Половой вопрос мной решен окончательно и бесповоротно. Пока ты здесь, будешь спать на полу.

– Бася, брось дурацкие шутки. Если я невыносим тебе, положим между нами шинель.

– На пол!

* * *

Ближе к ночи ярость Лидии утихла. Погрязшая в нелепом целомудрии полячка – католичка, что с нее возьмешь? – стала казаться по-своему оригинальной. Нет, Лидия и не подумает ей мстить. Она просто поможет глупышке вернуться домой – в Варшаву. Вопреки своим злобным пророчествам.

– Ты уверена, что барышня захочет? – спросил товарищ Збигнев, тот самый командир в «островерхой фаллической шапке», встреченный Басей на днях. – Почему ты не сказала мне сразу?

– Я думала, ей хорошо у нас в Москве. Но потом поняла – она безумно хочет в Варшаву. И вспомнила: ты ищешь таких людей.

В беседах с Лидией Барбара о своих желаниях не обмолвилась ни словом. Но и Лидия сказала честно: «я поняла».

– Отлично, – подытожил командир, разливая по бокалам принесенное в портфеле «Абрау». – И чем она тебе не подошла? Не получилось уложить на мишку?

Лидия вздохнула.

– В нее нельзя не влюбиться, Збышек. Поверь, ты бы тоже не устоял. Кстати, ты еще бываешь в Коминтерне? Можешь познакомить меня с красивым негром? Из Сенегала, Дагомеи.

– Негров не видел, если подтянутся, то к конгрессу. Уланами уже пресытилась?

– Ты улан?

– Все поляки уланы, милая.

Бася давно и покойно спала. Потрясенный Юрий ворочался на полу.

4. Incipit vita nova

Мутный рассвет за окном застал Барбару проснувшейся – от холода, сегодня более сильного, чем прежде. «Хоть какой-то прок был от херинацея», – зло подумал она и поглядела на свернувшегося на полу Кудрявцева. Глаза его были открыты.

Выбираться из-под одеял и нырять в холодный воздух не хотелось, но Бася заставила себя произнести:

– Вы проснулись, Юрий? Если да, прошу выйти в прихожую.

– Что?

– Прошу вас выйти в прихожую. Можно в клозет. Мне нужно сделать гимнастику.

– Делайте. Я тоже буду делать.

Прежде гимнастика его не привлекала, и он только подсмеивался над Басей, когда та пыталась объяснить достоинства несложных упражнений по системе Мюллера. Называл ее мюллеровкой и мюллершей. Но смотреть на ее экзерсисы любил – Басе же нравилось ощущать свою упругость, подтянутость и гибкость под внимательным, когда-то восхищенным взглядом. Особенно летом, когда тепло и можно обходиться без одежды.

– Я не занимаюсь гимнастикой при посторонних, Юрий. Никто не должен знать моих секретов.

Юрий выкарабкался из-под шинели и пальто. В чем спал – финском свитере и ватных брюках – покорно потащился к двери.

– Подождите там пятнадцать минут. Или двадцать. Я позову.

– Сколько? – остолбенел несчастный. – Не пять?

– Пять – это краткий курс. Мне пришлось перейти на него после вашего тут появления. С сегодняшнего дня я возвращаюсь к полному. Чтобы не скучать, можете взять книгу. Вторая полка, четвертая справа.

Надеясь на перемену к лучшему, наивный Юрий приблизился к этажерке. Бася застыла в садистическом предвкушении.

– Бузескул, – прочел на обложке Юрий. – Что за херинацеус?

Античное слово пришлось художнику по вкусу.

– Там название есть. Вам понравится.

– История афинской демократии. Издеваешься?

– Разумеется.

Юрий хлопнул дверью.

Выполнив все предписанные датским атлетом упражнения, Бася неторопливо облеклась в синее учительское платье, купленное летом на Сухаревке, после чего позволила Кудрявцеву вернуться. Уходя на службу, сообщила:

– Меня не будет целый день. Возможно, также вечер и ночь. Можете пригласить и потаранить Аделину, пока она не отбыла в Бердичев. Но не вздумайте лезть на кровать. На полу.

Кудрявцев выслушал молча, отрешенно глядя в раскрытого на середине Бузескула. «Не вздумай его жалеть», – сказала себе Бася, наматывая шарф.

* * *

Если бы Бася жила в Петрограде, она бы устроилась во «Всемирную литературу» к Горькому. Но она жила в Москве и служила во 2-м отделении 4-й секции 3-го подотдела в отделе по делам науки Наркомата просвещения.

Многочисленные отделения, секции и подотделы имели, разумеется, названия. Но названия менялись слишком часто и произносить их было слишком долго. В разговорах сотрудники обычно обходились номерами, нередко забывая, как точно называется место их работы. Возможно, всё необходимое, помнил глава отдела по делам науки, главный в РКП знаток социализма Гольдендах-Рязанов. Однако с учетом его загруженности – он возглавлял также несколько иных отделов и комиссий – позволительно было усомниться и в нем.

По причине коммунизма, пускай и военного, жалованья в наркомате уже год как не платили, спасибо за столовку и паек. Именно к обеду подтягивалось в кабинеты большинство сотрудников. Главным тружеником наркомата был нарком, никогда, казалось, не спавший, знавший всё на свете, посещавший в день десятки разных мест и свободно говоривший на несметном количестве языков. Что же до массы прочих служащих… Одной из задач наркомата его шеф полагал спасение от голода и принудительных работ не разбежавшейся еще интеллигенции – со всеми вытекающими отсюда последствиями, как положительными, так и не очень. Бася была положительным последствием, Басины коллеги по 2-му отделению – не очень.

Но с сегодняшнего дня всё для нее было в прошлом. И наркомат, и коллеги – Алексей Пафнутьевич, Зиночка Голицына, Ларионов, Иудушка Богоявленский. Schluss, meine Damen und Herren! Auf mich wartet die Heimat!⁴ Завтра Бася отправится в комитет помощи польским беженцам и заявит о желании поскорее вернуться на родину. Сейчас с Пилсудским почти не воюют, чем она и сумеет воспользоваться. Больше поезд без нее не уйдет. Она немало потрудилась для России, для Польши и заслужила право на отдых. Дома, в семье, в Варшаве.

Давно не доводилось ей шагать на службу в столь приподнятом настроении, как в тот предвесенний день. Давно так не радовал ее трескучий гомон птиц, высыпавших погреться под скудным февральским солнцем. Больше она не ошибется, никогда. Юрочка обошелся слишком дорого, но больше – никогда. Боже, через неделю, много через месяц она обнимет маму, папу, Маню, пройдется по Новому Свету, выпьет кофе на Краковском Предместье, вступит на Третий мост и будет смотреть на Вислу – так и не потекшую вспять. Вопреки известному поэту.

Поляки, я не вижу смысла

В безумной доблести стрелков.

Иль ворон заклюет орлов?

Иль потечет обратно Висла?

Жаль, нельзя извиниться перед Осей Мандельштамом. В конце восемнадцатого Бася столкнулась с ним в наркомате на лестнице. И сказала со злостью, для самой себя неожиданной: «Осип Эмильевич! Позвольте спросить. Вы по-прежнему не видите смысла?» «О чем вы?» – растерялся акмеист, маленький, растрепанный, похожий на высокомерного цыпленка. «Все о том же, товарищ Мандельштам. Позвольте представиться, Барбара Котвицкая, из Варшавы». Поэт не без труда сообразил, что речь идет о давнем его стихотворении. Пожал плечами. «Я действительно так думал тогда. Теперь понимаю, что ошибался. От всей души поздравляю с обретением независимости. К слову, я тоже родился в Варшаве. Вы позволите пригласить вас в…» Бася не дослушала, что-то пробормотала и убежала плакать. Месяцем раньше пришло известие о Франеке. Но в чем был виноват растрепанный поэт – вечно ищущий чего-то глазами на потолке, но зато товарищ самого Гумилева?

Потом Басе очень хотелось попросить прощения, но в коридорах наркомата поэт ей более не попадался. Когда же Бася попыталась отыскать его сама, ей сообщили, что «Ося» уехал подкормиться в только что освобожденный от Петлюры Киев. Что с ним теперь, бедолагой, после жутких добровольческих погромов? (И все же какое имел он право высокомерно поучать поляков? Выискался патриот архирусский. «Так вы и впрямь антисемитка, барышня? – изумился внутренний голос. – Товарищ Кудрявцев прав?» Нет, не прав. Но права Осип Мандельштам не имел!)

«Перед кем я еще тут виновата?» – подумала Бася, входя в просторный вестибюль. Гольденбаха вроде бы не трогала, Луначарского тоже. Ну разве однажды – когда ей предложили высказать соображения о возможности использовать польскую орфографию при замене русской графики на латинскую. Тогда она выпалила с ходу: «Что за бред?» – не имея понятия, что русская латиница это идефикс Анатолия Васильевича. Но если наркому и рассказали о Басином невежливом отказе, он посмеялся, и всё. Коханчик? Да пошел он к черту. Все идите к черту, не до вас. Новая жизнь, товарищи, comprenez-vous, citoyens?⁵

Бася стремительно шла по коридору и весело думала, как заведет себе в Варшаве настоящего мужчину. Будет предаваться утехам. Утром после сна и вечером после театра. Понравится, так еще и замуж выйдет.

Какого угодно, лишь бы не такого, как Юрочка. Не Блока и не извращенца. «Блок-то тут при чем?» – удивился голос. Потому что не поэта, зло ответила ему Барбара. И не художника. И не ученого – горбатого, слепого, с насморком от книжной пыли. Сильного, смелого, честного, умного, красивого. Спортсмена и интеллектуала.

«И чтобы на рояле играл, как Падеревский», – хмыкнул голос. Не обязательно, сказано – любого. Не лысого, не кудрявого, не блондина. Можно подцепить офицера. Офицеры дело знают. Лишь бы против наших в Белоруссии не воевал. «В Варшаве есть такие офицеры?» Поищем. Там теперь даже американские авиаторы есть. И французские миссионеры из военной миссии.

И главное – не рохлю, как Ерошенко. Ромео с Вильчьей, мямля, фендрик. Барбара Карловна, вы позволите, я хотел бы вам сказать, вы не могли бы…

«Выбери инструктора бойскаутов» – посоветовал голос. Вот именно, warum denn nicht?

Тут она поняла, что сейчас разревется, и вбежала в кстати подвернувшуюся уборную.

* * *

– Вы уже слышали, товарищи? В Уфе башкиры у интеллигенции яйца вырезают.

Это было первое, что услышала Бася, войдя в свое второе отделение. Хриплый басок Алексея Пафнутьевича доносился из-за перегородки, где сотрудники обычно пили кипяток.

– Алексей Пафнутьевич, что за выражения, вы не в красной гвардии! – ответил фальцетик Зиночки, бывшей институтки.

– Вот-с, – гнул свое Алексей Пафнутьевич. – В Уфе-с. Куда теперь податься образованному человеку?

Прозвучал рассудительный баритон, принадлежавший товарищу Ларионову.

– Странно. Откуда у русской интеллигенции яйца? Верно, у коммунистов режут.

– Ох, скорее бы всем отрезали, – выразил надежду фальцет.

Бася чуть громче обычного прикрыла за собою дверь.

– Тс, товарищи! Гордая полячка, – четким шепотом сообщил Алексей Пафнутьевич.

Бася зашла за перегородку. Зиночка с улыбкой до ушей привстала с места.

– Джэнь добрый, пани Котвицка!

– Здравствуйте, товарищ Голицына. Вы, я вижу, взялись за польский? Приготовляетесь к эмиграции?

Зинаида обиженно сморщила кукольный носик.

Бася тихо ненавидела институтку. Понимала умом: перед ней обиженное господом создание, но всё равно. Сначала просто презирала. Ничем презрения не выказывая и коря себя за курсистское высокомерие к несчастным институтским фифам. Но едва лишь ощутила Зиночкину ненависть к себе, радостно возненавидела Зиночку в ответ. (Она тоже была человеком, Барбара Котвицкая, и ничто человеческое чуждо ей не было. Просто внутренней дисциплины было больше, собранности, ума, воспитания.)

– Невероятно, – изобразил удивление Ларионов, видный брюнет лет сорока, любимец машинисток наркомата. – Барбара Карловна приходит после нас. Мы уже обеспокоились, не простудились ли вы часом.

Алексей Пафнутьевич, румяный здоровячок и, скорее, блондин, охотно поддержал коллегу.

– Испанский грипп не шутка-с. А еще поговаривают о тифе-с.

– И дизентерии, – вставила Зиночка, – а также…

– Я с совещания, – оборвала ее Барбара, усаживаясь за национализированное бюро. – Анатолий Васильевич спрашивал, кого из нашего отдела можно командировать в Уфу. Я обещала подыскать желающих.

Коллеги дружно уткнулись в бумаги. Минуты две спустя Алексей Пафнутьевич осторожно поднял голову.

– Вас спрашивал Коханчик, Барбара Карловна.

Бася сухо кивнула и вышла. Через перегородку услышала инфантильный писк позавчерашней благородной девицы.

– Грымза польская.

Закрыла за собою дверь – и уже не слышала, как фальцету возразил баритон.

– Я бы не сказал. Фигурка – на зависть прочим. Да и мордашка. Губки, шнобелек.

– Не надейтесь, Ларионов.

– Глаза крупнейшие в Привислинском крае. Хамовники, венское. Перед такой Мариной и поунижаться не стыдно.

– Попку не забудьте, скверный вы мужчина. Имейте в виду: еще слово, и есть картошку будете один. Мечтая о гордом шнобеле товарища Котвицкой. Принцесса Греза совслужащая.

Задумчивый бас поставил вопрос о т. Котвицкой ребром.

– Интересно, кому она дает?

– Алексей Пафнутьевич, – возмутился фальцетик, – что за выражения, вы не в совдепе! Мазиле одному пролетарскому. На Остоженке.

* * *

Зайти к Коханчику Бася намеревалась сама. Ведь надо было что-то делать. Просить о переводе. Куда угодно, лишь бы убраться из Первого Обыденского.

До кабинета завподотделом, однако, добралась не сразу – в коридоре ее перехватил еще один коллега, Иудушка Богоявленский. Пятидесятилетний сутулый тип, с козлиной бороденкой и повадкой сельского дьячка, он отчего-то очень доверял Барбаре Карловне, сообщая ей всё, что услышал или передумал за день. Неистребимая вера в порядочность интеллигенции его, пожалуй, красила, одна беда – порядочностью Баси Богоявленский злоупотреблял. Вот и теперь: словно не видя, что Бася спешит, остановил на полпути и, помавая ладошками перед лицом, принялся вываливать очередные новости. Будь на Басе пиджак – непременно схватил бы за пуговицу.

– Вы еще не в курсе, Барбара Карловна? Деникин под Ростовом переходит в наступление. Японцы с чехами отбили Колчака. А ваши, не поверите, заняли Смоленск, соединились с чухонцами и тремя колоннами маршируют на Петроград.

– Мои? – второй раз за сутки опешила Барбара.

– Я про поляков. Разве поляки не ваши? – На лицо Богоявленского выползла улыбочка. Понимаем-де, сударыня: ждете, милая, ждете. Радуетесь и гордитесь славой польского оружия. Баторий под Псковом, Жолкевский в Кремле, Понятовский – где у нас тут был ваш Понятовский?

Басин голос сделался суровым.

– И что?

Богоявленский смутился, но пришел в себя довольно быстро. Забормотал:

– Освобождение. Скоро. Конец коммуне. Они же со страху расстрелы отменили, Европы испугались. Басенька…

Позволив себе вопиющую фамильярность, Богоявленский не на шутку перепугался. И окончательно ужаснулся, увидев сколь свирепым сделалось лицо товарища Котвицкой.

– А вы чему радуетесь, гражданин Богоявленский?

– Так ведь… Барбара Карловна…

– Наши таких, как вы, освобождать не станут.

– Каких таких? – Богоявленский прижался к стенке.

Бася не ответила. Приблизила лицо почти вплотную и мрачно процедила:

– Отрежут яйца, посолят и съедят. А теперь позвольте пройти. И уберите свои руки, они у вас потные и липкие.

И хотя Барбара отродясь к рукам гражданина Богоявленского не прикасалась, суждение о потности их и липкости было высказано столь убежденно, что бедный гражданин, удалившись в уборную, долго обмывал там длинные бледные кисти. Примечательно, однако, что устрашен он не был. Мысль о доносе в чрезвычайную комиссию по борьбе с ему подобными – мысль, посещавшая в аналогичных случаях многих, – такая мысль ему и никому другому после разговоров с Басей в голову не приходила.

* * *

Бася приоткрыла дверь в кабинет заведующего подотделом.

– Вы позволите, товарищ Коханчик?

Обосновавшийся за солидным бюро одутловатый человек с вислыми à la гетман Хмельницкий усами, в вышитой сорочке под английским пиджаком, был сегодня необыкновенно радушен.

– Проходите, товарищ Котвицкая! Вы прям-буквально вся легкая на помине.

Ощутив в молчании Баси вопрос, обладатель вышитой сорочки пояснил:

– Тут человек до вас пришел. Соотечественник.

– До меня?

Только сейчас Барбара заметила сидевшего в углу, возле года три не мытого окна мужчину. Тоже с усами, но аккуратно, по-военному подстриженными, в песочного цвета британском френче и добротных, с «козырьками» кавалерийских сапогах. Когда он встал, то оказался довольно строен и поклонился Басе весьма учтиво. Казалось, он охотно бы поцеловал Барбаре руку. Однако Бася руки не протянула, ограничилась вежливым кивком. Коханчик сообщил, с загадочной улыбкой:

– А я пока пойду, работа. Товарищ Котвицкая в вашем полном распоряжении, товарищ Збигнев.

Бася поглядела на завподотделом с удивлением.

– Что вы хотите сказать, Афанасий Гордеевич?

Коханчик, один из пришедших в наркомат в девятнадцатом, на столовку и паек, раздражал ее с момента появления в завподотдельском кабинете. Виновной в карьерном успехе Коханчика Барбара отчасти считала себя, поскольку не приняла предложения наркома самой сесть в начальственное кресло. Но Бася не предполагала, что ее отказом воспользуется дикий и невежественный болван, единственное достоинство которого – надежное происхождение. Теперь страдали все, даже идиотка Зина.

Военный, чуть смущенный глупостью Коханчика и сталью в голосе Барбары, постарался погасить конфликт.

– Я думаю, товарищ Котфицка, что товарищ Коханчик хотел сказать только то, что мы можем говорить с товарищем о определенных вещах, которые могут быть товарищу интересные, а товарищу Коханчику нет. Я правильно объяснил ваши слова, Афанасий Гордеевич?

Носитель вышитой сорочки, так и не сообразив, чем вновь разгневал гордую полячку, буркнул обиженно: «Разумеется», – и удалился. Бася, не дожидаясь приглашения (от кого?), села на стоявший перед бюро завподотдела стул. Военный, лицо которого ей показалось знакомым, перебрался в завподотдельское кресло. Продолжая разговор, он старательно и, можно сказать, немилосердно акал.

– Афанасий Гордеевич, пожалуй, имеет хлопоты с русским языком. – Уверенно исключив Украину, родину Коханчика, из национальной русской общности, странный военный убедительно подтвердил свое польское происхождение. – Но не только он. Я также не всегда уверенный, что умею правильно выражать мысли. Если товарищ позволит, я буду говорить на отчем языке. Он у меня и у товарища тот самый.

– Тот самый, – миролюбиво согласилась Бася. – Bardzo proszę.

Товарищ Збигнев улыбнулся.

– И сразу стало легче. Я не так давно в России, с пятнадцатого года. Меньше, чем вы. Признаюсь честно, в свое время русского почти не учил – сами помните, как мы в Королевстве к кацапам относились. Теперь жалею. Местные сразу видят во мне иностранца, особенно интеллигенция. И немедленно за свое: поляки, латыши, евреи, китайцы кромсают матушку Россию. А вы…

– Практически второй родной. Отец позаботился в раннем детстве. Что вовсе не означает, что он был соглашателем и сотрудничал с царскими властями.

Военный вскинул протестующе широкие и сильные руки.

– Мне и в голову не приходило, товарищ Барбара. О вашем отце и о вашем семействе мы располагаем наилучшими сведениями.

Барбара насторожилась. Так, так, так… Товарищ Збигнев вынул портсигар. Предложил папиросу и ей. Барбара отказалась. «Не курю».

– Вот ваша анкета, – показал он ей бумагу, заполненную аккуратным Басиным почерком в августе прошлого года. Голос усмехнулся: «Всего-то».

– Скажу честно, особенное впечатление на меня произвела ваша самоотверженная работа по спасению наших, то есть польских культурных ценностей.

«Вот оно признание!» – насмешливо резюмировал голос.

В наркомат просвещения Барбара попала в феврале восемнадцатого, еще до переезда его в Москву, вскоре после издания Совнаркомом декрета с потрясающим названием – «Об охране предметов старины и искусства, принадлежащих польскому народу». Хотя речь шла о северо-западных и западных губерниях, Басин профессор справедливо рассудил, что польских предметов хватает и в Москве. Обратился с запиской к наркому просвещения и немедленно получил добро. Бася вошла в специальную комиссию и несколько месяцев обшаривала вместе с коллегами музеи, архивы, библиотеки, усадьбы. Описи сдавала в польский комиссариат Наркомнаца. С окончанием инвентаризации Басе предложили перебраться в Наркомнац, и тут-то она спохватилась, поскольку… Словом, лучше было оставаться в наркомате просвещения. Общество в Наркомпросе и сам его глава были гораздо приятнее, работа же – исключительно культурной.

– Я слышал, ваш дедушка Игнаций – герой шестьдесят третьего. Сибиряк?

Бася кивнула, отметив про себя, что о дедушке в анкете не писала, поскромничала. Откуда тогда… Военный меж тем продолжал:

– Революционные и патриотические традиции вашей семьи, ваши собственные социалистические симпатии позволяют считать…

Вступление затянулось, даже сильно, и Барбара не очень вежливо перебила.

– Товарищ Збигнев, вы откуда? Из комиссариата по польским делам?

Военный повертел головой. Ему нравилась и Басина сообразительность, и отсутствие в ее голосе страха, ставшего до обидного привычным в последние суровые годы.

– Вот мои бумаги. Только не подумайте, ради бога, что я намерен привлекать вас к работе в нашем ведомстве. Речь совершенно о другом.

– О чем же? – спросила Бася, разглядывая наклеенную на картонную корочку бумажку. О-ля-ля.

«СНК РСФСР. Предъявитель сего… комиссии по борьбе с контр-революцией… преступлениями по должности… оказывать содействие…» Слева – фотографическая карточка, с офицерскими усами и умным взглядом крупных глаз. «Личность и подпись тов. – далее от руки – удостоверяем».

Бася небрежным движением вернула документ хозяину. Держим спинку, девочка, посоветовал внутренний голос, видали и не таких. Главное – молчать. Пусть скажет сам, чего ему угодно.

– О чем? Если честно… – Тут военный в британском френче, личность которого была удостоверена не в транспортной ЧК, не в особом отделе, не уездчрезвычкоме, не в губчека, не в Московской ЧК – а в самой что ни на есть Всероссийской чрезвычайной комиссии, почему-то смущенно замялся.

Бася упорно молчала, и военный наконец договорил:

– Если честно, я хочу вам помочь возвратиться домой.

Басин голос все-таки дрогнул.

– В Первый Обыденский? Я прекрасно дойду пешком. Тут всего пятнадцать минут.

– Я не это имел в виду, – чуть ли не испуганно воскликнул соотечественник. – Я хочу вам помочь вернуться в Варшаву. К родителям. К сестре.

К коту, подумала Барбара. Так, так, так. Анализируем, соображаем… Упомянул сестру, но не сказал о брате. Значит в курсе, что случилось с Франеком, и знает об отъезде наших из Ростова. Осведомленность невероятная и, надо признать, излишняя. Откуда? Впрочем, пусть говорит себе, пусть.

Слова военного, то есть вэчекиста, звучали всё более участливо. Каждое произносимое слово было правдой.

– Сейчас военные действия на Западе почти прекращены. Полуперемирие, как выражаются некоторые. Но это, как вы понимаете, не навсегда, пан Пилсудский не угомонится. В январе подергался, задергается вновь. Нужно успеть. Проскочить.

Боже, до чего же странно. Вэчекист говорил о том, о чем мечтала Бася. О том, что вчера казалось невозможным по причине полубрака с Юрием. И о чем в первую очередь подумалось теперь, когда военные действия, тьфу, отношения с Юрием, прекращены – и совершенно точно навсегда. Сердце забилось сильнее обычного. Они в своей ЧК читают мысли? Быть может, и историю с Аделиной подстроили? Через Коханчика? Зачем?

Баха, не сходи с ума, приказала себя Барбара. Жизнь состоит из случайностей и совпадений, каковые, сливаясь, образуют диалектические закономерности – и сейчас эта закономерность сидит перед тобой в лице неглупого субъекта в британском хаки и усах, готового осуществить твою мечту. И если ты не последняя дура…

– Помочь? Почему именно мне? – спросила Бася. – И именно вы?

– Я ведь говорил о революционных и патриотических традициях вашей семьи. О ваших социалистических симпатиях. К тому же мы… соотечественники.

Ссылка на соотечественников прозвучала неубедительно. Экая невидаль, в России, с миллионами ее поляков – беженцев, коммунистов, австро-германских военнопленных, русских солдат, мазуриков, буржуазных специалистов. Социалистические симпатии – это, пожалуй, теплее.

– Мы поможем вам с документами и переездом через линию фронта. Каналы есть. Вам поможет человек в Варшаве, наш.

Бася привстала, чтобы возразить. Вэчекист остановил ее жестом.

– Пани Барбара…

«Ба, – восхитился голос, – товарищ Котвицкая сделалась вдруг госпожой».

– Я понимаю ваши чувства, пани Барбара. Поверьте, я бы тоже возмутился, предложи мне кто-нибудь что-нибудь вроде того, о чем вы сейчас подумали.

– Ни о чем я не подумала, – ответила Барбара со злостью и обидой.

– Подумали. Не могли не подумать. И все-таки речь не об этом. Нам не нужна разведка военных секретов. То есть нужна, но где вы ее возьмете? Нам требуется понимание происходящего, чтобы сделать правильные выводы и ускорить заключение мира. Вы же хотите мира между Польшей и Россией?

Бася молчала.

– Хотите, мечтаете о нем. И мы хотим. Все поляки Российской Республики. Не могущие вернуться на родину по причине нелепой войны. Если время от времени мы будем получать от вас отчеты, не только от вас, имейте в виду, это поможет сотням тысяч наших земляков.

У Баси сжались кулачки. Еще сильнее сжалось сердце. Сейчас она произнесет всего несколько слов, и всё. Опять. Как когда-то. Надолго. Если не навсегда.

– Повторяю, – мягко говорил товарищ Збигнев. – Обзоры, сугубый анализ, информация. Почти то же самое, что в газетах, но чуточку детальнее, с прибавлением того, что говорят в салонах, семьях. Общественные настроения. – Он приостановился. – Я закончил. Очередь за вами.

Бася вздохнула и виновато улыбнулась. В пыльном окне за спиной вэчекиста искрилось в разводах робкое февральское солнце. По юлианскому календарю – январское.

– Товарищ Збигнев, понимаете… Я не хочу в Варшаву.

– В самом деле?

– Что мне делать в буржуазной Польше? Тогда как здесь, у нас непочатый край работы. По поручению Анатолия Васильевича мной набросана программа переводов современной польской литературы. Я вам расскажу. Вы ведь любите Жеромского?

5. Синеасты

Планы рухнули в один момент. Третий раз за два года, по разным причинам, но уже в третий раз. Никогда не проехать ей тысячу верст от русской столицы до польской.

– Я сегодня не вернусь, – объявила Барбара коллегам.

– А обед? – удивился Ларионов.

– У меня дела в телеграфном агентстве. Там накормят. До завтра, граждане.

Она понятия не имела, где и какие у нее дела, надо было просто что-нибудь сказать. Только не оставаться в наркомате. Выбежать наружу и брести куда угодно.

Выйдя на крыльцо, Бася резко выдохнула, словно выпустила что-то из себя. Втянула прохладный воздух, спустилась на ступеньку вниз. При виде пригожей девушки лицо симпатичного, тосковавшего на посту стрелка немедленно посветлело.

– Здравствуйте, товарищ Барбара! – нарушил он устав караульной службы.

– Лабди́ен, би́едри стрéлниекс!⁶

Бася вовсе не знала по-латышски, но будучи интеллигентной столичной совслужащей, усвоила десяток слов из языка обосновавшихся в Москве высоких вежливых парней. Улыбка вышла настоящей. Незачем отягощать других своими горестями, у латышей и собственных хватает. Солдаты-скитальцы. Как и она, который год без родины.

Ступив на панель, Барбара задумалась – не свернуть ли ей налево, к Никольскому мосту. Но привычка оказалась сильнее, и она пошла направо. Обогнув наркомат, в раздумье дошла, по Остоженке, до конца примыкавшего к зданию сада и внезапно услышала:

– Здравствуйте, Барбара Карловна.

Голос был знакомым. Одновременно чуть насмешливым и чуточку смущенным. Затаив дыхание, будто не желая спугнуть – чего? – Бася повернулась. Так и есть, знакомая солдатская шинель. Безучастная физиономия, а в серых глазах – с трудом скрываемое волнение. Стоял за углом садовой ограды, вот она и не заметила, прошла.

– Здравствуйте, Костя. Не ожидала.

Врать было не стыдно. Да и какое вранье, всего лишь вежливая формальность.

– Надеялся случайно вас увидеть, – с обыкновенной своей серьезностью объяснил Ерошенко, – но не предполагал, что увижу так скоро. Даже замерзнуть не успел. Вы домой?

– В Милютинский, в РОСТА. А вы?

В серых глазах обозначилась решимость.

– Невероятное совпадение. У меня там срочное дело. Если не возражаете…

Бася не возражала. В Милютинский можно идти хоть полтора часа, а коль захочется, и целый день. Подставила локоть, как тогда, на Мокотовской.

– Pieszo, panie podkapitanie?

– Sądzę, że tak, bo tramwajów nie widziałem chyba od listopada. Mam nadzieję, że nie jest pani zdania, że panią prześladuję?⁷

«Дождешься от вас», – хихикнул вредный голос.

* * *

Удивительные дни, бросает в жар и холод. Лидия, Аделина, Збигнев. Чудесные планы. Бездна отчаяния. И после всего – Ерошенко. Чертов фендрик, откуда узнал? Или почувствовал? Но он не из чувствительных. Рационалист, ограниченный сводом правил, не менее глупых и строгих, чем у нее. Такой не стал бы торчать под окнами, выведывать, выспрашивать. Даже в наркомат заходить бы не стал, не желая привлекать к себе и к ней внимания. А если бы она пошла налево, к реке… Нет, в самом деле, откуда? Неужто успел проболтаться Кудрявцев? Если так, то слава болтунам.

По дороге, совершенно против воли вспомнился май пятнадцатого, тот жуткий день, после погрома. Даже улицы, которыми шли теперь она и Костя, были те же. Волхонка. Храм Спасителя. Моховая. Охотный ряд. (Если бы тогда с нею рядом был Костя!) И как тогда, после погрома, почти никто не попадался навстречу. Безумно уставший город, словно колоссальным вакуумным cleaner’ом, был высосан бесконечной войной, коммунизмом, отчаяньем, голодом. Одинокий милицейский, редкие прохожие, красноармейский пост. Лишь однажды обогнал их грузовик да пронесся пару раз мотор с ответработником.

– Представляете, – весело рассказывал ей Ерошенко, – третьего дня я угодил в облаву на Сухаревке. Хотел толкнуть Бальмонта и купить два пирожка, а тут нагрянули преторианцы. Отвязался, но остался без пирожков. Лучше бы вам Бальмонта подарил.

Преторианцами штабс-капитан назвал несчастных латышей. Следовало признать, что и Костя, широкий, просвещенный, образованный, подобно многим соотечественникам криво смотрел на примкнувших к социальной революции немцев, мадьяр и китайцев. Но Костю можно было простить. Он безумно устал за бесконечные пять лет, и Бася его понимала. Но война почти окончена, скоро опять всё наладится. Латыши перестанут гонять торговок пирожками, боши с хунхузами разъедутся по домам. Вновь загремят трамваи, поезда пойдут по расписанию, раскроют двери магазины. Исчезнут воззвания, агитплакаты, жуткие косынки, сапоги, наглые рожи, испуганные лица. Бульвары наполнятся мужчинами – в галстуках и шляпах, с тросточками. И женщинами – в изящных платьях, с купленными на Петровке ombrelles⁸. Как когда-то в Париже, после революции и террористического помешательства. Но там элегантность избранных сочеталась с нищетою масс, тогда как в новой России красота и тонкий вкус сделаются общим достоянием.

«Тонно же будет смотреться с омбрелью вон та мордатая баба из Выхина», – хмыкнул язвительный голос. «А почему бы, собственно, нет?» – честно возмутилась Бася. Если не она, ее дочь. Внучка, в конце концов. Пóтом и кровью, в жестокой борьбе республика обрела свое право. Кто знает, может через год и она, Барбара Котвицкая, будет выходить из чистого, отремонтированного подъезда – туфельки, шляпка, шелковые чулки – и на извозчике, нет, таксомоторе, проноситься по солнечным улицам Москвы. Ласточкой взлетать по мраморной лестнице и входить – воплощенным зовом пола – в теплый светлый зал фундаментальной библиотеки. На радость профессуре и студентам – и на зависть крыскам, вообразившим себя учеными дамами.

– Не был дома с декабря восемнадцатого. Представляете, кузена хотели мобилизовать петлюровцы.

– Господи! И что?

– Он не из тех, кого удастся мобилизовать.

Косте подошла бы серая пиджачная тройка. Чистейшей английской шерсти. Галстук она бы купила ему как у Мариенгофа, на прошлом вечере в «Стойле Пегаса». На секунду прикрыв глаза, попыталась представить Ерошенко в костюме. Не смогла. Маринегоф с Есениным, те и теперь разгуливают франтами, а Костя всё таскает солдатскую шинель и фуражку со следом от кокарды. В июле четырнадцатого – студенческая тужурка, в сентябре – гимнастерка с непонятными погонами, вот и всё, в чем видела его Барбара.

– Знаете, где я решила, что стану переводить из Неподкупного? – спросила она, проходя под бурой китайгородской стеной по бывшей Воскресенской, ныне Революции, площади.

Ход ее мыслей Ерошенко понял сразу. Как обычно.

– В Александровском саду?

– Тепло. Но не там. Вот здесь.

Бася показала на памятник Жоржу Дантону, черневший на фоне Большого театра. Ровно год назад, на открытии удивительного монстра – голова на пьедестале, словно после гильотины – Бася сказала профессору, что возьмется за Робеспьера.

Переводить холоднокровного монтаньяра профессор предложил ей тремя месяцами ранее, после казуса с монументом Неподкупного в Александровском саду. Открытый третьего ноября, к годовщине переворота, он рассыпался за сутки до празднества, в ночь с шестого ноября на седьмое. Заговорили о взрыве, но моментально угомонились, слишком очевидной была причина – погода и скверный бетон. На следующий день, встретив Басю на кафедре, профессор, хитро улыбнувшись, объявил: вы, Барбара Карловна, возведете Неподкупному нерукотворный памятник. Несмотря на отвращение к жесточайшему из адвокатов, Басе идея пришлась по вкусу. Перевести, беспристрастно откомментировать – почитайте, товарищи, усладитесь. Но одиннадцатого числа германцы подписали перемирие с Антантой и немедленно возникла Польша. Профессор только развел руками: теперь-то вы, Барбара Карловна, на родину. Когда же стало ясно, что опять идет война, Бася решила – переводить. Решила здесь, на открытии памятника еще одному адвокату, Дантону, под речь Анатолия Васильевича. Между площадью Революции и Театральной – ставшей, после смерти председателя ВЦИКа, площадью Свердлова, бывшего фармацевта.

(Адвокаты Франции спровадили на гильотину короля, но русский аптекарь от них не отстал. Трудно, впрочем, разобрать, что и как там было в действительности. В июле восемнадцатого профессор, Бася, все вокруг до дыр зачитывали «Правду», «Известия», пытаясь высмотреть детали между строк. Но видели одну лишь растерянность. «Всероссийский ЦИК, в лице своего Президиума, признает решение Уральского Областного Совета правильным». Это как? Хитрый намек на собственную непричастность или оправдание самоуправства на местах?

В остальном же – густейший туман, нанизывание пошлых, надоевших всем до чертиков словес. Как двести, четыреста, как тысячу лет назад. «В предсмертной тоске цеплялся кровавый режим за смазанные сапоги шарлатана Распутина, устремляя пьяные глазки к небу, плакал, молился, развратничал и снова душил, громил, терзал русский народ. Все трещало. Все рушилось. Крах был неизбежен, и суд истории пришел. Мартовская революция убила самодержавие политически. Но когда его хотели воскресить, в бозе был расстрелян физически носитель этого подлого „порядка”».

«Как-то не по большевистски», – недовольно бурчал профессор, коммунистов не любивший, но уважавший – за прямоту и смелость.

«По-человечески», – говорила себе Барбара. И всё ж опасалась, как бы ночью не приснились ей они, пьяные глазки кровавого режима. И физически расстрелянный в бозе носитель подлого в кавычках порядка.)

– А вы вот, Костя, науку забросили, – строго заметила Бася, шагая по Театральному проезду мимо бывшего «Метрополя», ныне Второго Дома Советов (прямой проход между гостиницей и крепостной стеной по-прежнему был перекрыт). – Неужели навсегда?

– Надеюсь, нет. Вы хотели бы видеть меня ученым?

– Разумеется. Чтобы вы вернулись к римским грамматикам. Где сейчас Евфимий Федорович?

– По слухам, в Петрограде. Но у него с рабочей властью трудности, идейные расхождения. И не только у него. Я пока нашел себе применение в искусстве: записался в Госкиношколу. Безумно интересно. Вам, Бася, как больше нравится: киносъемщик или кинематографический оператор?

Театральный проезд, ни во что пока не переименованный, поблескивал кляксами замерзших за ночь луж. У Никольских ворот Бася неожиданно спросила:

– Костя, если честно, вам не бывает за нас неловко?

– За нас?

– За людей искусства. Художников. Писателей, поэтов. – Не будучи человеком искусства, Бася сказала «за нас» исключительно из деликатности. – Строчим стишки, малюем плакатики, поднимаем дух, призываем вступать в ряды. А сами торчим в тылу, когда тысячи рабочих и крестьян…

Ляпнула и пожалела – зачем? Но Ерошенко ответил ей сразу, словно только что думал об этом. Удивительно, но в редких их беседах так получалось почти всегда.

– Бывает, Бася. В свое оправдание могу сказать, что лично я ни к чему не призываю. Изучаю кинематографическую технику и от участия в братоубийственной войне уклоняюсь вполне сознательно. Полагаю, вы не считаете меня дезертиром?

Бася покраснела. Она ведь имела в виду не его. Быть может, Кудрявцева, Моора, Демьяна Бедного, Вольпина. Возможно, Маяковского – хотя нет, Владимира конечно же нет. Правда, Гумилев в германскую пошел добровольцем на фронт. Мариенгоф служил, пускай и не на линии. Даже Блок – в какой-то инженерной части. А Маяковский… огромный и сильный… странно.

– Нет, что вы, Костя. Вы офицер. Командир. Тогда, в четырнадцатом… Помните?

Ерошенко помнил. Но темы не переменил.

– Вот именно, – сказал он с горечью. – Бывший штабс-капитан Ерошенко. Благодаря причастности к передовым искусствам счастливо избежавший всех мобилизаций. Вам я врать не буду. Стыдно. Скоро поеду на юг. Ближе к фронту.

Бася вздрогнула, разумеется внутренне. (Который раз за эти дни?) Вот теперь ей сделалось страшно, по-настоящему. Значит, Костя тоже надумал перебежать? К Врангелю, к Пилсудскому? Не к Петлюре, конечно, это абсолютно невозможно. Но – перебежать. Обмануть. Тех, кто знает тебя и верит.

Она выдавила, с трудом:

– Значит, всё же примете участие?

Ерошенко заметил ее испуг. Причины, однако, не понял. Остановился, встав спиной к Лубянской площади.

– Нет, Варя, не приму. Убивать соотечественников не стану. Просто буду рядом. Так сказать, делить… Отправляюсь в киноэкспедицию. Кинобригада Юго-Западного фронта. С мандатом и пайком. Свидетельствовать миру о русской революции. Фронт подходящий, наших по другую сторону нет, петлюровщина и поляки. Извините, Бася. Я не хотел.

– Ничего страшного. Наши это кто?

– Русские. Я имел в виду лишь это.

– Петлюровцы не русские?

Ерошенко скривился.

– Бывшие.

– А поляки? Чужие?

– Бася!

– И я, стало быть, чужая, – беспощадно завершила она.

На этот раз перепугался Ерошенко. В расширившихся глазах Бася отчетливо прочла: «Ты самая родная, Баська. Столько лет. Ты же прекрасно это знаешь».

«Так и скажи мне это, – захотелось крикнуть ей на всю Лубянку. – Вслух, прямо сейчас. Сегодня. Когда мне нужнее всего».

Ерошенко осторожно взял ее за руку. Словно бы говоря: «Я понимаю, что позволяю себе слишком многое, но характер нашего разговора…»

Бася благодарно стиснула пальцы. Чуть помедлив, мягко освободила ладонь. Деловито спросила о том, о чем минутой прежде не думала:

– Как вы полагаете, Константин, я могла бы научиться киноделу? Или это слишком трудно для женщины?

Ерошенко не повел и бровью. Лишь что-то, на миг, промелькнуло в глазах. Деловито, как и Бася, разъяснил:

– Пол тут не играет ни малейшей роли. С вашим блестящим систематическим умом. Я познакомлю вас с кинематографистами. Настоящими синеастами, мне не чета. Прямо сегодня, меня пригласили. Хотите?

– Хочу.

Ерошенко в нерешительности помолчал. Наконец осторожно, будто ступая на нетвердый лед, осведомился:

– Ваш муж, надеюсь, не будет возражать?

Выходит, у фендрика оставались сомнения. Маленькие, но оставались. Что же, надо идти до конца. Жалко, не услышат Кудрявцев и Аделина.

– Мужа, Костя, у меня больше нет. Мы с Юрием вчера расстались.

– Понятно, – сказал Ерошенко. Как обычно, без малейшего удивления.

* * *

Дел в телеграфном агентстве ни у Баси, ни у Константина не было. Но он забрел на огонек к знакомому телеграфисту, а Бася – к большому поэту, как раз оказавшемуся в Милютинском, на четвертом этаже, где размещался художественно-изобразительный отдел. У поэта был морковный чай и два кусочка сахарина.

– Отчего вы не сказали сразу про склонность Юлиановой сами знаете к чему? – напрямую спросила Барбара.

Глыбой нависший над Басей мужчина смущенно пророкотал:

– Не обижайтесь, Варя. Хотелось ее проучить.

– За что? Женщина не поддалась вашим чарам? А если бы она меня соблазнила?

Поэт расхохотался.

– Вас?

– А что? Я настолько ординарна? Бердичев? – прикинулась обиженной Барбара и на всякий случай добавила, во избежание политических бестактностей: – Тамбов? Сарапул? Муром?

– Вовсе нет, – с готовностью зарокотал поэт. – В вас именно это и заставляет влюбиться – неординарность в сочетании с абсолютной нормальностью, каким-то крепким, здоровым, ядреным началом. Если бы я мог надеяться на ваше расположение…

– Вы ведь знаете, что это невозможно, – сказала Бася грустно.

– Но вы же расстались с Кудрявцевым.

Бася, будто обессилив, опустилась на венский стул. Так-то, дамы и господа. Не столица Коминтерна, а вёска под Радзымином. Великий живописец успел обежать пол-Москвы? Не терпелось похвалиться успехом в личной жизни?

– Еще болит? – спросил поэт участливо.

– Нисколечко. Стало быть, вы знали о шалостях с актрисами?

Поэт развел руками.

– Разве я мог вам об этом сказать?

– Нет.

– Так что же помехой теперь? Очередь поклонников? Я в самом ее конце?

– Посередине, – утешила поэта Бася.

– А в щечку? По-братски?

– По-братски да. Не более. Ежели увидят, я сгорю со стыда. Лучше чаю мне налейте. И можете отдать свой сахарин, коль скоро так меня любите.

– Сладкое, Варя, я тоже люблю. Лучше синица в руках.

– Что и требовалось доказать. И вообще, я для вас слишком мягкая и добрая. Вам требуется другая, пожестче. Чтобы не баловала.

Поэт вздохнул.

– Пожестче у меня уже есть.

* * *

Идти к синеастам было недалеко. Штаб-квартира в виде комнаты режиссера Генералова размещалась за Маросейкой, в Космодамианском переулке, подле лютеранского собора, в доме общества купеческих приказчиков. Переулок все еще сохранял реакционное название, в соборе со шпилем совершались по-прежнему службы, но в расположенном рядом доходном доме поменялся контингент жильцов. Большинство приказчиков, обезработев, испарилось. Вместо них появилось несколько коммун, в их числе – режиссер Генералов с коллегами. Одним из коллег был съемщик Ерошенко, не рискнувший признаться Барбаре, что ведет ее если не прямо к себе, то по крайней мере в свой дом.

Собравшиеся в просторной комнате режиссера особенного внимания на вошедшую Басю не обратили. Были слишком увлечены дискуссией. Бася и Ерошенко скромно сели на табуретки в углу.

Толстоватый мужчина в бордовой блузе, стоявший посередине комнаты, небрежно кивнул им обоим и яростно продолжил спор.

– Ваш Кулеш – сопляк! Что он может понимать в искусстве? Чистой воды ханжонковщина, хоть сегодня в белый Крым. На месте Луначарского я бы гнал его к чертям, а не давал заказы на агиткартины.

Нападки на неведомого Кулеша были приняты не всеми.

– Не кипятись, Геннадий.

– В самом деле. Лева дело делает.

Толстый человек кипятился по-прежнему.

– Кому не нравлюсь я, пускай отчаливает к Левчику. Только как бы потом не пожалеть.

– Никто не собирается отчаливать, – спокойно заметил мужчина лет, быть может, сорока. – У Кулеша своя бригада, а у нас своя.

– То-то, – проворчал, остывая, толстяк. – У меня своя. Привет, Ерошенко. Кого привел?

– Привет, Генералов. Своих.

Бася заметила – Костин ответ Генералову понравился не очень, чем осталась, скорее, довольна, поскольку Генералов не очень-то понравился ей. Ерошенко представил свою спутницу обществу, и Бася любезно улыбнулась всем находившимся в комнате – трем женщинам (не конкуренткам), и четырем мужчинам (двое вполне ничего).

Генералов цепким режиссерским взглядом впился в ладную фигурку историка Франции, переводчицы и спортсменки.

– Интересуетесь кинематографом, товарищ Котвицкая? Или больше киносъемщиками?

Одна из дам, лет двадцати пяти, хихикнула. Другая, совсем еще девчонка, взглянув на Басю, непроизвольно подправила осанку. Самая старшая, за тридцать, насмешливо качнула головой. Бася решила не врать.

– Пока что больше съемщиками, товарищ Генералов. Но при известных обстоятельствах кинематограф тоже может быть мне интересен.

Трое мужчин и женщина постарше поглядели на Басю с любопытством. Интерес Генералова, напротив, угас, к удовлетворению обеих младших дам. Режиссер присел, закинул ногу на ногу и предложил вернуться к повестке заседания. «С этим вашим Кулешом мы только зря теряем время».

Повестка насчитывала два пункта. Организация хроникальной киносъемки в освобожденном от деникинских полчищ Киеве, съемка бойцов и командиров Юго-Западного фронта и, самое главное, постановка агитационной кинодрамы там же. Что-нибудь про борьбу с наймитами Антанты. Сюжет предлагалось придумать самим, в новейшем американском стиле, с фронтовыми эпизодами и драками. Выезжать предстояло через неделю, до Киева ехать на новом агитпоезде им. Карла Либкнехта, после Киева – чем придется.

– Драму сочинять в Москве не станем. Смастрячим по дороге, а лучше на фронте, исходя из местных технических возможностей. Главное – пленка. Будет пленка, будет продукт. Зенькович, Ерошенко – усекли? А у меня в этом месте, – Генералов постучал по гривастой башке, – наберется на десяток ленточек. Заткнем всех ваших кулешей за пояс – такой параллельный монтаж вальнем, что вашим гриффитам не снилось. Пленка решает всё.

На этом, к Басиному удивлению, деловая часть закончилась. На столе появилась селедка, две бутылки спирта, кипяток, сухари, вареная картошка. Основательно проголодавшись с утра, Бася не отказала себе в удовольствии. Спирт, разумеется, проигнорировала, что не ускользнуло от внимания режиссера.

– Ерошенко, твоя товарка тоже сладкое не уважает? Быть может, товарищ Котвицкая не уважает и синематограф?

Странный логический переход озадачил Барбару не сильно. С причудами творческих личностей она уже была знакома. Как и с их баснословным хамством – пускай не у всех, но у многих, как правило наименее выдающихся.

– Почему не уважаю? Очень.

– Как-то неуверенно отвечаете. Тоже не считаете кино искусством?

Еще один дивный логический переход, однако также в пределах нормы. Мысли творцов скачут с пятого на десятое.

Восемь пар глаз в ожидании воззрились на Барбару. Она порозовела – безо всякого алкоголя. Что ж, товарищ Генералов дал подсказку и теперь он получит за всё. За «твою товарку», за «привет, Ерошенко» и даже за какого-то Кулеша. Сделать глаза равнодушными, тон бесцветным… Но сначала дожевать кусок картошки с замечательно вкусной селедкой.

– Разумеется, не считаю, – пожала она плечами.

Жуткую бестактность Бася допустила не без удовольствия, но душою не покривила. Она действительно думала так; веди себя Генералов приличнее, она просто бы промолчала. Ерошенко насупился. Средняя дамочка взглянула вопросительно. Молоденькая привстала. Даже усатый, похоже, удивился.

– Филология ведь тоже не искусство, – вежливо объяснила Барбара, ласково взглянув на Ерошенко. – И медицина не искусство. Почему же кино должен обязательно называться искусством? Или вот, скажем, из другой области. Шахматы тоже игра, состязание, как теннис, как футбол… Но никто же в здравом уме не вообразит, будто шахматы это спорт. Обидятся все – и шахматисты, и футболисты.

Дамочки помоложе посмотрели на Барбару как на конченого человека. Мужчины выглядели смущенными. Ерошенко более прочих.

– Я сказала что-то ужасное?

Генералов пожевал сухарь. Немолодой с усами протянул Барбаре руку помощи.

– Возможно, мы с вами по-разному понимаем термины?

Решив, что с Генералова хватит, Бася помощи не отвергла.

– Возможно. Говорим же мы о медицинском искусстве, об искусстве инженера, ученого. В широком смысле современный кино, разумеется, тоже искусство. И даже шахматы, пожалуй, в чем-то спорт, хотя…

Она покосилась на Ерошенко. Увы, Басино покаяние ему достаточным не показалось. Но ведь должен был кто-то отомстить бочковатому наглецу. У Генералова сузились глазки.

– И чего недостает кинематографу, чтобы именоваться искусством в смысле искусства?

– Разве в этом есть необходимость? – удивилась Бася. – Поймите меня, – всплеснула она руками, как заправская актерка из театра, – я не враг кино, хроника – это потрясающе. История, живая, навсегда. Но остальное… Вы меня простите… – Она не сдержала улыбки. – У меня не поворачивается язык назвать кинематографических актеров актерами, а режиссеров…

Ерошенко из бледного стал красным.

Немолодой мужчина расхохотался. Вслед за ним – дама постарше. Не удержавшись, захихикали другие. Молоденькая девушка вышла из комнаты, средняя уткнулась глазами в стол, кажется беззвучно смеясь. Генералов, опрокинув стопку и позабыв закусить, так и остался с разинутым ртом.

– Простите, – вмешался еще один мужчина, из тех двоих, что приглянулись Басе, – а театр вы тоже не любите? Живопись? Литературу?

– Люблю, конечно. Именно поэтому…

Генералов мрачно наполнил стопку. Среднего возраста девушка погладила его по рукаву.

– Тогда зайдем с другого бока, – предложил мужчина. – Вам не нравится кино, но чем он⁹ хуже театра?

Бася не ответила: сравненье представлялось невозможным. Ерошенко обиженно молчал, и это волновало больше.

– Так вот, товарищ Котвицкая, я обещаю… – Мужчина торжественно встал. – Скоро мы будем не хуже театра. Актеры начнут играть. Режиссеры – режиссировать. Появятся звук, цвет.

Третий мужчина, до сих пор молчавший, авторитетно подтвердил:

– Технически вполне осуществимо.

Бася попробовала защищаться. Сознавая, что уже городит чушь.

– Но тогда это будет не кино.

– А зачем вам кино, который вам не нравится? – заговорил усатый. – Это будет другой кино, специально для вас, Барбары Котвицкой. Мы соединим в нем лучшее от театра и кинематографа, от живописи, музыки. Позвольте представиться, Аркадий Зенькович, оператор.

– Очень приятно, – слегка привстала Бася. Усатый был довольно милым и, если приглядеться, не таким уж немолодым. – Однако судя по нынешним лентам, на это уйдет лет двести.

– Максимум десять, – буркнул Ерошенко. Наконец-то. Очнулся.

Бася незаметно взяла его за руку. Безумно захотелось сказать хоть что-нибудь хорошее, безусловно приятное для всех.

– Товарищи синеасты, а можно мне быть честной до конца?

– Будьте, – мрачно разрешил Генералов.

– Так вот… – Бася с удовольствием отметила, что молоденькая, вернувшись, буравит ее ненавидящим взором. – Когда я бываю в кинематографе, я просто смотреть не могу на эти движущиеся картинки. При смене кадров – я правильно говорю? – экран почему-то дергается. У меня болят глаза и всё в мозгах переворачивается

Генералов гневно зыркнул на Ерошенко, словно не Бася позволила себе ересь, а он, Ерошенко, начинающий помощник киносъемщика.

– Барышне хочется, чтобы всё было гладенько и плавненько.

Бася улыбнулась.

– И понятненько. И интересненько. Не только содержательно, но и по форме. Без формы, товарищ режиссер, искусства не бывает.

Последние слова она произнесла весьма авторитетно, словно явилась в Космодамианский представителем Наркомпроса, лично уполномоченным Анатолием Васильевичем истолковать кинематографистам назначение и принципы искусств.

* * *

– Отчего он так зол на этого Кулеша? – спросила Бася, когда они с Ерошенко выходили из парадного в темный и пустынный переулок.

– Кулешова, – поправил Ерошенко. – Леве двадцать, он известен, постоянно экспериментирует, имеет учеников. А Генералову тридцать три.

– Я не знаю ни того, ни другого. Хотя нет. Генералова уже знаю. Он не передумает взять меня в экспедицию?

– Что вы, Бася, люди необходимы. Я провожу вас, и поговорю с ним еще. Где вы теперь живете?

– Дома, в Первом Обыденском. Если это существенно, Юрий спит на полу.

– Бася! – взмолился Ерошенко.

Бася ловко оступилась и нечаянно прижалась к твердому плечу.

6. Брянский вокзал

Проснувшись, Бася сочувственно взглянула на пол. Херинацеус, в своем финском свитере, сидел, прислонившись спиною к стене, и изучал Бузескула.

– Интересно?

– Не очень. Мне выйти?

– Ладно уж. Отвернись.

– Интересно, чего я там не видел?

– Больше не увидите ничего. Выучили, где Аттика?

– Там где Афины, в каком-то углу. Рядом, – он поискал названия, – с Беотией и Пелопоннесом.

– Вы меня радуете.

– Могу порадовать сильнее. Скоро съеду. Сможешь приводить кого угодно. Уезжаю с агитпоездом на юг.

Бася выкарабкалась из-под одеял. Поежилась от холода.

– Каким?

– Имени этого… Которого немцы год назад кокнули вместе с этой… Короче, ты знаешь.

– Карла Либкнехта?

– Точно. Как ты их всех запоминаешь?

Ошеломленная новостью Бася присела на кровать. Что же ей так не везет?

– Папу моего зовут Карлом, забыли? Освободите, пожалуйста, место.

Херинацеус перебрался к окну и, отвернувшись, уткнулся в Бузескула. Бася, превозмогая искушение нырнуть под одеяла, встала в центре комнаты и приступила ко вращениям корпусом. Сколько в этом агитпоезде вагонов – не придется ли им ехать до Киева в одном? Так или иначе, после Киева они наконец-то разъедутся.

– Алюня отправится с вами?

– Разумеется. Ты нам позволишь?

Бася не ответила, переходя ко второму упражнению, махам выпрямленной ногой. Шапка волос цвета ржи снова склонилась над книжкой.

* * *

Первые дни после появления в отделе Афанасия Коханчика второе отделение развлекалось сочинением новых прозвищ, в дополнение к обретенному бедолагой при рождении. (Обретенному в полном соответствии с наблюдением классика: «Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург».)

Неловко признаться, но в глумление над столоначальником внесла свою лепту и товарищ Котвицкая. В оправдание Баси можно сказать, что она проявила наименьшую изощренность, ограничившись вольным переложением фамилии Коханчик на немецкий и французский: Гросс-Либхабер и Гранд-Аман. То, что придумал Ларионов, приводить не стоит, Зиночка Голицына была возмущена. Оригинальнее прочих проявил себя Алексей Пафнутьевич. Знавшийся в Мурманске с британцами, он назвал Коханчика Факиром, заявив: то же самое, но по-английски. Бася, скверно знавшая английский, честно заглянула в три английских словаря, однако слово «fakir» переводилось в каждом как «факир». Других похожих слов, в том числе с буквой «ю» вместо «эй», отыскать не удалось. То ли Алексей Пафнутьевич напутал, то ли вокабула была очень редкой. Ни в «Мартине Идэне», ни «Шерлоке Гольмсе» Басе ничего подобного не попадалось.

Со временем бесславные изыски позабылись, однако на третий день после разрыва с Юрием, когда разрешился вопрос об отъезде на Юго-Западный фронт с кинобригадой товарища Генералова, Басе припомнились придуманные ею и Ларионовым клички. Явившись в наркомат – в бодрейшем настроении, выполнив с утра полный курс гимнастики, – Бася застала в отделении чрезвычайно опечаленную Зину. До обеда оставалась бездна времени, мужчин поблизости не наблюдалось, и столь раннее появление Зинаиды показалось Барбаре странным. Еще более странным оказалось ее обращение с заведующей – обходительное и предупредительное.

– Что случилось, Зина? – не выдержала Бася.

Зина молча наливала кипяток.

– Зина, хей!

Зина подняла глаза, красные, будто заплаканные. Без причины Зина притворяться бы не стала.

– Коханчик… – выдавила она.

– Домогается? – пошутила Бася, вынимая из портфеля припасенную для чая корку хлеба и предполагая что угодно, кроме положительного ответа.

– Да.

Новость была сногсшибательной. Несмотря на звучное призвыще, Коханчик менее всего походил на Дон Гуана. Предположить, что усатое чучело тоже чего-то хочет, было выше Басиных сил. Ей пришлось приложить усилие, чтобы не рассмеяться.

– Знаете, Зинаида, лучше так, чем наоборот. Представьте, сколько женщин страдает от мужского невнимания.

По Зининой щечке скатилась слеза, практически – слезинка ребенка. Бася отыскала в портфеле свежевыстиранный платок.

– Неужели так трудно отказать?

– Трудно, – шмыгнула носом мадемуазель Голицына.

– Чинопочитание? На третий год советской власти?

– Он намекает… Что выставит меня на улицу, без пайка. Если я…

– Ну что ж, на то он и Коханчик. – Бася передала Зинаиде платок. – Wer weiß, vielleicht ist er wirklich ein großer Liebhaber. Sie können es prüfen¹⁰. Отличный шанс, вам можно позавидовать.

– Зачем вы так? Вы не такая.

– А какая? Не грымза? Не гордая полячка? Не Марина? Заметьте, ко мне Коханчик кохаться не лезет. Странно, правда?

– Он вас боится.

– Я такая страшная? – Бася посмотрелась в зеркало на облупленной стене. Машинально поправила непослушную каштановую прядку.

– Я не это имела в виду. Вы близки с наркомом.

Бася развернулась.

– Что-о?

Еще одно, очередное потрясение. Анатолий Васильевич, несомненно, мужчина видный, сорок четыре, эрудит, полиглот, эспаньолка. Если бы не Кудрявцев, не Ерошенко да не супруга… Но право слово… За кого ее тут принимают?

– Я хотела сказать, вы с ним знакомы, – пояснила Зина. – Он знает вас и ценит.

Бася выдохнула. Вот ведь кретинка, сформулировала. Институтка, она и в Наркомпросе институтка.

– Словом, вы хотите, чтобы я пожаловалась наркому? Тогда вам следует представить вещественные доказательства недостойного поведения товарища Коханчика. Следы, скажем…

Зина потупилась.

– Я знаю, вы не станете жаловаться.

– Не стану. Другие идеи у вас имеются?

– Имеются. Я хотела бы уехать из Москвы. Вы ведь тоже уезжаете на каком-то агитпоезде. Возьмите меня с собой.

Перспектива видеть рядом Зиночку Голицыну восторга у Барбары не вызвала. Хотя… Синеасты поедут на «Либкнехте» только до Киева, а Зиночка может ехать дальше, к морю, добивать Деникина. Кудрявцев накануне проболтался, что штат не вполне укомплектован, главный художник нуждается в помощниках. Смазливая девчонка наверняка придется главхуду по душе. Превосходный дуплет – сразу по Коханчику и Але. «Тебе не стыдно, милая?» – мягко пожурил Барбару голос. «Я спасаю женскую честь Зинаиды Голицыной»,– заверила его она.

Басино предложение потолковать о Зине с бывшим мужем вызвало у институтки прилив энтузиазма. Бася честно предупредила:

– Учтите, мой Кудрявцев он тоже, знаете ли, коханчик.

– Сравнили. Он у вас такой милый. И не толстый совсем, нисколечко.

Бася развела руками.

– Tu l’as voulu, Georges Dandin. Я хотела сказать, vous l’avez voulu¹¹.

– Да, Барбара Карловна. Я бы очень хотела, чтобы вы говорили мне «ты».

Странно, но в этот момент Зинаида показалась Басе симпатичной. Несчастье красит женщину? Или потому, что она похвалила Басиного херинацея?

– Хорошо, – не стала спорить Бася. – Вы тоже. Я узна́ю и завтра скажу тебе, как и что. Держись!

Осчастливленная Зина кинулась Басе на шею. Бася, проклиная институтское обыкновение по любому поводу лизаться, стойко выдержала натиск. Губы сумела уберечь.

– Как ты думаешь, Бася, я могла бы стать у них актрисой? Ведь не театр, а агитпоезд, там Комиссаржевской быть не надо.

– Если я правильно понимаю в искусстве, это решают не художники, а режиссеры.

– А кто будет режиссером, не знаешь?

* * *

Выезд откладывали, вновь и вновь, за разом раз. И всё же торжественный день наступил. Утром Бася сдала в домкобед ключи от комнаты. Председателя заверила, что непременно возвратится. Херинацеус давно был на вокзале. Последнюю неделю, забрав свои пожитки, он ночевал в вагоне, в светлое время занимаясь оформлением поезда. Бася неоднократно виделась в Милютинском и Космодамианском с Ерошенко, но напроситься к ней в гости фендрик не догадался. Можно было не сомневаться: сообщи ему Бася об уходе Юрия, он бы всё равно не напросился.

Почти каждый день холодного бесснежного февраля приносил победные известия с фронтов. В Восточной Сибири иркутский ВРК расстрелял Колчака и Пепеляева. Во Владивостоке появилось советское правительство. Четырнадцатая армия заняла Одессу. Конармия Буденного пробилась на Кавказ. Деникин отбил было Ростов, но сразу же его оставил. (Счастье, что родители и Маня смогли покинуть бедный город годом ранее. За победами в гражданских войнах лучше наблюдать издалека. Желательно не зная подробностей.)

На новом Брянском вокзале, слегка уже пошарпанном, но грандиозном, построенном в самый разгар войны, стоял под стеклянным перронным навесом нарядный агитпоезд имени Карла Либкнехта, без малого две недели украшавшийся главхудом Кудрявцевым и бригадой его помощников и помощниц.

К изящному, с полуколоннами и башней, строению товарищи Голицына и Котвицкая подъехали на автомобиле наркома, вместе с его хозяином. Прямо из наркомата, куда зашли попрощаться с коллегами – Ларионовым, Алексеем Пафнутьевичем и Иудушкой Богоявленским. По дороге Анатолий Васильевич похвастался последним своим достижением: по его ходатайству Малый Совнарком присвоил Ермоловой звание народной артистки.

– И еще одна новость, – сообщил он, помогая Басе выбраться из кузова. – Новым комендантом поезда назначен Афанасий Гордеевич Коханчик. Его предшественник внезапно заболел, пришлось выкручиваться. Вы не рады, Барбара Карловна?

Бася в смятении посмотрела на Зину. Однако страха на ее лице не обнаружила. Двухнедельное общение с главхудом и актерами преисполнило девчонку оптимизмом; на фоне потрясающих мужчин зловещий образ Гросс-Либхабера поблёк. Нарком же явно был доволен, что избавился от никудышного сотрудника.

«Ну и славно», – подумала Бася, успевая на ходу полюбоваться колоннами и потолком вокзальной залы. Завести бы рабочее платье такого вот зеленого оттенка – с белым воротничком получится неплохо. Косте понравится, да и Юрий бы одобрил.

– А вот и Афанасий Гордеевич, – указал нарком эспаньолкой, когда, пройдя через залу, они ступили на уникальный дебаркадер. Руки Анатолия Васильевича были заняты саквояжами сотрудниц. Тяжеленный Басин кофр с переводами и книгами волок прикомандированный к наркому латыш.

Действительно, первым, что бросалось в глаза на многолюдном сегодня перроне, было грузное тело Коханчика. Перед ним торчала другая хорошо известная Басе фигура, а именно херинацеус, иными словами – главхуд. Нервно сжимая крепкие и ловкие пальцы, он выслушивал упреки нового начальника, не вполне довольного проделанной работой.

– Где, я спрашиваю вас, польский пан? – терзал Коханчик всклокоченного Кудрявцева. – Изобразите пана, и чтоб наглядно. Толстого. В кафтане. С красным кушаком. В шапке специальной, квадратная такая, с пером. Губы красные, рачьи буркалы. С сабли – кровища рекой. И угнетенных у вас пока мало. Добавьте негра и китайца.

Юрий отбивался из последних сил.

– Товарищ Коханчик, откуда в Польше негры?

– Мы жеж не только польских трудящихся спасаем, а угнетенных целого света.

– Польский пан, он что, целый свет угнетает?

– Не он один, английские лорды способствуют, американские империалисты, Пуанкаре. Но они не влезут, места нет. А негра с китаёзой вон в тот угол можно присобачить.

Заметив подошедшего наркома, Кудрявцев бросил молящий о спасении взгляд. Бася бездушно подняла глаза к стеклянному навесу. Коханчик обернулся.

– Товарищ нарком! Анатолий Васильевич!

– Слышал, слышал, – пожал тот руки спорщикам. – Полагаю, Афанасий Гордеевич, вам следует смягчить свою концепцию польского пана. Все же поляки, они…

– Тоже люди, – подсказала Бася, отвлекшись на секунду от ажурных перекрытий.

Коханчик предпочел ее и Зину не заметить.

– Простите, товарищ нарком, – сказал он твердо, – только так. Нам украинцам про польских панов виднее.

Замечание про украинцев нарком пропустил мимо ушей. (Бася подозревала, что бывшему гимназисту из Киева послебрестский жаргон давался труднее, чем иным товарищам по партии, готовым обозвать пол-России марсианами, лишь бы шло на пользу революции.)

– Ну а негр вам зачем? – поинтересовался нарком. – Он ведь нарушит композицию.

Кудрявцев закивал. Коханчик не сдавался.

– Негр нам совершенно необходим. Для трудящихся масс Украины. Чтобы знали – не их одних гнобят. Притесняют то есть.

Нарком заметил, с некоторым уже раздражением:

– Товарищ Коханчик, можно без перевода. Я родом из Полтавы.

Коханчик осклабился. Злой на наркома из-за внезапной командировки, он мстил ему как мог.

– Колы ж це було, товарышу наркоме? Та й не з народу вы, з панив.

Зина бросила на Басю ошалелый взгляд. Нарком, равнодушно проглотив очередную глупость, повернулся лицом к Кудрявцеву.

– Так и быть, присобачьте товарищу Коханчику негра. Посимпатичнее, вроде Пушкина. Но никакой кровавой шляхты и прочей чепухи. Такой рекламы и без нас хватает. Афанасий Гордеевич, показывайте, чем вы еще намерены осчастливить трудящиеся массы Украины.

Обескураженный Коханчик, что-то бормоча, повел наркома за собой. Следом двинулись латыш и Зинаида. Бася, приотстав, спросила херинацея:

– Юрий, вам принести фотокарточку Пушкина?

Кудрявцев, измученный Коханчиком, обидного предложения не услышал. Спросил:

– Не передумала ехать?

Бася повела плечом.

– В каком вагоне кинобригада?

– В третьем. Учти, они все пьяницы.

– И развратники. Мне не привыкать.

Метрах в двадцати, среди снующих туда-сюда людей она заметила Анатолия Васильевича. По-прежнему с Басиным саквояжем, он беседовал с режиссером Генераловым. Зиночки рядом не было. Мелькнула грязно-серая шинель. Ерошенко, нет? Юрий никак не отпускал.

– Слушай, Баська, почему ты тогда назвала меня ежиком?

Пересказывать басню о доверчивой змее было бы чудовищно несправедливо. Юрий, в отличие от наглого ежа, жилище гадюки покинул. Снова пришлось выкручиваться.

– Я же сто раз говорила: Юрий по-польски Ежий. Забыли? Вы никогда меня не слушали, Кудрявцев. Когда я буду на Юго-Западном фронте, я могла бы заехать в Бердичев.

– Аделина из Минска! – вскипел Кудрявцев, но быстрей обычного сообразил, что Бася шутит. – Все же змея ты, Котвицкая.

– Идите уж, генерал Казановский.

И сама удивилась сказанному. Почему генерал? Почему Казановский? Ах да, режиссер Генералов, человек искусства, напоминает ей другого человека искусства, Кудрявцева, а люди искусства, в том числе Кудрявцев, подражают, с большими или меньшим успехом Казанове. Цепь ассоциаций, однако.

Порыскав глазами по перрону, Бася вновь увидела наркома. Рядом строился в шеренгу небольшой, из пяти музыкантов оркестр. Намечался короткий митинг. Нужно было освободить от саквояжа и кофра наркома и латыша – где он, кстати? вот! – и устроить багаж в вагон с кинобригадой. Потом отыскать Ерошенко.

– Бася, – прозвучало робко сзади.

Только ее Барбаре и недоставало – пучеглазой статуи Свободы. И ведь не отмолчишься теперь обиженно. В одной и той же лодке, до самого города Киева. Не день, не два, не три.

– Здравствуйте, Аделина. Очень рада.

Вот скажите, где их учат делать глазки? Можно подумать, перед Басей не малолетняя блудница из Бердичева, то есть Минска, а рафаэлевская святая, обиженная злою супругой нежно любимого ангела. И к чему непременно хвататься за руку?

– Басенька, милая, хорошая…

Не поддаваться, Баха, знакомые приемчики. На Мокотовской ими славился знаменитый кот Свидригайлов. Тоже был мастер, напакостив, беззащитно свалиться на пол и жалобно заглядывать в глаза.

– Простите меня! Я не знала…

Чего ты не знала, солнышко? Что нельзя использовать мужей прямо на жилплощади их жен? Чем тебя он взял – и как тебя он брал? Где – известно. На Басиной кровати.

– Юрий сказал мне, что у вас принципиально свободные отношения. И в данный текущий момент вы в объятиях любовника. То есть любовницы. Лидии Юлиановой. Лижущей Пантеры.

Оркестрик грянул «Варшавянку». Не старую, о кровавом дне славы, а новую, «смело поднимем знамя мы наше…» Нарком, уже без Басиного саквояжа, поднимался на подножку салон-вагона. Появлялись всё новые лица. Приехала начальница внешкольного отдела Крупская, супруга предсовнаркома Республики.

– Аделина, – очень строго сказала Бася, – запомните: у меня нет, не было и никогда не будет любовницы.

Лицо потрясенной Аделины вытянулось. На смущенном челе обозначилась мысль. Бася доверительно шепнула:

– Знаете почему? – Аля растерянно крутнула головой. – Мне больше нравится… – Остальные слова она проговорила Але в ухо, нежно-розовое, идеальной формы, ничуть не менее красивое, чем Басино.

Бедняжка густо покраснела. Возможно, как ни разу за свои девятнадцать лет. Бася, удовлетворившись, ласково кивнула девочке и отправилась на поиски латыша.

Анатолию Васильевичу внимали столпившиеся у салон-вагона артисты, художники, синеасты, красноармейцы и оркестранты. Рядом с латышом стояла Крупская, тут же был охранник, приехавший с нею, кажется тоже латыш. Тот, что был при Басиных вещах, с удовольствием передал их хозяйке. В отдалении мелькнула фуражка Ерошенко, и Бася стала протискиваться туда – между занимавшим противоположный путь эшелоном и внимавшей наркому толпой. «Особенно хочу предостеречь вас, товарищи, в особенности артистов, от псевдореволюционной халтуры. Глубокое заблуждение считать, что рабочие и крестьяне не в состоянии оценить качество исполнения. Опыт последних двух лет показывает…»

– Варя, добрый день. Вам не тяжело? – пророкотало сверху густейшее basso profondo.

Барбара вскинула глаза. Надо же, и он сюда приехал. Выдался свободный день или не посетило вдохновение?

– Здравствуйте, Володя. Если хотите, можете помочь.

Вместе с бывшим футуристом они выбрались к головному вагону. Фуражка Ерошенко осталась позади.

– Кого вы там высматриваете? – спросил поэт ревниво.

– Несущественно. Пришли послушать Анатолия Васильевича?

– Вы ведь понимаете зачем. Проводить. Вас. Преподнести подарок.

– Подарок?

– Да. Пожалуйста. Прошу вас, возьмите.

В приоткрытой конфетной коробке чернел миниатюрный браунинг с вензелем на рукоятке, буквы F и N.

Бася улыбнулась.

– Чтобы было из чего застрелиться?

– С вашим несокрушимым душевным здоровьем? Пригодится как пугач. У нас тут по Москве ходить опасно, а вы почти на фронт. Инструкция прилагается. Кто он, счастливый избранник? Покажете?

– Тайна, – сказала Барбара. – Не сердитесь.

Фуражка Ерошенко упорно пробивалась сквозь аудиторию наркома. «Еще одна наша задача – способствовать излечению общества, психика которого искалечена двумя жесточайшими войнами. Сейте семена гуманизма и человеколюбия, учите прощать оступившихся, помогайте изжить готтентотскую мораль. Пусть залогом гражданского мира…»

– Умный хоть? – спросил поэт Барбару.

– Надежда науки. Древнеримская словесность, славянское языкознание.

Ерошенко выбрался из толпы и, встав в пяти шагах, у платформы военного эшелона, рассматривал с улыбкой Барбару и великана. Великан посетовал:

– Не зря я ненавидел в гимназии всё древнее, церковное и славянское. Он случаем не поп?

– Черное духовенство. Монах. Католический.

– Иезуит? – неизвестно чему обрадовался поэт.

– Доминиканец, – призналась Бася. – Изгнан из обители за совращение юной паулинки.

Нарком закончил выступление и, сойдя с подножки, говорил о чем-то с Крупской. На перроне сделалось свободнее, публика рассеялась вдоль поезда. Оркестрик заиграл «Czerwony sztandar»¹². Снова польское, будто кто-то попросил, специально для Барбары. Нарком, между прочим, мог. Торжественное прощание с одной из лучших сотрудниц. Трудолюбивой и безмерно скромной. Отказавшейся, после ухода в морской генштаб Лары Рейснер, занять секретарское место.

– Тогда другое дело, – одобрил поэт совращение доминиканцем паулинки. – Не боитесь?

– Меня и Лидия не устрашила.

– Пантера?

– Что за оскорбительная кличка? Слышу второй уже раз.

– Из книжки одной дурацкой. Не бойтесь, я не читал. Ба, а вот и лупа из фабулы…

Он повел глазами в сторону. По перрону, лавируя меж кучками людей, бодро шла в сопровождении товарища Збигнева поэтесса и живописка. Бася вопросительно взглянула на поэта.

– Вся Москва отправляется в Киев?

– Верно, захотелось подкормиться и погреться. Год назад тоже многие поехали.

– Все же вам следовало быть с нею добрее.

Пантера поднялась в салон-вагон. Товарищ Збигнев остался у подножки. С ним беседовал нарком и Крупская. Барбара ощутила беспокойство.

– Басенька, будь всё так просто… – В словах поэта послышалось: «Будь с вами всё так просто». – Ну да ладно, принцесса Греза, долгие проводы лишние слезы. Вернетесь в Москву, заходите. Вместе с коварным доминиканским соблазнителем. Буду ждать.

Великан осторожно подержал ее руку в своей и двинулся к вокзалу, рассекая толпу агитаторов и пропагандистов, как «Титаник» волны Атлантики. Бася сделала шаг к стоявшему в пяти шагах штабс-капитану.

– Барбара Карловна! – позвал ее нарком.

Ерошенко хихикнул. Бася повернулась к Анатолию Васильевичу. Улыбнулась товарищу Збигневу, сухим кивком обменялась с Крупской.

– У меня для вас новость, – сообщил нарком. – Будем переносить Дантона.

– Куда? – машинально спросила Бася.

– Пока не знаем. На площади Свердлова планируем Карла Маркса. Вы продолжаете работу над Робеспьером?

– Конечно. Вот. – Бася показала на кофр.

– Вам бы и самой пора начать писать. Сделайте нам брошюрку о женщинах французской революции. О Шарлотте Корде, мадам Ролан, Теруани де Мерикур…

– Теруани? – скривилась Бася. – Лучше о Люсили Демулен.

– Хорошо, напишите о мадам Демулен.

Теперь скривилась Крупская.

– И о мадам Ламбаль не позабудьте вкупе с прочими жертвами террора. Товарищу Котвицкой, прежде чем писать, следует преодолеть буржуазный идеализм.

Бася ухмыльнулась. Идеализм… С первых дней недолгого пребывания во внешкольном отделе она бесила комиссаршу иным – цветущим возрастом и древнеримским профилем. Возможно, еще и независимостью. Но независимостью в революцию не удивишь. Зато каштановыми волосами… Подошедший с кинокамерой Зенькович отсалютовал Ерошенко и стал подыскивать место для аппарата.

Крупская строго поглядела на наркома.

– Да и вам, Анатолий Васильевич, нужно кое-что пересмотреть. О какой готтентотской морали вы сегодня толковали? О той, когда благом является зло, причиненное нами врагу? Простите, но подобная мораль на войне необходима.

Нарком вздохнул, по обыкновению – печально.

– Надежда Константиновна, не спорю. Но прошу обратить внимание: гражданская война почти окончена, мы на пороге гражданского мира.

– Все же обдумайте свои формулировки. И кстати, почему коллективу, едущему работать в украинской среде, вы не сказали о борьбе с великорусским шовинизмом?

Нарком подавил раздражение, по обыкновению – привычно.

– В следующий раз непременно. – И обратился к своей бывшей сотруднице. – Барбара Карловна, печальная информация по польским культурным ценностям. Касается Бернардо Беллотто.

– Каналетто?

– Именно. Получил на днях письмо от Бенуа. В гатчинском музее поселился штаб армейской части. Нарушен температурный режим, страдают картины с видами Варшавы. Бенуа заявляет, что если штаб не уберут, то пусть его освободят от должности.

Крупская нахмурилась.

– Напишите сегодня же Владимиру Ильичу, – посоветовала она, и в одночасье перестала быть для Баси безнадежной старой стервой. Все-таки прав был папа – следует оценивать людей по хорошим их делам, а не цепляться к неизбежным недостаткам. Да, некрасивая, фанатичная, но если вдуматься, героическая женщина, взвалившая на плечи непосильный тяжкий груз.

– Анатолий Васильевич, – напомнил о себе товарищ Збигнев. – Вы знакомы с составленной Барбарой Карловной программой польских переводов?

– Разумеется! – обрадовался нарком. – Теперь, когда война с Пилсудским почти завершена, данная программа до крайности важна. Пора заживлять нанесенные друг другу раны. Надеюсь, Барбара Карловна, вы что-нибудь переведете сами. «Le Fleuve fidèle»¹³ Жеромского – это буквально для вас, внучки январского повстанца. Мы обязаны развивать культурные связи между новой Польшей и свободной Россией.

В сощурившихся глазах Надежды Константиновны Бася прочла общеизвестное: «Анатолий Блаженный», – и сказала, назло всему внешкольному отделу:

– Конечно, Анатолий Васильевич! Сегодня же начну. У меня при себе экземпляр.

– И обратите внимание на новинки. Над чем работает Жеромский сейчас? Товарищи кинематографисты, берегите Барбару Котвицкую, она наш самый ценный кадр.

– Бесценный, – твердо поправил наркома Ерошенко.

Нарком блеснул стекляшками очков.

– Вам виднее, товарищ…

– Ерошенко.

Услышав звонкую фамилия на «ко», воспрянула духом и Крупская.

– Вот и отлично. Украинский элемент в кинобригаде налицо. Товарищ Ерошенко, вы отвечаете за борьбу с великорусским шовинизмом ваших товарищей.

«Только бы Котька ничего не ляпнул в ответ», – опасливо подумала Барбара.

В десяти шагах застрекотала камера – Зенькович, расставив треногу аппарата, начал съемку. Возле наркома стала копиться толпа желающих остаться в истории. Надежда Константиновна поправила шапочку.

– Барбара Карловна, – шепнул нарком. – Джон Рид привел французских и британских корреспондентов. Давайте-ка грянем «L’Internacionale». Начинайте, у вас прекрасный голос.

Насчет голоса нарком преувеличил. Голос был красив, но для исполнения гимнов на вокзалах слабоват. Но ведь за нею подхватят другие. Бедный Костя, реакционер и шовинист, придется ему потерпеть.

Потерпишь?

Неуверенно улыбнувшись окружающим, Бася, как в детстве, прикрыла глаза. И резко распахнула.

Debout, les damnés de la terre !

Без сигнала, сразу же вступил оркестр. Зазвучали голоса наркома, Крупской, товарища Збигнева.

Debout, les forçats de la faim !

La raison tonne en son cratère,

C’est l’éruption de la fin¹⁴.

С третьего стиха песня памяти парижских коммунаров и новый гимн России громыхала под сводами десятками голосов. Пели концертная, театральная, библиотечная и цирковая бригады, кинопроекционная лаборатория, Зина Голицына, Лидия Юлианова. Безмолвно раскрывали рты Коханчик, Генералов, херинацеус. Зенькович был занят киносъемкой, но его молчание компенсировали вставшие рядом писатель Джон Рид и девочка-бельгийка из Коминтерна. Четверо приведенных Ридом иностранцев молчали, но пятый все-таки не удержался и запел, следом за загадочными русскими. Бася толкнула локтем Ерошенко. Дождавшись конца строфы, Костя вежливо вывел рефрен.

C’est la lutte finale;

Groupons-nous, et demain,

L’Internationale

Sera le genre humain¹⁵.

7. Интервью
Вильно, Свентоерская, 4
24 февраля 1920 года

– Вы в самом деле не верите в дьявола? – удивленно спросил небольшой человек со впалыми и бледными щеками. – Быть может, в Антихриста тоже не верите? Вы христианин?

– Разумеется, – пробормотал редактор, седовласый и почтенный доктор. – Но… Мы живем в двадцатом веке. Видите ли…

– Вижу, – тряхнул человечек темной, чуть рыжеватой, аккуратно подстриженной бородкой. – Я вижу многое. Мы только что выбрались из России. И видели такое…

Спутник говорившего, несколько более внушительный, хотя и безбородый, утвердительно и сумрачно кивнул. В беседу с русскими гостями включился товарищ редактора.

– Мы нисколько не сомневаемся в трагичности происходящего на вашей родине, – заговорил он быстро, – и в той угрозе, что несет большевизм цивилизации. Но все же полагаю, вы выразились фигурально?

Маленький мужчина посмотрел на польских собеседников с почти нескрываемой жалостью. Товарищ редактора своею повадкой напомнил ему полячков Достоевского – совершенно не тот героический тип, что взлелеял небольшой мужчина в своей истерзанной большевистским безумием душе.

– Фигурально выражаются другие, – произнес он холодно. – Если я и выражался фигурально, то в иных обстоятельствах. Теперь нам русским не до фигур. Вы поляки, наслаждаясь обретенною свободой, пребываете в эйфории. Тогда как мы в России, утратив даже видимость свободы, о былом прекраснодушии забыли. Когда становится нечем дышать, когда ваше достоинство каждодневно попирается, а физическое существование под угрозой…

– Но признайте, это слишком сильно, – покачал головою редактор, – называть десятки, быть может сотни тысяч соотечественников сынами дьявола. Даже если они погрязли в злодействах, даже если пошли за Лениным и Троцким, даже если…

К бледным щекам небольшого мужчины внезапно прихлынула кровь.

– Вам известно, что такое китайское мясо?

Поляки – в кабинете их было трое, редактор, его товарищ и третий, стоявший у окна, высокий, подтянутый, тщательно выбритый, русоволосый – молча дали понять, что о китайском мясе еще не слышали. Оба русских зловеще переглянулись. Маленький мужчина провел ладонью по бороде.

– В Петрограде бабы на базаре торгуют мясом неизвестного происхождения. В условиях организованного большевиками голода и… массовых расстрелов. Когда давно уже съедено всё. Вы понимаете?

– Не совсем, – признался редактор, покосившись на стоявшего у окна русоволосого. Тот, судя по кривой усмешке, догадался.

– Съедено всё, – прищурил глаза русский гость. – Если не съедено, разграблено китайскими и латышскими продовольственными бандами. Всё, подчистую. Тысячи русских людей голодают, убиты за неповиновение, сожжены в своих домах. И вдруг… появляются пирожки. С мясом. В то самое время, когда чекисты, в их числе китайцы, расстреливают… Невинных… Тысячами.

Стоявший у окна посмотрел на бородатого мужчину с некоторым… не то что презрением, но не вполне уважительно. Спутник бородатого ответил тяжким взглядом исподлобья.

Зловещую паузу прервал товарищ редактора.

– То есть китайским мясом называют… – начал он. И сразу же испуганно замолк.

Молчание нарушил стоявший у окна. Ему положительно недоставало такта. Недостаточно почтенный возраст? Житейская неопытность?

– Германцы сожрали бельгийских детей еще в четырнадцатом. Французы теперь подъедают немецких. Особенно стараются колониальные войска. Кстати, позавчера они растлили последнюю рейнско-мозельскую девственницу.

Спутник маленького человека резко встал.

– Милостивый государь, что вы намерены сказать?

Редактор обеспокоился.

– Дмитрий Владимирович… Господин Высоцкий…

– Я могу уйти, – равнодушно предложил русоволосый, названный Высоцким. – Беседа с эмигрантами в мои сегодняшние планы не входила.

От последних, безучастно произнесенных слов у русского, названного Дмитрием Владимировичем, перекосилось породистое лицо. Редактор с товарищем синхронно опустили глаза, сожалея, что пригласили сюда Высоцкого. Думали переубедить осточертевшего им варшавского скептика, дать ему услышать живой русский голос, только что оттуда – и чей…

– Это излишне, – тихо проговорил маленький мужчина, устремив глаза куда-то вдаль. – В свободной стране каждый волен высказывать собственное мнение. Мы не на большевицкой территории, господа. Если бы господин Высоцкий побывал в России…

– Я русский офицер. Пятый Сибирский корпус.

– Дмитрий Сергеевич имел в виду советскую Россию, – снисходительно пояснил спутник маленького мужчины, Дмитрий Владимирович.

* * *

В Вильно маленький мужчина приехал из Минска. С женою и верным многолетним другом.

Им не хотелось признаваться, но Минском они были сражены наповал. Потрясены, раздавлены. Горшая изнанка русской натуры вновь явила смертоносный и самоубийственный, бесчеловечный и губительный оскал. Искуситель проник и сюда, приготовляя окончательное свое пришествие.

В Бобруйске будущее казалось очевидным. Перебравшись через польско-большевицкий фронт, они, глазам не веря, смотрели на витрины магазинов, настоящих, подлинных, истинных магазинов, в которых можно было – покупать. Их потрясало и радовало всё – белые булки, колбасы, шоколад, чулки, надежная уверенная власть, твердой рукой умиротворенное население – после хамского кошмара зиновьевского Петрограда, непрестанных унижений, ежечасного липкого страха и невозможности повлиять на происходящее – невыносимой в первую очередь для него, ранее всех всё прозревшего и единственного, кто знал, что надо делать. Не ради белых булок бежал он из Петрограда.

Выправить бумаги для чтения лекций (sic) бойцам и командирам (sic) красной армии (sic) удалось сравнительно легко. Хамская власть, отвергнутая честными людьми России, цеплялась за любую видимость своего с ними сотрудничества, раздувая малейший фактик их лояльности. Превозносила несчастного, оступившегося Блока, обезумевшего от жажды оваций Шаляпина, всеми позабытую Ермолову, бездарного Брюсова – не говоря о негодяях вроде Горького. Каких таких лекций для красноармейцев дети Люцифера ожидали от него? О революционной борьбе ранних христиан с антинародным рабовладельческим режимом? О товарище Спартаке? Ах, да о декабристах. Душителям свободы отчего-то любы декабристы, вышедшие ради свободы на площадь. Идиоты, кровавые китайские болваны, умственные извращенцы. Однако большевицкий идиотизм сыграл ему и Зинаиде Николаевне на руку. Сатана еще раз просчитался. С ним и Зинаидой Николаевной у Сатаны не получалось ничего.

Но сначала были четыре дня в поезде. С мешочниками, красноармейцами, мужиками и прочим сбродом. Потом корчма еврея Янкеля, ловко освобождавшего бегущих от имущества в уплату за гнуснейшее жилье. Затем путь с контрабандистами через снежную пустыню под Жлобином. И наконец – первый пост, первые люди, первая людская речь из-под шапок с квадратным верхом. «Кто вы есть? Вер зайд ир?» – «Беженцы, руссише флюхтлинге». «Сконд? Вохер?» – «Аус Петроград». «Доконд? Вохин?» – «До Варшавы, нах Лондон, нах Парис». Милые мальчики из Großherzogtum Posen¹⁶, немецкая культура, славянская душевность. Последняя надежда утратившей человеческий облик земли, прозванной бесноватыми РСФСР.

А потом – минский позор. Не его позор, но их – минчан. Минской, так сказать, интеллигенции. Провинциальной, тупой, ограниченной. Шовинистической, злобной, не готовой поступиться ничем. Способной ложно понятым патриотизмом окончательно сгубить Россию, Европу, христианство, культуру.

Неспособные на благодарность, ничего не понимающие – и это сейчас, когда, треща по швам, на глазах исчезали фронты.

Красные орды вломились в Одессу. Советы допущены во Владивосток. Степи за Манычем устланы казачьими трупами. Испарилась Северо-Западная, так и не дошедшая до Петрограда армия. В Прикаспии уничтожена Уральская. Пал Архангельск. В два месяца, какие-то два месяца, на пяти, на шести направлениях, разделенных тысячами верст, рухнуло практически всё, что сопротивлялось дьяволу на протяжении двух лет. Тоже дело человеческих рук? Но нет, не слышат, предпочитая остаться глухими.

И так всегда. Он раз за разом указывал на дьявола – а люди над ним потешались. Когда же предреченное сбывалось, о нем никто не вспоминал. Но ведь он, именно он, не Борис, не Александр Федорович, не другие революционеры, прозрел Антихриста в Ульянове, коренастеньком субъекте с мефистофельской бородкой, прозрел еще в апреле, едва тот появился в Петрограде. И увы, оказался прав.

И перед войною был прав. Он говорил им, кричал, убеждал, но они – черносотенцы, националисты, либералы – не пожелали поступиться ничем. Ввязались в преступную, бессмысленную войну. С культурным народом Европы, многократно превосходящим русский в материальном и духовном плане. Забыв Христа, твердили об отечестве, вражеской агрессии, угрозе германизма. Словно после нападения Вильгельма на Россию нельзя было договориться, поступиться малым – чтобы спасти большое.

Годами он им указывал на опасность. Теперь он укажет им путь ко спасению. Собственно, уже указал его, в Минске. Но не был услышан, опять. Невероятно, но местная интеллигенция, освобожденная поляками от большевизма, их, поляков, своих освободителей, ненавидела. Всеми фибрами провинциальных душонок. Жаловалась, что ее – смешно сказать – лишили языка. (Спору нет, низшие польские чиновники действительно вели себя бестактно, не делая различий между русскими и евреями, но ведь и русские проявляли чудовищную неблагодарность по отношении к спасителям.) И почему бы русским, после десятилетий русификации Царства Польского, самим не выучиться по-польски? Вопрос исторической справедливости, воздаяния, искупления. Лично он готов. Особенно сегодня, когда Польша является единственной страной, ведущей войну с ленинистами.

Он честно пытался исправить положение. Объяснить, просветить, выступить с публичными лекциями – не для красноармейцев, а для образованного минского общества. И что же? Полные залы слушателей, представители польских властей, полицейские кордоны на улицах – а наутро слухи о его предательском полонофильстве и всеобщее осуждение – за что? Дошло до того, что местная библиотека имени Пушкина отказалась дать место для лекции о Мицкевиче. «Не удивляйтесь, – объяснял приятнейший генерал Желиговский, – нам, полякам, в этом городе не с кем поговорить, вы первый разумный русский, встреченный мною в последние годы». С Желиговским сошлись на том, что новое русское правительство следует сформировать в Варшаве – такое, какое Польша захочет увидеть у власти по свержении большевиков.

Поезда в Варшаву из Минска не ходили. Поэтому он, Зинаида Николаевна и Дмитрий Владимирович отправились в Вильно, годом ранее отбитое у советов. Снег в Вильне не вполне еще сошел, улицы тонули в грязи, гостиница была прескверной, но основное – офицеры, полицейские – внушало твердую уверенность. Почти не попадались на глаза оборванцы и евреи, помнившие здесь о подобающем им месте. Но евреи что-то замышляли, им тоже не нравилось его полонофильство. Следовало быть начеку.

* * *

– В настоящее время Польша – единственный заслон цивилизации от большевизма, – неторопливо, словно размышляя, формулировал маленький мужчина. Редактор и коллега делали заметки. – Все разговоры о смягчении режима в Совдепии имеют целью лишь одно – облегчить инфильтрацию большевизма в Европу. Гибельное заблуждение считать, что большевизм есть революция. Большевизм – это реакция, уничтожение культуры и новое порабощение человека. Он являет собою гораздо более жестокую форму царского деспотизма. Орудие Ленина и Троцкого – обман непросвещенных неграмотных масс. Польский солдат, идущий в Россию, должен знать: он идет не завоевывать, но освобождать. Русский народ на русской земле встретит его с распростертыми объятиями.

Замолчав, мужчина подлил себе воды. Высоцкий вновь не удержался от замечания.

– Признаться, я не заметил распростертых объятий. Ни в Минске, ни в Бобруйске, ни в Витебске. Возможно, потому, что не ношу военной формы.

– Возможно, – со злостью буркнул спутник бородатого, Дмитрий Владимирович.

Редактор бросил на Высоцкого укоризненный взгляд. Маленький мужчина подумал о своем: снова Минск, сатанинский русский Минск.

– Господин Мережковский, – обратился к мужчине коллега редактора. – В чем, по-вашему, заключалась главная ошибка предводителей белых армий?

– В их контрреволюционности, – убежденно ответил писатель. – В их стремлении возродить бывшее государство, с которым русские массы распростились навсегда. А также в их отношении к новым государственным образованиям. Юденич не желал признать независимости Финляндии. Деникин не высказался определенно по польскому вопросу.

– Несмотря на польское происхождение, – посетовал седовласый редактор на поведение сына польской матери.

Высоцкий счел необходимым уточнить.

– Польскую независимость Антон Иванович под сомнение не ставил.

– Но определенно не высказался, – повторил товарищ редактора вслед за русским автором. – Какую границу ваш Деникин был готов нам гарантировать?

– Видите ли, господин Крукович, – улыбнулся Высоцкий одними глазами, – если требовать границу семьсот семьдесят второго года, то вам ее не гарантирует никто. С тем же основанием можно предложить на русский трон королевича Владислава. Жаль, у господина Пилсудского нет сына.

– Господин Высоцкий! – не выдержал редактор.

– Прошу прощения, господин Сумóрок. Будучи историком, я позволяю себе порой исторические параллели. Не спорю, данная была неуместна.

Немного придя в себя, редактор продолжил беседу с русскими.

– Господа, позвольте спросить. Каково ваше отношение к Польше?

Ответить вызвался спутник писателя. Сам писатель уже устал.

– Мы с господином Мережковским стоим на почве безусловных прав Польши на границы 1772 года. Такое решение является единственно справедливым, и только после признания данных прав могут выстраиваться русско-польские отношения. Это исходный пункт.

Высоцкий, ошарашенный щедростью русской души, краем глаза взглянул на редактора. Тот, признаться, тоже выглядел изумленным, равно как и его коллега, однако изумленным приятно. Тем не менее господин Суморок спросил, во избежание будущих территориальных недоразумений:

– По польскую сторону должны остаться… – Он представил себе географическую карту. – Минск, Витебск, Гомель, Могилев, Луцк, Ровно, Житомир, Винница, Черкассы?

– Именно так, – безразлично ответил господин Мережковский. – Умань, Бердичев, Бобруйск, Мозырь, Барановичи, Пинск. Мы с господином Философовым выступаем за полный отказ от царских захватов. В нем путь к моральному очищению русского народа и возрождению порабощенной большевизмом России.

– Именно так, – повторил вслед за другом господин Философов. – Пока что нам трудно судить о деталях, но необходимость совместной борьбы с большевизмом неизбежно сделает отношения Польши и возрожденной России дружественными.

– Стало быть, вы за дружбу? – поинтересовался от окна Высоцкий.

Господин Философов улыбнулся.

– Вы сомневались?

* * *

Выпив чаю, оба русских откланялись. Следом собрался и Высоцкий. Вечерним поездом он отбывал в Варшаву с репортажем для газеты. Легко догадаться – не самой правой и не самой пропилсудовской. Прощаясь, редактор не удержался от шпильки.

– Господин Высоцкий, позвольте вопрос. Почему вы не в армии? Вы опытный офицер. Я правильно запомнил: пятый Сибирский корпус?

Ответ варшавянина прозвучал довольно странно.

– Дело в том, господа, что я штабс-капитан.

– И что? – не понял коллега редактора.

Улыбнувшись полячку Достоевского, ни в одной армии не служившему, Высоцкий пояснил:

– В нашем польском войске такого звания нет. Капитана мне, понятно, не присвоят. Добровольно же возвращаться в поручики – увольте.

Полячок Достоевского непонятно для чего заметил:

– Вы, я слышал, сражались с красными на Дону.

– На Кубани. К сожалению. Признаюсь честно, последние пять лет люто ненавижу войну. Тем более – с бывшими товарищами и подчиненными. Довольно гадостно бить по своим из пулемета.

– По своим? – спросили виленские журналисты.

– По своим, – ответил, надевая пальто, варшавский.

Когда он вышел, коллега редактора дал волю накопившемуся гневу.

– Напрасно я его привел. Вы уж простите, пан Юлиуш. Сомнительный тип. Такому место в штрафном подразделении.

Господин Суморок развел руками.

– Увы, вы правы, пан Ксаверий. Наш, с позволения сказать, соотечественник показал себя не лучшим образом. Сегодня мне больше понравились русские.

– Мне тоже, – согласился пан Ксаверий. – Особенно господин Мережковский. Не знаю, какой он писатель, но человек исключительно приятный.

– О да, – согласился редактор. – Если бы Россия состояла из Мережковских… Представляете, вместо медвежьей России Суворовых, Кутузовых, Пушкиных, Гоголей – Россия Дмитрия Мережковского?

– С трудом, – признался пан Ксаверий. – Но такую Россию я бы, возможно, признал. Интервью дадим в завтрашний номер?

– Разумеется. Как вы думаете, господин Высоцкий в курсе, что мы сотрудничаем со вторым отделом?

– Похоже, нет. Уж больно он наглый.

1914
МЕНЕ ТЕКЕЛ ФАРЕС

В день убийства террористами эрцгерцога Басе исполнилось девятнадцать. Праздник отметили в узком кругу, отгородившись от внешнего мира. Бася только что вернулась из Москвы, выдержав на курсах годовые испытания. «Москва-а-а, – ворчал сибирский дедушка. – Хотя бы Киев. Захваченная, но Польша». Киевлянин Старовольский делал вид, что дедушки не слышит.

А утром двадцать девятого, за завтраком, заглянув во вчерашний «Варшавский курьер», вернее в экстренное приложение, пани Малгожата всплеснула руками и испуганно посмотрела на мужа.

– Господи! За что их, Кароль?

– За аннексию Боснии, – безрадостно пробурчал экстраординарный профессор, прогоняя «Русским словом» лезущего на колени кота. – В отличие от нашего, боснийским кордианам гамлетизм не очень свойствен.

В тот черный для Европы понедельник семья Котвицких пробудилась поздно. Накануне основательно повеселились, и сегодня профессор был бы мрачен даже в том случае, если бы микадо извинился за Цусиму. Узнав, однако, о сараевской драме, пан Кароль сделался много мрачнее. Это заметил даже кот Свидригайлов и более попыток взобраться на него не повторял.

На полминуты воцарилось молчание. Бася, успевшая одеться для выхода, нервно листала кадетскую «Речь», Марыся с Франеком жевали бутерброды. Пани Малгожата взялась за новый, уже сегодняшний «Курьер». Свидригайлов вытянулся на диване, голова – на «Киевской мысли», задние лапы – на «Berliner Tageblatt». Шестьдесят восемь страниц вчерашнего берлинского выпуска, не содержавшие ни слова о сараевском убийстве, автоматически устарели – подобно вчерашней «Речи» и обеим «Мыслям», киевской и всероссийской. (Тучи над Европой ничуть не волновали невиданного прежде в Царстве Польском зверя, рысьей статью пошедшего в мать, уроженку американской Новой Англии. Сибирского происхождения отец лишь немного подправил породу – по выражению профессора, подверг ее умеренной русификации.)

– И что теперь? – дожевала канапку Марыня.

Папа с мамой не ответили. Умная Бася авторитетно насупилась.

– Gar nichts Gutes, meine Kleine¹⁷. Представляешь, что творится в Берлине? А в Петербурге?

Мама добралась до третьей страницы «Курьера». Глаза запрыгали по белому листу, от заголовка к заголовку.

– Император Вильгельм… потрясен известием… Кровь эрцгерцога… супруги… свидетельствует о политических настроениях… возбуждающих далеко идущие опасения, с одной стороны, надежды – с другой… Сараевское покушение – мене текел фарес Австрии. Was schreiben diese Idioten!¹⁸

– Будет война? – оживился соименник убитого Франек. – Со швабами?

– Franz! – в отчаянье воскликнула мать.

– Не переживай, Малгося, обойдется, – неуверенно пообещал экстраординарный профессор. – Современные средства уничтожения сделали войну в Европе невозможной. Самураев еще можно гнать на пулеметы – но немцев, французов, бриттов? Сознательных рабочих, интеллигенцию? Социалистов, буржуа?

Франек, прежде к балканским делам интереса не проявлявший – что за дело просвещенным европейцам до сербской и болгарской дичи? – притащил гимназический атлас и, прогнав с канапе Свидригайлова, отыскал на карте Воеводину, Боснию и Сербию. Экстраординарный профессор задумчиво глядел в окно, на полупустынную в этот час Мокотовскую. Мама, отложив газеты, позвала из кухни Зосю и занялась домашними делами.

– А вот и Константин Ерошенко, – проговорил ни с того ни с сего пан Кароль. – Чрезвычайно медленно подвигается от Ротонды¹⁹ по направлению к Вильчьей.

Позабыв про злополучного Габсбурга, Бася старательно зевнула.

– Какой еще Константин, папá?

– Лучший мой студент. Я тебе его представлял. Вижу его здесь третий день подряд. С чего бы это, Гося?

– В самом деле, – Бася уткнулась в газетную статью о сараевском аттентате. Маня переглянулась украдкою с мамой. Франек на секунду оторвался от Балкан.

– Москалик втрескался в Баху?

– Was für ein Wörtchen, Франтишек! – возмутилась пани Малгожата, не уточнив, какое именно словечко имеется в виду: «москалик», «втрескался», «Баха»?

Версия Мани была прозаичнее.

– Быть может, русек надеется увидеть папá и подлизаться к пану профессору?

Пан Кароль покинул позицию у подоконника – куда немедленно, с невыразимой грацией перескочил со спинки кресла Свидригайлов. Возвратившись за стол, объяснил младшей дочери:

– В этом Костя Ерошенко не нуждается. Карский одобрил мое предложение оставить его при университете для подготовки к профессорскому званию. У Ефима Федоровича на таланты нюх. Перед нами будущее светило.

Марыня ухмыльнулась.

– Мокотовской улицы? Будет здесь светиться вместо фонаря?

– Русской классической филологии, – серьезно ответил профессор. – Я привлек его к составлению древнегреческого пособия. На мой взгляд…

– Вот и учился бы в своей России, если шибко умный, – внезапно разозлился Франек. – В императорский Варшавский едут сплошные посредственности.

– Или нищие, – добавила Маня. – На казенный кошт в дешевую провинцию.

Врожденное чувство справедливости не позволило Барбаре промолчать.

– И еще неблагонадежные. «Строжайше б запретил я этим господам на выстрел подъезжать к столицам».

Экстраординарный профессор одобрительно взглянул на старшую, даром что не предполагал в студенте Ерошенко народнических, социал-демократических и даже либеральных наклонностей. Между тем шовинизм и чванство младших вызвали негодование матери.

– Вам не стыдно, Kinder?

– Мамочка, поверь, это не чувство классового превосходства, но обычный социальный анализ, – попыталась оправдаться Маня.

– Вкупе с национальным, – добавил Франек, измеряя пальцами расстояния между Веной, Будапештом и Белградом. – Между прочим, Маня в Баськину Москву не хочет. Только в Сорбонну, как Мария Склодовская.

Пани Малгожата погладила кота.

– Манечка – с пробирками? Увы, не представляю. Шведской премии ей точно не дадут.

Маня хмыкнула.

– Так бы и сказали: на Париж не хватит франков. Режим не слишком поощряет верных слуг.

– Но-но, дитя! – сдвинул брови экстраординарный профессор. Шутки шутками, но меру Марье следовало знать. Тринадцать лет – весьма почтенный возраст.

Бася поднялась со стула и вздохнула. Тихо и неприметно, как подобает столичной жительнице, уставшей от провинциальных склок.

– So ein schönes Wetter heute²⁰. Я погуляю, мама?

– В сторону Вильчьей? – не удержалась Маня.

– Нет, Манечка, в сторону Маршалковской.

Басе показалось, что даже Свидригайлов посмотрел на нее скептически. Но вероятно, только показалось. Франек вновь оторвался от атласа.

– Папа, если что, лучше куда – в артиллерию или пехоту?

* * *

На залитую предполуденным солнцем Мокотовскую Бася выскочила в самом решительном настроении. Давно пришла пора положить предел безграничному нахальству Ерошенко. Сегодня дошло до явного компрометажа, и что обидно, совершенно незаслуженного. Бася ни разу не перекинулась с житомирским нахалом ни словом, максимум два или три, которые, понятно, не в счет. (Что студентик родом из Житомира выведала Ася Высоцкая; зная Басиного дедушку, со значением подчеркнула: «Захваченная, но Польша».)

Долго идти не пришлось. Субъект в студенческой тужурке, покинув пространство, просматриваемое из квартиры Котвицких, застрял перед витриной магазина дамских шляп. Странный для студента интерес к парижским модам привлек внимание городового Пепшика, застывшего неподалеку, саженях в десяти, от Ерошенко и теребившего задумчиво красный шнурок револьвера. Пепшика, знала Бася, крепко помяли то ли в пятом, то ли в шестом неподалеку от Политехникума, и с тех пор в каждом третьем студенте он охотно видел возможного бомбиста. Служебное рвение в сочетании с природной нелюбовью к москалям – под белым царским мундиром билось сердце истинного Пепшика – могло иметь опасные последствия.

Бася твердым шагом направилась к витрине. Положить предел она еще успеет, тогда как сейчас следует светило спасать. В конце концов, они друг другу братья. Студент курсистке non lupus est, а курсистка студенту тем более.

– Здравствуйте, Константин Михайлович!

При виде Баси Ерошенко учтиво поклонился, сняв старенькую, вылинявшую фуражку. И при этом, с присущим ему нахальством, даже не попытался изобразить удивления. Можно было вообразить, будто по Мокотовской сновали десятки очаровательнейших девушек, в элегантнейших платьях из «Revue de la mode», соломенных шляпках с Петровки, зонтиками с Кузнецкого – и каждая говорила: «Здравствуйте, Константин Михайлович!» Между тем в данный момент поблизости не было никого, кроме Баси, Пепшика и еще одной, далеко не юной девы, профессионально оценивавшей потенциал «пана студэнта». Немногочисленных прохожих в расчет принимать не стоило, равно как и шарманщика, «катарына» которого тягуче выводила грустный вальс про маньчжурские сопки.

– Здравствуйте, Барбара Карловна. To znaczy dzień dobry pannie Kotwickiej. Bardzo się cieszę, że znowu pannę widzę²¹.

Польскую фразу Константин Михайлович произнес чуть медленнее, чем русскую, но с носовыми и среднеязычными у нахала всё было в порядке. Не «джэнь» и не «ще чешен». Впрочем, его ведь сам Карский заметил. И папочка благословил. Ну а что москалик переборщил немного с «панной»… Кстати, с артикуляцией огубленных «о» и «у» Бася бы могла ему помочь.

С появлением хорошенькой паненки, столичной курсистки и дочери профессора, владельца знаменитого кота, Пепшик утратил к студентику интерес и, придерживая шашку, чинно направился в направлении Кошикóвой. Вещи в его мире встали на места, витринам и порядку ничто не угрожало. Профессионалка, удостоверившись, что этот клиент не ее, продолжила путь к Аллеям, в более оживленные и перспективные места.

– Вы уже в курсе? – озабоченно спросил Барбару Костя.

Юные боснийцы подарили европейцам великолепнейшую тему для бесед. Неделю, если не более, можно будет обходиться без погоды.

– Сущий кошмар. – Бася честно попыталась сосредоточиться на сербах и несчастной австрийской чете. – Мой младший брат готовится к войне. Намерен устроить тевтонам Грюнвальд, если немцы на нас полезут. А вы?

– Я пока нет. Думаю, обойдется. При чем тут, в конце концов, Россия?

– Папа тоже так думает. Константин Михайлович, вы тут, верно, дожидаетесь кого? Не буду мешать. Я вышла прогуляться. По Уяздовским и в Лазенки.

Ерошенко расплылся в бесхитростнейшей улыбке.

– Если честно, я надеялся случайно встретить вас. Узнал, что вы вернулись из Москвы и вот…

«Наглец!» – пропело у Баси внутри.

– Но вовсе не думал, что вы непременно появитесь. Тем не менее…

И все-таки смутился. Замялся, замолчал. Что бы подумал, увидев его, декан истфила Карский? У игрушки кончился завод?

– Прекрасная погода, – подсказала Барбара, моментально позабывши про сербов. Ерошенко радостно кивнул. – Быть может, вы пройдетесь со мною? Одной неловко, а пройтись ужасно хочется. Сто лет не видела Варшавы.

– Невероятно, но именно это…

– Тогда идемте, – перебила Бася житомирского мямлю. И пребывая в непреклонной решимости положить предел его нахальству, спросила: – Вы можете взять меня под руку?

* * *

Вернувшись из Лазенок, Бася застала в квартире инженера Старовольского, киевского родственника мамы. Устроившись в кресле у книжного шкапа и поглаживая влезшего на колени Свидригайлова, инженер вел мужскую беседу с экстраординарным профессором и Франеком. Последний, перелистав десяток книг из папиного кабинета, за четыре часа Басиного отсутствия сделался экспертом по балканской ситуации. Сыпал именами Обреновичей и Карагеоргиевичей, уверенно сравнивал численность сербской, болгарской, греческой, турецкой и императорско-королевской армий. Вопреки мнению экстраординарного профессора, выказывал убежденность, что Вена этого так не оставит – при том что аннексия Боснии, равно как предшествовавшая ей австрийская оккупация этой исконно сербохорватской земли, несомненно, является возмутительным актом антиславянского произвола немцев, присвоивших себе плоды побед России над османами.

– Еще немного, и Франтишек станет славянофилом, – озабоченно сказал инженер пану Каролю.

– Ну уж нет, – не согласился пан Кароль. – Филии и фобии не по нашей части.

Франек счел необходимым объясниться.

– Дело не в славянофильстве, Павел Андреевич, а в справедливости. Сербы хотят национального единства. Немцы с мадьярами им не позволяют. Поляки тоже хотят…

– Национального единства, – продолжил Старовольский. – Тевтоны же им мешают.

– Вот именно!

– Но ведь не только тевтоны. Что тогда?

– Это вопрос личных пристрастий, – хмыкнул пан профессор. – Наше семейство отличается… – Он задумался.

– Известной терпимостью к московским захватчикам. – Старовольский встал и поклонился вошедшей в гостиную Барбаре. – Таким, как я. Что скажете, Барбара Карловна?

– Конечно.

Бася совершенно позабыла сказать: «Ну что вы говорите, Павел Андреевич! Какой же вы захватчик!»

Пан профессор повернулся к сыну.

– Вся беда в том, Франтишек, что сейчас кто-нибудь в Кракове, да и у нас в Варшаве, хотя бы твой приятель Павлик, тоже поет о свободе и национальном единстве. Но видит главное препятствие не в немцах. И если что начнется, полякам придется воевать против поляков. Не говоря о прочих малоприятных вещах.

– Не говоря, – согласился инженер.

Оба десять лет назад побывали в Маньчжурии и представляли, о чем идет речь, много лучше прочих европейцев.

Бася, продолжая думать о своем, присела на диван. Свидригайлов, покинув Старовольского, перебрался поближе к хозяйке, на карту Балкан. Пани Малгожата, желая отвлечь супруга от маньчжурских воспоминаний, полюбопытствовала:

– Ну и как на Маршалковской, Бася?

– Замечательно, мама.

– Где побывала?

– В Амфитеатре, в Оранжерее, на Агриколе.

– Где? – спросили хором мать, отец и сын.

Вошедшая следом за матерью Маня посетовала:

– Жалко, я не заключила с Франтиком пари.

* * *

Костиных опасений Анджей Высоцкий не разделял

– Пустое! Франц Прогулкин не рискнет, да и Вилли не позволит. За Сербией мы, за нами – Entente Cordiale.

– Но если? – сочла своим долгом поддержать Константина Ася, младшая сестра Высоцкого, Басина товарка по гимназии, выражаясь по-местному – колежанка.

Понедельник понедельником, но лето оставалось летом, и к вечеру Саксонская площадь и одноименный сад наполнились праздными толпами. Чистая публика, военная и статская, растекалась по кафе и ресторанам – как здесь, на Саксонской площади, так и на лежавшем рядом Краковском Предместье. По панелям, даря городовых улыбками, плыли ласковые панны, сделавшие пол своей профессией. Юные газетчики радостно выкрикивали заголовки, специально для господ офицеров по-русски: «Арцикнязя и евону малжонку забито в Сераеве! Новины из Берлина и Ведня!»

Двое студентов по-мужски угощались пильзенским от Габербуша и Шиле, Ася по-девичьи тянула через соломинку оранжад. Из парка, сквозь гомон толпы, прорывались «Амурские волны» – в исполнении оркестра лейб-гвардии Уланского Его Величества полка.

– Если что, устроим тевтонам Грюнвальд, – пообещал Иоанне Костя. – Пойдем с Андрюхой в вольнопёры.

Анджей выдвинул указательный палец.

– Обрати внимание, Ася, господин Ерошенко упорно уходит от главного, прячась за спины сербских националистов. Что у нас сегодня главное, сестра? Кроме Франца-Фердинанда и княгини Гогенберг?

– Бася Котвицкая, полагаю.

– Вот именно. Вас видели в Лазенках. Вместе. Польская общественность столичного города Варшавы требует отчета.

Ерошенко, отпив немного пильзнера, с готовностью кивнул. Отчет так отчет.

– Видишь ли, Анджей, – начал он приближаться к теме, – славянские идеи мне не близки. Не по причине симпатий или антипатий, но в силу их исторической и политической необоснованности. Я уже три года в Королевстве, этого более чем достаточно, чтобы оценить химеричность панславистских бредней. Да что Польша? Сколько русской крови было пролито за Болгарию. И чем Болгария стала? Немецкой полуколонией?

Ася, выпустив соломинку из красиво подведенных губ, попыталась развернуть беседу в нужном направлении.

– Костя, славян мы уже обсудили. Польская общественность требует вернуться к Басе.

– Вернуться? Разумеется. Возвращаясь к нашему разговору… Тебе не кажется, что фабулы Сенкевича довольно однообразны? Постоянно выступает мотив похищенной невесты. Богун захватывает Елену, Богуслав похищает Оленьку.

– Кто бы похитил меня.

– Не перебивай. Ротгер похищает Данусю, Азья губит Крысю и…

Внезапно Ерошенко смолк и приложился к пильзнеру. Тщетно, ибо Ася с воодушевлением продолжила:

– И пытается – похитить – Басю. Итак, вернемся к главной теме. Общественность…

Высоцкий отмахнулся.

– Ничего не выйдет, Аська. Придется вызнавать у панны Котвицкой. Если это так важно.

– Совершенно неважно, – заверил Ерошенко. Однако, помолчав, решился. – Вероятно, это глупо выглядит – ухаживать за дочкою профессора. Мне показалось, она трактует всё именно так и просто надо мной смеется. К тому же следует признать, она какая-то слишком серьезная. Ее больше волнуют Минье и Тьер. Мне, конечно, тоже интересна французская революция, но в Лазенках я бы избрал другую тему.

На сей раз он, похоже, был искренен. Ася сочувственно вздохнула и пообещала:

– Так быть, попытаюсь ее понять. Правда, Баська не из тех, кто говорит о личном. Как и вы, Константин Михайлович.

Музыканты в парке, закончивши русские «Волны», заиграли «Осенний сон», британский. Высоцкий поставил бокал с габербушевским пильзнером на стол.

– Костя, а о чем с ней беседовал ты? О Мавре Сервии или Аммиане Марцеллине?

– За кого ты меня принимаешь? – почти обиделся Ерошенко. – Если хотите, я вспомню. Мы стояли с Басей у Оранжереи, потом сидели с Басей в Амфитеатре, потом мы с Басей… О сербских поселениях в Новороссии. Басе было очень интересно.

* * *

В ночь на тридцатое по григорианскому Маня долго не давала Барбаре уснуть.

– Баська, он тебе нравится?

– Марыся, прекрати. Что тебе за дело?

– Как что? Ты моя сестра. Родная и любимая. Речь о твоей будущности. Вот уедешь в свой Житомир…

– В чем-то нравится, в чем-то… Я его не понимаю. Он такой серьезный. Вот что ты знаешь о Славяносербии?

– Ты опять про Франца-Фердинанда? Жалко, да. И его, и княгиню.

– Нет, Марыся, я про Костю.

– Тогда при чем тут сербы? Вот ведь денек. Сараево, Гаврила. Представляешь, он тоже гимназист, как я. Его повесят?

– Не знаю.

– Жалко. Храбрый. Но дурак, свирепый дурак. Зачем было стрелять – в лицо, в голову, в женщину? Они там дикие, да?

– Такие же как мы.

Произнеся последнюю фразу, Барбара задумалась: а что, собственно, она имела в виду? Ответ бы непременно отыскался, но заскочивший на кровать Свидригайлов решительно переключил ее внимание на свою мохнатую и серую особу. «Мр-р-р» – настойчиво пел он, тычась мордой в Басино плечо. «Котька, друг мой серый», – погладила Барбара доброе американское животное. И незаметно для себя уснула.

Часть II. КОРОТКАЯ ПОВЕСТЬ О СЧАСТЬЕ

1. Вальс ля минор

В недавние, почти что сказочные годы в южную столицу добирались на курьерском за сутки. Теперь, возможно, удалось бы уложиться в неделю. Но агитпоезд, в котором ехала Барбара, в город Киев не спешил – разворачивая по дороге пропаганду, демонстрируя кино и устраивая концерты для сознательных граждан Республики.

Признаться, Бася и сама не торопилась. Фендрик был с нею, всего через два купе, что же касается херинацея и Али, то на второй день пути, в уютном и теплом вагоне первого-второго класса Бася осознала: эти двое ничуть ей не мешают.

Не представляла угрозы и Лидия. Однажды, подойдя к стоявшим у окошка Ерошенко и Басе, сапфистка попросила: «Бася, позвольте побыть возле вас. Не бойтесь, я сегодня безопасна». Бася невольно сжала поручень, Ерошенко нахмурился. «Я сумею защитить Барбару Карловну от кого угодно. Даже от вас, Лидия Ивановна». «А она вас от меня сумеет защитить?» Бася с опаской поглядела на Ерошенко, но тот лишь улыбнулся.

Не желая быть бесполезной, Бася принимала участие в концертах – с песнями польского пролетариата. Всё с тем же «Знаменем», теми же «Вихрями», получая законную долю аплодисментов. Несопоставимых, конечно, с овацией, которой награждались настоящие артисты, скажем Аделина Ривкина. Сшитая когда-то по Басиному эскизу хламида статуи Свободы позволяла минчанке демонстрировать волнующий бюст, и если судить по реакции публики, Аля агитировала за народную власть успешнее, чем режиссер Генералов, повсеместно призывавший дать слово товарищу Маузеру. «Вот если бы в исполнении автора…» – пыталась убедить себя Барбара. Оставалось, однако, очевидным: до достижения всеобщей грамотности с Алиным контуром не тягаться и самым отчаянным футуристам.

Неудачи в киноконцертной деятельности случались редко. Сильнее всех не посчастливилось Барбаре. Однажды в госпитале красноармейцы, заслышав пение на польском, принялись свистеть и выкрикивать ругательства. Особенно неистовствовал один – на костылях, иссохший, позеленевший, с западным выговором. «Что ж такое деется, дорогие товарыши? Мало нас паны на фронтах прымучывают, так от них и тут покою няма?» Положение спасли Ривкина и Генералов. Аля выскочила на площадку в сногсшибательном своем костюме, режиссер последовал за ней – не с Маузером, а с Сережей Есениным. Баська, прибежав в вагон, разревелась от жгучей обиды. В итоге вышло хорошо: Костя отважился погладить ее по волосам и деликатно подержал за плечи. Имей Барбара где уединиться, она бы сумела сделать фендрика решительнее. Но увы – в шикарном двухместном купе она ехала не одна.

* * *

Разбуженная шумом с улицы Барбара открыла глаза. Который час? Уже? Страшно не хотелось выбираться из-под одеяла. Выспаться, впервые за несколько недель, в гостинице, в кровати… Под одеялом было так тепло. Но одной – не так уж интересно.

Словом, ignavia corpus hebetat, labor firmat²², как завещал великий Цельс. Или Гален? Да хоть бы Мюллер. Собравшись с духом, Бася откинула одеяло в сторону.

На холодный паркетный пол опустилась первая ножка Царства Польского. За нею последовала вторая. Подбежав к зеркалу, настоящему, большому, в рост гостиничному зеркалу, Бася решительно стащила сорочку. В кои веки можно не стесняться и в деталях разглядеть себя всю. В полноте красоты и грации.

Вопреки ожиданиям увиденное в зеркале – чудом не разбитом за три года разнопартийными жильцами – не обрадовало. В самом деле, какую девушку обрадует вид собственных, выпирающих из-под прозрачной кожу ребер? Скажем прямо – скелета. Не говоря о том, что первая и вторая ножка Царства Польского остались в прошлом – вместе со злосчастной Конгресувкой и династией Романовых²³. С чем она вернется в возрожденную Польшу? С двумя тонюсенькими спичками? И это сейчас, когда парижанки совершенно обнажились – почти до самых до колен. Ясно, отчего фендрик не торопится проникнуть в ее пристанище. Он, конечно, ничего пока не видел, но догадывается. Мужчины глупы во многом, но кое в чем, к сожалению, разбираются. Но к сожалению – это для других, не для нее. Образованная женщина выйдет достойно из любой ситуации.

Зябко приплясывая перед мутноватым стеклом, Бася мысленно выписала себе диэту. Галушки, пампушки, сало для общего вида. Для ножек, как водится, танцы. Вместе с Костей. «По случаю демократии спляшите русскую народную», – подсказал ядовитый голос. Прыснула, представив, как будущий кандидат филологии в широких, как Черное море, шароварах наяривает с нею гопака. Нет уж, товарищи. Только вальс и, быть может, фокстрот. И еще выучить с Котькой аргентинское танго. Говорят, оно теперь в Париже très en vogue. Неутоленная креольская страсть, te quiero, corazón, caramba.

И все ж чертовски хороша, анфас и в профиль. Особенно вот так, неодетая, со всеми, никем почти не виданными прелестями. Ерошенко – олух.

Баська еще раз взглянула на часики и сняла со спинки стула тщательно заштопанные вечером чулки.

* * *

Первое, что увидели Ерошенко и Барбара, выйдя из гостиницы, был одноногий солдат с тальянкой. Неловко растягивая меха, он извлекал унылые, не самые мелодичные звуки. Девочка лет семи гнусавенько, ко всему безразличная, выводила: «Разлука ты, разлука, чужая сторона…» Спешившие мимо, к вокзалу и обратно, прохожие не обращали на музыкантов внимания. Единственным слушателем был низкорослый ходя, в нечистой гимнастерке, с японским карабином и семечками в кульке.

Ерошенко бы тоже не обратил на капеллу внимания, но когда поют в трех шагах от тебя, трудно делать вид, что ничего не видишь. Рука проскользнула в карман и в лежавшую на тротуаре фуражку легли две истертые керенки. Бася, со всегдашним чувством вины, быстро проделала то же самое, правда положила не керенки, а совзнаки – что нашла. Солдат безучастно кивнул головой, девочка, не прекращая пения, пересчитала валюту глазами.

Ерошенко спросил:

– К Старовольским?

Они пошли прочь, вверх по улице, туда, где высился памятник графу Бобринскому, до сих пор удивительным образом не снесенный. Бася подставила Косте локоть, и он с удовольствием взял ее под руку.

Все пташки, канарейки

так жалобно поют,

и нас с тобою милый

разлуке предают.

Старовольские жили на Большой Васильковской, неподалеку от католической церкви, которую, как принято в России, называли на польский лад – костелом. Барбаре в Киеве довелось побывать лишь однажды, в пятнадцатом, когда тут, проездом в Ростов, оказались родители с Маней. Ерошенко, напротив, бывал здесь многократно, но если и заходил на Большую Васильковскую, то лишь со стороны Крещатика. Между тем проще было дойти, сразу же свернув направо и обойдя университет.

Сориентироваться было нетрудно, однако Бася настояла, чтобы Костя уточнил дорогу у прохожих – мало ли что могло измениться при немцах, гетмане, Петлюре и Деникине. Стоило к тому же пообщаться с киевлянами, ощутить, чем дышит город. Перед встречей со Старовольскими это представлялось нелишним.

Поискав глазами и выбрав из прохожих одетую по-городскому женщину, Костя набрался смелости.

– Добрый день, гражданка. Вы не могли бы объяснить, как пройти на Большую Васильковскую?

Похоже, женщина приняла Ерошенко за москвича или петербуржца, каковых в последние три года перебывало на юге великое множество. Во всяком случае, откликнулась на просьбу с удовольствием.

– Очень просто, молодой товарищ. Вы и ваша барышня стоите на улице Коминтерна, которая в режим была Безаковская…

Бася моментально пожалела, что не послушалась Кости. О южной разговорчивости она знала не понаслышке.

– Я не спрошу вас, кто такой Безак, он свое давно утратил, но вы мне можете назвать, кто есть товарищ Коминтерн?

Теперь известное не понаслышке подтверждалось. Что же, рассудила Бася, можно потерпеть. Станут понятнее настроения масс.

– Это сокращение, – покорно объяснил Ерошенко. – Коммунистический Интернационал.

Настроения масс проявились моментально.

– Какая жалость, я-то думала, еще один еврей. – Шутка явно повторялась дамой не впервые. – Так вот, вы и ваша барышня пойдете отсюда вон туда. Только умоляю, не сворачивайте в улицу Жилянскую, ни направо, ни налево. Если вам нужна синагога, тогда налево.

– Сегодня не нужна, – признался Костя.

– А еврейский базар не нужен? Так тот, он там тоже будет налево.

Бася взглянула на небо. День обещал быть солнечным. За спиной прошелестела пролетка, было бы проще доехать на ней. И проще, и приятнее.

– Евбаз нам не нужен, – обозначил Костя знакомство с местной топонимикой.

Женщина наконец осознала: перед нею не петербуржец. Возможно, даже не москвич. Процесса это, впрочем, не ускорило.

– Тогда я вам под строжайшим секретом скажу. Сегодня на Евбазе моя знакомая, она сидит там с Пинкертоном, говорила: Петлюра снюхался с поляками и через месяц обратно будет в Киеве.

Бася неслышно хихикнула. Повсюду одно и то же. Неумолимые башкиры. Марширующие тремя колоннами легионеры. Чухонцы и японцы. Русские люди по-прежнему жили ожиданием перемен, с надеждой, опаскою, страхом. Не веря советским газетам – и веря в самую несусветную чушь.

– Можете не беспокоиться, – пообещал Ерошенко, – это решительно невозможно. Петлюра и Пилсудский, не спорю, негодяи, но снюхаться им не удастся. У них непримиримые противоречия. В Галиции, в Подолии, на Волыни.

– Я не знаю, молодой товарищ, – игриво ухмыльнулась киевлянка, – про что там говорят у вас в Галиции. Но моя знакомая с Евбаза мне сказала: будут погромы и надо приготовиться заранее. Можете купить у меня Пинкертона или, если хочете, Путилина. Гения русского сыска, – пояснила она, заподозрив Ерошенко в невежестве.

Бася, заскучав, принялась рассматривать фасады. Страшновато было предположить, к чему там собирались готовиться пифия с Евбаза и собеседница Кости. Участь жертвы погрома даме явно не угрожала.

Ерошенко понемногу начинал терять терпение.

– Что дальше, товарищ женщина?

– Дальше будет то, что если вы не свернете в Жилянскую, то дойдете до Мариинско-Благовещенской, только теперь она Пятакова. Вы не скажете, это тоже сокращение?

Костя стиснул зубы.

– Это большевик, его убили. Два года назад, в Киеве. Саблей высверлили сердце. При Центральной Раде.

– Какая жалость. Мне тая ихняя Рада с самого начала не понравилась. А тот другой Пятаков, он ему не родственник?

– Брат… Дальше?

– Дальше вы пойдете вправо по Мариинско-Благовещенской имени Пятакова и, если не свернете на Караваевскую, Тарасовскую, Владимирскую и Кузнечную-нынче-Пролетарскую, то враз дойдете до Большой Васильковской. Вам куда там с барышней хочется?

– В сторону костела.

– Так вы поляки? То-то, я гляжу, нерусские. Тогда направо. Я жеж говорю, Петлюра скоро будет в Киеве.

* * *

Парадный подъезд дома на Большой Васильковской, как водится, был заколочен. Добрый человек в белом фартуке, сидевший на табурете под вывеской «Парiхмахерська», со свойственной южанам отзывчивостью растолковал обоим нерусским, по которой из черных лестниц они смогут подняться в нужную им квартиру. Костя учтиво поблагодарил за полезную информацию и, к Басиной радости, не спросил о загадочном языке на вывеске.

Войдя на прямоугольный, некогда зеленый двор – ныне от деревьев не осталось и пеньков, – Бася внезапно остановилась. На секунду прикрыла глаза.

– Ты слышишь?

Показала на одно из окон третьего этажа, точно зная – там квартира Старовольских. Ерошенко кивнул. В самом деле, невероятно. Здесь словно бы чувствовали, что сегодня, в этот апрельский день сюда придет Барбара Котвицкая. И устроили ей сюрприз.

– Знаешь, что это? – прошептала Бася.

– Шопен.

Спроси его кто-нибудь другой, Ерошенко был бы задет. Но когда с тобою рядом Баськино счастливое лицо… К тому же и она осознала свою бестактность.

– Я имела в виду, что именно.

Ерошенко прислушался к плывущим сверху звукам. Похоже на вальс, не обычный, конечно, под который танцуют, а шопеновский. Который слушают, закрыв глаза. Ответил апофатически:

– Не Marche Funèbre, не Революционный этюд и не полонез as-dur – ля чего-то там. И вообще, не полонез и не мазурка.

Басе захотелось немедленно его расцеловать. Без причины, просто захотелось.

– Вальс a-moll, ля минор. Замечательно, правда? Никогда не думала, что Вацек так научится играть. У меня, сколько мама не мучила, ничего не выходило. Не самая сложная вещь, но я бездарь, больше любила читать. Подождешь меня здесь?

– Пожалуй.

Идти вдвоем в чужую квартиру и нервировать незнакомых людей не стоило. Не прежние времена. Впрочем, Ерошенко постеснялся бы и в прежние.

Тем не менее на полутемную лестницу они ступили вместе. Дойдя до нужной площадки, посмотрев на искомую дверь – за нею звучала музыка – и бесшумно поднявшись, на всякий случай, на следующий пролет, Костя кивнул и, успокоенный, медленно направился по лестнице вниз. Пианист на третьем этаже заканчивал вальс a-moll.

* * *

– Это которых вам Старовольских понадобилось? Тех, которые беглые и до Крыму не добежавшие? – переспросил Барбару незнакомый седовласый старец, с бородой достойной Маркса и библейских патриархов. За его спиной, приглушенный дверью комнаты, опять зазвучал Шопен, правда что именно Бася в этот раз не знала. А если бы и знала, то уже бы не вспомнила.

– Маргариту Казимировну и Павла Андреевича, – пояснила она дрогнувшим голосом. – Инженера.

Троюродную сестру Басиной мамы тоже звали Маргаритой. Истоки фамильной традиции тонули во мгле веков, но в различных семействах разветвленного литовского рода это имя обязательно носила если не мать, то дочка, обычно старшая, – так что не зовись старшая пани Котвицкая Малгожатой, Малгожатой бы стала Бася – и Франек дразнил бы ее тогда не Бахой, а Гохой. (Строго говоря, Барбару нарекли и Малгожатой, но лишь в качестве третьего имени, которым Барбара не пользовалась.)

Две семьи, из которых вышли пани Котвицкая и госпожа Старовольская, друг друга почти не знали. Предки Малгожаты Котвицкой, беря в жены – задолго до рождения автора «Будрысов» – исключительно вэсолютких як котэчки и бельших од млека ляшек²⁴, давным-давно превратились в поляков, сохранив лишь русскую фамилию на «евич». В отличие от них, предки Маргариты Старовольской, несмотря на все унии, политические и религиозные, как были, так и остались русскими. При известном сочувствии к обиженным Екатериной польским родственникам они приняли возвращение края в Россию как нечто законное и глубоко закономерное, в польских возмущениях не участвовали и уже в восемьсот двенадцатом защищали обретенную родину в отечественной войне – сражаясь против прадедов Кароля и Малгожаты, шедших на Москву в корпусе князя Юзефа.

Прочная связь между киевской и варшавской семьями возникла благодаря японскому коварству: занесенные мобилизацией в Красноярск будущий профессор и инженер однажды, копаясь в генеалогии, выяснили, что благодаря обеим Маргаритам пребывают между собою в свойстве. Обстоятельство обоим чрезвычайно понравилось, еще более укрепив возникшую на Енисее дружбу.

И вот теперь, на шестнадцатом-семнадцатом году этой дружбы, на лестничной черной площадке, Барбара ничего не понимала.

– Точно, Хавочка, – бросил седовласый в темноту за спиной, – ей нужно тех самых. – После чего вперил в Басю насмешливый взгляд. – Вам, мадам, возможно, будет грустно слышать, но теперь заместо их на данной площади проживает рабоче-крестьянская беднота. Я, Хава Лейбовна, Терентий Прокофьич, Оксана Петривна, наши с ихними дети и мой племянник Додик с Могилева.

Оставшись доволен застывшим Басиным лицом, седовласый добродушно пояснил:

– Только не подумайте, мадам, с не того Могилева, какой есть на Днепре. Додик с того, какой есть на Днестре, если ир, мадам, трошки фарштейт географию. Кошмарно одаренный мальчик, он еще даст себя услышать и заткнет всех ваших к себе за пояс. Что до пана Старовольского, то ими тремя уплотнили мадам Гриценко.

– Тую, – любезно подтвердила вынырнувшая из-за спины седовласого темноволосая худая женщина, – у какой муж французский профессор и прогрессивный русский черносотенец.

Несмотря на внезапную слабость, Бася заметила: правая рука у женщины выглядит странно, словно бы искалеченной.

– Скоро будет немало год как бывший, Хавочка, – с удовлетворением напомнил женщине седовласый, – потому что даже французские профессоры и прогрессивные черносотенцы при народной свободе всегда бывают бывшие. В каждом буквальном смысле данного слова.

– Спасибо, – выдавила Бася, ощущая как ладошка покрывается противным трусливым потом. «Что случилось, почему тремя? Их же пятеро».

– Вы, мадам, имеете теперь пойти наверх, где там их всех найдете. Сегодня вниз только ихний малолетний хулиган опускался.

Ничего не ответив, Бася стала подниматься по запущенной лестнице. Мужчина, громко, заглушив Шопена, крикнул:

– И считайте, вам, мадам, кошмарно повезло. Не знаю, где имеют они сильную ладонь, но черезвычайная комиссия до них пока не добралась. Сами-то вы, панночка, тоже из недобежавших?

Бася мысленно заткнула уши. Пройдя пролет и оказавшись вне пределов видимости, судорожно ухватилась за стену.

* * *

Вернувшись во двор, Ерошенко устроился на парковой скамейке. Строго говоря, скамейкой данное сооружение было в прошлом – после трех революционных зим сохранился лишь чугунный остов. Но кто-то, по случаю прихода весны, возложил на него свежеструганную доску – проделав то же самое и с другою бывшей скамьей, стоявшей в отдалении от первой. «Даже лавочки у нас теперь ci-devant²⁵», – равнодушно, скорее по привычке, ухмыльнулся Ерошенко. Прикинул пути отхода – тоже по привычке, ведь Баську он тут не оставит, – и развернул прихваченные из гостиницы «Известия ВЦИК». Редкостная в этих местах газета прибыла в столицу Юга курьерским поездом, оказалась в кинокомитете и была, по привычке всё тырить, уведена оттуда режиссером Генераловым – к бесчестной радости обоих киносъемщиков.

Шрифт был мелок до рези в глазах, бумага мерзкой. Девочке с солдатом следовало бы петь: «Разруха, ты, разруха». Люди бы оценили.

Внимание сразу же привлек заголовок передовицы. Небезызвестный негодяй Стеклов – Ерошенко не помнил, как звали мерзавца в действительности, – риторически вопрошал: «Кто и как будет драться?» О чем это? – не сразу понял Костя. Оказалось про войну с белополяками. Как следовало из статьи, материальный и моральный перевес Красной армии настолько несомненен, что бояться Республике нечего. Несмотря на наличие внутренней оппозиции.

«И пусть польские паны не обольщают себя на этот счет никакими иллюзиями! Против их неслыханных притязаний Советскую власть поддержат даже такие элементы, которые сами по себе отнюдь не являются ни революционными, ни советскими, ни демократическими. И белые поляки рискуют вызвать против себя не только единый революционный, но и единый национальный фронт».

Ерошенко невольно фыркнул. Что за реакционный вокабулярий – единый национальный фронт? И какие такие имеет в виду т. Стеклов элементы? Уж не его ли, штабс-капитана Ерошенко, без пяти минут кандидата Императорского Варшавского, а ныне липового студента Первого МГУ? Того еще элемента. Ни революционного, ни советского, ни демократического. В лице которого белые поляки рискуют нарваться. Хорошо еще, Баська не белая и, прямо скажем, не очень-то красная.

Как же звали при рождении этого неонационалиста Стеклова? Цедербаум, Нахимсон, Розенфельд? Розенфельдом был, кажется, Зиновьев или Каменев, а Цедербаум – анархистом или эсером. Ладно, хватить язвить. Подпишись под подобным опусом бывший русский дворянин Чичерин, было бы не менее смешно. Даром что тоже си-деван, вроде тебя. Хотя с чего это «вроде тебя»? У Ерошенок, в отличие от Чичериных, имений не водилось и матушка его остзейской баронессой не была. «Завидуешь, плебей?»

«Таким образом, результаты войны, если ей суждено вспыхнуть, можно считать заранее предрешенными, – завершал свое рассуждение Стеклов. – Польские паны не только ничего не выиграют, но они потеряют, – быть может, часть, а быть может, всё. И если бы в России сейчас у власти было какое-нибудь буржуазное правительство, то, в виду явных выгод для него войны с Польшей, оно бы прямо ее провоцировало. Но Советская Россия не хочет этого. Она не хочет войны. Она за мир».

И на том спасибо, утешился Ерошенко. Хоть в чем-то мы с товарищем Стекловым-Нахимсоном сходимся. Правда, поляки в Минске, Ровно, Луцке. Но нам после Бреста не привыкать, прожили под бошами, проживем под ляхами, тоже, такскать, культурный народец. Ведь правда, мосье Чичерин?

Ощутив на себе чей-то взгляд, Ерошенко оторвался от газеты. Неподалеку, на второй скамейке устроился мальчик лет восьми-девяти, в потертой, но аккуратно выглаженной курточке, с книжкой в руке, по виду – совсем не социалистический и отнюдь не демократический элемент. (Вспомнил! Негодяя Стеклова звали Нахамкес!) Увидев, что Ерошенко его заметил, мальчик привстал и учтиво кивнул. Ерошенко, не менее учтиво, хоть и не вставая, кивнул ему в ответ. Каждый вновь углубился в чтение.

В Москве продолжалось мероприятие под диковинным названием «Банная Неделя» «Товарищи и граждане! – сообщалось на второй странице. – Спешите скорее, перед Пасхой еще, использовать предоставленное вам МЧСК право бесплатно постричься, побриться и помыться». Начало следующего предложения разобрать не удалось, но окончание звучало завлекательно: «…к тому же бесплатно кусок мыла». Не дал ли он с Барбарой маху, покинувши Москву еще до Пасхи?

Кстати, что такое МЧСК? «М», понятно, «московская», а «ч»? Ну да, разумеется, чрезвычайная. После февральского переворота тоже ведь существовала ЧСК – чрезвычайная следственная комиссия, там подвизались Ольденбург, Тарле, Щеголев и чуть ли не Александр Блок. Тут же, надо полагать, комиссия не следственная, но санитарная. Несчастная Россия, даже для помывки немытых граждан пришлось создать очередную чека. Что скажут на Западе, если узнают? Ведь для них ЧК теперь навечно одна, та где трудятся не покладая рук петерсы, лацисы и прочие дзержинские.

Ерошенко бросил взгляд на мальчика. Любопытно, что читает он. Что-нибудь приличное или Ната Пинкертона? Для приличного, пожалуй, маловат. Хотя сам Ерошенко в его годы читал вполне приличные вещи – про д’Артаньяна, про Тараса Бульбу. Приличные? «Дорогая Кэт, я люблю одну тебя, а овладеть твоей хозяйкой хочу исключительно ради мести…» «Невозможно, чтоб моя жена была жива, – я так хорошо ее повесил…» «Не уважали казаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц… зажигал их Тарас с алтарями… казаки, поднимая копьями младенцев, кидали к ним в пламя». Да, сомнительные были у него примеры для подражания. Надо полагать, при коммунизме дети прочитают правильные книги. Про смерть Марата, страсти Овода, коммунаров на кладбище Пер-Лашез. А вот Пушкина с «Полтавой» и «Клеветниками» Стеклов и Крупская отправят на свалку, не говоря о Гоголе, Лескове, Достоевском. Впрочем, кто их знает. Большевики, они ведь диалектики. Заманивают граждан в баню, напоминая им о Пасхе. Разве не тонко?

* * *

Инженер Старовольский был заметно смущен.

– Барбара? Вы в Киеве?

– Да, – пробормотала Бася, – в Киеве. Со вчерашнего дня. Проездом в Житомир.

Павел Андреевич с понимающим видом кивнул. Было видно – поможет во всем. Если надо – рискуя жизнью. Барбара поспешила расставить все точки.

– Я в командировке. Через месяц обратно в Москву.

В глазах Старовольского Бася прочла: «Как же тебя угораздило, девочка?» – и ответила на невысказанный вопрос.

– Я в Наркомпросе, Павел Андреевич. Наркомате просвещения РСФСР.

– Вот оно как. Ну что же, безмерно рады.

Стараясь не шуметь, Старовольский провел ее в гостиную. По углам прихожей громоздились связки книг.

– Только, ради Бога, не спрашивайте Маргариту о Юре и о Славе. Я сам всё объясню. Дело в том…

* * *

Заслышав детские голоса, Ерошенко вновь приподнял голову. Еще один мальчик, с мальчиком – девочка. Мальчик – ровесник тому, что на лавке, белобрысый, с синяком под левым глазом, в старом, не по росту, с чужого плеча пальто, подпоясанном солдатским ремнем. Посмотрел на сверстника с демонстративной и недетской злостью. Девочка лет пяти, темненькая как турчанка, потянула мальчишку в сторону. «Генка, брось его, поиграем лучше!» Другой рукой она держала куклу, давно утратившую лоск, но прежде дорогую. Ерошенко вернулся к «Известиям».

«Интернационал детей. Стокгольмская рабочая коммуна обратилась к Наркому просвещения т. Луначарскому с предложением прислать на летние каникулы 300 детей русских рабочих». Что же, спасибо, товарищи шведы. Дети рабочих, в конце концов, не виноваты, даже белобрысый ненавистник читающих мальчиков. «Тов. Луначарский предложил отправить из Москвы и из Питера по 150 детей».

А вот это уже занятнее. «Польша. Крестьянское восстание. 4 апреля. Товарищ, бежавший из Польши, сообщает о массовых восстаниях во всей Минской губернии. Восставшие крестьяне с панами не церемонятся. Польские помещики продают свои имения, расположенные вблизи фронта, не доверяя защиты своей собственности разложившейся армии польских легионеров. (РОСТА)».

Ерошенко перечитал заметку дважды, не понимая одного: где, собственно, Польша, коль скоро речь о Минской губернии? Предположение о грядущем новом Бресте подтверждалось в мелочах. Такою вот терминологической небрежностью. Весьма характерной для советских изданий, но ведь и здесь должна быть какая-то мера. С другой стороны, т. Нахамкес в приступе патриотизма писал, на предыдущей странице, о немыслимых притязаниях белых панов. Диалектика или идейная плюралистичность?

Устав разбирать мелкий шрифт, Ерошенко оторвался от газеты. Белобрысый и темная девочка были чем-то заняты в пятнадцати шагах, непонятно, однако, чем. Парижские гамены в пору комитетов играли в гильотину. Во что играют нынешние русские? В чрезвычайку, контрразведку, атаманов?

Белобрысый, покинув девочку, по-хозяйски подошел к скамейке.

– Ты чего тут сидишь? Кто такой?

За последние три года Ерошенко привык, казалось бы, ко всему. Но выяснилось, что нет. Да, эти русские дети читать уже не будут.

– А вы кто такой, гражданин? – спросил он мальчика очень вежливо. Полагая, что обращением на «вы» поможет тому понять, как нужно обращаться к незнакомым.

– Я-то Генка Горобец, тут живу, спроси в домкоме. А тебя не знаю. Кого дожидаешься?

Ерошенко выругал себя за наивную веру в разум.

– Кого я дожидаюсь, юноша, прямо скажем, не ваше дело. Что же касается меня… Мне предъявить документы?

– Докýмент не надо, – буркнул хлопчик, произнося на польский лад, «докýмент», – я грамоте не умею. – Ты военный?

В шинели и фуражке отрицать было глупо.

– Можно сказать и так.

– Покажешь ревóльвер? – оживился мальчик. Темненькая девочка повернула головку. Мальчик с книжкой оторвался от страницы.

– Не покажу, – вздохнул Ерошенко. – Ревóльвер я оставил в пóртфеле, а пóртфель в гóтеле.

– Жалко, – посетовал Геннадий Горобец и возвратился к девочке.

* * *

При виде Барбары Маргарита Казимировна всплеснула руками. Можно было подумать, радостно, но глаза остались невеселыми, почти равнодушными. После рассказа Старовольского Бася понимала почему.

– Вот Басенька. Сумела нас найти, – сообщил Павел Андреевич. – Не представляю как.

Не дожидаясь приглашения, Бася присела на стоявший в углу венский стул. Что-то следовало сказать. Но что – после такого ужаса?

– Мне сообщили. Добрые люди, – выдавила она.

– Должно быть, товарищ Лускин? Милый сердечный человек. Поздравляю с приятным знакомством.

– Ева Львовна, – неуверенно вступила в разговор Маргарита Казимировна, – несчастная женщина. Ей перебили руку прошлой осенью, и та очень плохо срослась.

Старовольский сел у круглого стола, рядом с супругой.

– Их Додик замечательно играет на нашем «Бехштейне».

– Гораздо лучше, чем я, – признала очевидное Старовольская. – Возможно, лучше, чем…

Она замолчала. Бася показалось, что сейчас она расплачется. Старовольский встал.

– Словом, налицо торжество справедливости. Каждому по способностям.

Бася заставила себя не опустить головы. В коридоре послышались шаркающие шаги. Хозяйка, поняла Барбара, Елена Павловна Гриценко, супруга ординарного профессора университета святого Владимира. Бывшего в каждом буквальном смысле. Господи, что это значит?

Маргарита Казимировна, пренебрегая хорошим тоном, что-то шепнула мужу и стремительно вышла из комнаты.

* * *

– Поиграем, дядя, в ножички, а? – предложил, вторично подойдя, белобрысый мальчик. – Твой ножик где?

– Ножик? У меня нет, – признался Ерошенко.

Мальчик смерил Костю недоверчивым взглядом. Мало того что без ревóльвера… Девочка, оторвавшись от куклы, блеснула любопытными глазенками.

– Мой батя без ножика не ходил, – сообщил мальчик с гордостью. – Он еще песню пел. Знаешь? Нам товарищ вострый нож, сабля лиходейка.

«Пропадем мы не за грош…» – вспомнил Костя продолжение.

– У меня другие товарищи, – объяснил он мальчику, – не такие вострые. Ваш папа, он кто, кавалерист?

– Пехотный. Его на деникинском фронте убили. Беляки, под Луганским городом.

Ерошенко кивнул. Перевидавший множество смертей, он так и не научился говорить о них с близкими погибших – и понятия не имел, как говорить о смерти с детьми. Девчушка подошла к скамейке, доверчиво присела рядом.

– А у Розки мамку офицеры покалечили, – продолжил мальчик. – Руку впополам перебили.

Речь шла, должно быть, об осенних погромах. В советской прессе подробно о них писали и, судя по всему, врали не очень сильно. Ими, Ерошенко знал точно, яростно возмущался Антон Иванович – но как обычно, никого не казнил. Лавр Георгиевич, тот бы действовал решительнее, если судить по Юго-Западному, в том позорном и страшном июле. Впрочем, одно дело угрозы, а другое практический вопрос – с кем вместе воевать?

– Им за это комнату дали в буржуйской фатере. Нам тоже, – сообщил т. Горобец с законной гордостью. И продолжил, с очевидным вызовом. – Как пострадавшим за революцию.

Ерошенко промолчал. Не дождавшись его ответа, девочка покинула скамейку.

– А с тем мальчиком ты не играй, – посоветовал белобрысый, показывая пальцем на ровесника с книжкой. – Он малолетний хулиган и черносотенец.

– Какой же он черносотенец? Просто мальчик, такой же как ты.

– Нет, не такой. Он буржуй. А я не мальчик, а…

– Нет никаких буржуев, – начал раздражаться Ерошенко. – Да и черносотенцев нет. – Прозвучало не очень уверенно. Ерошенко знал точно – буржуи и черносотенцы есть.

– А Розкину мамку кто покалечил? – возмутился малолетний Горобец.

– Подлецы и мерзавцы, – еще сильнее разозлился Ерошенко. – Негодяи. Скоты.

– Беляки?

– Ну, эти негодяи, надо полагать, считали себя белыми. Разные бывают негодяи. – Свирепо сжал газетку со статейкой Нахамкеса.

Услышав, что вновь заговорили о ней, девочка вернулась.

– Тате говорит, надо расстрелять и утопить всех офицеров, кáдетов, дворян. Чтобы меня, когда я вырасту, никто не обижал.

– Что? – Ерошенко показалось, что он ослышался. Даром что нового ничего не услышал. Но одно дело Нахамкес, и другое – пятилетний ребенок.

* * *

Старовольские о чем-то совещались в коридоре. Вдова расстрелянного год назад, по обвинению в великорусском шовинизме, профессора романской филологии сидела перед Басей, за круглым столом. Вежливо задавала вопросы.

– Так чем вы занимаетесь в Москве? Не забросили науку? Робеспьером? О да, весьма своевременно. Быть может, возьмете что-нибудь из книг? Василий Дмитриевич живо интересовался революцией.

Василий Дмитриевич действительно интересовался революцией. Пять лет назад, когда Барбара приезжала в Киев встретиться с родителями, подарил ей два ветхих, восемьсот семнадцатого года, томика из обширного труда «Победы, завоевания, катастрофы, перевороты и гражданские войны французов, 1792–1815». Он же посоветовал Барбаре обратить особое внимание на мало кому известную деятельность комитета всеобщей безопасности – идея, горячо одобренная Басиным профессором. Комитет, комиссия… за что?

«В порядке проведения в жизнь красного террора» – так значилось в пожелтевшей газете, которую Басе успел показать Старовольский перед приходом вдовы, во избежание лишних расспросов. «Читатель увидит, что в работе Чрезвычайки есть известная планомерность (как оно и должно быть при красном терроре). В первую голову пошли господа из стана русских националистов. Выбор сделан очень удачно и вот почему…»  Профессора убили за подстрекательство царского правительства к империалистической войне. За разжигание конфликта с императорской Австро-Венгрией – с целью выжать соки из крестьян Галиции. За кулацкие мятежи, за Григорьева, Зеленого, Антанту, Колчака, Деникина, Ллойд-Джорджа, Клемансо. Амальгама, чистейший Фукье-Тенвиль.

В шовинизме профессора – Басе было известно доподлинно, – как и в нем самом, не было ничего великорусского. Шовинизма и империализма тоже никакого не было, был просто, весьма отличный от польского, общерусский взгляд на вещи. В западных губерниях, по понятным причинам, более нервный, чем в Москве или Симбирске – достаточно взглянуть на истерзанного Костю. Невероятно: пережить с подобными воззрениями три пришествия Петлюры, немцев, гетмана – и погибнуть от тех, для кого эти споры были архаической нелепостью. Казалось, убивая его и других, киевская ЧК бросала кость затаившимся желто-синим. Подавитесь и не смейте верещать, что советской власти не дорога ваша українська справа.

«Баська, что ты несешь, не смей так думать».

– Василий Дмитриевич хотел вам передать в Москву кое-что. Но когда началась перевороты… Если вы не против, я схожу и посмотрю.

Вдова поднялась и вышла. «Баська, не вздумай разреветься, ты же сильная, мюллеровка. Погляди на Старовольских. Трехлетний Юрочка умер в отступлении, в Александровске. Старший Вацек, Вячеслав сгинул где-то под Одессой. Но ведь держатся. И еще с тобой… инородкой наркоматской, цацкаются».

Возвратился Старовольский. Молча сел напротив.

– Бася… Извините, не сказал вам сразу. Вы ведь понимаете, что такое в наше время оказия. Словом… Вот, пожалуйста. Письмо от вашей мамы.

* * *

– Что? – переспросил малютку Костя. – Что?

– Тате говорит, надо расстрелять и утопить всех офицеров, кáдетов, дворян. Чтобы меня, когда я вырасту, никто не обижал, – повторила старательно девочка.

Ерошенко растерянно взглянул на Горобца.

– Еще казаков надо всех перестрелять, с попами и интеллигенцией, – лишил тот Костю последней возможности проскочить сквозь железное сито истории.

– И казаков с попами и интеллигенцией, – согласилась с предложением девочка, доверчиво вперив глаза-оливки в Ерошенко.

– Ага, – кивнул им Костя, – и наступит всеобщее счастье.

Он невольно взглянул на мальчика с книжкой. Тот, в свою очередь, скосил глаза в их сторону. Словно бы переглянулись двое обреченных.

Белобрысый чутким ухом уловил в словах незнакомца неискренность.

– Знаешь, дядя, ты какой? Подозрительный.

– Mais oui, un suspect²⁶, – поразился Ерошенко историческому чутью гражданина Горобца. Как сказал в Террор один француз: «Вы подозреваетесь в том, что подозрительны». Нет, лучше свернуть на другую тему. – А кто там музицирует, не знаете?

Горобца опередила девчушка.

– Дядя Додик из Могилева. На Днестре. В каком есть на Днепре, там одни бесталанты и литовские шлимазлы. Тебе нравится?

– Очень. – Ерошенко был рад, что хоть в чем-то может быть сегодня честным. – Сколько дяде лет?

– Четырнадцать.

– Передай ему, Розочка, что у него с талантом все в порядке.

– Я знаю. Тате говорит, он кошмарно одаренный и заткнет всех кацапов к себе за пояс.

Костя содрогнулся. Вот опять. И тут. Откуда она берется, эта неизбывная мерзость? Но малышка ведь не виновата, она повторяет глупости взрослых. Не кончавших классических гимназий и кадетских корпусов – не кончавших даже коммерческих училищ. А эти ничего не кончавшие взрослые и есть тот самый народ, по коему лили слезы три поколения русской интеллигенции. Так-с.

– Зачем же затыкать, Рейзеле? – сказал Ерошенко как можно ласковее. – Музыку играют не для того, чтобы затыкать. Музыку играют, чтобы радовать людей.

– Ты умный, дядя, – похвалила Костю девочка.

Геннадий вернул меломанов на землю.

– У Алешки, вон того, батя офицером был.

«Я тоже, мальчик, был офицером», – сообщил бы Костя при других обстоятельствах. Но промолчал, чтобы не оказать сомнительной услуги несчастному отцу несчастного Алеши.

– Почему его не набилизовали? – поставил Геннадий вопрос ребром. – Офицерóв когда не кокают, набилизуют. – Не дождавшись ответа, проявил великодушие. – Хочешь моим поиграем? – И протянул Ерошенко красивый золингенский нож с перламутровой рукоятью.

Костя повертел дорогую вещицу в руке.

– Ну что же, юноша, давайте.

* * *

Что с тобой, солнышко? Опять глаза на мокром месте? Возьми себя в руки, читай. Это же счастье, Баха. Мама.

Датировано прошлым октябрем. Киев тогда занимали добровольцы, что и позволило доставить письмо по назначению. Да что ж такое, где платок? Забыла в гостинице, черт.

«…Нашим странствиям пришел конец. Мы уже несколько месяцев в Варшаве, и если бы не нынешние трудности, давно бы вам сообщили. Живем теперь на новом месте, на Мокотове, в дедушкином доме. Прежнюю квартиру не потянуть.

Мы, то есть я, Кароль и Маня, покинули Ростов в феврале, не дожидаясь прихода тех, которые, впрочем, так и не пришли. Из Таганрога переправились к бывшим союзникам в Керчь, из Феодосии – в Констанцу. Из Румынии поездом, через обрезанную Венгрию и новорожденную Чехословакию добрались до возрожденной Польши. Теперь, когда бывшие союзники эвакуировали Крым и Новороссию, а красные заняли и снова оставили юг России, нельзя не признать, что мы проскочили весьма удачно и не увидели множества новых ужасов. Главным нашим страхом остается судьба нашей Баськи. О ней мы располагаем лишь отрывочными известиями. Она остается на прежнем месте и, как многие, служит в каком-то учреждении».

Бася невольно улыбнулась. Мама писала максимально корректно и осторожно. Избегая точных определений и никак не выражая отношения к происходящему. Чтобы не задеть адресата и в случае чего не подвести. «Не дожидаясь прихода тех, которые так и не пришли» – это, понятно, о прошлогоднем наступлении красной армии на Ростов. Союзники по Антанте названы на всякий случай бывшими. Бася «остается на прежнем месте» – Старовольские поймут, что в Москве, но «в каком-то учреждении» – тут уже не догадается никто. Дошло ли до мамы с папой отрывочное известие о Басином недобраке? Хорошо, если нет. «Прежнюю квартиру не потянуть… на Мокотове, в дедушкином доме». Может быть, так и лучше. Старого не вернуть.

А вот и про Марыську. Кто бы мог подумать, при последней встрече была совсем дитятей. «Замечательный молодой человек, только что кончил гимназию, но пошел не в университет. Судьба злосчастного поколения русских мальчиков. Мы боялись, она захочет остаться в этом кошмаре, но готовы были смириться. Манечка была так счастлива. Вышло много хуже – мальчик погиб».

Вот и у Мани теперь есть свое. Более горькое, чем у сестренки из наркомата.

Возвратила письмо Старовольскому. Крепясь, поблагодарила. «Вы останетесь?» «Очень хочу, но сегодня не получится. Я обязательно приду еще. Когда вернусь из Житомира. Если вы не против, конечно». «Бася, что вы…» «Вы только не думайте…» «Бася!»

Все же она сильная, не разревелась, обошлась без платка и девичьих соплей. Но инженер, похоже, понял. Был до крайности предупредителен.

* * *

Юный Горобец проявил неосторожность. Крайне самоуверенный, предложил Ерошенко фору – начинай, дядя, ты. Хлопчик не знал, что в шестнадцатом, после ранения, Ерошенко, по совету хирурга, разрабатывал кисть и предплечье метаньем ножа.

Теперь Константин развлекался. То швырял не глядя, то с различными хитрыми вывертами, не прекращая при этом разговора. И каждый раз золингенская сталь впивалась в один из пятнадцати нарисованных Геннадием секторов, лишая мальчика очередной «земли». Можно было бы и промахнуться, дать ребенку шанс, но Ерошенко вдруг тоже захотелось заткнуть кого-нибудь за пояс. После седьмого попадания на лице Геннадия отобразился легкий страх – он заподозрил в подозрительном дяде опасную личность, еврейского налетчика или кавказского маузериста. Роза, не допущенная по малолетству к игре, тоже взирала с почтением. Лишь книжный мальчик хранил равнодушие. Но упрямо не уходил.

– Ты, дядя, с ним не играй, – вторично посоветовал Геннадий. – Он малолетний хулиган.

– Хулиган? Почему? – Небрежно брошенный нож красиво вошел в песок, лишая Горобца восьмого сектора.

– Дерется. Мы с Ванькой и Сенькой книжку у него отнимали, так он, падла, еще брыкался. Вот, – показал Геннадий на свой подбитый глаз, – его работа. Тварь буржуйская.

– Но победили, конечно же, вы?

Нож яростно впился в девятый квадрат.

– Слаба у них кишка против народа.

Глазки у девочки радостно блеснули. Трое борцов за социальную справедливость не казались ей трусливой шпаной. Впрочем, Костя в ее возрасте тоже симпатизировал робин гудам и кармалюкам; интеллигентный Шерлок Гольмс пришел им на смену позже.

– Зачем же вам, Геннадий, книжка, когда вы грамоте не знаете? – не удержавшись, съехидничал он, всаживая нож в десятую по счету «землю».

– Выучусь. Знаешь, сколько у них книжек в нашей новой фатере национализировали? Целых три шафы пустые стояли. А у них всё равно осталось, заховали у Гриценки, у какой мужа-контрика шлепнули. Вон глянь, снова сидит, читает. Каждый день выходит и читает, сволочь. Но я выучусь, буду умнее их всех.

Девочка закивала, тоже вполне уверенная, что будет умнее всех.

– Na ja, – растерянно проговорил Ерошенко, – лернт же, киндерлах, дем алеф-бейс²⁷. – И немедленно себя обругал. Нашел перед кем куражиться, дезертир контрреволюции. Перед глупыми, несчастными, обмороченными детьми.

Мальчик не понял, девочка расцвела. Странный дядя положительно ей нравился.

– Костя, – раздался позади самый чудесный в мире голос. – Мы можем идти.

Ерошенко обернулся. Господи, какая же она прекрасная. Показал на нож в своей руке.

– Видите, Барбара Карловна, не теряю понапрасну времени. Занимаюсь с молодыми санкюлотами полезным для революции делом. Помните у Кондрата Рылеева? Уж как шел кузнец да из кузницы, слава, нес да кузнец три ножика… Бася, я пошутил!

Бася, вздрогнув, отвернулась и направилась к воротам на Большую Васильковскую. Ерошенко, извинившись перед Розой и Геннадием, бросился следом.

– Хороший дядя, правда, Генка? – спросила маленькая Рейзе старшего товарища. Геннадий Горобец поморщился.

– Беляк, не видишь, что ли? У тебя, Розка, глаза как пятаки, а пользоваться не могешь.

– Додика хвалил. И мамеле жалел.

– Прикидывался, черносотенец. Да ничё, далеко не уйдет. А гаденыш всё читает. Давай Ваньку с Сенькой позовем.

– Давай. Они его поколотят?

* * *

– Столичная барышня ушла? – Встав за шторой, вдова Гриценко смотрела во двор, на стоящего там мужчину, на Рейзе и Геннадия Горобца, на сидящего на скамейке Старовольского-сына. – Мне показалось, она плакала. Странно. Что ей за дело до нас?

– Она приняла всё очень близко к сердцу, – вступилась за Барбару Маргарита Старовольская.

– У них есть сердце?

– У нее, Александра Николаевна. У нее, безусловно, есть.

На дворе появилась Бася. Что-то сказала человеку в фуражке. Резко развернулась и направилась к воротам. Человек в фуражке кинулся за ней.

– Как вы думаете, Павел Андреевич, кто этот мужчина в воинском платье? – повернулась вдова к Старовольскому.

– Не знаю, Александра Николаевна, вижу его впервые. Видимо, Басин знакомый.

– Чекист?

– Не все вокруг чекисты, Александра Николаевна.

– Иногда мне кажется, все кроме нас. Да, любопытно. Варшавская полячка из русского министерства в Москве. Почему их вдруг стало так много? Неужели все беженцы? Дзержинские, менжинские, мархлевские, коны, раковские.

– Раковский болгарин, – поправил деликатно Старовольский.

* * *

Большая Васильковская, широкая и вовсе не безлюдная, показалась Барбаре вымершей. Зеленевшие травой трамвайные пути. Обшарпанные стены, запущенные панели, разбитая мостовая. Пустая, никому не нужная «парiхмахерська». Немытые стекла, под ногами подсолнечная шелуха. Здесь, и по всей России.

Ерошенко осторожно взял Басю за руку. Та ответила робкой улыбкой: не сердись. Он предложил:

– Зайдем?

Неподалеку в прозрачное русское небо вонзались башни польской церкви. Две, как у Баси дома, на Ротонде, у храма Пресвятого Спасителя. Правда, на Ротонде был неоренессанс, тогда как тут, на Большой Васильковской, неоготика. Неоренессанса Бася больше не увидит.

– Костя, за что? И кто виновен – мы?

Ерошенко мог только догадываться, о чем она узнала у Старовольских. Но то, что она хотела сказать, Костя понял прекрасно, хватило беседы с детьми. Да, нечто сходное происходило и в Москве и в Питере, но Басю, занятую работой и не имевшую там родственников, как-то обходило стороной. Тут же страшное коснулось близких ей людей. «Гриценко, у какой мужа-контрика шлепнули».

– Бася, прости. – Косте нестерпимо захотелось ее поцеловать. – Я не развязывал гражданской войны. Ты тоже переворотов не устраивала.

Бася стиснула его ладонь.

– Знаешь, я в дороге читала книжку. Столетней давности, про революционные войны. Мне подарил ее… – В Басиных глаза предательски блеснула влага. – Там много было про Вандею, адские колонны, нантские утопления, взаимное истребление, про всё, о чем мы знаем с детства. Но в невыносимой концентрации и написано по горячим следам. Я словно бы готовилась к этому ужасу.

Ерошенко, приостановившись, подал ей платок. Дело обстояло хуже, чем он думал. Остроконечные башни высились уже почти напротив, по другую сторону улицы.

– Ничего удивительного, Бася. Мы ведь все хотели как во Франции. – Бася, всхлипнув, оценила деликатное Костино «мы». – Вот Францию и получили. Только нам воображалось, мы получим Францию нынешнюю, не нынешнюю даже, а с открытки, ресторанчик на Монмартре с видом на Тур-Эффель. А получили девяносто третий год. Теперь придется пройти французский путь. Весь.

– Весь-весь? – ужаснулась Бася.

– Боюсь, что так. Только знаешь, давай о Франции потом.

Бася промокнула платочком глаза, аккуратно вытерла щеки.

– Почему о Франции потом? Тебе не интересно? Четыре революции, мятежи тридцать второго, переворот пятидесятого. Директория, консульство, две империи, коммуна…

– Bo kocham cię, – перебил ее Костя, – i tylko ciebie kochałem. I ty kochałaś zawsze tylko mnie. Mimo wszystko.

– Pan podkapitan pozbawia mnie prawa głosu? – прошептала, забыв о горестях, Бася.

– Nie na zawsze, Baśko. I tylko jeśli tego chcesz.

– Chcę²⁸.

Уткнулась головой ему в грудь, в шершавое серое сукно. Ощутила – наконец-то – объятие. Осторожный поцелуй в волосы. Еще один, еще. Отчаянный Котька Ерошенко, целует ее в макушку, на Большой Васильковской, перед божьим храмом. Может, еще и руки попросит, прямо сейчас, пока здесь? С него станется, керенки в кармане, будет чем отблагодарить священника; если что, так у нее и пара царских имеется. Только не надо, зачем, куда спешить? Так хорошо стоять, уткнувшись в солдатскую шинель, и никого, ничего, ничего вокруг не видеть, ни французской революции, ни русской, ничего. Котька… Что такое, отчего он вздрогнул? Ах, музыка, сегодня же у нас день музыки. Сначала «Разлука», потом Шопен, теперь вот русский марш, называется «Прощание». Или «Славянка»? Что-то в этом роде. Умеренно славянофильское, в миноре, русском миноре, родном, почти что польском. В Варшаве, в августе, там тоже был минор, «Тоска по родине».

Костя судорожно сглотнул. «Вот и всё, моя глупая дурочка. Столько потерянных лет. Не отпущу тебя больше, никогда. С нас хватит, с тебя и меня». Он сжал ее еще сильнее. Bo kocham tylko ciebie.

Две роты красноармейцев, стройной колонной по четыре, в сопровождении оркестра, маршировали от Троицкой площади. Видимо, инструкторская школа – уж больно ладно шли. Единообразно обмундированные, с новыми подсумками, со взятыми на плечо винтовками. И лишь эмалевые звезды на фуражках и отсутствие погон декларировали, недвусмысленно и ясно: мы не прежняя русская армия. Несмотря на грозный плач славянки и тому подобные красивые пережитки.

Военспец, ровесник Ерошенко, в ремнях, с планшеткой на боку, моментально распознал в обнимавшем барышню субъекте своего, такого же бывшего прапора. Вскинул руку в воинском приветствии, и колонна, будто вздрогнув, четко сделала равнение направо. Бессознательно отдавая Косте честь, а вместе с ним ничего не видевшей, прижавшейся к Косте Барбаре.

Чуть замешкавшись, Ерошенко отсалютовал в ответ. Исключительно из вежливости, по привычке. Когда мелодия угасла за поворотом, устыдился внезапного чувства. Воистину, при виде исправной амуниции…

– Так что, зайдем? Посмотрим? – показал он Басе на церковь.

Баська, с просохшими глазами, помотала головой.

– Лучше в гостиницу, Котька. Я так по тебе соскучилась.

2. Жерминаль

Если продуемся, в карты играя,

Поедем на Волынь для обрусения края.

(Козьма Прутков)

Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности.

(Пушкин)

«Свершилось!» – подумала Шарлотта Корде, вонзая сталь в трепещущую плоть Марата. Или не подумала, ни о чем? И самое главное – была ли к тому времени Шарлотта с кем-нибудь, хотя бы раз? Юность героини революции, судя по датам, давно уже прошла: на эшафот она ступила почти в двадцать пять, ровесницей Барбары – и всего лишь на год младше депутата Барбарý, с которым увиделась в Кане накануне бессмертного подвига. По сохранившимся свидетельствам, девушка не стремилась к браку, предпочитая мужскому обществу революционные газеты. Неужели так и умерла, не изведав телесной любви, в те-то легкие по части нравов времена? Не нашлось ни одного Вальмона или хотя бы толкового берейтора? Но может, Барбарý, на той единственной их встрече? Красавец-депутат, недавно из Парижа, не избавил ли он канскую затворницу от тягостного бремени невинности? Увы, лишь краткое официальное свидание. Но если пофантазировать… Стремительное соитие… взметнувшиеся юбки, впившиеся в спинку стула пальцы… распахнутые навстречу неведомому уста. Мученики свободы, обоим уготована плаха.

«Киевским любовникам не терпится на гильотину?» – поинтересовался голос. Да чтобы тебя черти взяли с твоими комментариями!

– Ты что-то сказала, Бася? – пробормотал Ерошенко. Сонно, но по-прежнему нежно.

– Ничего. Просто люблю тебя. Повторяю всю ночь как дура. Тебе смешно?

– Нет. Я тоже тебя люблю. Не ощутила?

– О-о.

– Хочешь поцелую моцно?

– Моцно – хочу.

* * *

Однако ты изголодалась, Котвицкая. Двухмесячный пост не шутка, проблема пола встала в полный рост. Лидия, та бы сейчас непременно занялась компаративистикой. У этого лучше то, у этого это, сей искусен в одном, оный бездарен в третьем. Зубы, ноги, плечи, негры. Ты же… Главное любовь, а прочее не имеет значения? Чепуха, пустые излияния переспелых барышень из Калиша и Костромы.

Сердце тревожно сжалось: а Костя – он сравнивает? То есть нет, такое невозможно, но вдруг? Мужчины ведь всегда… И если да, то с кем? С костлявой поэтессой из «Пегаса» – или с крепкой биомеханичкой с петроградских сценических курсов? Может быть… с Лидией? Они знакомы – а Лидия не из тех, что пройдут мимо булочки, не надкусив. Даже если запретят родители. В особенности если запретят. Сравнится ли с ней Бася in amoris arte да и чисто физически? С поэткой из «Пегаса» – ерунда, а вот с Лидией… За сапфисткой культурный пласт, культурная эпоха, декаданс.

– О чем ты думаешь, Котька?

Так он тебе и скажет, хмыкнул голос.

– Ни о чем. – Ерошенко придвинулся. – А ты? Где сходим в церковь – здесь или в Житомире? У нас замечательный костел святой Софии, прямо на центральной площади. И еще есть костел бернардинов.

– Тебе неймется скрепить нашу связь публичным актом? – Ткнулась носом ему в плечо, думая о Лидии, поэтессе и биомеханичке с питерских курсов. – Если хочешь, можем ограничиться заявлением в НКВД. Но лично я обойдусь и без marriage civil²⁹. Такая я бесстыдная особа.

– Я тоже. – Осторожно сжал ее плечи, ткнулся губами в волосы.

– Да уж наслышана.

Не удержалась от провокации. И замерла. Проговорится?

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Пошутила. – Отступательный маневр, перегруппировка. – Тут Лидочка вечером забегала, когда ты ушел к себе. Кстати, – в этом месте равнодушно зевнуть, – она тебе нравится?

– Говорят, она мила.

– И кое в чем весьма искусна.

– Да?

* * *

Волынская губерния, куда направилась из Киева бригада Генералова, входила в число областей, долее прочих пребывавших под iugum Polonorum³⁰, как горделиво называли владычество над Русью давние польские писатели. Освобождение из–под ярма произошло, как известно, при величайшей из Екатерин, в ходе ощипывания архаической Речи Посполитой более передовыми европейскими монархиями. Не повторяя справедливых суждений, что Россия, в отличие от немцев, не присоединила чисто польских областей, и не забывая, что «ура, Варшава наша» воскликнул славный генерал-аншеф Суворов, подчеркнем немаловажное обстоятельство. Бóльшая часть екатерининских трофеев не просто присоединялась к России, но с нею воссоединялась. Последнее очевидно для всякого, кто не забыл: Россия – это то же, что и Русь, но по-гречески; кто же того не ведает, пусть возвращается в школу.

Житомир, где вырос Ерошенко, и вся восточная Волынь влились в общерусское государство при втором разборе одряхлевшей польской мачехи, за столетие до Костиного рождения. Западная часть вернулась в матушкино лоно лишь в третий, последний по счету раздел. Тот самый, что ровно за столетие перед явлением на свет Барбары уничтожил одряхлевшую республику, став началом стодвадцатитрехлетней польской niewoli.

Накануне германской войны население губернии приблизилось к трем с половиной миллионам. Семьдесят три процента составляли русские, преимущественно малороссияне. За русскими следовали евреи – более тринадцати процентов (в городах половина жителей). За евреями шустро ковыляли поляки (более шести процентов). Проживали здесь также немецкие и даже богемские колонисты – не влезая в местные свары и преуспевая в земледелии.

К началу века пресловутое обрусение, то есть возвращение Западного края его основной народности, принесло известные плоды – несмотря на выходки неистовых обрусителей, противопольским своим зилотством более вредивших, нежели способствовавших делу. Школы, потребительские лавки и прочие полезные учреждения позволили русскому большинству ощутить себя законным хозяином края – с вытекавшими отсюда последствиями, как отрадными, так и не вполне. После встряски девятьсот пятого местный мужик повалил в союзы русского народа и архангела. (Костин папа доктор Ерошенко предпочел бы видеть земледельца в стане конституционалистов. Увы, пропагаторы почтенных организаций уступали в силе убеждения почаевским инокам – те же отчетливо выражали народное чаяние, связанное неразрывно с польским паном и евреем.) Часть поляков, в свою очередь, сумела примириться с тем, что этот польский край не совсем такой уж польский, допускала, что тутошние хамы, возможно, не совсем уж хамы, и даже готова была признать, пускай и с оговорками, что Россия простирается не только на восток, но и несколько на запад от Волги.

Полувеком ранее, в мятеж шестьдесят третьего, ставший ответом польского дворянства на либеральные реформы царя-освободителя, польское чувство на Волыни выражалось не в пример сильнее. В городах, где польская стихия в ту пору еще господствовала, вполне открыто сочувствовали юношам, уходившим в повстанческие партии, как говорили – do lasu³¹. Но мужики, те самые мужики, что, по понятиям польских романтиков и самого великого Костюшки, непременно должны были схватиться за косы, прогнать москаля за Днепр и склониться перед возрожденною польской республикой, – чертовы мужики романтиков подвели. Нет, за косы-то они взялись, но единственно ради того, чтобы вместе с казаками преследовать в лесах несчастных юношей. Непредвиденный оборот и блеск чудовищного оружия производили на юношей неблагоприятное впечатление. Партии рассеивались, бежали, спешили сдаться регулярным войскам. Лишь бы только… Случалось, польских «партизан» закапывали заживо – по народному обыкновению полагая: нет человека, не будет и мороки. Казаки кое-кого успели откопать.

Даже самые отъявленные проклинатели муравьевых, катковых, достоевских, самые сладкозвучные воспеватели кастусей калиновских и национальных жандармов-вешателей, даже они не посмели бы отрицать: в трагический для двух народов год польский элемент, демонстративно ливший слезы по увозимым в Сибирь юным шляхтичам, ощущал себя в физической безопасности. Жертвой ярости аграрного демоса становились исключительно «партизаны»; городам и даже имениям русские хлопы и хамы не угрожали. Лишенная фантазии царская администрация не проявила изобретательности и не учинила того, чем некогда прославились австрийская: когда в восемьсот сорок шестом польских помещиков увлеченно резали польские же мужики – перебившие сотни и тысячи поляков и полек, десятки католических священников и не тронувшие, честь и слава немецкой организации, ни одного еврея или немца. В политически и духовно отсталой России мысль о повторении колиивщины – с ее набитыми телами колодцами – привела бы любого чиновника, военного и статского, в уныние. Невозможность подобных кошмаров оставалась очевидной и для польских манифестантов. Иначе бы они манифестировали дома, запершись и отпустив прислугу.

Как бы то ни было, к моменту рождения Кости страсти поулеглись. Польские жандармы-вешатели, бесшабашные обрусители и перевод из унии в православие стали делом минувших дней. После шляхетского мятежа край прожил в мире полвека – с небольшим перерывом на революцию, не обошедшимся, понятно, без погромов. В пятнадцатом, после эвакуации Царства Польского и завоеванной было Галиции, западные уезды стали театром военных действий. С той поры война тут не кончалась.

Приблизительно таким был взгляд на малую родину у Константина Ерошенко, его родных, друзей и однокашников. Варшавский взгляд Барбары долженствовал быть иным. «Захваченная, но Польша». «Братские народы Речи Посполитой». «В Азию прочь, потомок Чингисхана». «Король, у тебя отобрали Смоленск, но ты же не кричишь». Однако иным он не был. Бася бывала порою наивной, но никогда не бывала слепой.

* * *

Из последнего вовсе не следовало, что Бася всегда и во всем соглашалась с Ерошенко. Смешное столкновение произошло еще до приезда в Киев, на почве украинского языка. (Бася не знала, что этот лингвистический феномен словно бы нарочно придуман был для столкновений, и отнюдь не всегда смешных.)

Едва агитпоезд имени Карла Либкнехта, покинув пределы Орловской губернии, пересек былую границу бесславно сгинувшей УНР и гетманской державы, в купе к Ерошенко и Зеньковичу заявился Коханчик с экземпляром выпущенной в Петрограде брошюрки. Невзрачное издание содержало краткий курс «современного украинского языка».

– Коли будемо в Києвi, – объяснил Гросс-Либхабер, – треба, щоб усi розумiли державну мову. Товариш Крупська особисто мене просила, щоб я доглянув.

Бася и Зенькович в тревоге опустили глаза. Только бы пронесло…

– Не рановато? – буркнул Костя. – До вашей… – показалось, он проглотил одно слово, прилагательное, – державы еще пилить и пилить. Или вы не в курсе, что север Черниговской губернии и Гомель возвращены в РСФСР? Почекайте трошкi, добродiю. Чи вже не можеться?

Он был так зол, что даже дикое сочетание «возвращены в РСФСР» умудрился произнести без запинки. Коханчик смутился – то ли действительно забыл о последних территориальных вариациях, то ли сознательно их игнорировал. Все же, собравшись с духом, разъяснил:

– Якщо довго чекати, товаришу, то часу не вистачить. Бо це справжня мова, а не як там хтось собi думає… Треба вчити. Особенно теперь, – повернулся он к Басе, – когда Россия и Украина обрели наконец независимость. Вы, Барбара Карловна, даже не представляете, до чего украинский трудящийся при царизме ненавидел так называемых великорусов, тобто кацапiв або москалiв. А вам, товарищ Ерошенко, – в голосе Факира тренькнула обида, – вам бы не палки в колеса вставлять, а помогать. Искупить грехи перед брошенным народом. Который на вас горбатился, пока вы в гимназиях окацапливались.

– Was?

Бася слева, Зенькович справа успели вцепиться Косте в рукава, и Гранд-Аман, довольный ярким неологизмом, «окацапливаться», убрался в коридор неповрежденным.

– Ерошенко, прошу, – взмолился Зенькович, – не надо сбрасывать товарища Коханчика с поезда. Мы доедем до Киева и больше эту морду никогда не увидим.

Константин остыл и устыдился. Однако преисполнился решимости вышвырнуть в окно несчастную брошюрку.

– Во-первых, государственный язык как таковой отменили год назад, а во-вторых…

Он так и не сумел подобрать аргумента «во-вторых». Как и выбрать подходящий момент, чтобы избавиться от бедной книжки. Опыт бросания мусора в окно отсутствовал у фендрика начисто. В конце концов Барбара отняла бесившую его брошюру и присела с ней на край дивана.

– Приятного чтения, – пожелал ей Ерошенко и удалился в коридор. Зенькович на всякий случай направился следом – вдруг Коханчик еще в вагоне. Бася, вздохнув, заглянула в предисловие.

Само собой, предисловие было чудовищным – как половина всего, что печаталось вокруг, по всякую сторону фронта. Уже в первом абзаце неведомый автор провозглашал: знание языка есть первый шаг к полной украинизации сознания (благодаренье богу, не увидел Костя). Затем три страницы кряду он бичевал Романовых, запрещавших украинский язык, поносил южнорусское (в кавычках) дворянство, не защищавшее украинский язык, клеймил южнорусскую (в кавычках) интеллигенцию, пренебрегавшую украинским языком – за исключением редких светочей, истинных и подлинных украинцев. После лапидарного прославления революции, отворившей национальной идее путь к трудовому народу, и беглого, скороговоркой, осуждения националистов, заведших идею в тупик, следовал уверенный прогноз: в ближайшие десять лет всё украинство от Карпат и до Кавказа, а также в Сибири и на Тихом океане заговорит на родном, наконец-то выученном языке. Попутно читателю объяснялось, что следует произносить не «укрáинский», а «украи́нский». (Барбара, кстати, так и говорила – как любой поляк. Что же до Кости… Хм, от него она подобных слов не слышала.)

Бася вздохнула и нырнула в грамматику. Та оказалась интереснее. Еще в предисловии автор обещал, что украинский язык почти не знает исключений; при беглом просмотре это подтверждалось.

– В мове доктора Эсперанто тоже не бывает исключений, – ухмыльнулся вернувшийся из коридора Костя. – Знаешь, почему?

– Знаю, – насупилась Барбара.

Зенькович, полистав брошюрку, заметил:

– По сравнению с тем, что объявляют белорусским языком, вполне пристойно. Знаете, Бася, субъект, придумавший белорусское правописание, был крайне низкого мнения об умственных способностях жителей Северо-Западного края.

– А когда поляки были о русских высокого мнения? – опрометчиво заметил Ерошенко и тут же схлопотал брошюркой по голове.

Словом, у Баси появилось развлечение: склонения, спряжения и вирши. На следующий день смягчившийся Ерошенко пару разу поправил ей произношение, а на третий даже спел балладу про гетмана Сагайдачного. «Менi с жiнкой не возиться, менi с жiнкой не возиться а тютюн та люлька козаку в дорозi знадобиться».

Вот оно как, развеселился Баськин голос, пану Ерошенко с жинкою возиться не хочется. Смотри, Котвицкая, как бы в Киеве маху не дать.

* * *

Житомир Барбаре понравился сразу. На родине родного человека многое сразу же делается родным. Так и тут. Бася немедленно ощутила: всё, что вокруг, – ее. Неспокойно бегущий в днепровскую сторону Тетерев. Заросшие ивами скалистые берега. Ранняя зелень садов. Каменный центр, двухэтажный и трехэтажный, полусельские с виду окраины. Купола, шатры и шпили храмов. Синагога, каланча, городская дума.

И самое главное – монументальная мужская гимназия, занятая учительским институтом. «Цена прогресса, – философически прокомментировал Костя. – Пусть хлопцы лучше получают ущербное образование, чем бегают с обрезом по лесам».

Скромный памятник Пушкину на бульваре – кучерявый бюст на а-ля-рюсском, красноватого гранита цоколе. «Костя, а что это рядом? Смотри, написано: могила уничтожена петлюровцами. Ты знаешь этого Василия Боженко?» «Какой-то червоный батька. Меня здесь уже не было, по сча…»

Электрический трамвай, бездействующий более двух лет. «Пущен одновременно с московским. Гораздо раньше питерского и варшавского».

А вот и былые книжные лавки, где гимназистики в синих шинелках покупали книжки про буров и индейцев.

Синематографы «Люкс» и «Рим». Барбара улыбалась: «Ты был обречен стать классиком, Костя».

И местная речь… Общерусский язык образованных обывателей мешался на площади с певучим говором хуторян – Барбара не пожалела, что прочла брошюрку Гросс-Либхабера. Рокотал, удивленно и протяжно, старонемецкий жаргон евреев – такой, что кажется, вот-вот поймешь, но как и дома, в Варшаве, ничего не понимаешь. И наконец, диковинный польско-русский волапюк, щедро приправленный крестьянскими словечками. Вполне вразумительный, но с непривычки хотелось улыбнуться. «Наш польский язык, – объяснял смущенно житомирский патриот. – Если хочешь прикинуться местной жительницей, по-польски не говори, как у наших всё равно не получится. Лучше по-русски». «Хорошо, – обещала Барбара. – А если не захочу?» «Тогда чеши по-польски. Десять тысяч поляков полопаются от зависти».

Бася даже пожалела о старом правописании. Прежде Житомир писался необычно, через i десятеричное: «Житомiръ». Так же как слово «мiръ», если речь не об отсутствии войны, а о вселенной. С другой же стороны, после орфографической реформы название его наполнилось сразу всеми смыслами – разве плохо? Леопольд Сулержицкий, знавший Толстого, рассказывал папе, как измучился Лев Николаевич, меняя в названии романа «миръ» на «мiръ» и «мiръ» на «миръ». Приходилось выбирать – тогда как он, со своим сверхчеловеческим масштабом, подразумевал сразу всё. Ему бы нынешняя орфография пришлась по вкусу, хотя бы в этом конкретном пункте.

(В отличие от Кости, недавно опять бурчавшего: «Я понимаю отмену ера – экономия. Но кому мешали ять и фита?» «Ять и фита как раз больше всего и мешали», – смеялся в ответ Зенькович. «Социалистам?» «Троечникам, мечтавшим о четверке. Ерошенко, уймись, тебе такого не понять». «Но как можно жить без фиты? Как вы будете писать греческие имена? Через „эф”, через „тэ”?»)

Нет, в самом деле, чудесное название. В котором слышатся важнейшие, исполненные смысла слова: «жито», «мир», «жить». И еще «мера» – ведь по-польски Житомир именуется Żytomierz. Быть может, он и по-русски раньше был Житомером? «Именно так, – подтвердил Константин. – Через ять. Возьми любую летопись. А что, пан Кароль знался с Сулержицким? Он, между прочим, тоже из Житомира».

Подумать только – прямо центр мира, мироздания, космоса. И Костя в затасканной шинели в этом центре не последний человек. Чертовски лестно было видеть, сколь почтительно кивали им прохожие из прежней чистой публики – нынче сильно выцветшей, но всё же… Иные не скрывали удивления, можно сказать изумления. Тоже, вероятно, силились понять, кто она такая, неведомая девушка в стареньком сером пальтишке, столь чудно оттенявшем ее нездешнее очарование и прелесть.

* * *

Впрочем, с городом Бася познакомилась не сразу. По приезде, уладив формальности и разместившись на выделенной квартире, Костя повел ее, как он выразился, к своим. В тот первый день он выглядел немного напряженным – и когда собирался в путь, и когда шел с Басей к домику с садом на Малой Бердичевской улице. (Ох, не зря тогда Лидия помянула Бердичев. В воду глядела, чертова сапфистка.)

С родителями Кости всё сразу же сложилось замечательно. Отец, Михаил Константинович, почтенный хирург городской больницы, добродушно прощупал Басю многоопытными глазами и, судя по лицу, осмотром остался доволен. Мама, Надежда Владимировна, родом из Луцка, и вовсе выглядела счастливой: сыночек вернулся из Первопрестольной, да не один, а с невообразимой красоты варшавянкой. Хотя «счастливой» – не самое подходящее слово. Скорее – потрясенной. Даже чуточку испуганной, как и отец, что и вовсе показалось странным. Барбара испугать их не могла. Что же тогда испугало? «Тебе показалось», – сказал, смутившись, Константин, когда они с Басей возвращались к себе.

Басин статус при Костиной особе пока не оглашался. Костя, тот с порога был намерен объявить, что Барбара Котвицкая его невеста, и еще по дороге с вокзала рвался показать ей замечательный собор святой Софии. (Как многим русским, ему были свойственны преувеличенные представления об интересе полек к объектам католического культа. Хорошо еще, не предлагал сплясать мазурку, не щелкал каблуками и не целовал по всякому поводу рук.) От объявления невестой Басе удалось его отговорить. Нелегко сказать зачем, так ей хотелось. Но ведь действительно было бы неловко. Словно бы прийти и заявить с порога: «Вы меня впервые в жизни видите, а я скоро стану супругой вашего сыночка, как поживаете, мамочка и батюшка?» За кого ее примут? За польскую авантюристку вроде Марины Мнишек? А вот без лишних слов они всё поняли как надо, сомневаться не приходится. Хорошая скромная девочка, высокообразованная, умная, состоит с их дитятком в прозрачных отношениях и ни на что пока не претендует. Но ежели дитятко руки ее попросит, не откажет. И совсем другое отношение. Восхищенное, искреннее, свободное.

Кому Барбара не пришлась по вкусу, так это Костиному кузену Даниилу, фактически приемному ребенку, росшему в семье с пятилетнего возраста. «Пришлась, пришлась, – успокоил Костя Басю, когда та ночью поделилась опасением. – Он завидует мне, вот и всё».

– А вы знаете, Барбара, – сказал за ужином Костин отец, – почему сей мечтательный юноша отправился именно в Варшаву?

Бывший штабс-капитан смутился. Кузен ухмыльнулся в тарелку. Мать опустила глаза.

– До сих пор теряюсь в догадках.

Вопрос занимал Барбару давно, но спросить у Кости она стеснялась. Между тем если представить себе тогдашнюю ситуацию… Восстановленный, но уже в качестве русского, Варшавский университет в Королевстве популярен не был. Варшавяне со средствами откровенно его бойкотировали, уезжая учиться в Австрию – в Краков или во Львов. Русские преподаватели в нем не задерживались, используя Варшаву лишь как ступеньку в карьере. В девятьсот пятом бойкот университета сделался тотальным, взбудораженные революцией польские студенты en masse повернулись к университету задом, да так что занятия пришлось на пару лет прервать – некого стало учить. Бася помнила: папа стиснув зубы, остался на службе, чем заслужил репутацию ренегата и соглашателя, каждодневно предающего отечество. Готовясь к возобновлению занятий, ректорат еще активнее, чем прежде, стал заманивать студентов из России. Брали не только бывших гимназистов, брали реалистов и выпускников коммерческих училищ. Половина из прибывших вскоре разбегалась, не вынеся местной патриотической злобы. И вдруг появляется Костя, талантливейший латинист, ко всему – уроженец соседней с Королевством губернии, ergo отлично знающий о непростой варшавской атмосфере – в отличие от сверстников из Пензы или Тамбова.

– Всё дело в том, – объяснил Костин папа, – что этот оболтус…

Костя порозовел. Надежда Владимировна вздохнула. Кузен, по счастью, был занят борщом.

– Этот оболтус, но несомненно самый талантливый ученик Житомирской гимназии со времен Владимира Галактионовича…

Бася взглянула на Костю. Владимир Галактионович – это кто?

– Папа, – заметил Костя, – Короленко учился в Ровно.

– Начинал у нас, – отмахнулся Михаил Константинович. – Бася, вы ведь помните, Житомир – родина Короленко.

Бася уверенно кивнула, решив безотлагательно ознакомиться с биографией писателя и с его творчеством. До сих пор она прочла только повесть о похождениях селянина в Америке, интересную, но небольшую.

– И что же вы думаете, Барбара? – Доктор Ерошенко таинственно понизил голос. – Эта будущая гордость русской науки…

– Папа!

– Это будущее светило классической филологии…

– Миша!

– Фактически провалил экзамены на аттестат зрелости.

Надежда Владимировна вспыхнула.

– Миша, не рассказывай сказок. Не верьте, Барбара. Костя просто получил три четверки, вот и всё.

– И не получил медали! – резюмировал доктор Ерошенко.

– Вот именно, – оторвался кузен от борща.

– Вот почему я не мог отпустить его ни в Киев, ни в Москву, ни в Петербург, ни в Одессу, ни в Харьков, ни даже в Казань.

– Почему? – не поняла Барбара. Она тоже окончила гимназию без медали.

– Потому что везде служили мои однокашники! – Доктор Ерошенко, кажется, до сих пор переживал неслыханный сыновний позор. – Вы можете себе представить подобное? Лучший ученик…

– Со времен Короленко, – вставил Костя.

Михаил Владимирович сокрушенно вздохнул. Никто не желал разделить его чувств, кроме Даниила.

– Ешь-ка борщик, милый друг, – посоветовала мужу мама Кости. – Нашел о чем печалиться. Десять лет спустя. После всего.

– Я просто хотел рассказать Барбаре. Я думал вам, Барбара, будет интересно.

– Конечно, интересно. И что же дальше?

– Я сказал ему: Варшава или Томск. Разумеется, он выбрал Варшаву.

– Разумеется, – пробормотала Бася.

Боже, неужели Костя мог уехать в Томск? За Урал, в глубины Азии? Там тоже чему-то учат? Учат, конечно, но…

– Уж очень далеко, – повернулся Костя к Басе. – К тому же в Томске не было истфила, только юридический.

– А Варшава рядом и почти, можно сказать, заграница, – добавил доктор.

Кузен доел свой борщ и поднял голову.

– Учиться за границей на русском языке… Мечта всех отстающих.

– Разумеется, Даня. Нынче мне осталось только доучиться. Кстати, папа, я снова студент. Московского университета. Ты уж прости.

Доктор кивнул.

– Если бы не кайзер, ты был бы уже магистром римской словесности. Теперь не станешь даже кандидатом. Степени и звания, – объяснил он Басе, – отменены декретом.

– Ты, Миша, еще об утраченном дворянстве поплачь, – погладила ему руку Надежда Владимировна.

– Черт с ним, дворянством, не наша заслуга. А вот степеней и званий… Словом, – доктор возвратился к прежней теме, – я хотел вам похвалиться, пани Барбара, что появление Костика в Варшаве является моей заслугой.

Бася растрогалась. Вслух поблагодарить Костиного папу возможным ей не представлялось, но сделать ему приятное было проще простого. Она выступит добрым вестником. Не худшее начало родственных отношений.

– Анатолий Васильевич мне говорил, – произнесла она как нечто малозначащее, – что степени и звания скоро восстановят, это временная глупость. Одна из многих.

Доктор Ерошенко озадаченно взглянул на сына. Анатолий Васильевич – это…

– Бася имеет в виду Луначарского. Наркома просвещения.

Надежда Владимировна непритворно обрадовалась.

– Вот видишь. Я тысячу раз говорила, безумие не может быть вечным. Доедайте борщ, друзья, я принесу второе. Вы, Барбара, не против жареной картошечки с лучком? С цибулькой? Я вчера достала настоящего подсолнечного масла. To znaczy oleju.

– Обожаю жареную картошку, – призналась Бася. – Особенно на подсолнечном масле и с луком. – Сказать по-русски «цибуля» не рискнула. Какая там «цибуля» – в детстве она боялась, говоря по-русски, назвать собаку псом, казалось, будет чересчур по-польски. Но псы носились в русских книжках стаями, а вот цибуля в этих книжках не произрастала. Разве у Гоголя? Стоит перечесть. Можно биться об заклад – для Ерошенок Николай Васильевич священен. Wieszcz narodowy, национальный пророк.

Доктор, однако, выглядел озадаченным.

– Так вы, Барбара, знакомы с этим… хм… товарищем?

Бася растерялась. Знакомство с наркомом – хорошо оно или плохо?

– Я тоже служу в наркомпросе, папа, – решительно приврал Константин и предъявил семье удостоверение засъемщика, солидное, с наркомпросовской печатью. Кузен с преувеличенной деликатностью отвернулся.

– Что же, – проявил великодушие доктор, – теперь и я советский служащий. Не столь высокого полета, но… И Надежда Владимировна служит. Прэнси́пам верен только Даня.

Даниил пробурчал себе что-то под нос.

«Не вздумай обижаться, Баха», – мягко посоветовал голос. «И не подумаю. Михаил Константинович – чудесный человек. Таким я его себе и представляла».

* * *

– Вы только, Бася, не подумайте, мой Миша вовсе не тиран. Если бы Костик заупрямился, он отпустил бы его хоть в Киев, хоть в Одессу. Просто ляпнул тогда сгоряча. Но это же Костя. Пожал плечами, собрал чемоданчик, сел на поезд, и в Варшаву. На первые каникулы вернулся в восторге. Сказал – это судьба.

«Что за судьба такая? – развеселился голос. – Барбару Карловну Котвицкую он в ту пору еще не встретил».

– Теперь, Бася, трудно поверить, но я и в самом деле испугалась, как бы он не укатил в этот ужасный Томск. Из вредности мог, вполне.

– Мог стать юристом? – содрогнулась Бася.

Надежда Владимировна задумалась.

– Нет, юристом, пожалуй, нет. Словом, хорошо, что в Томске не было истфила. Костю могло потянуть на экзотику. Вы же понимаете: Обь, Енисей, Амур. Остров Сахалин. Места весьма и не столь отдаленные.

Они проговорили больше часа, в старой Костиной комнате. (Костя с Михаилом Константиновичем обсуждали что-то в кабинете.) По словам Надежды Владимировны, всё оставалось тут прежним. Карта на стене, исчерченный карандашами глобус. И самое интересное в чужом жилище – книги.

– Вы позволите взглянуть?

– Конечно, Бася. – Полнейшее понимание.

Сенкевич, Стивенсон, Дюма, капитан Майн Рид, Диккенс, Конан-Дойль – традиционный набор. Но рядом томики римских и греческих классиков и сотни две изданий по истории, филологии, географии – чуть потрепанные, с закладками. Есть и старые знакомцы: Зелинский, Гиббон, Моммзен, Ламартин, Луи Блан – совсем как дома. (Интересно, где он спрятал Мопассана? Бася своего держала за теми книгами, которые, знала точно, никому никогда не понадобятся.) Учебники древнегреческого, старославянского, французского, немецкого. Надо же – испанского. Снова всеобщее – Чехов, Толстой, Мережковский, Шевченко. Приложения к «Ниве», «Киевская старина», «Вестник Европы», «Летопись войны с Японией». Ибсен, Стриндберг, Гамсун, Ростан, Гюго, Марк Твен, Джек Лондон, де Амичис. Практически всё читала, будет о чем говорить по ночам. А тут? Фу, атлас сражений XIX века, нашелся милитарист. А вот и Костин предшественник в житомирской гимназии – Короленко. Рядом некто Коцюбинский, тоже надо бы прочесть. I nareszcie polszczyzna³². Львовское издание Мицкевича, краковские – Словацкого и Норвида. Варшавские Прус и Жеромский. Ночей потребуется много.

Бася ощутила себя Татьяной в доме Онегина. Только у них с Ерошенко иначе. И Бася не сельская дурочка, и Котька не пошлый петербургский денди, и всё у них уже было. И будет, много-много раз.

Надежда Владимировна, изредка вздыхая, показывала фотографические альбомы. Украдкой – детские Костины рисунки. Как и следовало ожидать: греки, римляне, американские конфедераты и унионисты. Вот некто напоминающий Цезаря. Некто похожий на Пугачева, а рядом… Гринев? Маши, правда, нет. И вообще ни одной девушки, сплошные воители и кони. Очередное подтверждение известной истины: мальчики в чем-то развиваются медленнее. Зато потом кричите «SOS».

– В четырнадцатом мне казалось, я умру от слез. Но привыкла. Оказалось, можно привыкнуть и к этому.

Басе очень хотелось услышать, как ее Костя жил после революции. Увы, Надежда Владимировна старательно обходила последние три года, словно Костя просил ее молчать. Лишь раз проскользнуло что-то.

– Когда год назад, после жуткой киевской истории…

Она осеклась, будто бы сболтнула лишнее.

– Киевской истории? – переспросила Бася.

– Это прошлое, Басенька. Поверьте, лучше забыть.

Прошлое? Забыть? Костя что-то от нее скрывает? Ну да, понятно, у него была в Киеве женщина. Почему бы и нет? Совершенно естественно. Если была в Москве, почти на Басиных глазах, то почему бы не быть и в Киеве? Голубоглазая блондинка, черноокая брюнетка, сероглазая кто-то еще? Или такая как Бася?

* * *

Во Всеукраинском кинокомитете, в ведение которого поступила в Киеве московская кинобригада, задачи последней были сформулированы в пяти нижеследующих пунктах.

п. 1. Заснять репортаж с коммунистического пасхального субботника (пасхальника) в г. Киеве. Отв. тт. Зенькович и Ерошенко под общим руководством т. Генералова.

п. 2. Заснять военную подготовку и парад житомирского всевобуча (сроки по договоренности с военным комиссариатом). Отв. тт. Зенькович и Ерошенко под общим руководством т. Генералова.

п. 3. Прочесть лекцию о развитии мирового кино-искусства и его перспективах в революционной борьбе масс Европы и Америки. Отв. т. Зенькович под контролем т. Генералова.

п. 4. Начать и закончить засъемку артистической кино-картины о героических буднях рабоче-крестьянской красной армии в ее победном противоборстве с белопольскими интервентами, деникинскими белогвардейцами, буржуазными националистами или анархическими бандами батьки Махна (враг по выбору режиссера и бригады). Общими силами кино-бригады под артистическим руководством т. Генералова. Отв. за написание пьесы т. Генералов и т. Котвицкая.

п. 5. Прочесть лекцию «Социально-политическая практика II года Республики», об уроках французской буржуазной революции 1789–1794 г. Во исполнение циркуляра т. Луначарского. Отв. т. Котвицкая, консультация и помощь в подготовке материалов т. Ерошенко.

В помощи и консультации Барбара не нуждалась, просто ей хотелось, чтобы имена ее и Кости встали рядом, и когда уполномоченный кинокомитета т. Хмара диктовал белокурой, из польских беженок, машинистке Зосе важный документ, Бася предложила внести в последний пункт т. Ерошенко. Ученое название лекции – «Социально-политическая практика II года Республики» – придумал тоже не т. Хмара.

С первым пунктом, киевским, справились легко и быстро. Выбрали три участка для засъемки неподалеку от вокзала, договорились с комсомольцами, красноармейцами и железнодорожниками. В пасхальнике приняли участие все без исключения члены кинобригады, расчищая привокзальную площадь от мусора. Улизнуть пытался только Генералов. По-режиссерски расставив товарищей по местам, он хотел делегировать полномочия засъемщикам и возвратиться в гостиничный номер. Свое решение он объяснял срочной необходимостью заниматься четвертым пунктом, а именно написанием сценария героической кинодрамы, для чего был должен творчески уединиться с юной Кристиной Агапкиной и в спокойной обстановке нанести решающий удар по теме борьбы с контрреволюцией. «Уединиться вы успеете, – твердо сказал Зенькович. – Бригада вас хоть на неделю уединит. Но пренебречь коммунистическим пасхальником для советского режиссера немыслимо». Опытная Соня Гнедых, испепеляя Крысю взором, поддержала Зеньковича. «Вы нас неправильно поняли! – оправдывался режиссер. – Я не думал пренебрегать. Наоборот, я хотел внести максимальный вклад в коммунистическое строительство. На участке, где я сильнее всего». Бася вечером выразила Косте недоумение – почему Генералов собирался писать кинопьесу без нее, без Барбары, ведь в документе четко указано: ответственной сценарщицей является т. Котвицкая. «Ты бы хотела внести максимальный вклад в строительство? На участке, где Генералов сильнее всего?» Бася сочла необходимым обидеться и целых две минуты дулась.

Поработали, между прочим, неплохо. Под ярким солнцем, прозрачным небом, на теплом воздухе, под бодрую музыку. Коммунистический секстет им. т. Шаумяна увлеченно наигрывал любимую комсомольцами песню «На баррикады». Польского, как водится, происхождения, однако с пушкинскими рифмами.

Тяжкий млат,

куй булат!

Твой удар

в сердцах родит пожар!

Мужчины таскали крупный мусор, Бася с Агнией Карпенко собирала в ведра мелочь – проржавевшие стреляные гильзы, заскорузлые бинты и малопонятные тряпки. Юная Агапкина и опытная Гнедых в компании комсомолок сметали метлами в кучи подсолнечную шелуху, нескуренные дезертирами, петлюровцами и белогвардейцами обрывки декретов и воззваний.

Спекулянтки и привокзальные шпанята с любопытством взирали на диковинное действо. Не вполне было ясно, к чему в большей степени их любопытство относится – к бегающим с камерой засъемщикам или чокнутым советским энтузиастам. «Вот ведь понаехали», – как-то услышала Барбара за спиной.

Ерошенко, работая с камерой, встретил знакомцев с Большой Васильковской: Геннадия Горобца и Рейзе Лускину, тоже пришедших поглазеть на придурковатых. Рейзе сразу же включилась в процесс свободного труда, таская щепки и ловко попадая в кадр. Горобец, тот больше интересовался аппаратом.

– Это французский, «Пате»? – спросил он, забыв поздороваться с подозрительным налетчиком-маузеристом.

– Французский, но не «Пате», а «Дебри». – На сей раз Ерошенко с нахалом не церемонился. – Что без толку стоишь? Помоги повернуть. Ногу, ногу придерживай, мелкий. Вот так.

Мимо с мусорным ведром проходила Бася. Потрясающе красивая, невероятно трогательная. Вопреки опасениям вовсе не испорченная повязанной по распоряжению режиссера косынкой.

* * *

Пятый пункт программы кинокомитета Ерошенко понял буквально. На второй день пребывания в Житомире сходил в свою бывшую гимназию, нынешний учительский институт, и, предъявив мандат, разжился наглядными пособиями: картами и картинками. Жалко, не было модели гильотины, он приволок бы и ее. Циркуляр Луначарского догнал бригаду в Киеве; нарком, как и тогда на Брянском вокзале, но теперь вполне официально рекомендовал читать публичные лекции с целью смягчения нравов после ужасов гражданской войны. Смягчать нравы Бася согласилась с радостью.

Набрасывать лекцию она решила за городом, вместе с Костей. Генералов с Агапкиной плотно занялись сценарием, Зенькович с Агнией отправился в военный комиссариат, Соня Гнедых обсуждала с Лидией однообразные мужские достоинства.

Кстати о Лидии. В Киеве эта порочная особа внезапно объявила о желании ехать с кинобригадой в Житомир. В пайке как таковом сапфистка не нуждалась, но хотела быть вместе со всеми. Генералов и мужчины не возражали. В выделенном бригаде домике ее назначили помощницей коменданта, так в итоге и не избранного. Лидия никому не мешала, скорее наоборот – внушала надежды мужчинам (не Косте) и развлекала женщин (не Басю). Последнее, чем она под секретом поделилась с товарками, был захватывающий рассказ о сбывшейся в Киеве мечте – любовнике цвета эбенового дерева, сенегальце из прошлогоднего французского десанта. По словам сапфистки, он сознательно перешел на сторону революции, по мнению Агнии – застрял в одесском бардаке и не успел убраться на корабль. Барбара слушать про сенегальца не стала. К чему ей чужие негры, когда рядом родной человек?

Поискав подходящее место, Бася с Костей устроились над Тетеревом. Под теплым солнцем, медленными облаками. Лекцию придумывать не хотелось, в голову лезло чёрт-те что. Если бы уединиться в той вон рощице… «Котвицкая, тебе не совестно – чем ты лучше несчастной Лидии?» «Но я ведь не о неграх». «Так ты еще и расистка?» «Отстань». «Вот Костя, он думает о другом». «Конечно. О киевлянке своей синеокой».

– Котька, о чем ты думаешь?

– Ни о чем. А ты?

– И я. Правда, хорошо?

– Правда.

Ни о чем не думать Костя не умел. Говорят, так умеют индийские йоги, но какой из русского интеллигента индийский йог?

…Они шли здесь. Каких-то триста лет назад. Свирепые запорожские курени – творя те кошмары и ужасы, что воспел в своей волшебной повести длинноносый меланхолик из Нежина. А позже, в шестьсот сорок восьмом, в гадяцкой сотне полтавского полка шагал на ляха пращур, Курило Ерошенко. Свирепый и немилосердный, как и храбрые его товарищи. А навстречу выезжала свирепая и немилосердная шляхта, маршировали искусные в убийствах жолнеры, мечом принуждавшие хамов к повиновению. Палили, вешали, вбивали на кол. А среди шляхты, подкручивая ус, восседали в седлах свирепые паны Котвицкие. Дымилась в поле русская, польская кровь. Одинаково густая, одинаково багровая. Два враждебных от века, ненавидящих друг друга племени…

– Ты ведь думаешь, Костик, думаешь. О чем?

– Да ни о чем, Баська. Честное слово.

– Не врешь?

– Не вру.

…Свирепый Наливайко, свирепый Остряница, свирепый Богдан, свирепый Железняк, свирепый Гонта, горы трупов на выжженных улицах Умани.

«Чом ви ляха не ріжете?..»

«Будем різать, тату!»

«Не будете! не будете!

Будь проклята мати,

Та проклята католичка,

Що вас породила!

Чом вона вас до схід сонця

Була не втопила?

Менше б гріха: ви б умерли

Не католиками;

А сьогодні, сини мої,

Горе мені з вами!

Поцілуйте мене, діти,

Бо не я вбиваю,

А присяга». Махнув ножем –

І дітей немає!

Попадали зарізані.

«Тату! – белькотали, –

Тату, тату… ми не ляхи!

Ми…» – та й замовчали.

Чуть южнее Житомира, в Кодне, коронный обозный Юзеф Стемпковский, по прозванию Страшный Иосиф, полтора столетия назад переказнил, усмиряя мятеж, сотни и сотни обезумевших мужиков. Перебивших перед этим, люто и немилосердно, тысячи людей – за свои действительные муки, но в тех муках чаще неповинных. Усiх, за все, щоб ураз i назавжди… Кого жалеть? Екатерина Великая, та мужиков, объявивших себя царским войском, не пожалела, помогла польской шляхте задавить, затоптать русский бунт. А ты, по ком бы плакал ты?

Не подозревая, о чем размышляет Костя, Барбара думала о том же самом. Вот она перед нею, воспетая Гощинским, Мальчевским, Словацким, щедро политая кровью земля. Жуткий князь Иеремия, беспощадный и хитрый Хмельницкий…

– Wiesz co, Koćko?³³

– Co, głupia?³⁴ – повернулся он. «Тату, тату… ми не ляхи! Ми…»

Бася, сияя, откинулась на пальтишко на прохладной еще земле.

– Bar wzięty! – Призывно распахнула руки. – Straszny Bohun porwał mnie na zawsze³⁵.

Странным для многих словам Костя не удивился. Только хмыкнул в такт недавним мыслям:

Lecz Skrzetuski w Równem siedzi

i szabelkę ostrzy³⁶.

Басе живо представились благонравный до смертной тоски Скшетуский, жирный пьяница Заглоба, отупевший от целомудрия Подбипента, омерзительный ловчила Жендзян – jam nie chłop…³⁷ Только их тут не хватало, в ее и Костика Житомире.

– Пусть Скшетуский засунет свою саблю себе… знаешь куда?

– Бася…

Скажите, пожалуйста, сколько укора в голосе. Неужто из-за Сенкевича? Да если бы не патриотические фантазии хваленого ноблисты³⁸ и российского псевдоакадемика, сколько бы польских ребят не полегло в Полесье, в Белоруссии. И здесь на Волыни, по другую сторону фронта. Сейчас – и тогда, в империалистическую, в австрийских, будь они прокляты, легионах. За воспетую Сенкевичем мифическую Польшу – до Днепра и до Черного моря.

– А зачем ты так говоришь? – вскинулась с обидой.

– Прости.

Ну вот, смутился окончательно. Растерялся, расстроился. Баха, тебе не стыдно? Ведешь себя как баба.

– Ладно, Костик, я сама виновата. Не сердись. Просто я тебе завидую безумно. Ты дома. Мне тоже хочется. К папе, маме, Мане.

Улыбнулся, слава богу. Уф.

– К знаменитому коту?

– Про кота-то я ничего и не знаю. Мама про кота не написала.

3. Акт третий, польский

Знаменитый кот – Тени Сараева – Аттентат на Мокотовской – Великое преломление зонтиков

Въстала обида въ силахъ Дажьбожа внука.

(Слово о полку Игореве)

Неприятель отбит на левом и поражен на правом фланге.

(Л. Толстой)

То обстоятельство, что в письме пани Малгожаты ничего не говорилось о коте, отнюдь не означало, что о Свидригайлове нечего было сказать. Если Котвицким пришлось пережить эвакуацию и частично русскую гражданскую войну, то на долю знаменитого кота выпала оккупация Варшавы немцами. Разумеется, та первая оккупация не шла ни в какое сравнение со второй, но и она оставалась оккупацией. Можно сказать иначе: именно первая оккупация оккупацией в тогдашнем смысле слова и была. Вторая станет чем-то другим, запредельным, для чего не нашлось бы в ту пору подходящих определений.

В первую очередь следует ответить на беспокоящий читателей вопрос. У кого остался кот в покинутой христолюбивым воинством столице Царства Польского? Ответ совершенно ясен. У дедушки, в доме на Мокотове, неподалеку от тянувшейся с севера на юг Новоалександрийской улицы, ставшей в шестнадцатом году Пулавской. Допуская, что не все разбираются в топографии Варшавы, поясним: Мокотов это южная ее часть, долгое время городом не считавшаяся. Незадолго до войны власти, еще русские, разобрали устаревшие форты и поделили Мокотов на участки. Чем и воспользовался экстраординарный профессор, не пожалевший скромных сбережений и обеспечивший семью недвижимостью. Место было не совсем глухое, по будущей Пулавской пустили электрический трамвай.

Нетрудно угадать и последующий вопрос. Почему остался дедушка в Варшаве? Ответ очевиден и здесь. Спасаться у москалей – подобного варианта герой Января не рассматривал. Уговаривать его не пытались. В конце концов, несмотря на инциденты в Калише, немцы были европейским народом. Для пана Кароля – таким же европейским, как русские, для дедушки – европейским в отличие от кацапов. Последние, как и прежде, оставались для старца монголами, присвоившими себе европейское обличье, укравшими сходственное с польским наречие и усвоившими начатки французского – подобно неграм в Дагомее, что лишний раз подчеркивало рабскую их сущность.

За три года пребывания немцев в Варшаве во взглядах дедушки произошел серьезный сдвиг. Осень восемнадцатого он встретил в убеждении, что пруссаки немногим лучше русских. Трудно сказать, до чего бы он дозрел лет через десять независимости – через год после l’Armistice дедушку свезли на кладбище в Служеве. Сдал он как-то очень быстро. Возвращения своих дождался бодрым – и немедленно начал болеть. Часто заговаривал о Франеке, о своей вине, даром что никому, ни пану Каролю ни пани Малгожате, и в голову не приходило в чем-то инсургента обвинять.

Вернейшим другом деда оставался Свидригайлов. Полурусский американец стал идолом всех местных огородов и мечтою всех окрестных кошек, для большинства несбыточной – разорваться на части знаменитый кот не мог. На вольном воздухе полудачного Мокотова он сделался еще огромнее, чем прежде.

Жители Пулавской, Дольной и Бельведерской долгие месяцы вспоминали потом, как в восемнадцатом величественный зверь сопровождал колонну ошарашенных, ничего не понимающих ландштурмистов – с победительно поднятым, распущенным подобно знамени хвостом. У непосвященных в тайны Польской военной организации могло бы сложиться впечатление, что немцев конвоировали не обвешанные ружьями парнишки, а грозный хищник, присланный на Вислу самим Вудро Вильсоном во исполнение главного пункта программы всеобщего мира – создания an independent Polish state… which should include the territories inhabited by indisputably Polish populations³⁹. Дедушка, во всяком случае, неоднократно подчеркивал: в освобождение Варшавы от швабов его усатый друг внес более весомый вклад, чем подозрительный усатый тип, привезенный пруссаками из Магдебурга. Дедушка понимал, что он несправедлив к Начальнику, но антипатия была сильнее.

* * *

Под утро, ближе к девяти Мане привиделся сон. Берег теплого моря, Средиземного, Черного. Зеленые волны, галька, песок, водоросли, запах йода. Музыка в отдалении – в Севастополе, Ялте, Керчи. Идти бы, радоваться, ан нет – постоянно впивается что-то в ноги, ракушки царапают ступни. Всё сильнее, сильнее, словно бы живые… Да что же такое, холера…

– Это ты, чертов кот?

– Мау.

– И что тебе надо, скотина?

Нисколько не обидевшись, животное прошествовало по полу от конца кровати к изголовью. Приподнялось на задних лапах и поставило морду аккурат возле Маниного плеча. Чуть раскосые рысьи глаза излучали благоволение.

– Хочешь поговорить? – зевнула Котвицкая junior. – Скучно? И это повод меня будить?

– Мау.

– Ты негодяй. – Кот не смутился, вытянул лапу, словно хотел погладить Мане руку. – Который час уже? Ого. И о чем мы будем говорить сегодня? Обо мне мы беседовали вчера, о Пилсудском и Дмовском в воскресенье, о Фоше и Черчилле третьего дня. О большевиках не стоит, зачем тебя пугать. Не боишься? Тогда давай о Баське. Гут?

Зверь шевельнул мохнатой головою. Будто бы кивнул. Маня не удивилась. Еще на Мокотовской было замечено, что Свидригайлов различает интонации и считает необходимым реагировать на вопросительную.

– Только не лезь на кровать, мама этого не терпит. Так что у нас Бася? Помнишь ее?

Словно бы задумавшись, кот прищурил левый глаз. Что он мог помнить, почти шесть лет спустя? Но когда Котвицкие вернулись, он их, им показалось, признал. Папа объяснил данный факт прозаически: «Видит доброе отношение и отвечает взаимностью». Мама предпочла, однако, верить в фантастическую память зверя.

– Ждешь хозяюшку? – Глаз приоткрылся. Мррр. – Все мы ждем ее, кошатина. Только вот не дождемся никак. В Москве наша Баха, столице Интернационалки. Знаешь, что такое Интернационалка? Хорошо тебе, звереныш. Ни китайцев ты не видел, ни латышей, ни мадьяр, ни… – Правильное воспитание не позволило Мане сказать, каких еще русских ужасов не видел варшавский кот. – Только немцев раз проконвоировал. А Баська живет среди них, как заложница. Но ты не думай, добрый кот, не всё так плохо. Она на службе. И живет, говорят, не одна, а с министром. По-большевицки – наркомом. То ли с этим вот, с бородкой, – Маня вынула из тумбочки и предъявила коту афишку с фотопортретами народных комиссаров, – то ли с этим, усатым, в военном кителе. Тебе какой больше нравится? – Кот, прищурившись, что-то промурчал. – Никакой? Мне тоже. А какой не нравится меньше? С козлиной бородкой, он в Совдепии главный интеллектуалист, просвещением заведует. Староват? И я так думаю. А усатый, он у них… Фигаро здесь, Фигаро там, но числится по делам национальностей. Что такое по делам национальностей? Черт его знает. Зато молодой, экзотичный. Ты не смотри, котяра, что фамилия москальская. У большевиков псевдонимы, они ведь тоже из подполья повылазили, как наши пэпээсовцы и пэовисты⁴⁰. На деле он какой-нибудь Сталинян или Сталинидзе. Глянь, какой веселый, глазки щурит, щерится. Только он да Ленин улыбаются, другие все серьезные как крабы. Красавчик… горный орел… сволочь.

Кот, могло показаться, снова кивнул. Мрукнув, положил на лапы голову и распушил усы – поимпозантнее, чем у польских и большевистских подпольщиков. Вытянул шею, чтобы Маня смогла почесать у него за макушкой.

– Представляешь, котька, Анджей Высоцкий был к Баське неравнодушен. Но отошел, как говорится, в сторону. Ради Кости Ерошенко, надежды русской филологии. И теперь вот Сталинян. Павлик в Ростове на кладбище, у Костика бедного и могилки нету, а у горца кабинет в Кремле и министерство. Ахмет, киргизский хан, дел польских департамент. Но Баська от горца убежит, ты не думай. Да и чепуха всё это, зачем ей старики и горцы. И не смотри так на меня, плакать не буду, отплакала. Давай шуруй, встаю.

Марыся положила афишку на тумбочку, рядом с купленной недавно книжкой «Большевики и большевизм в России». Потянулась, отбросила одеяло. Прогнала кота за дверь и занялась гимнастикой.

* * *

На вернувшегося в Варшаву экстраординарного профессора в университете посмотрели с недоумением. Не потому, что профессор покинул Россию – оттуда бежали и русские, кишмя кишевшие в те годы в бывших вислинских губерниях. И не потому, что вернулся на родину – кому он нужен в Берлине, Париже или Вене? Новой университетской администрации не вполне было ясно, что именно ростовскому беженцу, бывшему русскому профессору понадобилось в польском Варшавском университете.

«Вы, должно быть, рассчитываете на благодарность за вывезенные в Россию материальные ценности?» – любезно, с характерным львовским выговором осведомились в деканате философского факультета. (Структура университета поменялась радикально, истфила более не было.) Пан Кароль не ответил и вышел, не попрощавшись. Получилось не очень вежливо, но он и зашел туда для очистки совести, так сказать для отчета – и уж точно не ради того, чтобы сносить изысканное хамство сползшихся в Варшаву габсбургских верноподданных. На кафедру классической филологии он заходить не собирался: ею заведовал один из множества австрийских пришлецов, ко всему – состоявший до войны в краковских стрелковых организациях. Дома тема стрелков было табу, встречаться с ними, негодяями, говорить – такое представлялось невозможным. Как потом расскажешь Госе?

Этим приключения пана Кароля в хмурое октябрьское утро девятнадцатого года (Деникин еще наступал на Москву) не ограничились. Выйдя на Краковское Предместье, он столкнулся с прежним коллегой, доцентом бывшего истфила. Тот до войны исследовал опаснейший предмет, историю Польши восемнадцатого столетия, и славился умением ходить по склизким камешкам без наималейших ушибов – навык, недоступный пану Каролю, ушибавшемуся даже на почве классической филологии и не представлявшему, что могло быть иначе. Ценное для патриота искусство помогло доценту в пятнадцатом. В конце июня, перед самой эвакуацией, он в меру демонстративно подал в отставку – и в октябре преподавал уже в новом, свободном и польском университете, возрожденном генерал-губернатором освобожденной Варшавы генерал-полковником Гансом Гартвигом фон Безелером. (Искренним другом польского народа, государственности и культуры, как справедливо отметил доцент в пространной статье и в адресе, подписанном вкупе с иными Kulturaktivisten.)

«Господин Котвицкий! – закудахтал он теперь, неестественно громко, по-русски, смущая прохожих обилием словоерсов. – Не верю глазам-с. Загостились у москаля, загостились. Тем не менее искренне рад-с. Намерены восстановиться? Нет-с? Оно и верно-с. Ваш университет остался в Ростове-с, у генерала Деникина-с, на Юге России-с. А что же дочка ваша старшая? Говорят, в Москве-с, на службе-с, только вот беда, запамятовал какой. Не в ЧК ли часом подвизается?»

Пану Каролю захотелось влепить историку Польши пощечину – по довольной жизнью, сияющей патриотизмом физиономии. Не влепил. Краковское Предместье-с, неловко-с. Храм науки рядом. Ставший чужим, но родной. Да и ему не двадцать лет, хоть бывший уже, а профессор. Спокойный и уравновешенный, natura et positione⁴¹.

Прощаться с негодяем не стал. Презрительно ухмыльнулся – отныне презрение стало оружием, – по-военному развернулся и, твердо ступая, направился в сторону Замковой площади. Сжимая пальцы в кармане пальто и беззвучно урча под нос, для успокоения нервов, мелодию старого вальса. Твари, подлые твари. Убийцы.

В минуту irae профессору было трудно судить sine studio. В скором времени он убедился – порядочные люди в университете не перевелись. Их было больше, чем непорядочных, но они, как то бывает, менее бросались в глаза. Через знакомых ему предложили место в недавно открывшейся мужской гимназии, преподавателем древней истории и словесности. На другом конце миллионного города, всего лишь с одной пересадкой в трамвае. «Кароль, только не поцапайся с директором», – просила пани Малгожата, провожая мужа на встречу с администрацией. Опасения были напрасны. «Чем вы занимались до пятнадцатого года?» – этого у профессора не спросили, что же касается квалификации, то о ней знал всякий варшавянин, небезразличный к наукам о древности. «Наши мальчики еще не представляют, до чего им повезло», – заявил взволнованно директор.

Любопытная деталь. Вскоре профессору стало известно, что в истории с гимназией принял участие кое-кто из мэтров новой кафедры – то ли заведующий из краковских стрелков, то ли сам Тадеуш Зелинский, временно отпущенный большевиками из Петрограда в Варшаву. Последний вариант был чрезвычайно лестен, тогда как первый примирял с действительностью, возрождая, хотя бы отчасти, веру в интеллигенцию.

* * *

Позавтракав, пани Малгожата удалилась в кабинет и застучала по клавишам «Ундервуда». Работа у нее была надомной, а потому почти всегдашней, позволявшей отвлечься, забыться. Пан Кароль по четвергам, как правило, бывал свободен. Маня тоже – насколько может быть свободной девушка, вынужденная приготовляться к дополнительному экзамену, необходимому для записи в университет.

Именно так. В новый варшавский университет принимали и женщин. Пока их было мало – недостаточный уровень подготовки, девическое безразличие к наукам, – но они уже были, начиная с осени пятнадцатого. Профессору новшество пришлось по вкусу. Если бы женщин принимали в тринадцатом, то может и Барбара сейчас была бы рядом. Мане нововведение нравилось меньше. «Если бы Склодовская училась в Варшаве, – убеждала она мать, – она бы не вышла за Пьера Кюри и не стала бы ноблисткой». В самом деле, записаться на курс, чтобы уехать в Париж, это да. Но учиться, оставаясь дома? Профессор был неумолим. «Ты еще скажешь нам спасибо, детка. Перед тобой откроется столько…»

Пока же перед Маней открывалась лишь латинская грамматика – в женской гимназии латыни не было и для записи на филологию нужно было сдать недостающий экзамен. А поскольку по четвергам профессор был свободен… Отгородившись от отца газетой, Марыся тщилась оттянуть свидание с Цицероном.

– Манечка, а что у нас в театре и кино? – неожиданно поинтересовался профессор.

Вопрос вселял надежду. Маня пробежалась по анонсам.

– В «Колизее» всё еще Вера Холодная, «Отчего на сердце грусть».

Профессор хмыкнул. В самом деле – отчего? Вопрос сугубо риторический. Мане же подумалось иное: вот она, жизнь после смерти. Актриса год как умерла, в скованной холодом и страхом Одессе, а ею, живой и прекрасной, по-прежнему любуются в Варшаве, и будут любоваться еще десятки лет. Положительно не стоит доживать до старости. Жаждете вечной молодости? Вам поможет испанский доктор Грипе.

– Сегодня последний день, папа. Есть еще одна премьера, в «Стильном», у Саксонского сада. «Сараевская трагедия 1914 года. Убийство эрцгерцогской четы».

– Только не это, Марыня. И тема, и имя…

– Я тоже так думаю. Начало в пять. Может, я схожу с Анджеем и Асей?

– Вряд ли Анджею будет интересно.

– В Пти-Трианон «Трагическая мельница», восьмой эпизод сериала «Judex».

– Терпеть не могу сериалов, – признался профессор. – Есть что нового в Верхней Силезии?

– Всё то же. – Перемена тематики разочаровала, но все же не Цицерон. – Зовут спасать.

– Значит, ничего хорошего.

– Аська страшно переживает за Богуся, скоро третье мая, будут манифестации. Вот, послушай, интересное. Прыжок с третьего этажа. Душевнобольная Сара Нохумсон, жительница Вильно, привезенная в Варшаву для помещения в лечебницу. Умерла на месте. Мда. – Маня поискала глазами более приятной информации. – Добровольческий женский легион…

– Хочешь записаться?

– Как-нибудь на днях. Мазуры, плебисцит. Столько плебисцитов, папа. Мазуры, Верхняя Силезия, Спиш. Разве можно выиграть на всех?

– Теоретически да. Но если продолжать войну в России…

От русского вопроса Маня уклонилась. Опять заглянула в анонсы, на сей раз в театральные.

– В Большом дают «Аиду», а завтра «Цирюльника». Во «Всячине» – «Богему». В Польском «Много шума», в субботу «Пигмалион». Давайте сходим на «Пигмалиона». Все вместе, с мамой. Анджея, позовем, Асю. Сбор пожертвований на тешинский плебисцит. Мы сдавали?

– Сдавали, Маня. И на Мазуры, и на Катовицы, и на помощь Спишу и Ораве. Что еще?

Маня перевернула страницу. Тьфу, опять Россия. Ну да ладно, авось обойдется.

– На подольском участке фронта артиллерийские бои. Вражеский летчик сбросил бомбы, безрезультатно. В северной части волынского участка разведочные действия. Вылазка неприятеля через Случь захлебнулась под огнем пулеметов. Наши самолеты атаковали Чуднов. Где это?

– Насколько знаю, рядом с Житомиром, родиной бедного Кости Ерошенко.

– Ясно. Успешно обстрелян железнодорожный вокзал, движущийся обоз и подразделение конницы. Большевицкие атаки в Полесье. Папа, когда же будет перемирие, сколько можно? Почему большевики не согласятся вести переговоры в Борисове? Какая им разница?

– Потому что не идиоты. Им предлагают перемирие лишь на борисовском участке, тогда как на других…

– А по мне, так хуже идиотов.

– Утописты, но не идиоты.

Ну вот, не обошлось. Маня ощутила, как накатывает злость. Только б не сорваться. Бросила, глядя в сторону:

– Я знаю, ты почти за них.

– Маня!

– Все в порядке, папа. Ты рассуждаешь высшими категориями – всеобщего блага, права наций, социальной справедливости. А я как баба, которой хочется, чтобы красные были подальше от дома. И чтобы…

– Маня, прекрати. Хочешь, чтобы мама услышала? Мало нам горя. Ничего нет про Мережковского?

– Нет. Про аресты поляков есть. Из Минска передают: в Москве арестован польский комитет по делам беженцев, помещение на Лубянке номер 17 опечатано. В кафе «Варшавское» хватают всех, кто обращается к прислуге по-польски. Что ты так смотришь? Красные провокаторы на улице заговаривают с прохожими на польском языке. Удостоверившись, что перед ними поляки, арестовывают. Куда исчезают люди неизвестно, информации чрезвычайка не предоставляет. Тебе мало?

Пан Кароль встал и отошел к окну. В Риге, верно, пишут, что арестованы все латыши, а в Тбилиси – что все грузины. Но если что-нибудь случится с Баськой…

– Они уже здесь! – выпалила Маня. – Вот: на углу Нововейской и площади Спасителя схвачен большевицкий агитатор. Бронислав Вольский, он же Миллер, сорок четыре года, столяр. Убеждал солдат не воевать за безнадежное дело. Арестован прохожими. Окружным судом приговорен к году и трем месяцам тюрьмы.

Пан Кароль вернулся. Сел рядом.

– С нашими прохожими Польша не погибнет. По чем теперь слово в свободной и независимой? Год и три месяца?

Маня разозлилась окончательно.

– В Совдепии такого столяра матросы шлепнули бы на месте. Одному тебе всё безразлично. Тебе и пану Высоцкому. – Зло передразнила: – Бедный Костя… Конечно. А кто с ним это сделал?

Скомкав газету, убежала плакать. Предварительно пришлось прогнать залезшего на ложе Свидригайлова.

Папа деликатно постучался через час. Сообщил, что по-соседски заглянули Анджей с Асей, предлагают наведаться в кино. Лично он предпочитает, не ставя в известность маму, посмотреть «Сараевскую трагедию». Любопытно всё же, как синеасты ее изобразили.

Выбор между Францем-Фердинандом и Цицероном для Мани трудности не представлял – даром что смерть оратора была много ужаснее смерти эрцгерцога. Мертвому Фердинанду не втыкали в язык булавок, не выставляли головы и рук на сараевском форуме. Блажен кто посетил сей мир… Папа этим себя утешает?

* * *

Просмотрев историческую драму о начале европейской войны и «нравах при дворе императора Франца-Иосифа» – так значилось в анонсе, – вчетвером доехали трамваем до Ротонды. Бывший экстраординарный повез Марысю дальше, на свидание с Цицероном, а Высоцкий с Асей вышли, решив поужинать на Мокотовской, в ресторанчике с немецкой, польской и французской кухней. Заведение располагалось неподалеку от редакции, Высоцкий забредал туда порой на чашку кофе, случалось – и на что-нибудь покрепче, и последнее начинало беспокоить родителей. «Но сегодня он будет не один, – трезво рассудила Ася, сворачивая с круглой площади на улицу, помнившую знаменитого кота. – По бокальчику сухого, и всё».

Свободных столиков в зале не оказалось. Метрдотель показал: вон там, господин репортер, сидит господин Мацкевич. И действительно, возле окна в одиночестве, вернее в компании трех откупоренных бутылок, скучал приятель Высоцкого, известный журналист и стихотворец, бывший футурист, после пребывания в революционном Киеве к футуризму сильно охладевший. Заметив Анджея, Мацкевич оживился. Увидев рядом Асю, расцвел.

– Пани Гринфельд, как увижу ваши серые глаза…

Язык его почти не заплетался и на ногах он держался твердо. Деликатно коснулся Асиной руки губами и присовокупил еще несколько не вполне разборчивых строк, совершенно не футуристично срифмовав в финале «тополя» с «полями».

Синеверсия сараевской трагедии была довольно долгой: венские нравы, сербский заговор, австрийское бесчувствие, берлинские козни. Ася капитально проголодалась и теперь, не вслушиваясь в болтовню Мацкевича, повела решительное наступление на принесенный венский шницель. Приятнейшая сухость «Пино Нуар» из Рейнской области великолепно подчеркнула вкус искуснейше прожаренной телятины. Все же родители преувеличивали угрозу. Лишить Анджея невинного удовольствия – после всего, что он пережил? У него даже девушки нет до сих пор. К кому он ходит, бедненький?

Лишь разделавшись со шницелем на четверть, Ася уловила обрывки разговора.

– Говорят, Леонардо с трудом нашел натурщика для своего Иуды – а тут их сразу пятеро, – говорил ее брат стихотворцу.

– Три дивизии – не желаешь? – отвечал стихотворец брату.

– Не все столь колоритны. Толпы заурядных русских мужиков, по мобилизации, что с них взять.

Заинтересовавшись предметом беседы, Ася вгляделась в зал. Предмет обнаружился чуть поодаль – пять персон в незнакомых, новеньких, зеленовато-коричневых френчах с огромными нагрудными карманами и широченными петлицами на высоченных, королевско-имперского фасона воротниках. Was ist das, mein Gott? Очередная военная миссия, очередная униформа польских сил? На познанцев вроде бы не походили, галлеровцы, те и вовсе щеголяли в голубом. Коварные чехи? Или пострадавшие от чешской агрессии мадьяры? Но при чем тогда русские мужики? Венгры с чехами мобилизуют русских? Наконец она сообразила: да это же знаменитые «украинцы» головного отамана Петлюры, о которых вдруг заговорили все газеты. Одни с негодованием, другие – с непонятным публике восторгом. Новые братья поляков. Получившие от польского брата сначала в ухо, следом в рыло, потом под дых и в пах, а теперь умолявшие бойкого родственника: не бросай, подлец!

– Господа, что за шутки, – строго заметила Иоанна. – Если я правильно понимаю политику, это наши будущие союзники в кровавой борьбе с большевизмом.

– Союзники-подгузники, – срифмовал по-русски Анджей. И по-русски же добавил, в сторону от Аси: – Если обделаемся, будем валить на них. Они-де нас позвали, а мы не справились с позывом.

Мацкевич, не сдержавшись, прыснул. Ася прикинулась, что отродясь не знала русского. Анджей отпил «Пино» и снова сделался серьезным.

– Жалко, в жизни будет не смешно. Платить придется кровью.

Мацкевич бесшабашно встряхнул головой – уже начинавшей седеть, но пока что скорей импозантной.

– Не грусти, – сказала Ася брату. – Какой еще союз? После Львова?

Мацкевич согласился.

– Верно. – Помедлив, он с видимой неохотой поднялся. – Страшно не хочется вас покидать, но увы… Нужен срочный материал о польско-украинском союзе. Анджей, не беспокойся: я буду гипер-, супер- и архикритичен. Нашему усатому не поздоровится.

– Не переусердствуй. А то не поздоровится редакции.

Распрощавшись – особенно широкая улыбка досталась пани Гринфельд, – Мацкевич удалился. Ася потыкала ножиком в шницель. Укоризненно заметила:

– Вы оба играете с огнем. Ведете себя, как при царском режиме. Вот обвинят вас в большевизме, будете знать.

– Меня? После двух кубанских походов? Единственная польза от всей этой гнусности – я навеки получил индульгенцию. Чист аки агнец. Герой борьбы с большевиками. За ценности и ценные бумаги.

Ася, далеко не впервые, ощутила непонятную многим гордость. За него. Столько всего хлебнуть и не озлобиться. Другие словно озверели, а он…

– Анджей, давай еще по бокальчику? Между прочим, мама боится, что ты передумаешь возвращаться на курс.

– С чего бы? Осенью вернусь. Буду студентом вместе с Маней. Вечная юность – плохо?

– Великолепно. Вечная юность вечного оптимиста. Знаешь…

В этом месте Асю прервал на полуслове сипловатый, не очень приятный голос – такие бывают у незадачливых посетителей мест, о которых хорошим девушкам думать и знать не положено.

– Шановные пан и пани, вы позволите?

Сказано было по-русски, с претензией на польскость. От неожиданности Ася вздрогнула. Вгляделась. Рядом со столиком возвышалась фигура в хаки. Ася не сразу, но всё же сообразила – одного из тех пяти субъектов в невиданных, нездешних мундирах. Нечто чернявое с невоенными, вислыми, словно приклеенными усами. Анджей, оторопев, поставил на столик бокал.

– Не узнаете, штабс-капитан? – снова пророкотало по-русски, на сей раз без претензий. – Мир тесен, ваша Варшава тоже.

Анджей мучительно припоминал. И наконец ответил. Медленно, непривычным Асе голосом, словно выталкивая из горла застревавшие в нем слова.

– Отчего же? Прапорщик Шкляров.

«Рад вас видеть», «какая встреча», «присаживайтесь» – этого прапорщик Шкляров не дождался. Чуть помедлив, он без приглашения опустился на освободившийся после Мацкевича стул. Улыбнувшись Асе, сообщил:

– Ныне сотник. Сотник Шкляров, шановная пани.

Анджей не улыбнулся.

– Сотник – это поручик?

Бывший прапорщик, ныне сотник покачал указательным пальцем.

– Это при московском царе псевдоказачьи сотники были поручиками. Украинские сотники – капитаны. По-польски – майоры.

Ася поморщилась. Что за жаргон? «При московском царе». Стало быть, это не выдумки газетчиков, будто «украинцы» Петлюры играют в куклы времен Мазепы и Августа Сильного?

– Растете, – резюмировал Анджей.

На секунду, всего лишь на одну, голос сотника сделался ледяным.

– Кое-кого перерос, господин штабс-капитан.

Анджей не отреагировал. Ну и славно, подумала Ася, ощущая всё большее беспокойство.

Сотник не уходил. Что-то говорил, о чем-то спрашивал. Анджей отвечал по большей части односложно: «да», «нет», «хм». Тем не менее Ася поняла: в большую войну они служили рядом, на Юго-Западном фронте, в сибирском корпусе, в одном и том же батальоне.

Несмотря на тусклый свет, было видно – Анджей бледен. Ладони Аси сделались противно влажными – такое с ней случалось в Татрах, когда казалось, что стоящий рядом человек может по неосторожности сверзиться в пропасть. Ох, поскорее бы непрошенный гость убрался. Неужели не видит – он здесь посторонний. Впрочем, подобные типы будут посторонними везде. Куда им деться, если отовсюду уходить? Но черт, не совсем же он тупой. Ну вот, наконец-то…

– Ладно, господин штабс-капитан, – хмыкнул сотник Шкляров, – вижу, мне тут не рады. Ни вы, ни ваша дама. Гордые, высококультурные варшавяне. Эуропа. Удаляюсь.

Enfin. Понял главное, хотя Европу приплел напрасно. Ну давай же, скорее, вставай, не тяни. Официанты уже смотрят вопросительно, не поднести ли чего и ему. Снова заговорил.

– Только вот сперва помянем штабс-капитана Ерошенко…

Костю? Ася невольно зажмурилась. Ничего не понимая, но предчувствуя.

Анджей посерел. Хрипло выдавил, из глубочайших, ненавидящих душевных недр:

– Не вам говорить о Ерошенко.

Повисла короткая, невыносимо долгая пауза.

– А что? – удивился сотник, действительно или притворно. – Это всё они, московская голота, босота сибирская. Увольте, я тут точно ни при чем. И что за тон, штабс-капитан? Вы меня провоцируете?

Анджей резко встал. Пожалуй, слишком резко. Официант и метрдотель насторожились. Дама за соседним столиком – она давно прислушивалась к неприятной русской речи – вздрогнула. «Пино Нуар», всего лишь три бокальчика.

– Это вы меня провоцируете, прапорщик.

Теперь взвился Шкляров, с побагровевшим от злости лицом. Выпалил в три приема:

– Сотник! Майор! По-вашему!

Бедная дамочка за соседним столиком… Не успела освободиться от русских варваров, а они тут как тут, в военной форме. Устраивают дебош в приличном заведении с немецкой, польской и французской кухней. И зазвал их в Варшаву сам глава независимого государства.

– Прошу прощения, мосье… – произнес Анджей громче прежнего. – Мне плевать на вашу фиктивную державу и на ее фиктивные чины.

Спутники дамы на всякий случай приподнялись. Сотниковы товарищи недоуменно переглянулись. Сам сотник, только что багровый, побледнел.

– Я этого не оставлю, штабс-капитан.

Развернулся. Так стремительно, что чуть было не упал. Зацепился рукою за стул, выпрямился. Под недовольными взглядами публики медленно добрался до своих. К Анджею приблизился официант, спросил. Анджей повертел головой. Заказал вина, бутылку.

– Анджей, зачем? Я же только по бокальчику хотела.

– Не хочешь, не пей. Но учти, у тебя еще больше полшницеля. И у меня. Прости меня, Аська, я больше не буду.

* * *

Развязка наступила на улице. Пятеро «украинцев», вышедших получасом ранее, терпеливо дожидались в тени, подальше от фонаря. Анджей с Асей не сделали и нескольких шагов, как в их сторону качнулись темные фигуры. Трое приближались спереди, двое заходили с фланга. Высоцкий с любопытством ждал. На «украинцах» были занятные фуражки, вроде бы русские, а вроде бы… черт их знает. За последние три года штабс-капитан перевидал так много мундирных нововведений, что полностью утратил интерес.

Ощущая спокойствие брата, оставалась спокойной и Ася. Завтра она расскажет обо всем Марысе. Приключение обещало быть потрясающим. «Зловещие тени вынырнули из мрака на Мокотовской. Неровное дыхание, сиплые голоса, возбужденная, с сельским акцентом речь».

Голос Шклярова, хотя и возбужденный, начисто лишен был акцента. Подойдя вплотную к Высоцкому, бывший прапорщик процедил:

– Милостивый государь, вы позволили себе быть со мною невежливым. Между тем я не частное лицо, а представитель союзной державы.

Две фигуры встали сзади, чем весьма рассмешили Асю. «Хотят отсечь нас от дверей? Вот ведь идиоты. Мы дома – в отличие от них».

– Не частное? – переспросил Высоцкий. – Представитель?

– Представитель, – проговорил представитель.

– И мне следует с вами говорить как с представителем? То есть не как с особою приватною?

– Вот именно, господин бывший штабс-капитан. Не как с особою приватною. Советую извиниться. Из уважения к международному праву.

Давно Асе не было так весело. Представитель державы в гневе начисто забыл о схожем месте из «Потопа». Если, конечно, читал. Получался смешной перевертыш.

– Стало быть, представитель, – подытожил брат. – Ну что же… Именно как представителю этой вашей бывшей державы мне, господин бывший прапорщик, и хочется заехать в ваше подлое пьяное рыло. То есть не вам, а тебе. В эпоху Иуды на «вы» еще не обращались.

Ася отчетливо поняла, что братец ее не шутит и что «Пино Нуар» не только греет, но и горячит. Успела выкрикнуть: «Анджей!» Поздно – представитель державы, вопреки законам международного права, потрясенно ойкнув, отлетел к стене строения.

На Высоцкого кинулись четверо. «Тримай його, Кравчук! Вломи ему, Гындало! Родченко, бей! Гусев!»

…В сердце вскипела ярость. Как тогда, в семнадцатом, в захваченном вагоне, в потерявшей человеческий облик несчастной, обманутой серошинельной толпе – когда, сжимая в левой руке револьвер, он правой прокладывал путь к тамбуру – а потом уходил под пулями в черневший за полосой отчуждения лес.

Высоцкий сбил Гусева с ног, смазал по скуле Родченко. Пропустил удар от Кравчука, и сразу же что-то обрушилось сзади. Ноги подкосились, в уши вонзился отчаянный вопль. Взметнулся кверху, ударив в лицо, тротуар. Непонятный хруст… крик боли… мрак.

* * *

– Почему вы не в армии, господин Высоцкий? Нет, не нужно повторять старых шуточек на тему штабс-капитанства. – Трудно сказать, чего было больше в голосе комиссара Савицкого, укоризны или насмешки. – А вы, сударыня? Вашими бы ручками на рояле играть. Вы же ими…

Высоцкий с опаской поглядел на руки Аси. Сестра опустила голову. Комиссар вернулся к делу.

– Составляем протокол. – Обратился к сидевшему за бюро плотному, немолодому уже полицейскому мастеру⁴². – Давайте, пан Пепшик, у вас хороший почерк. Только ради бога без ошибок.

С улицы в окно пробивался фонарный свет. Голова гудела. Лицо и фамилия полицейского мастера показались Анджею знакомыми. Не много ли гостей из прошлого в один день, вернее вечер и ночь? Пепшик, Пепшик – неужели тот самый Алоизий Пепшик, про которого со смехом рассказывала Бася? Местная достопримечательность наряду со знаменитым котом. Он по-прежнему служит на Мокотовской? И все еще младший унтер?

Комиссар, монотонно диктуя, добрался наконец до интересного, того чего Высоцкий помнить не мог.

– В этот момент госпожа Иоанна Гринфельд… В документах следует писать «Гринфельдóва», мастер.

Наученная опытом Ася, вытянув шею, заглянула Пепшику через плечо.

– Через «у умляут», пожалуйста. «У» с точечками.

Пепшик, что-то промычав, исправил i на ü. Комиссар продолжил.

– Гражданка Иоанна Гринфельдова, урожденная Высоцкая, увидев, что гражданину Высоцкому угрожает серьезная опасность, пустила в действие зонтик, каковой переломила о голову напавшего на ее брата… Он напал со спины, пани Гринфельд, не помните?

Ася молча пожала плечами. Все происходило так стремительно…

– Напавшего на ее брата со спины хорунжего армии бывшей Украинской… Черт. Мастер, зачеркните «бывшей», все равно перебеливать. Хорунжего армии Украинской Народной Республики Гындало, после чего была сбита хорунжим Гындало с ног. Зонтик прилагается.

Комиссар указал на безнадежно сломанный зонтик. Гражданка Гринфельд странно всхлипнула.

– Мой любимый. Мама подарила на день рождения, в четырнадцатом.

– Добротная вещь. Благодарите бога, что хорунжему Гындало не угрожает сотрясение мозга, иначе б так легко замять не удалось. Оцените формулировку: «увидев, что гражданину Высоцкому угрожает серьезная опасность». И скажите спасибо студентам, а то бы пан Гындало действительно сбил вас с ног.

Ася кивнула. Не вполне пришедший в себя Анджей силился понять, к чему тут какие-то студенты. Мастер озабоченно приподнял голову.

– А если хорунжий Гындало покажет, что он пани Гринфельдову с ног не сбивал?

– Он долго теперь ничего никому не покажет, – успокоил его Савицкий. – Берите еще один лист, будем выгораживать студентов. Сколько их было, девять?

Пепшик подтвердил. Девять оболтусов, сидят в соседнем помещении, пьяные вдрызг. На фронт бы таких боевитых, в ряды.

– А кто в итоге будет виновным? – осведомился Анджей. Любовь к истине понемногу брала в нем верх. Прапорщик Шкляров, безусловно, подлец, но драку затеял не прапорщик, а напившийся штабс-капитан.

– Виновных не будет, – заверил Савицкий. – Только пострадавшие. Двое с нашей стороны, пятеро со стороны УНР.

Мастер неуверенно предположил:

– Может, большевики? Я это, про виновных.

– Где я вам возьму большевиков на Мокотовской в десять вечера? Рок, фатум, судьба. Главное, наша взяла. Всё, пан Высоцкий и пани Гринфельд, finis. Постарайтесь больше уличных побоищ не устраивать.

Смущенные Высоцкие уехали на вызванном извозчике. Комиссар поглядел на часы. За полночь, а он все еще здесь. Если бы не задержался из-за пары старых дел, не пришлось бы тратить время на дурацкую историю, заставлять Паулинку и златокудрую Моню ждать. Но в целом получилось хорошо. Доверять деликатную миссию держимордам вроде Пепшика не стоило. Повезло всем – Высоцкому, Гринфельдше, студентам-патриотам, избитым патриотами союзным офицерам. Если брать выше, повезло Республике. Но ведь истории могло и не случиться. Высоцкий, Высоцкий…

– Да, мастер, не хватает нам культуры. Чуть что не так – сразу в морду. Из приличного семейства, обер-лейтенант. – Прибывший из Галиции Савицкий в сомнительных случаях прибегал к привычной немецкой терминологии. – Замужняя дама. Студенты.

– Молодежь, – поддакнул Пепшик.

– Я их понимаю, мастер, у меня у самого после Львова руки чешутся. Но интеллигентнее надо, деликатнее, мягче. Все же Варшава. Не Ровно, не Минск.

– Точно. Вон как год назад большевичков из русского Красного Креста оприходовали. Вывезли в лесок, чики-пуки, воздух чист.

Комиссар затосковал.

– Мастер, что вы несете? Это совсем другое. И вообще всё было не так. Этого просто не было. А хорунжий Гындало и сотник Шкляров, они… так сказать… наши союзники.

– Ага. – Пепшик вытер стальное перо. – Пан Гринфельд тоже молодчина, не прогадал.

– Что?

– Я к тому, говорю, что не прогадал жидяра. Жидки ж они, известно, любят светленьких.

– Что-о?

– Ну, чтобы жиденята ихние побелели чуток. Не черные были бы совсем, а хотя бы рыжие.

Комиссар ужаснулся, который уже раз. Почему в полиции служит столько остолопов? Что на уме, то и на языке, а на уме всё та же антиобщественная муть. И это в стране, не знавшей костров инквизиции, принявшей в год Варфоломеевкой ночи акт о веротерпимости, с ее древнейшими синагогами, с братством населявших ее народов. Не потому ли, что Пепшик из русских городовых? О, не столь уж сизифов был труд по русификации Королевства. Не лишив его польского языка, царизм отравил в нем воздух. В новой Польше полицейские будут иными. Блюдущими государственный интерес и не допускающими дискредитации высокого звания.

– Заметьте, мастер, не все поляки Пепшики, – сказал Савицкий как можно спокойнее. – И не всякий обладатель немецкой фамилии еврей. Господин Гринфельд поляк евангелического исповедания. Борется за польскую Силезию, готовит в Катовицах плебисцит. Вы газеты-то читаете? Слыхали про Войтеха Корфантия, Константия Вольного, Мечислава Гринфельда?

Пепшик пожевал губами. Его непредсказуемые мысли моментально приняли иное направление.

– То-то она по ресторациям с братцем психическим шляется. Муженек в Силезии орудует, а женщине тоска. Завела бы хахаля, зонтики б целее были.

Комиссар схватился за голову, мысленно. Спровадить бы его куда-нибудь – на Волю, Прагу, Жолибож, в Радзымин, Воломин. Припомнилось: жлоб обитает где-то на Мокотове. Если постараться перевести его туда, наверняка окажется доволен – а здесь на Мокотовской, в центре города станет чуть легче дышать. Заняться этим, завтра же.

Всё же Савицкий счел необходимым поставить бывшего городового на место.

– Много себе позволяете, мастер. В стране война. Вам доводилось бывать на фронте? А то вы так ненавидите большевиков…

Комиссар всего лишь пошутил, но Пепшик сразу ощутил нытье в желудке. Такое случалось – чаще прочего с пятого по седьмой и с четырнадцатого по восемнадцатый. Подскочив со стула, вытянулся в струнку. Могучий живот сам собою исчез, из пересохшего горло вырвалось:

– Виноват-с!

Комиссар помрачнел еще сильнее. Царизм не просизифил и с языком.

4. Смягчение нравов

Граф Толстой – Революции Франции и Брабанта – Проклятые вопросы современности – Реомюр и Цельсий

Больше месяца они были вместе, а наговориться всё не получалось. Можно было иногда и помолчать, но что-то опять находилось, и они говорили, говорили, говорили. Гуляя по улицам, сидя над Тетеревом, оставаясь наедине в своей маленькой уютной комнате.

Порой разговоры бывали горячими. Слишком много накопилось на душе. Басю поразило, как сильно Костя раздражен против Толстого – которого часто вольно или невольно цитировал, а значит знал и, вероятно, любил.

– Спору нет, в «Войне и мире» он нащупал некую идею, бесспорно мудрую, ценную, если угодно великую, но постепенно довел до абсурда. И чем более абсурдные вещи проповедовал, тем убедительнее выходило. Напоминает развитие идей социализма.

– О чем ты? – не поняла она.

– О «Воскресении», конечно. Хотя такие мысли у него рассеяны повсюду.

– Ты против социальной критики? – не впервые погрустнела Бася. Костя, погрязший в римских классиках, оставался неисправим.

– Я против разрушения, прости за выражение, основ современной цивилизации. В частности, такой как государство. «Воскресение» же представляет собой пространный и крайне убедительный в деталях, для простецов конечно, призыв к такому разрушению – то есть к тому, что мы видим сегодня вокруг.

Это был перехлест. Признаться, Бася прочитала историю Катюши Масловой едва до середины, не успела, утонула в море специальной литературы. Тем не менее… И что еще за простецы? Можно подумать, Толстого читают необразованные люди.

– Он ведь не мог предвидеть, что получится.

– Следовательно, не такой он мудрый. Он что, не знал европейской истории? Древнегреческой, римской? Не понимал причин и следствий? Можно и нужно критиковать несовершенства институтов, если угодно – обличать. Но желать их уничтожения – это желать уничтожения России и Европы в целом. Толстой не желал. Но фактически призывал. Для человека его уровня, его авторитета – вопиющая безответственность. Все же не Ульянов, не Ленин, не Свердлов.

«Да вы государственник, господин Ерошенко. Римское право, Вергилий, Августин», – приуныла Бася.

Отчаявшись защитить величайшего из великих, она перевела разговор на современных сочинителей. Суждения о Мережковском у них совпали – занудство, история для институток, если не считать пары пьес, про Петра и про Павла. При имени Арцыбашева оба синхронно поморщились, от Андреева отмахнулась, вспомнив Куприна, поделились впечатлениями. Горького Барбара благоразумно обошла. На подводные камни напоролись в заливе поэзии, после того как в согласии пробежались по символистам.

– А Николай Гумилев?

Бася была уверена, что Костя разделит восторги.

– Стихотворения милы, – промямлил Ерошенко. – Даже о конкистадóре, которого он называет конквистáдором. Однако записки кавалериста…

Бася сникла – из-за нелепейшей придирки. Известно, классики ужасные зануды, но надобно и меру знать. Конквистáдор – вполне латинское ударение, ничуть не режет слух. Русской публике теперь еще испанский надо изучать?

– Чем же плохи записки кавалериста? Мне казалось, тебе как военному…

– Именно как военному. Странно читать человека, для которого война приключение. Я, конечно, не кадровый и не кавалерист, чего-то могу не улавливать.

Бася смутилась. Поэт был тоже не из кадровых. Как и Костя, военного времени.

– Вероятно, у него другой тип личности. Зато какая пластика, какие яркие детали. Мне говорили, очень верные.

– Верные, верные. И про тип личности верно. И любимое слово у автора «весело». Я ведь запомнил, почти наизусть. «Мы подожгли деревню, а потом весело отступали. Поджигали деревни, стога и мосты. В благословенной кавалерийской службе даже отход бывает веселым».

– Ну… – опять растерялась Барбара.

– Вот именно – ну. Баська, даже если это в самом деле необходимо, что тут может быть веселого? Разорять собственную страну. Да и чужую. Обрекать людей на холод, голод, нищету. – Разгорячившись, Костя начал запинаться. – Наш полк не спалил ни одной убогой вёски, ни хутора, ни фольварка, а ведь тоже получали идиотские приказы. Мы отступали по Королевству и слышали от крестьян, от польских: «Только возвращайтесь поскорее». Уверен, твоему Гумилеву так не сказали бы и в нашей Гродненской губернии. Или где он там весело жег?

Бася мягко взяла его за руку.

– Ты, Костя, жуткий ригорист. Так нельзя ведь, трудно очень.

– Найди другого.

– А если я другого не хочу?

– Тогда терпи. – Помолчав, добавил примирительно. – Возможно, у Гумилева, там где про веселье, это ирония злая, сарказм, скрытое эзоповское недовольство. Просто мы в пехоте… мм… не очень понятливые.

Однако чаще беседы бывали забавными. Поучительными. Нередко с приятным исходом. Для понимающих – весьма.

– Стало быть, товарищ Ерошенко, Интернационал это не ваше? Что же остается? Особый путь?

– Начет пути отвечу словами отца, в верности которых неоднократно убедился. Если кто талдычит про особый русский путь, а также про немецкий, про испанский или даже про польский – денег в долг ни в коем разе не давать.

– Неординарный ход мысли. Теперь понимаю, от кого в вас суровость, бескомпромиссность и, excusez-moi, известная приземленность. А что же загадочная русская душа?

– Души не по нашей ерошенковской части. Если угодно, считайте меня бездушным.

– Бездушный не ждал бы на Остоженке. В тот день.

– Когда вы грозились оскопить Архангельского?

– Не было такого никогда. Кстати, в Польше талдычат про другое. Про бастион христианской Европы, государство без костров, оплот свободы и толерантности.

– С древнейшими синагогами и первой в Европе конституцией. Знаешь ты, Баха, кто? Мой оплот свободы и толерантности. С самой подходящей для меня конституцией.

– Тогда предлагаю воспользоваться нашей и вашей свободой и проявить взаимную толерантность. В рамках конституции.

– Третьего мая?

– Прямо сейчас!

(Бася успела еще подумать о Гумилеве. Быть может, это сознательное сгущение красок? Вызов, брошенный ресторанной, войны не нюхавшей публике? Дескать, а что вы скажете на это? Вроде желтой кофты у… Ой, как же она его любит… в такие мину… ты… ты… ты… Да не Гумилева, не Гумилева… Ерошенко!)

* * *

Но Барбаре не к лицу жить одними лишь утехами, даже с любимым человеком. Порой необходимо потрудиться. И пока Зенькович с Ерошенко заняты приготовлениями к съемке, ей пора бы сесть за перевод из Робеспьера. Но до чего же ей прискучил мерзопакостный аррасский адвокатишка. Мнил себя Демосфеном, а сам был бездарнейшим демагогом. Как они его слушали несколько лет? Теперь бы, при нынешних вкусах публики, тихопомешанного Макса переорали бы полугодом ранее – с последующим отсечением напудренной бараньей головы.

Я убежден, есть люди, что смотрят друг на друга как на заговорщиков и контрреволюционеров; эту мысль они позаимствовали у окружающих их мошенников и теперь пытаются посеять между нами недоверие. Это иностранцы, ввергающие неосмотрительных патриотов в пучину бедствий и толкающие их к самым противоположным крайностям. Именно в них – источник всех этих поспешных обвинений, этих необдуманных петиций, этих жалоб, звучащих наподобие угроз. Пользуясь таким орудием, иностранные державы желают заставить Европу поверить, будто национальное представительство не пользуется уважением, что ни один патриот не защищен и что все они подвергаются тем же опасностям, что и контрреволюционеры.

Для будущей лекции, пожалуй, пригодится. Но до чего же много слов ради одного фантастически несправедливого упрощения. И ведь неподкупный импотент клеймил злокозненных иностранцев не только шестого нивоза II года, сиречь 26 декабря девяносто третьего, но и множество раз впоследствии, попутно отправляя на гильотину как врагов, так и бывших своих друзей, вполне себе франко-галлов.

Решив отдохнуть от занудства французского попугая, Бася, выполняя обещание наркому, принялась за Стефана Жеромского. Томик «Верной реки» давно стоял на этажерке, доставшейся им из имущества, выделенного кинобригаде отделом по культуре житомирского совдепа.

Белый лист бумаги начал заполняться строчками, помарками и исправлениями.

«Вновь пробудился, прожигая внутренности, холод – жестокое страдание, словно топором, раз за разом разрубало голову. Боль разрывала правое бедро, будто из него тянули и никак не могли извлечь крючок железной снасти. Вновь и вновь непонятный огонь, здоровому телу неведомый, пробегал по спине, и пестревшая искрами тьма жестоко слепила глаза. Раненый съежился и завернулся в полушубок, который еще днем стащил с солдата, убитого в кустах на берегу. Обнаженные, окровавленные ноги он как можно глубже всунул в груду трупов, пытаясь отыскать те два тела, что теплом кровоточащих ран согревали его на протяжении ночи, а вытьем и стоном пробуждали от смертного сна к…»

Переводить художественный текст было куда трудней, чем адвоката. Но несравненно увлекательнее. Как лучше передать «do łaski życia»? Любовь к жизни? «Прогоняли смертный сон и пробуждали в нем любовь к жизни»? Неритмично, слишком много слов, покамест лучше пропустить. «Но эти двое стихли…» Или затихли? «…И стали столь же омерзительными…» Или «страшными»? «Отвратительными», «мерзкими», «жуткими»? Попыталась представить себя среди трупов. Ужас испытала, но не помогло. «…Как покрытое кровавой стернею поле». Текст был тяжелым в каждом смысле. То есть не в каждом, во всех. Можно бы, конечно, посоветоваться с Костей. Но вряд ли тому захочется предаваться воспоминаниям о трупах. «Руки и ноги, ищущие тепла еще живых, постоянно наталкивались на мокрые осклизлые останки». Не приведи Господь. Котька, Высоцкий, Зенькович, что же вы там пережили, пока мы в классах и аудиториях сидели?

На Косте там и сям chwalebne blizny⁴³, те что облагораживают увечье. Виноватая улыбка: «Задело шрапнелью… Оцарапало осколком… Повезло, не сильно…» И еще два шрама на боку, немного сзади, выше поясницы, словно от огромных граненых шильев. На немой вопрос рассеянно брякнул: «Штыком». «Немецкие штыки такие, да? Какая жуть». Смутился, насупился, растерянно замолк. Нет, нельзя с ними об этом, надо позабыть. Навсегда. Чем скорее, тем лучше.

– Куй-булат удалой… – прозвучал за окном бодрый голос кандидата Зеньковича. Съемщик так был потрясен задорной песней, услышанной на киевском пасхальнике, что поминал «куй булат» почти всегда, когда поблизости не наблюдалось женщин.

Увидев за окном склоненную над Жеромским Барбару, осекся. Любезно поклонившись, невольно ускорил шаг и скрылся из поля зрения. Но дело сделал: Бася осознала, что с переводом ей возиться надоело. Захотелось выйти и погреться на солнце, подальше от мерзлых трупов и покрытых кровавой стернею полей.

Исполком разместил бригаду в двух домах, довольно далеко друг от друга. Один находился на Гоголевской, ближе к вокзалу и Киевскому шоссе, другой на Лермонтовской, ближе к Тетереву и впадавшей в него речушке Каменке. Когда решали, кто из бригады где поселится, Бася выбрала Лермонтовскую. Не по причине нелюбви к «Тарасу Бульбе», как заявила с хихиканьем Лидия, а из-за близости к реке и парку. Хозяева обоих домов, натерпевшиеся от разных постояльцев, были более чем довольны – публика интеллигентная, столичная, не пьющая (почти), да еще и вперед заплатившая. За домиком, куда вселились Бася с Костей, раскинулся садик. Зенькович с аппаратурой обосновался по соседству, в удобной полухозяйственно-полужилой постройке.

На залитом солнцем дворе – еще голые вишни и яблони почти не давали тени – Барбара обнаружила Олеську, сельскую родственницу хозяев, умненькую девочку лет пяти, весьма и очень к Басе расположенную. Та играла с серым в темных пятнах котом – дразнила хищника бумажкой на веревочке. Животное в восторге, радостно мявкая, бросалось туда и сюда.

(Бася успела уже разобраться, что Олесями на русском юге звались не только Александры, как в Польше, но также Елены, по-народному Алёны, или на здешний окающе-экающий лад – Олены. Шестилетняя Олеся как раз была Еленой, в Польше бы ее звали Хелей. Черт ногу сломит, если взяться кому объяснять.)

– Ось дивись, тьотю Басю, який у мене кiт, – похвалилась девочка. – Гарнесенький?

– Гарнесенький, – с полнейшей готовностью согласилась тетя Бася. Кот, благодарно мрукнув, стал тереться о Басины ноги. – Як його звати?

– Василь. Величезний?

Бог свидетель, Басе хотелось сделать девочке приятное. Но большей, чем Платон, амикой для нее оставалась веритас. В утешенье она погладила Леську по чисто вымытой русой головке. Ласково-преласково произнесла:

– Ти, Лесю, ще, мабуть, величезних котiв не бачила.

Испытала законную гордость, соорудивши фразу на современном украинском языке. Жалко, Костика рядом не была, то-то бы порадовался. Или наоборот…

В синих глазенках колыхнулась незаслуженная обида.

– Бачила!

– А такого бачила колись? – Разведя руки в стороны, Бася показала девочке подлинные размеры Свидригайлова. Преувеличив не более чем в два раза, максимум в три с половиной.

– Нема таких котiв, – не поверил тетеньке ребенок.

– А в мене є, – заявила тщеславная переводчица Жеромского, усаживаясь рядышком на лавку. Кот уверенно запрыгнул Басе на колени.

– Де?

– Вдома.

– А де твiй дiм? Покажi.

Бася запнулась.

– У Варшавi. Це звiдси далеко, у Польщi.

Олеся серьезно задумалась. Встав с лавочки, забрала прильнувшего к Барбаре Василя. Серый звереныш жалобно пискнул.

– Не буду з тобою грати.

– Чому?

– Бо ти ляшка. А я вас боюсь, полякiв.

– Чому? – судорожно повторила Бася.

– Бо мама казала, як цi поляки прийдуть, то вони землю вiдберуть та всiх нас повбивають. I жидiв, i руських. Усiх.

Бася яростно тряхнула головой.

– Та не прийдуть жоднi поляки, не бiйся. I не повбивають.

– Прийдуть. Повбивають.

Повернулась и ушла, унося гарнесенького Василя. Бася зажмурилась, прогоняя навернувшиеся слезы. Так-то, ляшка. Благодарение богу, Костика рядом не было. Страшно представить, как бы он расстроился.

* * *

В долгих разговорах с Костей Барбара сумела выведать и про пресловутую золотую медаль. История оказалась потрясающей. Оставалось позавидовать, что у нее, Барбары Котвицкой, подобного в жизни не было. Так красиво пожертвовать собой ради гонимых, обездоленных, презираемых и слабых. Вопрос еще, где больше чокнутых – в России или Польше.

– Только не проговорись, – предупредил, краснея, Костя. – Мы поклялись, никому никогда. Я бы родителям признался, но ведь они проболтаются.

Еще бы не проболтаться. Дивны дела твои, господи. Незадолго до войны по гимназиям Юго-Западной, а возможно и Западной России, словом в злосчастной черте оседлости, прокатилось небывалое поветрие: русские и поляки втайне от евреев договаривались сдать один или два из выпускных экзаменов не на отлично. Цель была проста – не получить золотых медалей, с тем чтобы те достались однокашникам-семитам. Этакий жесткий ответ на оскорблявшую всех процентную норму. Иудеям медали были нужнее, они гарантировали поступление. Христиане могли записаться на курс и без них.

– Идея мне понравилась, – повеселев, рассказывал Костя. – Я страшно не хотел повторять математику и физику. Накануне купил перевод Аммиана Марцеллина, не терпелось сравнить с оригиналом.

– Невероятно! – не сдержала Бася чувств. – У нас с тобой и тут всё одинаково. Я ведь тоже, вместо того чтобы повторять математику, читала постороннюю книгу. Мне как раз привезли из Парижа «Les dieux ont soif»⁴⁴. Плохо, что у меня не было уважительной причины, как у тебя. Я бы созналась и меня похвалили бы. А так пришлось идти на курсы без медали.

– Нам с тобой медали ни к чему, – ясно выразил Костя ее собственную мысль, не очень скромную, но стопроцентно верную. – Мы с тобою, Баха, потрясающе талантливы и с детства определились в наклонностях.

– Верно. А что твои одноклассники-израилиты?

Костя, припоминая, задумался.

– Один был одарен. Другой – отчаянный зубрила. Перед уроками требовал, чтобы я показывал ему домашние задания. По истории, латинскому, французскому, русскому. Сверял. Страшно боялся не получить высший балл.

– А самый умный был, конечно, Ерошенко?

– Не скажу про Киев и Одессу, но в Первой житомирской гимназии безусловно. К оценкам я был равнодушен.

– Интересно, что с ними стало, с теми двумя.

– Один был прапорщиком, потерял ногу. А зубрила… как же его звали… Что-то страшно польское, топонимическое. Келецкий? Познанский? Замойский? Варшавский? Вспомнил – Любельский. Провоевал два года в киевском Земгоре.

– Осуждаешь?

– Тут другое, Баська. Иногда я думаю, со стыдом конечно, что не живи я в Варшаве, не желай покрасоваться перед красивой девочкой, я бы тоже мог отсидеться.

– Ты?

– Привилегия образования. Фронт кишел интеллигенцией, держался на ней, это факт. Но мы почти все были там добровольно. У нас имелось столько возможностей быть полезными родине в тылу. Даже мобилизованные, мы могли устроиться подальше от окопов. Студентов, тех и вовсе опасались призывать.

– В красную армию студентов тоже не призывают, – с удивлением отметила Барбара. Странно, она всегда это знала, но значения не придавала.

– Чем и воспользовался товарищ Ерошенко, записавшись сразу в Киношколу и МГУ. Подстраховался. Да что говорить, у нас фабричный рабочий, и тот имеет свою привилегию. Как элемент необходимый в военном производстве. Вот мужичка, того не спросит никто. Ни белый, ни красный, ни жовто-блакитный. Мужичка в России много. Он еще и оттого такой бешеный. Видит несправедливость и мстит всем вокруг.

– Страшно. Значит, хотел покрасоваться перед девочкой?

– А девочка не пришла.

– Пришла.

– Но постеснялась подойти к москалику.

– Неправда! Она ждала, когда отойдут родители Анджея. А потом скомандовали марш.

* * *

Не следует думать, что бригада сидела без дела, занимаясь лишь прогулками и разговорами. Агния Карпенко и Соня Гнедых в среду и четверг выступили в трудшколах второй ступени с декламацией. Читали Некрасова, Брюсова и Блока. Оба съемщика там же прочли доклады об империалистической войне и появлении в Европе новых государств. «Не поверишь, слушали с интересом», – заметил Ерошенко Басе. «А чему ты, собственно, удивляешься?» Режиссер с юной Агапкиной трудились над сценарием и загадочно улыбались, когда их просили изложить хотя бы магистральную идею. «Ваш головний товариш знову з тою молодою зачинився. Що вони там роблють завжди?» – спросила однажды у Баси Олеська, еще до казуса с «ляшкой». «Книжку пишуть», – объяснила Бася, сказав о книжке для того, чтобы обойтись без непонятного слова «сценарий». «Для дiток?» «А для кого ж?»

В пятницу 16 апреля на тумбах для афиш появилось знаменательное оповещение.

ОБ’ЯВА

Народный Комиссариат Просвещения Р.С.Ф.С.Р.

Публичная лекция

ПАЛАЧИ И МУЧЕНИКИ СВОБОДЫ

Трагический год Французской Революции

Лектор – ответработник отдела по делам науки Н.К.П. Р.С.Ф.С.Р., ведущий специалист по истории Французской Революции т. Варвара Котвицкая

Время – суббота 17 апреля с.г., 6 часов вечера. Место – Рабочий Клуб «Червоний шлях», улица Большая Бердичевская.

Вход свободный. Особо приглашаются члены партий на платформе Советской Власти, члены К.С.Р.М.У., коммунары, красноармейцы, учащиеся Единой Трудовой Школы 2 ступени, студенты Волынского Индустриального Техникума и Института Народного образования.

После лекции – танцы и чаепитие вскладчину. Продукты сдавать тт. Майстренко и Николаевой. Лица, проносящие спирт, самогон и семена подсолнечника, будут беспощадно изгоняться.

Текст объявления составил упомянутый в нем Петя Майстренко. Бася тщетно пыталась доказать, что не нужно объявлять ее ведущим специалистом по истории французской революции, что она ничего еще не написала, но Майстренко, интеллигентного вида паренек лет восемнадцати, твердил: кого попало житомирские хлопцы слушать не пойдут, тут при Раде сам Грушевский выступал.

Ерошенко, с несвойственным ему иезуитизмом, сумел избавиться от упоминания Наркомпроса УССР. «Товарищ Майстренко, к чему это дублирование, коль скоро лектор представляет вышестоящую организацию?» Однако еще более иезуитская попытка заменить КСРМУ на РКСМ («Петрик, какая нам разница? Ведь наш украинский комсомол является частью общерусского») – этот фортель у фендрика не вышел. Трижды фальшивое «наш украинский комсомол» не помогло.

«Ты видала до чего дошло с большевистскими экспериментами? – тихо гневался Ерошенко. – Еще немного и местная комса запоет на польский лад – Украина не Россия. Немедленно за парту, всех! Учить – истории, литературе, церковнославянскому, французскому!» Бася утешала Костю как могла. Прекрасно, как и Костя, понимая: церковнославянский и история в русскую школу вернутся разве что лет через десять.

(Бестактные слова «на польский лад» пропустила мимо ушей. Он же не хотел ее обидеть – а от правды, куда от правды денешься. Всякий Polak mały знает: наша польская программа-максимум – Украина и Белоруссия это Польша, наша польская программа-минимум – Украина и Белоруссия с Польшей навеки, наше польское minimum minimorum – ухватить сколько выйдет, а остальное все равно не Россия. Ибо Россия – это монголы и прочие москали, и чем скорее она исчезнет, тем лучше для латинской цивилизации. Считающий иначе – опасный идиот. Вроде Варвары Котвицкой, любовницы русского латиниста, готовящейся стать его супругой.)

Откуда взялся заголовок «об’ява», не смог объяснить даже Петя Майстренко, пораженный не менее прочих. Взбешенный Костя, наведавшись в типографию, выяснил: наборщик воспользовался старыми, времен германской оккупации заготовками. «Что ж им пропадать? Без того в республике дефицит». «Так вы бы и печатали на них украинские объявления». «Да кому они, к бесу, нужны? Их теперь даже евреи не читают. А объява и есть объява».

(Слова печатника о евреях заставили Костю задуматься. Что в них крылось – насмешка над безбрежным, пускай и вынужденным конформизмом? Рассудил иначе: израильтяне всякий раз торопились узнать, что за мерзость готовит им новая власть. Год назад выброшенные из Киева «украинцы», мстя большевикам, перебили в Житомире сотни людей, и потом не раз еще, захватывая город, петлюровская шантрапа устраивала дикие погромы. Доктор Ерошенко дважды прятал у себя педиатра Соркина с семьей. Когда же он закончится, наш русский бунт с его грабительством, убийствами, объявами?)

* * *

В полный рост встал серьезный вопрос – как одеться? Генералов, которого никто не спрашивал, предложил нарядиться в духе времени: в гимнастерку и красную косынку. Бася содрогнулась. Агния Карпенко высказала режиссеру то, что думала по этому поводу.

– Не только режиссеры, но даже партийцы имеют право хотя бы раз в год посмотреть на красивую женщину.

– Агния, там будут не только большевики, – попытался отбиться тот.

– Любые партийцы. Бундисты, боротьбисты, анархо-синдикалисты, эсеры-максималисты, меньшевики-интернационалисты.

– Пусть пялятся, пусть облизываются, – обиделся творец и ушел с Агапкиной работать над сценарием.

Готовить Басю стали Агния и Лидия. Хватило бы Агнии, но поди отвяжись от Лидии, когда даже Соня и та подавала советы. Скинувшись, купили на рынке почти не ношенную узкую в шаге довоенную юбку и практически белоснежную, в Лодзи пошитую довоенную блузку. И еще туфельки, черные лаковые туфельки на испанском каблучке. (Лидия настаивала на французском, но Бася предпочла испанский.) Увидев себя в хозяйском зеркале, Бася оробела. «Агнешка, может, не стоит? Кто теперь так ходит?» «Самая красивая лекторша Республики».

Когда же Басе уложили волосы и неведомо откуда возникла французская краска для губ, тут уже смутились все. Как теперь пройти по улице? Не решат ли житомиряне, что наконец-то, впервые за гражданскую войну, в город вступили белые? Чтобы никого не пугать и не обнадеживать, составили достойный хитроумного Одиссея план. На свою роскошную прическу Бася, так и быть, накинет косынку, а в красивые наряды переоблачится прямо в клубе. Пока же она ходила по дому, привыкая к облику и новой пластике – в старорежимной юбке ведь и шаг необходим старорежимный.

Хозяйка с мужем, увидев Басю, всплеснули руками. Жиличка, и прежде являвшая верх совершенства, оказалась еще прекраснее. «Царевна-Лебедь!» – выдохнула Клавдия Никитична. «Аста Нильсен», – конкретизировал Павел Евстафьевич, большой знаток кинематографа. Олеська разинула рот: «Ти, тьотю Басю, тепер зовсiм буржуйка. Я теж так хочу. Василю, йди сюди, подивись». Про «ляшку» Бася напоминать ей не стала.

(Басе и думать об этом не хотелось. Как раз сегодня утром, проходя по саду мимо домика Зеньковича, она услышала случайно его и Кости разговор, тихий и взволнованный. Пилсудский-де в Минске, Ровно, Новограде, а двое русских офицеров в восьмидесяти верстах от фронта занимаются черт знает чем. Ладно бы кино снимали, так нет, проедают большевистский паек. Хозяев дома не было, а про нее они думали, что Бася спит и потому услышать их не может.

Когда же Пилсудский согласится на мир?)

* * *

Разумеется, лекция прошла блестяще. Едва Варвара Котвицкая, в шикарной довоенной юбке и почти белоснежной блузке, вышла на украшенную чем-то красным сцену, едва увидела сотни устремленных на нее жадных глаз – красноармейцев, коммунаров, партийцев, членов КСРМУ, учащихся средней и высшей школы, – едва открыла подведенные французской краской губы, как ее понесло на крыльях вдохновенья.

Слушали Басю не менее вдохновенно. Шептались, когда она повествовала о казни жирондистов. Открыто жалели бедную королеву и несчастного Жака Ру. Глухо изумлялись коварству Робеспьера. Фыркали, слыша фразы из занудных его речей. Когда же Бася дошла до атеистических бесчинств, вспыхнула перепалка между сторонниками и противниками дехристианизации – среди первых преобладали партийцы, среди вторых почему-то армейцы. «Товарищи, это было боле ста лет назад, – урезонивала Бася спорщиков. – Уже неактуально».

Воображение аудитории, закаленное, казалось бы, войной и революцией, поражено было разрушением Лиона, усмирением Вандеи, нантскими утоплениями, расстрелами в Тулоне. «Хуже наших зверье-то у них. – Да у нас такое в Астрахани было». Про Комитет всеобщей безопасности один партиец объяснил другому: «Чрезвычайка ихняя». И хотя Барбара честно заявила, что Жорж Дантон был далеко не идеален, не всегда чист на руку и сам за многое ответствен, большинство, когда дело дошло до его выступления против террора, отчетливо встало на сторону дантонистов, не очень лестно и прилично отзываясь о клике Робеспьера.

– Иные теоретики любят подчеркивать, – перешла Барбара к довольно сложной мысли, – что среди жертв террора больше, чем дворян, было пролетариев, крестьян и других людей из третьего сословия. Из этого делается сомнительный вывод, что террор был контрреволюционен и исходил от боявшейся народа буржуазия. Это, товарищи, так и не так. Жертвами любого террора, какова бы ни была его направленность, непременно становятся представители масс. Их больше, они безогляднее выражает недовольство, они люди, всего лишь люди, и часто сводят друг с другом счеты, доносят и делают друг другу иные гадости. Разве не так?

– Так! – изумленно откликнулся зал, главным образом бесшабашные армейцы, но также и отдельные партийцы – в пиджаках.

– Да, – продолжала Барбара, – было уничтожено и немало дворян, а также священников, монахов, монахинь. Чаще всего ни за что. Но во-первых, их процент в обществе был не так уж высок. Во-вторых, недовольные дворяне довольно быстро выехали за границу. В-третьих же, многие просто попрятались, осознавая, что им грозит. Простой же народ, он всегда под рукой.

– Точно! – радостно подскочил кто-то в штатском. Возможно, анархо-синдикалист, но Бася об этом не думала.

– Атмосфера страха, насилия, безразличия к чужой и даже собственной жизни, – парила на крыльях вдохновения Барбара, – вот что вольно и невольно насаждали террористы. Но вечно жить в такой атмосфере нельзя. Начали уставать и самые отпетые. Летом второго года Робеспьер и его сообщники остались в пустоте. Заклинания, что террор необходим для победы над врагами, не действовали. Внешний враг был разбит, внутренний – истреблен или запуган. Подавляющее большинство французских граждан мечтало о внутреннем мире. Так же, как мечтаем о мире мы, граждане советской республики.

Не имеет смысла скрывать, что Бася наслаждалась властью над аудиторией. Костю, сидевшего в первом ряду, распирало от гордости, когда он слышал позади одобрительные и восторженные восклицания – и даже когда различал недовольные реплики, редкие. «Получили, хари?» – злорадно думал фендрик. А во втором ряду, наискосок от Кости, сидел и все более хмурился и без того угрюмый юноша, на несколько лет старше сидевшего рядом с ним Петра Майстренко.

…Осмелевшие от страха депутаты Конвента сумели-таки переорать неофициального диктатора. Кровь Дантона задушила маниака. Пуля жандарма Мердá раздробила фанатику челюсть. Отпущенный рукой Сансона нож срезал искалеченную голову…

– Но имейте в виду, товарищи, термидорианцы были далеки от святости. О, среди них было множество преступников, еще горших, чем убитые ими Робеспьер, Сен-Жюст или Кутон. Те на их фоне покажутся мучениками идеи. Достаточно указать на палача Лиона Фуше, на палачей Тулона и Марселя Фрерона и Барраса. Но таковы непостижимые закономерности истории. Страх негодяев перед расплатой заставил их сплотиться с людьми относительно честными. Свойственная же негодяям бóльшая решительность обеспечила успех переворота.

Она проговорила часом больше, чем планировала. Но не перебили, не захлопали, не ушли. Раскрасневшись от счастья, объявила, что всё, окончила. После бурных аплодисментов и исполненных энтузиазма криков, сообщила:

– А теперь, товарищи, я готова ответить на все ваши вопросы.

– Так уж и на все? – по-жеребячьи хохотнули из зала, видимо те, кому Басина тенденция пришлась не по душе.

Снисходительно уточнила:

– На имеющие отношение к французской революции. Есть такие вопросы?

– Имеющие отношение? Есть.

С места во втором ряду поднялся, качнувшись, тот самый нахмуренный юноша. Левая рука его покоилась на перевязи, верх головы укутывал бинт, на бинт ниспадали рыжеватые волосы. Словно вытесанное из камня лицо источало замогильный холод, рот под усами был байронически сжат. Темная сталь неподвижных глаз пронзила Барбару насквозь – не пресловутым раздевающим взглядом, но взглядом патологоанатома. Чуть разомкнув уста, юноша медленно и четко произнес, практически без акцента:

– А шо вы, Варвара, как вы есть ведущий специалист по Франции, скажете за роль в ихней революции евреев?

Сказал и сел, не обратив внимания на пробежавшие по зале голоса. Небрежно кивнул – дескать, можешь начинать, гражданка.

Бася не подозревала, что вопрос ей задал не кто-нибудь, а знаменитый большевик Иосиф Мерман. Поговаривали, правда, что прежде Мерман был бундистом, но это было сущей клеветой. Бунд, тот сразу оттолкнул Иосифа своей меньшевистской легальностью и оборонческим подходом к развязанной русским царизмом войне. Потому еще в шестнадцатом, достигнув призывного возраста, Иосиф связал молодую жизнь с нелегальной и пораженческой РСДРП(б).

Басина лекция понравилась Иосифу еще меньше, чем некогда Бунд. Почти обо всем он услышал здесь впервые, но словечки были знакомые, а нюх у Иосифа Мермана – острый. Кое в чем кое с кем Иосиф разобраться успел. Каверзный вопрос был им задан с прямою целью – срезать хваленого столичного специалиста, чтобы затем окончательно его развенчать и обезвредить влитый в души сограждан яд. Старший товарищ Левинзон некогда сказал Иосифу: «Осенька, эта страна не совсем безнадежна. Ее можно сделать годной для жилья. Но мало скинуть Николашку, мало ее провентилировать, надо новую душу в кацапов вдохнуть». Чертова ж полячка вдыхала в них такое, с чем Иосиф согласиться не мог категорически.

Да, да, да – это был тот самый Иосиф Мерман, что в начале восемнадцатого в компании Муравьева и Коцюбинского отбирал у Рады Киев, а после мстил старорежимной сволочи за кровавые измены Винниченко и Петлюры. Тот самый, что два года промотался по фронтам – по Дону, Кавказу, Туркестану, Сибири – и недавно, изничтожив Колчака, вернулся наконец на родину. Темноволосая девушка на сцене напомнила ему… Короче, кое-что напомнила, из ослепительной сибирской жизни. Иркутск, Красноярск, Ачинск, Мариинск – точно уже не сказать. Перед началом лекции Иосиф испытал досаду, когда Петрик показал ему глазами – как на мужа – на хорошо всем известного Костика Ерошенко. Гимназистика, студентика, словом докторского сынка. По слухам, офицера. Который почему-то здесь, а не в Крыму.

Что касается поляков, то их Иосиф, скажем прямо, недолюбливал. Во-первых, шляхта, во-вторых, паны, в-третьих, злостные антисемиты и жидоморы хлеще, чем кацапы. (Кацапами для Осипа были не только жители Великороссии, но все без исключения русские.) Для вывода на чистую воду вопрос про евреев был в польском случае самым подходящим – не говоря о том, что в прочитанной Оськой брошюре о французской революции про евреев не было ни слова, а значит, хваленому специалисту не найдется что ответить. Вот и пусть себе помнется на глазах у кацапской публики. Тем временем весь яд, глядишь, и выветрится.

Красноармейцы, коммунары, партийцы, члены и учащиеся с любопытством дожидались ответа на вопрос знаменитого в губернии большевика. Костя, правда, покосившись в сторону, Мермана не узнал. Всего скорее, он не подозревал и о самом его существовании. Мало ли сапожников проживало на Рыбной улице, и мало ли было у них рыжеволосых и неумных сыновей? Костю занимало иное. В самом деле, как во Франции обстояло дело с иудеями? С одной стороны, провозглашенная революцией веротерпимость, с другой – разнузданное богоборчество Эбера, с третьей – темная ненависть народа, веками распаляемая церковью. Французские израилиты тоже спешили прочесть все объявы первыми?

Баська между тем стремительно соображала, отыскивая в памяти евреев. Что же такое, куда вы подевались? Даже оратор рода человеческого Анахарсис Клоотс, как назло, был голландцем из Пруссии. Выплывало совершенно неподходящее. Наказы третьего сословия с просьбой изгнать иудеев из коммун и провинций, а лучше и вовсе из Франции. Погромы – как при любом ослаблении центральной власти. Уничтожение еврейских кладбищ атеистами, вкупе с христианскими, но с особенным удовольствием. И хотя бы один туземный Троцкий, Каменев, Свердлов. А ведь наверняка не все стояли в стороне – но отчего-то не прославились, христиане оттерли всех. Ладно, она ограничится малым. С тем чтобы позднее основательнее разобраться в теме и более в лужу не сесть. Ведь просила дурака Майстренко не писать «ведущий специалист».

– В девяностом первом году, – начала Барбара неуверенно, – несмотря на сопротивление реакционеров, Учредительное собрание предоставило евреям гражданские права. – Подумав, добавила для Лидки: – Во Франции – евреям, а в колониях – свободным неграм и мулатам. – Незаметно выдохнула, уф. – Во время революционных войн в занятых французами странах последовательно вводилось равноправие иудеев. – Убедилась, что товарищ, задавший вопрос, слушает с повышенным вниманием. – При Наполеоне политика была аналогичной. Пруссии после военного разгрома тоже пришлось издать закон о равноправии. – Надо же, стоило начать, и стали вспоминаться интересные детали. – Но следует иметь в виду, товарищи, кое в чем политика Бонапарта представляла собой шаг назад. Чуждый идеалам революции, он жестоко подавил восстание черных невольников на Сан-Доминго, – это для Лидки, – а также, – для товарища в бинтах, – ввел антиеврейские ограничения. В их числе был запрет на поселение в отдельных департаментах. Более того, – Басин голос дрогнул от негодования, – Бонапарт утверждал, что евреи-де плохие патриоты, потому что не желают проливать кровь во славу нации. Как видим, для этого человека единственной мерой вещей была война. Прав был великий писатель: никогда не понимал он ни добра, ни красоты, ни правды, ни значенья собственных поступков.

С сожалением приходится признать – эффектных фраз про единственную меру вещей и великого писателя не услышал никто. Их заглушил общий хохот, которым зал ответил на суждение Наполеона. В корне и по существу, как мы понимаем, несправедливое.

Опять загремели аплодисменты. Раскрасневшись, Бася кланялась, как настоящая актерка. Упиваясь феноменальным успехом, она не видела, как направился к выходу знаменитый большевик Иосиф Мерман, как кинулся следом и попытался задержать его Петя, как переглянулись Костя и Зенькович, как ухмыльнулся Генералов, как Агния Карпенко прикрыла рот ладонью.

Бася еще не покинула сцены, когда публика, поднявшись с мест, нестройно, но убедительно пропела гимн Российской Республики. Debout, les damnés de la terre. Debout, les forçats de la faim. La raison tonne en son cratère…

* * *

– Баська, дай слово – первый и последний раз. Мы не на философских вечерах в Петербурге, кругом война.

– Я же имела в виду совсем другое! Костя, и ты? Предлагаешь мимикрировать, подстраиваться под любого идиота? Без того про поляков говорят, что мы неискренний народ. Змеи в облике лисиц, вообразившие себя львами. Я хотела показать моей аудитории, что Наполеон…

Ерошенко остановился посреди улицы, как тогда в Киеве, на Большой Васильковской.

– Баська, я тебя люблю. Ты права. Не надо подстраиваться под любого идиота, даже под меня. Потрясающий успех. Этот день войдет в историю Житомира. Кстати, ты не против, что мы наконец-то уладим формальности? В понедельник с утра сходим в ЗАГС, а потом в церковь. Я знаю приличного католического священника. Ну?

Католического священника… Нормальный русский сказал бы по-польски, «ксендза», уложился бы в два слога. Ерошенко с его занудством понадобилось десять. И так теперь будет всю жизнь.

* * *

Узнав, что в понедельник Бася с Костей намерены отправиться в отделение ЗАГС горсовдепа, Лидия заявила, что Бася обязана устроить девичник. Костя не возражал.

Бася понятия не имела, как устраиваются девичники, но Агния сказала, что просто: сядем и напьемся чаю без мужчин, поговорим о том, что интересно только женщинам. Так и получилось.

Костя с Зеньковичем воскресным вечером отправились на Гоголевскую к Генералову, поговорить с ним и осветителем Промысловым о фильме. Женская часть бригады, в том числе и юная Агапкина, собралась со своею посудой в Басином с Костей жилище. Покуда в комнате оставались Олеська и Клавдия Никитична, разговор вертелся вокруг нарядов и искусств, но едва тактичная хозяйка увела Олеську спать, Лидия и Агния раскрыли принесенный ими саквояж. В свете керосинки блеснуло стеклянное горлышко.

– Я не буду спирта, только чай, – сказала юная Агапкина.

– За кого ты нас принимаешь, Кристя? – обиделась Агния. – Шампанское из Новороссийска! Абрау!

– Настоящее? – не поверила Гнедых. Нежно провела рукой по горлышку. – И мы его будем пить?

– Это как Баська скажет, – рассудила Лидия.

– Сначала, – Бася бережно взяла темно-зеленый узкогорлый сосуд, – мы будем долго на него смотреть. Поставим на стол. Вот так. Потом откроем и будем вдыхать аромат. А потом станем наливать. Медленно-медленно. Смотреть на пузырьки, опять вдыхать… Только надо Клаше оставить.

– Бася, – возразила Агния, – лучше меньше, да лучше – это не про шампанское. Существует минимум, менее которого нет смысла. К тому же к утру оно выдохнется и согреется. Товарки, начинаем смотреть.

Они и в самом деле долго сидели вокруг, любуясь стоявшей посередине стола мирной, безумно довоенной бутылкой. Имей та бутылка глаза, она бы тоже залюбовалась. Девчоночья краса Агапкиной в тусклом свете керосинки приобрела нежданно признаки значительности. Слишком умная для Генералова Агния Карпенко стала еще более очаровательной, а Сонечка Гнедых – более легкомысленной и черноглазой. Режиссерский вкус нельзя было не оценить: дурак дураком, а в группе сплошные красавицы – тогда как при взгляде на музу его соперника по киноцеху у мужчин, по общему мнению, пропадала не только творческая потенция, но и желание жить.

Открыли шампанское. Насладились ароматом. Осторожно разлили по стаканам, отпили, и продолжали отпивать за разговором. Настолько девичьим, что отдельных вещей мужчинам действительно слышать не стоило.

– И не спорьте, – развивала любимую мысль беспредельно чувственная Лидия, – это приносит не одно лишь физическое, но и нравственное удовлетворение. Мы, женщины Европы, обязаны хотя бы раз отдаться черному, хотя бы раз отдаться желтому и хотя бы раз американскому индейцу.

– Почему? – не могла понять Барбара. Ей не хотелось отдаваться никому, кроме Кости.

– Это наш нравственный долг. Девочки, когда вы возвращаете долг, вы испытываете удовлетворение?

– Испытываю, – подтвердила Агния. – Только я никому ничего не должна. Я вообще незнакома с индейцами и неграми. Что там на улице, Соня?

Соня лениво повернула голову к окну, за которым тонула в черноте давно забывшая про освещение улица.

– Авто проехало. Лидия, какие еще долги?

– Мы, европейские женщины, в неоплатном долгу перед народами Азии, Америки и Африки. Благосостояние Европы веками зиждилось…

– А я им должна чего-нибудь? – заинтересовалась юная Агапкина.

– Конечно, – ободрила ее Лидия. – Я же сказала, вся Европа. И кроме того… Девчонки, это не миф!

– Что не миф? – не поняла Барбара. Вероятно, единственная из всех. Прислушалась. – Стучатся, что ли? Как бы Леську не разбудили. Пойду открою.

Лидия, она сидела у двери, остановила Басю жестом.

– Бася, сегодня твой праздник, позволь-ка лучше я.

Выпорхнула в сени. В дверь действительно стучали, так деликатно, что хозяйка не проснулась. Сапфистка с любопытством сдвинула щеколду и увидела двух мужчин в черных шоферских куртках. Правый был довольно интересен, левый – ничего особенного.

– Добрый вечер, товарищи. Вам кого?

Двое черных неуверенно переглянулись.

– Гражданка Котвицкая будете вы?

– Не совсем. А кто вы, если не секрет?

– Мы, значит, это из комиссии… чрезвычайной… по борьбе. Нам товарища Котвицкую, ведущего специалиста по террору, можно? Только скажите сначала, товарищ Ерошенко… он дома?

– Товарищ Ерошенко в гостях у нашего режиссера на Гоголевской. Котвицкую могу позвать. Или пройдете?

– Не стоит, поздно уже. Только пусть она пальто наденет, на улице прохладно. Это только днем как летом, а сейчас всего десять градусов.

– По Реомюру? – спросила Лидия.

– По Цельсию. Да, документики еще пускай прихватит.

Лидия вернулась в комнату. Соня разговаривала с Басей о геральдике. Совсем недавно, устав пассивно наблюдать за совместным творчеством Агапкиной и режиссера, она заинтересовалась историей западнорусского дворянства и успела узнать от Зеньковича про гербы Секерж и Равич. К последнему принадлежала матушка главного засъемщика, урожденная Костырко-Стоцкая.

Отозвав Басю в сторону, сапфистка с таинственным видом шепнула:

– К тебе мужчины, сразу двое. Не африканцы, но вполне чернокожие. Хотят тебя видеть, однако желают, чтобы ты была, представь себе, в пальто и с документами.

Озадаченная Бася поставила стакан на стол и, сняв с гвоздя пальтишко, вышла в сени.

– Кто там, Лидка? – спросила Агния, напрягши слух. В сенях почти неслышно перекинулись словами. После чего осторожно прикрыли дверь.

– Какие-то придурки из чрезвычайки. Принесла нелегкая, на самом интересном месте. Так вот, девчонки, это не миф! – На улице, чихнув, зарокотал мотор. – Когда Бубакар был во мне, мне казалось, он у меня в горле. C’était formidable. – Прошелестел под колесами гравий, и рокот начал быстро удаляться. – Теперь я понимаю женщин Пушкина, нашего мощного эфиопа! Гончарова, на что она его хотела променять? Агния, что с тобой? Сонечка, тебе дурно? Крыся!

5. Боги жаждут

Во мраке – Первая Катилинария – Человек в футляре

Республиканский дух взывает к некоторой жестокости.

(Маркиз де Сад)

На улице, в неярком свете фар Бася увидела, что Лидия ошиблась. Чернокожим, то есть в черной кожаной куртке, был только один из пришедших. Другой был в штатском пиджаке. Тоже возможно черном, однако царивший в Житомире мрак не позволял определиться с безусловной точностью.

Чернокожий показал на сиденье под опущенным верхом, заднее.

– Пожалуйте в экипаж, товарищ Котвицкая. Документики прихватили? Покажьте. – Он посветил фонариком в бумажку. – Точно, сходится. Говорков, Макарчук, дуйте обратно. Пошукайте и побудьте с честной компанией. Только чтобы без… Не сегодня-завтра иногородний отдел заявится.

– Простите, – спросила Бася, присаживаясь, – а что, собственно, происходит? Вы меня куда-то хотите отвезти?

– Не так чтобы шибко хотим, – признался чернокожий, усаживаясь слева от водителя, – но есть распоряжение. Поехали, Дубинин.

Когда сворачивали на Николаевскую, Бася, чтобы не молчать, ведь невежливо, похвалила автомобиль.

– Замечательно мягкий ход. Какое это авто? Я имею в виду марку.

– Фиат, – отозвался польщенный шофер. – Деникинский трофей.

– В Одессе подобрали, – подтвердил чернокожий.

Миновав угол Старого бульвара, мотор остановился напротив высокого, двухэтажного здания. Несмотря на время, многие окна светились. В черном небе, под незаметным почти лунным серпиком, угадывались венчавшие строение башенки.

* * *

Увидев входящих в комнату мужчин, упомянутых уже Говоркова и Макарчука, Агния Карпенко стремительно вскочила с места.

– Я требую объяснений!

– Все в порядке, товарищи, – заверил Говорков. Обведя глазами помещение, задержался на бутылке «Абрау», наполовину еще недопитой. На вид Говоркову было лет под тридцать, волосы с пробором, мутноватые глаза. Брюки черной пиджачной пары уходили в начищенные ваксой сапоги.

– Где Барбара Котвицкая? – гневно спросила Агния.

– Вызвана для… – Говорков замялся. – Завтра вернется. То есть сегодня уже. Не мешайте, пожалуйста, женщина, сядьте. Макарчук, проверь тот домик, там тоже кто-то жил. А я пошукаю туточки.

Вихрастый паренек лет восемнадцати, в линялой гимнастерке и обмотках, удалился.

– Что вы поищете? – вспыхнула Агния. – Это обыск? На каком основании?

Лидия, Кристина, Соня, хотя и сильно побледневшие, дружно закивали головами, оказывая Агнии нравственную поддержку.

– На основании распоряжения.

– Мандат! – рыкнула Агния.

Говорков махнул рукой – отвяжись, товарищ баба. Сунулся к этажерке, поковырялся, более для формы, в книгах. Не зная, чем заняться дальше, сел на стул, на котором пять минут назад сидела Бася. Остановил глаза, повторно, на «Абрау».

– Гуляете, царевны?

Никто не ответил. Вновь махнув рукой – что-де с вами говорить, – Говорков взял со стола сосуд. Поднес к лицу. Пошевелив губами, исследовал наклейку. Понюхал горлышко, тоскливо сморщился. На лице отчетливо нарисовалось: «Боже ж мой, та шо ж вы пьете, громадяны?» И тут же прочел во взгляде Агнии ответ: «Одеколончик, что, вкуснее будет?» «Сама его пей, гражданка, – тоже взглядом ответил он ей, – я его после февральской не касался». «Чего же вам хочется, товарищ? Кокаинчику?» «А у тебя, сестрица, найдется полграмма?» «Да я его отродясь не видала». «Ну и дура».

Говорков поднялся и, сообщив: «Приступаем к выемке», – лениво продолжил обыск.

* * *

Басю провели через двор. Распахнули тяжелую дверь. За дверью, в самом начале длинного полутемного коридора сидел за конторским столом лысоватый тип в защитной гимнастерке и очках. Рядом, на табурете скучал другой, моложе. Тоже в гимнастерке, с зажатой меж коленями винтовкой.

– К нам? – Лысоватый очнулся от дремы. – Та самая, ведущий специалист по революции?

– Та самая, товарищ Шниперович, – подтвердил «чернокожий». – Вы, товарищ Котвицкая, не беспокойтесь. Утречком побеседуете, и до хаты. Оформляйте товарища. И не забывайте: чтобы без… Не сегодня-завтра этот, как его…

– Помню, помню. Садитесь, мадам, будем оформляться.

Кивнув на прощание, чернокожий удалился. Бася присела на табурет. Спросила, постаравшись не выдать голосом робости:

– Это тюрьма?

– Если хочется, можете и так сказать. – Шниперович взялся за амбарную книгу. – Только не наркомюстовская, до нее вам дожить еще надо, а при комендатуре Волгубчрезкома. Словом, не тюрьма, а так, почти концлагерь, детский сад.

– Комендатуре Вол… чего?

Шниперович поглядел на караульного. Караульный беззвучно вздохнул.

– Простите, мадам, вы нездешняя? Наркомпрос? Тогда понятно. Волынской губчека. То есть губернской чрезвычайной комиссии по борьбе…

– Я поняла.

– С контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности, – счел нужным завершить Шниперович. – Сокращение такое. По-научному – аббревиация. Между прочим, «Волгубчрезком» звучит не так уж плохо. А вот представьте себе, каково воронежским.

– Что воронежским? – не поняла Барбара.

– У них-то как? Воргубчрезком. Смешно?

– Смешно, – уныло согласилась Бася.

Шниперович вытянул из ящика стола чернильницу и стальное, на деревянной ручке перо.

– Значит, из Москвы. К нам-то по какому делу? Союз возрождения, Национальный центр, Леонтьевский?

– Что? – Последнюю четверть часа Бася соображала довольно туго, тем не менее поежилась от неприятного холодка. Леонтьевский – это переулок? Шниперович, он о чем, о прошлогоднем страшном взрыве? Том самом, когда…

– Да не волнуйтесь вы, мадам. Прямо побледнели. Нечего теперь бояться, с января в республике не разменивают.

– Что? – Бася понимала, что становится все более похожей на попугая, но ничего не могла поделать.

– Ну не распыляют. Не расходуют, словом. В штаб Духонина не посылают.

Бася, зажмурившись, мотнула головой. Морок не рассеивался, нет.

– Какого Духонина? Главковерха? Его же убили. Матросы. Еще в семнадцатом.

– А я вам про что? – оживился Шниперович. – Шутка есть такая, с бородой. Отправить в штаб Духонина. Русский народный юмор. Сразу видно – из Москвы. Хотел обрадовать, а вы не понимаете. Не расстреливают теперь. Полная отмена смертной казни. Только в самых крайних и безотлагательных случаях. Явной и злостной контрреволюции, бандитизма и погромной пропаганды. Исключительно в виде исключения. Так вы у нас кто? Монархистка, эсерка, октябристка, эс-де-эм, ка-де, погромщица? В чем виноваты будете?

Бася растерялась окончательно.

– Меня никто ни в чем не обвинял.

– Так и я вас, мадам, не обвиняю. В губчека обвинителей не держат, это вам не царская юстиция. Вы про себя и сами всё знаете. В чем провинились перед народной властью?

– Ни в чем, – призналась Бася. Почему-то подумала: сейчас этот лысый спросит: может, еще и невинны? И что ответить? Правду?

– Раз не хотите признаваться, – Шниперович обмакнул перо в чернила, – ваше дело. В следотделе разберутся. Диктуйте. Фамилия, имя, отчество, место рождения, род занятий.

Бася, запинаясь, приступила к перечислению. Когда дошла до места рождения, Шниперович просветлел.

– Так и думал. Польская организация войскова.

– Что? – спросила Бася. Пятый раз?

Тут впервые отозвался караульный.

– С этим строго, – участливо проинформировал он. – Вон позавчера опять ваша диверсия была. И в Лукьяновке ваши истребители комсу порезали. Не нравится вашему брату комсомол. Вконец нас извести хотите.

Бася стиснула пальцы. Только не брякнуться в обморок. В жизни не падала, стыдно, не институтка. В конце концов, сколько людей прошло через Консьержери. Сколько славных mots прозвучало у гильотины. Сколько великих женщин гордо взошло по ступеням – Корде, королева, Люсиль Демулен. А ты – ты способна лишь книжки читать?

– Ладно, Панченко, – скривился Шниперович, – ты нас тут с мадам Котвицкой не стращай. Отведи-ка нашу пани, – он на миг задумался, – во вторую женскую. Там со вчерашнего посвободнее. И поделикатнее, чтобы без… А то ведь…

* * *

– Ты, голуба, осторожней, здесь ступенька, – посоветовал красноармеец Панченко, и тяжелая дверь позади, закрывшись, беспощадно отрезала свет из коридора. Проскрипел в замочной скважине ключ.

Бася долго не решилась сделать первый шаг. Что там, господи? На всякий случай, тихо, чтобы никого не разбудить, проговорила:

– Здравствуйте.

– Вы новенькая? – так же тихо спросили из темноты. – Идите сюда, на голос, тут свободная лежанка. Не бойтесь. Мышей я здесь не видела. Крыс тоже.

– Спасибо.

Часа два, или три, или четыре она просидела на досках, так и не решившись прилечь. Добрая душа, указавшая место, Басю не беспокоила. Наконец в зарешеченное окошко скупо влился сероватый свет. В коридоре раздались и стихли голоса. Стали различаться контуры довольно просторного помещения, очертания деревянных лежанок и свернувшихся человеческих тел. Надо лечь, сказала себе Бася. Но так и не легла.

Вскоре камера стала пробуждаться. Бася насчитала около двенадцати женщин, разного возраста и, так сказать, общественного положения. Прямо напротив спустила с лежанки толстенные ноги и широко зевнула тетка, по мордатому обличью – спекулянтка. Рядом с ней зашевелилась девушка годков шестнадцати, довольно милая еще, со свеженьким чистеньким личиком.

– Ой, смотрите, мам, еще одна, – сообщила она спекулянтке. Не очень деликатно, но без намерения обидеть, скорее по народной простоте. Соскочила на пол, подтянула юбку, подошла, присела рядом.

– Тебя за что?

– Не знаю, – честно сказала Барбара.

– Если не знает, значит, за контрреволюцию, – здраво рассудила спекулянтка. – Отсядь от ней, донька. Ну, кому сказала?

Виновато кивнув Барбаре, «донька» вернулась к оставленному лежбищу. Басина соседка, та что помогла ей ночью, мягко улыбнулась, словно врач больному, и поспешила Басю успокоить.

– Вы не бойтесь. Теперь, говорят, не расстреливают. Принудительные работы, вот и всё. Жить можно.

Спекулянтка ехидно крякнула.

– Это нам жить можно, потому к труду привычные. А вашим хлюпикам везде хана. Хотя если женщина собой ничего и даст кому надо. Петрову там или кому.

– Денег? – спросила Барбара.

Спекулянтка прыснула.

– Донька, ты таких видала где? Вот скажи мне, что за дуры их рожают? Сидели на шее у народа, а так ни хрена и не поняли.

«Донька» не ответила. Застеснялась излишне бойкой матери.

Бася повернула голову к соседке. Та, обняв себя за плечи, сидела, подобравши ноги, на лежанке, в почти таком же, как у Баси, стареньком пальто. Возрастом была, вернее казалась, чуть старше, с запавшими щеками, усталыми, огромными, как с византийской иконы, глазами и давно не мытыми уже волосами. «Я тоже такая буду», – подумала тоскливо Бася и шепотом представилась. Соседка ответила: «Валентина», – и протянула Басе красивую тонкую сильную руку, поднаторевшую в фортепьянных экзерсисах. Она тоже оказалась наркомпросовской, служила в библиотеке. Преодолев неловкость, Бася решилась спросить о том, что больше всего беспокоило.

– Валя, вы здесь давно?

– Неделю. Точнее, восемь суток. Причина? Не знаю. Сказали, до утра. В чем-то разобраться. Вот и разбираются.

Бася съежилась. Чернокожий говорил же самое. Их обычный прием?

Спекулянтка не преминула внести свою лепту.

– Да уж поскорей бы с вами со всеми разобрались. Сколько можно через вас трудовому народу мучиться. Вот разберутся с вашей контрой и отменят всю чеку. Честным людям торговлю разрешат.

Успев, хотя и беспричинно, чуть приободриться, Бася приоткрыла рот, чтобы возразить – и насчет контры, и насчет народа, и насчет торговли. Не успела. Отовсюду зазвучало: «Гордеевна, замучила уже. Всегда вот так – как приличный человек, так она его изводит. Других боится, а с которыми деликатной конструкции и не грубят, с теми пожалуйста. Не слушайте ее, барышня. Обживайтесь. Вон там вода, а тут параша – если захочете по малому. По большому вызывного кличьте. Не стесняйтесь их, не заслужили, нехай себе побегают, понюхают».

«Спасибо, спасибо, спасибо», – благодарила Бася добрых женщин. Сделалось легче. Спекулянткина «донька», та украдкой Басе улыбнулась. Бася ответила тем же. Валентина, узнав, что Бася из Варшавы, предположила:

– Быть может, вас как польскую заложницу?

– Это хуже или лучше?

– Трудно сказать. В порядке красного террора заложников могли… Хотя поляков они и в самый террор… не так легко, как русских. Воображают, будто для Пилсудского поляки что-то значат. Вы только не обижайтесь, ради бога, я говорю, что знаю. А теперь террора нет, высшую меру отменили.

Сумевшая продержаться с четверть часа спекулянтка не выдержала.

– Зуб даю, польская организация войскова. С вашим-то братом как раз и не…

– Гордеевна! – взвыл десяток голосов.

* * *

На рассвете, с концом комендантского часа Говорков и Макарчук удалились восвояси, утащив с собою Басины тетради и особо подозрительные книги. Агния с Агапкиной устремились на Гоголевскую, к режиссеру. Лидия с Софьей, хозяйкой и хозяином – те всё слышали и оттого всю ночь не спали – побежали к домику Зеньковича, посмотреть на результаты проведенного там обыска. Результаты были ужасающими, но после того, что приключилось с Басей, они не ужаснули так, как ужаснули бы в иное время.

Узнав о ночном происшествии – но еще не об ужасных результатах, – Генералов принялся рвать и метать. «Развели, вашу мать, контрреволюцию в бригаде! – восклицал он в полнейшем исступлении, заставляя мучительно краснеть Агапкину. – Я ей с самого начала не верил. Чтобы вас…» Костя, Зенькович и Агния, независимо друг от друга, испытали желание съездить режиссеру по харе. Но было нельзя, ибо главным делом теперь стало – не навредить. Не генераловской физиономии, а Басе. Мало ли что режиссер наговорит, если вдруг его, обиженного, примутся допрашивать.

Выспросив у Агнии, где искали и что нашли пришельцы в комнате у Баси, Ерошенко испытал пусть небольшое, но облегчение. Набросив шинель, устремился на Николаевскую, к зданию бывшего Крестьянского банка, где с последним возвращением красной армии разместилась Волгубчека, она же Волгубчрезком, Волгубчрезвычком, Волгубчеккомиссия. (Если бы не темнота, Бася бы узнала нарядный двухэтажный в новорусском стиле дом с двумя выступавшими над крышею веселыми башенками.) Зенькович было кинулся за Костей, тот однако возразил: незачем идти туда вдвоем, это раз, надо проверить, что делается дома, это два. Вместо визита в чрезвычайку старшему съемщику довелось изведать другое, а именно ознакомиться с ужасными последствиями визита чрезвычайщиков. Но об этом позже. Ибо главное теперь – Барбара.

Часовые у крыльца, узнав фамилию столь раннего посетителя, вопреки ожиданиям не подумали вредничать: не положено-де, много вас таких, в установленном порядке, в установленное время, отойди, твою мать, стреляю. Выкликнули дежурного, и тот, понимающе кивнув, быстро повел Ерошенко по длинным коридорам в какой-то «следотдел оперода», к какому-то Женьке. Повел так быстро, что в памяти у Кости остались одни лишь стоявшие в холле пулеметы – тульский станковый «максим» и легкий англо-американский «льюис».

Сухощавый рыжеватый юноша в обширном, заставленном мебелью кабинете встретил Костю с неподдельным энтузиазмом. Надо было полагать, он и был тот самый Женька. Следователь, уполномоченный? Как их тут называют в этом чертовом опероде?

– Рад вас видеть, товарищ Ерошенко, – сказал он, отпуская дежурного. – Жалею теперь, что с Натанычем не поспорил. Он извелся прямо: надо гада брать, пока не улизнул. А я ему: да чтобы Ерошенко убежал – да ни в жизнь. Сам придет, едва узнает. Садитесь, пожалуйста, Константин Михайлович.

– Где Варвара Котвицкая? – не присаживаясь, выпалил Костя.

– Да у нас она, у нас, не беспокойтесь. Всё в порядке, арестована. По предписанию оперода, лично в моем лице.

– В порядке? В вашем? В чем ее обвиняют?

Товарищ Евгений дружелюбно улыбнулся.

– Ну да, моем, я с вечера как раз дежурный. Кстати, вам не интересно, в чем обвиняют вас?

– Меня?

– Нет, гражданин Ерошенко. Товарища Троцкого.

Костя понял, что разговор будет долгим, и опустился на ампирный стул перед основательным, покрытым зеленым сукном бюро. Товарищ Евгений, одобрительно кивнув, стал неторопливо раскладывать листы бумаги. У Кости судорожно сжались кулаки.

– Так в чем же меня обвиняют?

– Не догадываетесь?

– Признаться, нет.

У товарища Евгения язвительно скривился рот.

– У вас с арифметикой, товарищ Ерошенко, как? Считать умеете? Сколько вы в городе дней? Неделю. И до сих пор не явились на регистрацию.

Ерошенко вздрогнул – не только от ярости, но и от скверного предчувствия.

– Какую, к черту, регистрацию?

– Как бывший офицер.

Только этого сейчас и не хватало. Помог Барбаре, нечего сказать.

– Слушайте… – Еще не решив, что делать, Костя по привычке попытался апеллировать к логике. Человек за столом – лет двадцати двух, с неглупым в общем-то лицом – производил впечатление по меньшей мере полуинтеллигента. – В нашей красной армии тысячи офицеров. Что же, всякий, кто проезжает через Житомир, обязан являться на регистрацию?

Товарищ Евгений вздохнул.

– Вы не служите в нашей красной армии. Это раз, что уже подозрительно. Вы здешний уроженец. Это три. И до сих пор не явились. Это пять.

Возникла пауза. Похоже, Евгений сбился со счета.

Костя не удержался.

– Вы не признаете четных чисел?

– Не умничайте, – устало отмахнулся следователь, уполномоченный или как его там еще. – Лучше сопоставим факты. Бывший офицер с подозрительной особой тайно является в прифронтовой город.

– Почему тайно? – Костя почти обрадовался. – Я служу в Наркомпросе. Вот мои документы. И особа вовсе не…

Евгений бросил взгляд на документы и отправил их в ящик бюро.

– Вот именно. Бывший офицер, проникший в советское учреждение, приезжает. С особой. Польской. Накануне. После отсутствия. Сколько вы не были дома?

– Долго.

– Назвать точную дату вашего исчезновения? То-то. Если сопоставить, не шибко красивая картинка получается. Неясно только, к кому вы подались.

– И к кому же хуже? – заинтересовался Костя.

– Ко всем. Чем вы занимались при гетмане нам тоже известно.

– От кого? – спросил Костя. Важнее было бы узнать, что именно им известно. Но если известна правда, опасаться нечего. Тогда как кое-кто мог наплести невесть чего.

– От граждан Быкова, Незовибатько и Блакитного. Хотите очную ставку? То-то. Пришли бы вовремя на регистрацию, покаялись – глядишь, и обошлось бы.

– Ладно, – проговорил, собираясь с мыслями, Костя. – Каковы ваши претензии ко мне, я более-менее понял. При чем здесь Варвара Котвицкая?

Следователь, уполномоченный или как его там, на сей раз тщательно следя за счетом, по пунктам перечислил преступления Барбары.

– Прикрывшись мандатом, – загибал он пальцы, – оклеветала французскую революцию. Раз. Весьма прозрачными намеками опорочила советское правительство и органы защиты. Два. Проводила параллели, наводила на мысли. Три. А закончила, четыре, погромной агитацией.

Костя похолодел. Куда сильнее, чем тогда в клубном зале.

– Что вы имеете в виду?

– То и имею. Погромную провокацию вашей подружки. Встреченную смехом и бурной овацией не вполне сознательного элемента. Вы, полагаю, в курсе, что такое погром? Отец ваш, помнится…

Малодушный холодок сменился отчаянной решимостью. Отпираться не имело смысла. Только наступать. Объяснить, растолковать. Показать, кто на самом деле на кого клевещет. Это же тот, с забинтованной башкой, который выскочил из зала. Тот, за которым понесся Майстренко. Только спокойнее, не взорваться, не разозлить большевистского держиморду. С чувством, с толком, с расстановкой.

– Товарищ следователь, давайте подумаем вместе. – Константин попробовал улыбнуться. – Если непременно нужно видеть в чем-то провокацию, то провокатором выступил, скорее, тот болвантроп, что задал товарищу Котвицкой идиотский вопрос.

Сам собою вырвавшийся, невесть откуда взявшийся в голове у Кости неологизм живо заинтересовал товарища Евгения.

– Как вы сказали? – Следователь-уполномоченный потянулся к перу, записать. – Болвантроп? Сами придумали? Остроумно.

– Да-да, болвантроп, – с заметным облегчением и громче прежнего повторил Константин. Спокойствие и выдержка подействовали. Этот Евгений не последний осел. Знает слово  ἄνθρωπος и даже слышал про питекантропа.

– Болвантроп? – зловеще проскрипело из-за шкапа.

* * *

Когда силы ее оставили, Бася прилегла на дощатую лежанку. В полузабытье наблюдала за происходящим вокруг. Как выстроилась очередь к параше, как две бабы попросились по большому. Хорошо, что ей пока не хочется. Но ведь рано или поздно придется.

Дверь раскрылась, вошел караульный, дядечка средних лет. Бася на всякий случай села. Не за ней?

– К Петрову пол помыть желающие есть сегодня? – Дядечка сунулся носом в список. – Вэ Николаева, Эм Овсеенко, Бэ Котвицкая?

Услышав фамилию, Бася взглянула на Валю. Валя сделала страшные глаза. Бася опустила голову. Засуетилась Гордеевна.

– Есть желающие, есть! Да не я, не бойся. Дунька моя желает.

– Мама, я…

– Давай, донечка, давай, – зашептала спекулянтка. – И пошустрее там, шустрее, не теряйся. Знаешь, что и как, не маленькая.

– Мама…

– Пошла, кому говорю. Как для себя, так не спросишься, а как для рóдной матери…

Пряча глаза, «донька» потащилась за помрачневшим караульным. Женщины уставились на Гордеевну с непонятным Барбаре негодованием. Валя сильнее запахнулась в пальто и клацнула зубами, как от холода.

Потом двух женщин вызвали на кухню, принести металлический бачок с плескавшимся в нем супом. Все этот суп называли баландой. В мутной водице плавало нечто не вполне определенное.

– Вы если не хочете, пока не кушайте, – посоветовала Басе одна из товарок по несчастью, седая, лет пятидесяти. – А как проголодаетесь, тогда уже привыкайте. Я вам баночку дам консервную, у меня их две.

Поблагодарив и невольно оценив на глаз, чиста ли подаренная ей банка, Бася заставила себя отпить немного жижи. Решила, что бывает и противнее. Чем в конце концов Бэ Котвицкая лучше остальных? Как приспичит – тоже подойдет к параше. Будет надо – выкличет из коридора вызывного. Снова incipit vita nova.

* * *

Два болвантропа терзали Костю третий час. И сам ведь виноват – но кто бы мог предположить, что Натаныч, тот самый тип с обвязанной башкой, что спровоцировал Барбару дурацким своим вопросом, дрыхнет на кушетке за шкапом и будет разбужен радостным Костиным восклицанием? Ему больше спать было негде? (Костя не имел представления о порядке дежурной службы в чрезвычкомах. Хотя как человек военный мог бы согласиться, что отдых на месте тут вполне естествен.) На столе между тем появились Басины книги и тетради. «Выемка», – сказал принесший их субъект в гражданском пиджаке.

И ведь мало того что терзали, так еще отвлекались на внутренние, поначалу не очень понятные разговоры. Время меж тем летело, и Баська была где-то там, где ей никак нельзя было быть.

– Ну, Женька, я и говорю, тот самый. Еще фамилия такая старорежимная.

– Да, помню, помню. Как же его? Прямо из учебника имечко. Царский генерал, Пугачева подавлял который. Не помните, товарищ Ерошенко?

Их манера периодически забывать, что Костя ими арестован, могла, если глядеть со стороны, повеселить. Равно как относительная вежливость, в особенности поражавшая у диковатого Натаныча. Но вот кого там позабыл полуинтеллигентный Евгений? Чье имя в учебнике истории звучало по-старорежимному? Панина? Вряд ли. Суворова? Тоже. Да и не успел Суворов на поимку Пугача, опередил его один лихой полковник. Кстати, вот и первейший признак старорежимности – иностранное звучание фамилии.

– Михельсон?

Натаныч прыснул.

– Вам же ясно сказали, Ерошенко, царский генерал. Вы еще Шниперсон скажите. Слушай, Женька, я Шниперовичу расскажу. Ухохочется. Генерал Шниперсон.

Костя мог бы сказать, что генерал Николай Иванов и вовсе был Иудович, но не рискнул обидеть Мермана – предположением, что тот не знает имени бывшего главкомюгзапа. Что же касается Евгения, то Евгений веселья Мермана не разделил.

– Шниперсон не Шниперсон, а в прошлом году всю коллегию губчека в Виннице поставил к стенке как морально разложившихся мерзавцев. А в Моршине весь угро.

– Да уж слышали, – нахмурился Мерман, мигом позабыв о генерале Шниперсоне.

– Тебе-то опасаться нечего, – позавидовал Евгений, – ты для них в доску свой. Или тоже успел? Грабеж под видом обыска, шантаж и вымогательство, принуждение к сожительству, морфинизм, кокаинизм, садистические методы допроса?

– Чего несешь? – возмутился Мерман. – Какой грабеж, шантаж, сожительство? Где морфинизм и кокаинизм? Садистические методы – это как?

Евгений объяснил. Натаныч задумался. Ненадолго.

– А если он, падла, молчит, цацкаться мне с ним, что ли? Они нас в куски будут резать, а мы их бламанжой кормить? Нет, я понимаю, если Петрова в распыл. А меня за что? За это? – и вскинул руку к своим бинтам.

– Уймись ты, – цыкнул, показав глазами на Костю, Евгений. – Кстати, товарищ Ерошенко, вы не подскажете нам, как будет правильнее: садистические или садические? У нас тут вышла дискуссия со Шниперовичем.

– Вам виднее, – не удержался Костя от двусмысленности.

Евгений не обиделся, скорее наоборот.

– Уели прямо. Вот, Натаныч, зачем учиться стоит. – Помолчав, он душевно продолжил: – Я же вижу, Ерошенко, внутренне вы честный человек. Студент, природный враг самодержавия. Отец ваш – гордость города. Отличился при петлюровских погромах. Представляешь, Ося, два раза Соркина спас, рискуя. Педиатра, он еще мою Таньку лечил. Вы, Константин, лучше признайтесь во всем, и баста. Чей вы контрразведчик, врангелевский? Ха, вы же у нас из Варшавы. Польская войсковая организация, угадал?

Костя снова попытался объяснить.

– Товарищ следователь, контрразведчики это не те, кто работают во вражеском тылу, а те, кто ловят разведчиков. В тылу работают разведчики. И диверсанты.

– Хорошо, Ерошенко, верю, – успокоил его Евгений, – вы не контрразведчик, а разведчик и диверсант. Подумать только, подтверждается буквально всё. Про ваше занудство нам еще товарищ Блакитный докладывал. Но вы мне главное скажите – чей вы разведчик. Или диверсант.

– Вам не смешно? – спросил тоскливо Костя.

– А вам, можно подумать, больно весело. Давайте, посмеемся вместе.

– Маслину влепят в потылицу, махом отсмеется, – резонно заметил Мерман.

– Себя не жалко, барышню пожалейте, – налегал и напирал Евгений. – Ей же концлагерь светит, принудительные, пять лет. С Польской войсковой организацией не шутят. Мы знаем, у вас особые группы истребителей есть – по партийцам и совработникам специализируются. Показать дела об убийствах? Или на слово поверите?

– Я, пожалуй, ничего не скажу. Всё оборачивается против.

– Это точно, – согласился Мерман. – Хреновое ваше дело, товарищ студент.

– Может, признаетесь? – опять затянул свою песню Евгений. – Как же так, с белополяками вместе? Они же не только коммуне, они России враги. Вы не патриот?

На глупый и бессмысленный вопрос Ерошенко отвечать не захотел.

– Короче, пишем, – резюмировал Евгений, – Польская войсковая организация.

– По-русски лучше «военная», – хмуро посоветовал Костя.

– Вам виднее, – свел счеты Евгений. – Нет, в самом деле поразительный зануда. Но и наука ведь у вас занудная. Хочешь, Иосиф, поучиться латинскому языку? Если да, то обращайся к польскому шпиону.

– А где на том латинском говорят?

– Нигде, брат Мерман. Мертвый язык. Вымер вчистую, как те динозавры.

– И на хера мне ваша мертвечина? Я лучше по-французски научусь. Буду французок за Парижскую коммуну агитировать.

* * *

День, в который Бася томилась во внутренней тюрьме Волгубчека, а Костя вел беседу в следотделе, был прекрасным воскресным днем. Настолько прекрасным, что Анджею Высоцкому и Асе – Анджей накануне заночевал у родителей – захотелось проехаться в Вилянов. Решили пригласить и Марысю Котвицкую.

– Увы, – ответил им, собираясь по своим делам, пан Кароль, – Мане сегодня трудиться и трудиться. Необходимо закрепить успехи, доработать первую Катилинарию.

– Папа, – не выдержала Маня, – я знаю эту проклятую речь наизусть. Quousque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?⁴⁵ Что смешного, Анджей?

– Дочь моя, – объяснил за бывшего студента пан Кароль, – эту фразу знают самые закоренелые двоечники. Но некоторые упрямо путают «abutére» и «abútere». Отдельные чистые души и вовсе полагают, что это инфинитив.

– Я не полагаю!

– Еще бы. Вчера, однако, ты постыдно приняла третье плюралис перфекта конъюнктива за третье плюралис футурум экзактум. Гося, чему ты улыбаешься?

Анджей встал на защиту Марыси.

– Пан профессор, в гимназии их не путал разве Костя Ерошенко. За себя не поручусь.

– И ты, Брут? Гося, ты можешь себе представить futurum exactum в косвенной речи после слова «почему»? Устами твоей дочери? На экзамене?

Мама, вздохнув, погладила свернувшегося на диване Свидригайлова.

– Маня, ты позор семьи. Ступайте, господа. Я прослежу за ней и Катилиной.

* * *

Дуня возвратилась приблизительно через час. Тридцать минут спустя дверь отворилась опять. Появился всё тот же, средних лет караульный.

– Семененки, мать вашу, с вещами на выход. Обе. Давай побыстрей, пока Петров не передумал и Оська Мерман не прискакал.

Гордеевна, весьма довольная, засобиралась. Дуня, стараясь не глядеть на Басю, что-то совала в солдатский вещмешок. Народ безмолвствовал. Валентина, съежившись, рассматривала кладку. До Баси начал доходить смысл происходящего, вернее произошедшего. Воистину cum tacent, clamant⁴⁶.

– Не ной, – громко шепнула Гордеевна Дуньке. – Не ты первая, не ты последняя, отряхнулась и пошла, зато по воле. Это они сейчас такие добрые, а там глядишь, опять пулять зачнут. Прямо сегодня к дохтуру сходим, посмотрит тебя, не лякайся.

Выведя обоих дам, караульный непонятно зачем возвратился. Потоптавшись на ступеньках, злобно бросил:

– Сама была шалавой и дочку туда же, сука паршивая.

Валентина, побледнев больше прежнего, в гневе выкрикнула:

– А что вы сами делаете с людьми? До чего доводите?

– Я ничего не делаю. В гробу такую службу видел. Лучше на фронте загнуться, чем с вами и Петровым канителиться.

Вышел и с треском хлопнул дверью.

Седая женщина, подарившая Басе банку, торжественно пообещала:

– Попомните мое слово, этого Петрова расстреляют. Как начнут обратно органы свои чистить, первого поставят к стенке.

Шелест голосов выразил согласие.

– Будто он сам того не знает, – сказала Валентина Басе. – Вот и старается успеть. Что сделалось с людьми, ни себя, никого не жалеют.

Снова возвратился караульный. Словно бы что-то тянуло, тащило его назад. Невольное соучастие в очередном, довольно мелком, по новейшим временам, безобразии? Молча сел на лежанку, оставленную Гордеевной. Стукнул пальцами по дереву винтовки.

– Вот так-то, девки, и живем.

Ощутив к нему внезапное доверие, Бася осмелилась спросить.

– Простите, вы случайно не знаете, за что меня сюда?

– Отчего же не знать? Знаю. Обвинение на французскую революцию и злостный антисемитизм. – Чтобы всем было понятно, объяснил: – Это кто когда против жидов.

– Против жидов теперь нельзя, – покачала головой седая женщина. – Петлюровщина.

В Валиных глазах отразилось удивление, смешанное… Лучше и не говорить с чем именно. Примерно с этим: кто бы мог подумать, такая с виду… а на поверку… впрочем, она же полька.

Чуть не плача, Бася в ужасе мотнула головой. Да нет же, нет! Нет!

* * *

– И в довершение – иезуитская человеконенавистническая проповедь.

– Вус? – У Кости больше не было сил сдерживаться.

– А что, по вашему, означает фразочка «люди всего лишь люди»?

– То и означает.

Невольно и не к месту подумал: «Характерный для западной церкви антропологический пессимизм. В целом, увы, оправданный». Между тем следователь, уполномоченный или как его там припомнил Косте «сомнительные лекции» о новых государствах Европы.

– Не мытьем так катаньем? Выперли вас с вашей мертвой лингвой из трудовой, так всё равно норовите пролезть? Ни слова, заметьте, не сказали о революционной борьбе чешского и сербского пролетариата. О Карле Либкнехте ни слова, о Розе Люксембург. И о несчастной, расчлененной империализмом Венгрии в шовинистическом славянофильском духе выражались.

В дверях без стука появилась очаровательная барышня, вероятно ремингтонистка. Стремительно проговорила:

– Из иногороднего. Со взводом. Идет сюда, к дежурному следователю.

Барышня исчезла. Нависла тишина. Мерман, поднявшись, приосанился, Евгений, сидя, расправил складки гимнастерки.

Спустя две минуты в дверь глухо постучали, и она, то есть дверь, распахнулась. На пороге появилась высокая фигура в кавалерийской, перетянутой в талии шинели, с ремнями на плечах, наганом на боку и в защитной фуражке на голове.

– Добрый день, товарищи! – бодро сказал вошедший, снимая фуражку. – Коммунистический привет из солнечного Киева!

– Здравствуйте, товарищ Шниперзон! – радостно выпалил Мерман.

Сначала вошедший озадаченно хмыкнул. Потом деловито заметил:

– Вы ошиблись, товарищ. Моя фамилия Суворов. Валерий Суворов, Иногородний отдел ЦУЧК⁴⁷.

Евгений смутился. Мерман густо покраснел.

– Извините, товарищ Суворов, я как раз про вас сказать хотел. Это всё Ерошенко сбил с толку. Заладил тут: Шниперзон, Шниперзон.

– Ерошенко? – переспросил назвавшийся Суворовым. И приглядевшись, обнаружил – перед столом на изящном ампирном стуле в самом деле сидит… Константин Ерошенко. Тот самый. Живой и здоровый. Непонятно почему назвавший его, Валерия Суворова, Шниперзоном.

– Константин Михайлович? Вы? Нисколько не изменились.

Костя привстал – воспитание, – но немедленно заставил себя сесть. Много чести, товарищ Суворов. Кстати, вы-то изменились порядком, сразу не распознаешь. И волосики повылезли, и глазки вглубь запали, и щечки провалились. Нелегка жизнь большевицкого жандарма. Ну да ничего, с ремешками и фуражечкой вид бравый, устрашительный.

– Как видите, я, – буркнул Костя. – Не ожидали?

На лицо Суворова набежала тень.

– Не буду врать, не ожидал. Но видеть рад, хотя не здесь. В чем, собственно, дело, товарищи?

Евгений с готовностью сообщил про арест Б. Котвицкой, подозрительной польской особы, прикрывшейся мандатом и заявившейся в прифронтовую полосу. Про приход в Волгубчека и последующий арест не менее подозрительного Ерошенко, обзаведшегося аналогичным мандатом – вот, смотрите. Бывшего царского офицера, подозреваемого, как и Котвицкая, в принадлежности к Польской войсковой организации. Точнее, военной, как настаивает лично гражданин Ерошенко, которому, понятно, виднее.

Суворов был заметно удивлен.

– И какие у вас доказательства принадлежности товарищей Котвицкой и Ерошенко к означенной организации?

Евгений объяснил, что покамест доказательств нет, но основания для подозрений более чем веские, потому гражданка Котвицкая подвергнута превентивному аресту, то есть не аресту даже, а задержанию, и временному заключению при комендатуре, в соответствии с постановлением от…

– Если так, то в чем вы ее обвинили? – перебил товарища Евгения Суворов. Он присел рядом с ним за стол и запустил, без приглашения, нос в лежавшие на поверхности дела. – Для задержания и заключения при комендатуре одних оснований для подозрений маловато.

Мысль была далеко не бесспорной и, прямо скажем, старорежимной. Все присутствующие, Костя, Натаныч, Евгений, да и само лицо, ее высказавшее, прекрасно это понимали. Зато бесспорной была слава Валерия Суворова, в прошлый год поставившего к стенке всю коллегию одной губчека. Но за истину Евгений и Натаныч были готовы биться до конца. Не боялись ходить на бандитов, не испугаются и киевского товарища.

– Погромные призывы и клевета на гражданина Робеспьера! – гордо объявил Иосиф Мерман.

– Что за бред? – оторопел Суворов.

В последние три года он слышал множество диких и дивных вещей, да и сам порою позволял себе не особенно следить за логикой и смыслом. Но клевета на гражданина Робеспьера – это прозвучало настолько неординарно, что Суворов не смог усидеть на месте. Встав со стула, подошел к окну. Помолчав, откорректировал вопрос.

– В чем заключался погромный призыв? Конкретно и, если можно, без Робеспьера.

– Ну… – замялся товарищ Евгений. – Еще не призыв, но погромные настроения.

– Хм. А товарищ Ерошенко тут при чем?

«Хахаль ейный», – сказал бы при иных обстоятельствах Натаныч. Сочетание «товарищ Ерошенко» заставило смягчить формулировку.

– Они вместе тут, – буркнул он. – Живут вместе то есть. В одном доме. Спят.

– Понятно, – отрезал Суворов. – Супруги.

– Вроде того, – неохотно согласился Евгений. – Сожители. Польская военная организация.

Суворов устало взглянул на Ерошенко. Перевел глаза на Мермана с Евгением. Коротко велел:

– Отпустить и извиниться.

– Что? – подскочили разом Мерман и Евгений. – Он же бывший офицер. Штабс-капитан!

– Я тоже бывший офицер, пусть и не столь высокого ранга. За товарища Ерошенко ручаюсь целиком и полностью. И товарища Котвицкую не забудьте освободить. Немедленно. Робеспьер…

Константин, до этих слов державшийся гордо, прямо и независимо, внезапно ссутулился. Словно выпустили воздух. Как же так? По какому праву этот человек вмешивается в его судьбу? Но сегодня главное – Баська. Он заставил себя распрямиться.

– Прошу прощенья! – возмутился Евгений, тоже не желавший признавать особых прав Суворова, по крайней мере в вопросе о Ерошенко. – На Котвицкую, помимо подозрений в принадлежности, имеется другой материал. И даже если абстрагироваться, как бы вам того хотелось, от ее погромных инициатив… – Евгений впал в бешенство и говорил как по писаному. – Даже если счесть нападки на героя революции и вождя якобинцев не доказанным фактом, а моим и товарища Мермана бредом… – Суворов, отойдя от окна, невразумительно кивнул. – То даже в этом случае ее так называемая лекция содержала злостные намеки на наши органы.

– Вот именно! – подтвердил с готовностью Мерман.

– В самом деле? – спросил Суворов.

Костя похолодел.

– Пожалуйста, – фыркнул Евгений. – Есть стенограмма. Я подчеркнул места, где разные болвантропы ржали и аплодировали. Наслаждайтесь. «Вся пена, поднятая революционной волной, всяческое отребье бросилось…» Нет, дальше. Вот. «Патологические личности наслаждались неограниченной властью, возможностью безнаказанно грабить и убивать. В трибуналах нередко заседали проходимцы без роду без племени, авантюристы и бывшие проститутки, уголовники и каторжники, выскочившие на волю при разгроме королевских тюрем. А рядом с ними – несчастные и испуганные конформисты из мелкой буржуазии».

Суворов ухмыльнулся. Взяв расшифрованную стенограмму, с любопытством пробежал по ней глазами.

– Это же про Францию.

– Так я и сказал, – чуть сбавил тон Евгений, – параллели, намеки. Уголовники, проститутки, авантюристы. Без роду без племени, по-вашему, это кто? – Непонятно зачем Евгений повернулся к Натанычу.

Костя, затаив дыхание, молчал. Чтобы не усугублять. Заговорил Суворов. Черт с ним, пускай говорит.

– По-моему, параллели не только верные, но и полезные. Заставляют задуматься и кое-что исправить. Кстати, без роду без племени совсем не обязательно то, на что вы намекаете, товарищ уполномоченный. Ведь правда, Иосиф Натанович?

– Вот именно, – процедил обиженный Мерман.

Разделяй и властвуй, подумалось Косте. Валера Суворов верен себе.

– Это еще не все, – упорствовал Евгений. – Вот ее книжки, записи. Надо бы сдать, чтобы расшифровали.

Суворов заглянул в тетради и книжки, с любопытством полистал.

– Чего же тут расшифровывать? Всё по-русски. Насколько понимаю, переводы. Как раз из Робеспьера. И книжка польская хорошая очень. О революционерах, борцах с самодержавием. «Вéрна жéка» – я правильно произношу, Константин Михайлович?

Косте пришлось кивнуть.

Евгений прибегнул к последнему доводу.

– И еще на наркома Луначарского клепала. Дескать, это он велел ей лекции читать, для умягчения нравов. Нравы ей наши не нравятся.

Про Луначарского и нравы Бася говорила одному лишь Майстренко, когда сочиняли «объяву». Ай да Петя, ай да молодец, подумал с тупым безразличием Костя. Суворов же, скорее, обрадовался. «Так вот в чем дело!» Раскрыл портфель, стал рыться в бумагах. Евгений не унимался.

– А Ерошенко ваш любимый шовинистическую пропаганду разводил, против Украинской Советской Социалистической Республики и КСРМУ.

Ай да Петя…

– Социалистической Советской, – поправил Суворов уполномоченного. – Вот прочтите. Циркуляр Наркомпроса. С рекомендацией читать публичные лекции с целью смягчения нравов. Подпись: Луначарский.

Евгений уставился в бумагу. Мерман заглянул через плечо, желая видеть подпись знаменитого на всю Россию человека.

– Ну и черт с вами, товарищ Суворов. – Евгений вернул бумагу владельцу. – Пусть оба катятся, куда хотят. Только вы, Ерошенко, имейте в виду: я вас раскусил!

Костя, не вполне еще веря ушам, поднял голову. Господи, что еще там?

– Вы, Ерошенко, – с обидой начал уполномоченный, – человек в футляре. Учитель Беликов с варшавской панночкой. И если вы не враг, то вы хуже врага. Потому что вы нейтральны. Безразличны к чужим страданиям и борьбе. Вы дезертир. И запомните до конца своих дней: человек – звучит гордо!

Костя, выпрямившись, пробурчал: «Угу». Вроде как пообещал запомнить. Чертова полуинтеллигенция с ее неискоренимым чувством неполноценности, переходящим в манию величия.

– Теперь вы всё про себя поняли, Константин Михайлович? – добродушно усмехнулся Суворов. Глаза его словно просили: «Ну ответь же, Ерошенко, ответь».

Костя не ответил – ни улыбкой, ни словами. Но когда ввели Барбару, сдержать себя не смог. Вскочил со стула, подбежал, обеими руками вцепился в серое пальтишко. Баська, ткнувшись в него головой, беззвучно всхлипнула. Вот и всё, теперь скорей отсюда. Взять книжки, тетрадки, уйти. И не надо никаких извинений от болвантропа и идиота.

– Константин Михайлович, – услышал Костя сзади.

Обернулся. Суворов протягивал руку. Бывшему штабс-капитану Ерошенко, командиру пятой роты одного из славнейших сибирских полков – на глазах превратившегося в обезумевшее стадо, в стаю злобных, жестоких хищников. На суворовском лице нарисовалась виноватая улыбка.

– Мне кажется, нам пора бы… Не спорю, было время…

Костя, сглотнув, промолчал. И не смог подать руки. Честно хотел, но не смог. Баська, ничего не понимая, скользила измученным взглядом по стоявшим напротив странным, чужим, непонятным мужчинам.

– Я не прощаюсь, – сказал Суворов. – Надеюсь, увидимся. У меня есть что сказать вам, Константин Михайлович, поверьте. Вы, конечно, имеете полное право, но…

Два гения русского сыска, смущенные таинственными речами представителя Иногороднего отдела, безропотно передали Басе и Косте содержание «выемки». Евгений, что-то пробормотав, сунул Косте два пропуска. Открылась дверь, Бася и Костя вышли. И уже не слышали, как Суворов объявил Евгению и Мерману:

– Всех заключенных, которым не предъявлено в течение трех суток обвинения, выпустить в течение получаса. С остальными делами ознакомлюсь лично на коллегии губчека. В четырнадцать ноль-ноль – общее заседание всех свободных от нарядов сотрудников. Товарищ Петров, полагаю, на месте?

Бася же и Костя, вырвавшись из полутемных коридоров на залитую солнцем Николаевскую, совсем уже летнюю, если бы не голые еще деревья, и совершенно мирную, если бы не столпившиеся у крыльца красноармейцы, повернули вправо и стремительно двинулись вперед, инстинктивно стремясь поскорее дойти до поворота на Лермонтовскую, свернуть туда и скрыться. Чтобы никто не видел их рядом с этим проклятым жутким домом. Будто бы ничего подобного никогда в их жизни не было.

– Кто такой этот Суворов, Костя? – спросила Бася, когда они свернули. – Твой знакомый?

– Да так. Один.

– Интересный мужчина.

Но Костя не клюнул, отмолчался. Лишь сильнее сжал Баськину руку.

* * *

К обеду Маня продралась, в очередной уже раз, через начальные абзацы первой Катилинарии. Зайдя в гостиную, продекламировала пани Малгожате перевод.

– О времена! О нравы! Сенат всё понимает, консул видит, а этот по-прежнему жив. Жив? Да мало того что жив, он еще является в сенат, обсуждает государственные дела, отмечает взглядом тех из нас, кого обрек закланию; мы же, храбрые мужи, воображаем, будто выполняем долг перед республикой, уклоняясь от ярости его и оружия. Тебя, Катилина, давно надлежало отправить по консульскому приказанию на казнь, обратить на самого тебя удар, который ты уготовляешь нам.

Мама осталась более чем довольной и не стала расспрашивать про «abutére» и иные незначительные мелочи. Или всё же «abútere»?

Завершив нелегкий труд и с радостью отбросив Тойбнера и Петрученко, Маня вызвала из коридора кота. Свидригайлов с радостью откликнулся на зов и, мрукнув, удобно устроил свои полпуда у молодой хозяйки на коленях. Победительница Кикерона в поисках отдохновения взялась за более свежего автора. Спросила у кота:

– Вслух?

– Мау.

– Парандовского? Большевиков? Не боишься одичавших и бесчеловечных орд?

Кот не возражал. Маня открыла заложенное место – в главе о красной армии. С выражением, долженствующим произвести впечатление, прочла:

– Самыми верными советской власти были латыши. Хорошие части, храбрые и дисциплинированные, слепо повиновались большевистским комиссарам. Еще лучше оказались китайцы… Ну, тут он загнул, – взбунтовался в Марысе европейский патриотизм. – Их предостаточно отыскалось на фабриках, в шахтах и просто на улице, где они торговали чем ни попадя. В качестве солдата с китайцем не сравнится никто: выносливый и нетребовательный, лишенный каких бы то ни было чувств, могущих связать его со страной и людьми, не имеющий общих с русскими интересов, он выполнял самые дикие приказы, самые свирепые декреты, всегда готов был подвергнуть децимации ряды отступающей красной армии.

Услышав о китайцах и децимациях, Свидригайлов заметно встревожился. Не факт, что он понял о китайском солдате всё, но Манины интонации были яснее слов.

– Он был тем ужасным жандармом, что стоял за спиною у русских солдат, и тем орудием, посредством которого Троцкий наконец-то насадил дисциплину и слепое повиновение в армии. Что ерзаешь, кошатина? Испугался Троцкого? То-то, а мы там жили, прямо на линии антилатышско-антикитайского фронта. Слушай дальше. Армия Троцкого, несмотря на социалистические названия и эмблемы, сделалась символом реакции. В армии ввели царские уставы… – Странно, задумалась Маня. В предыдущей главе господин Парандовский ужасался развалу старой армии и революционной анархии, тут же недоволен прямо противоположным. Парандовским не угодить. – Направо и налево применяли смертную казнь, за малейшие провинности секли. – Хм. Секли? – Чтобы реакция была полной, ввели знаки, отличающие офицеров от солдат, чины и титулование, отдание чести. Ты слышишь, кот, какой ужас? Красные честь отдают. И даже возродили столь противоречащий принципу равенства институт ординарцев.

Свидригайлов, недовольный нововведениями Троцкого, протяжно и уныло заурчал.

– Это еще не всё, котище, слушай дальше. Говорят, что обращаясь к офицерам их следует титуловать: gospadin połkownik, gospadin gienierał. Так-с, а зачем он вставил букву «а» в слово «господин»? Чтобы передать великорусское аканье? Тогда почему не «gaspadin pałkownik»? Кот, тебе не кажется, что господин Парандовский не знает, как по-русски пишется «господин»? Да и что с него взять? Львовский австрияк, в России оказался по недоразумению – австрийская военная обезьяна.

И хотя знаменитый кот, как почти никто на свете, не представлял, что означают слова «австрийская военная обезьяна», он, приподнявшись, царственно кивнул.

– Кстати, кошатина, – отвлеклась от китайцев и Троцкого Маня, – ты в состоянии мне объяснить разницу между «abutére» и «abútere»? А что такое перфект конъюнктива, знаешь? По усатой морде вижу – понятия не имеешь. И кто у нас тогда позор семьи?

6. Флореаль

Дым – Трансвааль – Магистральная идея – Дипломатические тайны – Большая стратегия – Гондурас

Что бы значили эти военные приготовления? – думала комендантша, – уж не ждут ли нападения от киргизцев?

(Пушкин)

Приключением Кости и Баси бедствия кинобригады не ограничились, ибо, как было сказано, после ухода Говоркова и Макарчука выявились страшные последствия. Генералов метался как пес: «Все из-за Ерошенко и его полячки! Боже, куда я смотрел?» Зенькович, совершенно убитый, пытался успокоить режиссера: «Материал-то цел». Материал действительно был цел, он хранился на квартире режиссера, тогда как то, что хранилось в домике Зеньковича…

«Этого Макарчука надо расстрелять! Повесить! За причиндалы!» – разорялся Генералов, хотя и тише, чем тогда, когда восклицал о полячке. Зенькович, пострадавший от Макарчука сильнее прочих, оставаясь поборником справедливости, защищал проклинаемого хлопца: «Откуда ему было знать? Нормальные люди этих штук в глаза не видели. Впрочем, сходите в ЧК, пожалуйтесь». Странным образом желания идти в ЧК Генералов не изъявил.

«А что он там искал? Консервы? Сардины?» – задавался вопросом хозяйкин муж, Павел Евстафьевич, известный в Житомире синемафил. «Может, взрывчатку?» – пожимала плечами Клавдия Никитична, хозяйка. «Открытки порнографические», – пыталась сострить и чуть-чуть разрядить напряжение Агния. Острилось ей не очень, никто еще не знал, что с Басей.

Обычно молчаливый светотехник Промыслов недоумевал: «Нет, я могу понять одну коробку, но все. Зачем он полез во все?» «Грошi вiн шукав, каменi та перлини», – предположила, оставив Василя, Олеська. «А ведь точно, – согласился Зенькович. – Добросовестно искал дурак, все до одной пооткрывал».

Именно так, коробки с кинопленкой были открыты все до единой. Кое-где виднелись следы от штыка, которым помогал себе незадачливый выемщик. Коробки с засвеченными лентами были оставлены на месте. Камера не пострадала, объектив он взламывать не стал.

Когда по возвращении Баси и Кости смолкли первые крики радости и завершились первые расспросы – Генералов криков не издал и в расспросах не участвовал, – Зенькович решился идти в губчека. «Не стоит», – сказал ему Костя, тихо сообщив про регистрацию. Тем не менее Зенькович и Генералов пошли. Им повезло, на крыльце они наткнулись на Суворова. Зенькович объяснил, что красноармеец Макарчук, отродясь не видевший кинопленки, пожалуй, не виноват, но следует войти и в положение кинобригады, выполняющей ответственейшее задание и лишенной орудия производства. «Через два часа я отправляюсь в Киев, если вы готовы, подвезу и вас», – ответил представитель Иногороднего отдела и распорядился, чтобы товарищ Евгений составил бумагу, которая бы ускорила получение орудий производства. Перспектива провести несколько часов в компании цучекиста не привела Зеньковича в восторг, однако дело есть дело. Через два часа в моторе Суворова и в сопровождении грузовика со взводом вохровцев старший съемщик выезжал из города по Киевскому шоссе.

* * *

Только после отъезда Зеньковича и после обильного обеда – Костя, Бася, хозяева и Олеська жутко проголодались, – счастливым любовникам удалось наконец уединиться на маленькой скамейке в садике. Где-то жгли прошлогодние листья. Из центра глухо доносилась музыка. Размеренный рокот «Интернационала» сменился бодрой мелодией «Варшавянки». Śmiało podnieśmy sztandar nasz w góre…⁴⁸ Костя сморщился как от боли.

– Дымом тянет, – сообщила Бася, отвлекая Костю от враждебных вихрей.

– Дымом? Тянет, – согласился Костя. Невпопад добавил: – Дым отечества.

– Ты о чем? – нахмурилась Бася.

– Нюхаем дым отечества, – серьезно объяснил он ей. – У вас, поляков был пепел, у нас остался лишь дым.

Звуки музыки приближались, вызывая в памяти бессмысленные строчки. Naprzód, Warszawo, na walkę krwawą…⁴⁹ С чего они вдруг разыгрались? По случаю воскресного дня? Бася придвинулась ближе.

– Не говори, прошу тебя. Так нельзя.

– Про отечество? – хмыкнул Костя. – Нельзя, нельзя. Только вот я и Зенькович оказались отечеству не нужны. Ему теперь милее робеспьеры, домбровские и врублевские. Пора воскликнуть, как Андрию Бульбе: отчизна моя – ты, Баська. Хочешь?

– Не хочу, – сжалась Бася. – Ты бы так никогда…

– И ты бы никогда… А между тем…

Он не продолжил, отвернулся. Басе вспомнился нечаянно подслушанный разговор его с Зеньковичем.

– Пилсудский в Минске, Луцке, Ровно. Да?

– Я не это хотел сказать, – спохватился Костя. Оркестранты проходили мимо, яростно выдувая бесконечно чужой, нелепый здесь, в Юго-Западной России рефрен: «Naprzód, Warszawo…» В далекой от польских и волынских дел Москве он Барбаре слух не резал. Здесь же разрывал ей душу.

– Ты об этом думаешь, постоянно. Ты и Зенькович. Мучаешься этим. Ты и он.

Костя притянул ее к себе.

– Ты этим мучаешься больше, Баська.

– Да. Потому что боюсь. Просто боюсь. Мне кажется, это кончится чем-то ужасным.

– Не бойся. – Костя поднялся. – Скоро переговоры – в Борисове, в Дерпте, в Варшаве, где угодно. Чичерин – умный мерзавец, он выпросит у Пилсудского мир. Еще один Брест – но мир. Люди так измучены, что им всё равно. Коль скоро пану Юзефу угодно, będziem Polakami. Wyłącznie dla pokoju⁵⁰.

Бася встревожилась пуще прежнего. Костя готов принять границы 1772 года? У него нервическое расстройство?

– Если будет новый Брест, это когда-нибудь взорвется вновь. Мне страшно, Костя.

– Не думай. Я здесь не останусь. Знаешь, если б не надежда найти тебя в Москве, я бы уехал сразу, после киевского позора. – Снова Киев, подумала Бася. Все же проговорился? У него кто-то в Киеве был? – Слушай, – внезапно возбудился он, – в самом деле, давай уедем! К чертям собачьим, в Италию, Францию, Америку.

– В Североамериканские Штаты?

Музыканты, удаляясь, выдували русскую «Марсельезу». Отречемся… отрясем… нам не надо… ненавистен…

– Лучше в Латинскую. Куда-нибудь, – Костя на секунду задумался, – в Гондурас.

– Тогда лучше в Коста-Рику. – Бася не представляла себе, чем Коста-Рика хуже или лучше Гондураса, но Гондурас, непонятно чем, ее смущал.

– Верно, – сразу согласился он, – многообещающее название. Станем там донельзя ricos⁵¹. Я буду ходить в белой панаме и белых штанах, а ты в белом-пребелом платье. Представляешь: море, пальмы, бананы. И жара. Все время.

– Белья не напасешься.

– Там ходят без белья. И постоянно – знаешь чем занимаются?

Костя рассмеялся. Бася тоже. На минутку позабыв о Шниперовиче, Гордеевне, захлестнувшей Россию «Варшавянке». Пусть остаются здесь. С нее же хватит, наелась досыта. Если такие, как Котька, здесь более не нужны, ей тоже здесь нечего делать.

– Тогда надо взять с собою Лидию. Ей нравятся негры.

– Точно. Разыщем ей мулата Хулио, черного эталона⁵² с ведущей костариканской скотобойни. Тебе нравится испанский?

– Больше всего на свете. Жалко, я его не знаю.

– Я тоже. Почти. Но давно мечтал. Хочешь, начнем прямо сегодня? У меня есть самоучитель, парижское издание.

– Хочу. До или после?

– С методической точки зрения лучше до. Но практически вряд ли получится.

– Тогда завтра, с самого утра, на свежую голову.

– И мы забудем. Всё и всех.

Тут, словно возмущенный Костиным желанием поскорее всё забыть, под ноги бедным влюбленным кинулся неведомо откуда взявшийся Василь. На шее зверя багровел съехавший на сторону бант. Яростно вращая мохнатой головой и урча, кот силился сорвать чуждый символ зубами. Наклонившись, Бася помогла животному освободиться.

– Сьогоднi знову свято! – объявила прибежавшая следом Олеська. Платье ее украшала ярко-красная розетка, полученная в городе от активистов.

– Яке? – спросила Бася.

– Ще не знаю. Минулого мiсяця було тих, червоних, яких у Парижi петлюри пострiляли. Чи поляки, тьотю Басю?

Костя потрепал взлезшего ему на колени кота.

– Vive la Commune, Василько.

* * *

Почти всю дорогу до Киева Зеньковичу пришлось выслушивать своего внезапного знакомого, Валерия Суворова. Пользуясь тем, что шофер ничего не слышит, цучекист изливал Зеньковичу душу. «Да, беззаконие, да, безобразие, да, полное отсутствие компетенции. Таких следователей надо гнать в три шеи. Вопрос лишь, кем их заменить? А начинать приходится с нуля, уже который раз». Зенькович невнятно угукал.

«Я знаю, о чем вы думаете, – тихо горячился цучекист. – Зачем было всё разрушать, чтобы потом начинать всё с нуля? А по-вашему, нужно было смириться с тем, что Россия с ее архаической системой управления являла собой позор цивилизованного мира? Лишать ее народы права на прогресс? И разрушали, заметьте, не только большевики, разрушали все, с преогромнейшим удовольствием!» Зенькович угукал вновь. Его беспокоил вопрос о пленке – выдадут, не выдадут, да и найдется ли пленка в кинокомитете?

«Но я знаю, о чем вы думаете. Россия-де была не позором, а великой европейской державой, страной науки и культуры, и по пути прогресса ее уверенно вела эволюция. Но могли ли ждать результатов вашей эволюции миллионы эксплоатируемых, униженных и оскорбленных? Которых миллионами уничтожали и калечили в развязанной буржуазией бойне!» Зенькович угукал опять. Лучше бы высадиться при въезде в город, на Брест-Литовском шоссе, а дальше добираться самому, черт знает, куда может завезти говорливый цучекист. Но покуда доедут до Киева, наступит комендантский час. Так что пускай довезет до гостиницы.

«Нет, я знаю, о чем вы думаете! Война-де была не империалистической, а отечественной. Но неграмотный и полуграмотный отечества не имеет, как не имеет его дикий тунгус, друзья степей и прочие нацмены. Это красивая фикция, вбитая нам, образованному классу, в голову литературой и историей. То, о чем большинство не имеет наималейшего понятия, но за что именно ему, большинству, приходится расплачиваться кровью». Зенькович герба Секерж кивал. Даром что тоже платил своей кровью. И он, и Костя Ерошенко, и другие.

«Я знаю о чем вы думаете. Зачем плодить огромнейшее количество чрезвычайных комиссий, губернских, уездных, транспортных, особых отделов, если их некем комплектовать? Зачем превращать относительное бесправие империи Романовых в царство бесправия абсолютного, анархической диктатуры, интернациональной опричнины? Зачем заменять беззаконие в смысле нарушения законов на беззаконие в смысле их полного отсутствия, их отрицания, незнания, непонимания? Но сегодня реакция посягает на завоевания революции, мечтает нас вырезать, как парижских коммунаров, – а интеллигенция равнодушна или стоит на ее стороне! Прекраснодушный Костя Ерошенко в чрезвычайку служить не пойдет, и приходится работать с подонками вроде Петрова и недоучками вроде Мермана. Этот Петров у меня еще… О, я знаю, о чем вы думаете!»

Помимо воли Зеньковичу на миг стало жалко Суворова: как долго он думает об этом – год, два, три? Тоже, если вдуматься, жертва. С такими мыслями и в доме скорби приземлиться можно, если не у стенки встать. Но Басю с Ерошенко жальче. Не говоря о тех, кого не воскресить.

Распростились на Коминтерновской. Служащие гостиницы, завидев подкатившие среди ночи легковой автомобиль и грузовик с вооруженными вохровцами, были здорово смущены – и еще сильнее обрадованы, когда поняли причину. Зеньковичу, хотя никто об этом не просил, сразу же дали самую лучшую комнату.

Вопреки опасениям пленочный вопрос разрешился без обычной в совучреждениях волокиты. Буквально на днях Всеукраинским кинокомитетом был получен хороший запас немецкой «Агфы» и французской «Пате», обнаруженный в Одессе после эвакуации Шиллинга и ловко уведенный комитетчиками из-под носа у бойких одесситов. «С паршивой овцы… – ухмыльнулся киевский товарищ Кон, неясно кого имея в виду и щедрой рукой выписывая Зеньковичу ордер. – Забабахайте там в Житомире такое, чтобы ух! В американском стиле!» Зенькович уверенно пообещал, что «ух» будет – в американском стиле, с коммунарами, Петлюрой, белополяками. Дава Гриффит в своем Новом Йорке лопнет от черной зависти. «Вот и шуруйте. Не одним же одесским игровое крутить. Захватили там целую кинофабрику». Весьма довольный успехом Зенькович перекусил по ордеру в столовке и ближе к вечеру направился в гостиницу.

На бывшей Безаковской, ныне Коминтерновской было густо. Щедрая погода выманила из все еще холодных жилищ толпы горожан – занятых делами, что-то меняющих, достающих, гуляющих. Многим просто не хотелось расходиться по домам, как не хотелось возвращаться в номер и Зеньковичу. У дверей гостиницы фальшиво наигрывал на тальянке знакомый по первым дням в Киеве калека. Стоявшая рядом девочка не очень чисто выводила:

О чем тоскуешь, старина,

Чего задумчив ты?

Тоскую я о родине,

Мне жаль родной земли.

Зенькович усмехнулся. Неисправимый русский народ. Умылся кровью в двух революциях, в японскую и германскую войну, теперь захлебывается кровью в гражданской, и по-прежнему, двадцать лет уже, плачет по неведомому Трансваалю. Хотя по Трансваалю ли? Не по себе? Не пример ли то универсальности искусства, даже вот такого примитивного?

Он положил в грязный картуз на тротуаре несколько совзнаков. Двадцать лет назад, в первом классе гимназии он, как и многие, собирался удрать из Минска в Одессу, чтобы уплыть оттуда в Южную Африку и защитить от лондонского империализма детей и жен несчастных буров, спасти Преторию и гендриков ван блоомов из книжек капитана Майна Рида. По прямой туда было, он помнил, девять тысяч километров – через моря, пустыни, джунгли. А нынче по Минску шатается воинство усатого бомбиста, всего в полутысяче верст отсюда, тогда как он, киносъемщик, гуляет по Киеву и размышляет о прогрессе в синематографе. Русский офицер, штабс-капитан Зенькович герба Секерж. Надо бы взять у той бабенки пирожок, перекусить.

Сынов ведь девять у меня,

Троих уж нет в живых,

И за свободу борются

Шесть юных остальных.

Над головой застрекотало. «Аэроплан, аэроплан!» – радостно взвизгнули дети. Зенькович поднял голову. В самом деле, над площадью шел кругом серебристый аэроплан. Очень низко – Зеньковичу показалось, что он видит лицо пилота. Красно-белые шашечки на фюзеляже были различимы совершенно отчетливо.

– Альбатрос Д–3, австрияцкий, – авторитетно пояснил белобрысый мальчишка окружившим его пацанятам.

– Генка всё знает, – почтительно отозвался один.

– Да ладно, Горобец, не заливай, – скептически фыркнул другой, постарше. – Сам, небось, только что выдумал. Набрался слов в буржуйском доме.

Торговка на всякий случай прикрыла пирожки.

– Собрались тут, шибко умные! Дуйте отсюда, авиаторы. Понабежали, лишь бы чего национализировать.

Зенькович бросил взгляд на Генку Горобца. Странно, но мальчишка не ошибся. Видел немецкие самолеты в оккупацию? Однако не факт, что у немцев тут были «альбатросы Д–3». И неясно, с чего этот «третий» тут разлетался, что надеется тут высмотреть, на улице? Не самое подходящее место.

Сотни людей подобно Зеньковичу в тот теплый весенний вечер с любопытством таращились в небо. В самом деле, к чему бы такое? Не к польскому ли наступлению? Самолет прошелся чуть ли не над головами, ветерком пошевелило волосы. Из кабины – теперь совершенно явственно – высунулся пилот и помахал киевлянам рукой. Кто-то, хохотнув, махнул ему в ответ, кто-то показал кулак, кто-то отчетливо послал по матери – жалко, пилот не услышал. Сонный красноармеец, наскучив зрелищем, потянулся в карман за семечками. Девочка подле инвалида, ко всему безучастная, уныло пела про Трансвааль.

Но он, нахмурясь, отвечал:

«Отец, пойду и я,

Поверь, отец, хотя я мал,

Крепка рука моя».

Твоя рука, Зенькович, тоже крепка – не только съемочную камеру держать. Вот доешь пирожок, сходишь в комиссариат и запишешься в красную армию. После чего, если не спровадят в северный концлагерь, тебя отправят на южный фронт – добивать твоих бывших товарищей.

– А правда, у тех поляков американе живые летают? – спросил один из пацанят у Генки Горобца.

– Летают.

– А этот американин?

– Холера его знает. Может и американец. Они как раз на «альбатросах».

Зенькович подивился детской информированности. Аэроплан меж тем, задумчиво качнувшись, стал неспешно забираться вверх. Секундой прежде от корпуса его отделилась черненькая точка.

* * *

– Дядя! Товарищ! Дядя!

Зенькович с трудом разлепил глаза. Детский крик доходил как сквозь вату. Непрерывно гудело в ушах. Еле-еле выдавил бессмысленное:

– Ты кто?

– Генка Горобец. Ты не пораненный?

Зенькович мотнул головой, шею пронзило болью. Оттолкнувшись от панели, сел. Ноги, кажется, были целы. Руки тоже. Только вот гул… Какая-то кровь, пирожки под ногами, чей-то плач, чей-то стон. И до чего всё быстро. И он – с его-то опытом, как было не сообразить.

– Я пойду? – прокричал Горобец. – Тут Мишку Романенко… насмерть.

– Иди, Генка, иди.

Попытался встать. Со второго раза вышло. На нетвердых ногах сделал несколько шагов, увидел брошенные лотки, уже недвижных и еще корчившихся людей, давешнего инвалида, гармонь с разорванным мехом, лежащую рядом девочку, Трансвааль. В серой дымке мелькали тени. Милицейские трели, бесконечный невнятный гул. В глазах почернело, гудение стало невыносимо.

– Дядя! Ты помер или сомлевши?

– Да сомлевши он, сомлевши, видишь рука как дергается. Зови санитаров, Генка.

* * *

Многое перевидал великий город за шесть бесконечных военных лет. Лишь за последние три: две революции, одну оккупацию, артиллерийскую бомбардировку, муравьевскую бойню, взрыв пороховых складов, взрыв германского главкома, рождение двух или трех держав, падение двух или трех держав, петлюровские погромы, добровольческие погромы, художества червоных батек, художества жовто-блакитных батек, массовые расстрелы по приговору, массовые расстрелы без приговора, контрибуции, конфискации, рубку саблями, убийства по закоулкам. Кто и чем смог бы еще удивить киевлян?

Польский пилот, по некоторым данным – американский волонтер из эскадрильи имени Костюшко, сумел. Девятнадцатого апреля двадцатого года Киев подвергся бомбардировке с воздуха – впервые в своей истории и первой из русских столиц. Упали всего три бомбы. Потомков такое не впечатлит.

* * *

Удостоверившись, что с Басей всё в порядке, сапфистка поспешила поделиться с ней деталями соития с французским афрокоммунистом Бубакаром, каковых Барбара не услышала по вине незваных визитеров. «Басенька, чтобы понять и осознать до конца, это необходимо прочувствовать и ощутить. Никто не вправе тебе запретить, даже он. Tu dois!» ⁵³

Родители Кости о приключении сына и будущей невестки, по счастью, не узнали и в четверг ожидали молодых на обед. Пока же тем предстояло выслушать магистральную идею режиссера. С этой целью вечером, во вторник двадцатого апреля кинобригада собралась на Лермонтовской, в комнате Баси и Кости. После ужина приступили.

Если честно, в наличие магистральной идеи никто не верил, кроме разве что Агапкиной, да и у той могли бы зародиться сомнения. Коварная Агния Карпенко первым делом почему-то осведомилась о любимых режиссером авторах, русском и иностранном. Разъяснила: «Чтобы лучше понять твою мысль. В подлинном искусстве всё взаимосвязано». Наивный Генералов поверил и признался. Русским автором оказался Пушкин, а нерусским…

– На букву «де» который. Итальянец.

– Д’Аннунцио? Генералов, ты меня потряс.

– Да нет, я про другого, – успокоил Генералов аудиторию. – Тоже итальянец, только древний. Фамилия медицинская, неприятная. Зуболечебная, адом отдает.

У Ерошенко приоткрылся рот.

– Зуболечебная? – переспросил он осторожно и тихо. И еще осторожнее и тише предположил: – Данте?

– Он! – воскликнул Генералов. – Ерошенко, ты звезд, конечно, с неба не ухватишь, но память у тебя хорошая. Оська Мандельштам нам про него травил чего-то, только я не буквально всё понял. Пушкин, он художественнее. Я вас люблю, мороз и солнце, разбитое корыто, царь Салтан. Как-то по существу.

(Все, кроме дремавшего Промыслова, поразились Костиной догадливости, он же ночью со стыдом признался Басе, что семи лет от роду, не зная латыни и французского, предполагал, что «дантист» происходит от «Данте», поскольку Данте написал про ад, а кабинет зубного техника является преддверием ада. «Как видишь, я был не умнее Генералова».)

Удовлетворив любопытство Карпенко, Генералов приступил к изложению магистральной мысли.

– Итак, товарищи, – рубанул он ладонями воздух, – для картины нам понадобится следующее…

– Гена, – робко спросила Агния, – ты уверен, что начинаешь с начала?

– Я начинаю с главного. Содержание картины определяют материальные возможности. Они или есть, или их нет. Короче, нам будет нужен бронепоезд или хотя бы паровоз, батальон пехоты и батальон кавалерии.

– Вряд ли в кадр больше роты поместится, – заметил Ерошенко.

– Дадим сверх-супер-общий план, как у Гриффита!

– Прости, Геннадий, я Гриффита не видел.

– Я тоже. Но слышал. Будем в Америке, посмотрим. Теперь переходим к основному. Это будет история мальчика.

Ожидая реакции, он оглядел аудиторию. Агапкина улыбалась, Ерошенко сохранял равнодушие, Агния ожидала развития. Бася косилась в лежавший на столике томик Жеромского – у нее как раз созрела мысль, как перевести один абзац. Соня Гнедых, скучая по Зеньковичу, интеллигентно ела семечки: чтобы не портить эмали зубов, вскрывала ноготками шелуху и отправляла в рот очищенные ядрышки.

– Мальчики – это прелестно, – поддержала режиссера Лидия. – Сколько ему будет лет? Восемнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать?

– Додумаем. Дело в том, что не просто мальчика, а… – Генералов сделал интригующую паузу, – нацмена. Пролетарский интернационализм против международного шовинизма. Надо только решить, какой он будет нации. Кого вы предлагаете? Только не китайца, они у нас не коренные.

– Пускай он будет башкир, – предложила Бася сама не зная почему.

Генералов восхитился.

– Идеально, Барбара Карловна! Я как раз их и хотел, да забыл как они называются. Герой Восточного фронта, личный пулеметчик главкома Фрунзе. Тяжелое башкирское детство под этой… Где они живут, эти башкиры?

Костя оторвался от своих каких-то мыслей.

– В Уфимской и Оренбургской губернии.

Тут Барбара поняла, почему ей вспомнились башкиры. Уфа, конечно же, Уфа. Отдел по делам науки, Алексей Пафнутьевич, Зиночка… «Куда податься образованному человеку?» Раны божьи, когда это было? И как могло быть – без Кости? А вы, несчастные, злобно оклеветанные башкиры, каковы вы на самом деле? Должно быть, добродушные, гостеприимные, толерантные – как все восточные народы, не зараженные европейской бациллой нетерпимости. У вас теперь есть автономная республика, а еще мелькал в газетах Башревком и некто по фамилии Валидов.

– Короче, – гнул дальше Генералов, – тяжелое башкирское детство в башкирском селе под Уфой. Царские чиновники, русские подрядчики, православный поп, татарский мулла и прочий опиум. Крупным – средним планом, коротко. Вступает в красную армию, бьет. Но это предыстория, дадим титрами плюс кадр – строчит по золотопогонникам из пулемета. А вот после победы над Колчаком, после победы над аморальным адмиралом… «аморальный адмирал» это мой каламбур… начинается история. Едет наш башкир против белых поляков, помогать нашим польским братьям и сестрам, – ехидный взглядик в сторону Барбары, – сбросить ярмо социального гнета Антанты. Интернационально?

– Весьма, – затосковал штабс-капитан Ерошенко.

– Что? – на секунду очнулся Промыслов. Бася, улучив момент, незаметно придвинула к себе Жеромского.

– Короче, – Генералов приподнялся над столом. – В главной битве с панами на этой… Что у нас есть подходящего в Минской губернии?

– Березина подойдет?

– Более чем. Короче, на этой самой Березине. Кстати, товарищи… Это не там Наполеошку распотрошили?

Бася, стараясь выражаться академичнее, пояснила: вопрос об итогах Березинской операции Чичагова и Витгенштейна остается дискуссионным. С точки зрения Льва Толстого, например…

Генералов понял ее по-своему.

– Вот и я говорю – гениально. Толстой! Короче, наш башкир со своим пулеметом воюет на этой вашей Березине. Она хоть широкая, Ерошенко? Паны захватили деревню, то есть холм, короче возвышенность. А это горка – главная позиция, без нее красным силам каюк. Наш командарм велит: «Вперед!» Но бойцы в упадке морали. И тогда башкир – физиономию крупным планом – соскакивает с коня.

– Он на нем с пулеметом сидел? – спросил совсем уже тихо Костя. Так тихо, что режиссер не услышал.

– Бежит вперед, снимаем с боку, спереди, сзади, нагибается. И поднимает знамя. Красное.

– Сам будешь красить? – заинтересовалась Агния.

– Сделаем надпись: «Красное знамя труда». Башкир увлекает бойцов за собой. Увлекает, увлекает… и падает.

– С свинцом в груди? – оторвалась от Жеромского Бася.

– Да, с ним. И с красным знаменем в руках! Все наши тоже – падают, падают, падают. И надпись во весь экран, на фоне падающих героев: «Смерть банде Пилсудского!» Это для умных, небольшой диссо… Как его?

– Диссонанс, – подсказала Агния.

– Точно. В том смысле, сколько наших ни пади, собаке собачья смерть. Ну? Пробрало?

Бася уткнулась в Жеромского, Промыслов притворился спящим, Костю уставился на этажерку с книгами, Соня – в тарелку с семечками. По мере того как молчание затягивалось, лицо Агапкиной, явного соавтора диссонанса, из заинтересованного делалось надменным. Агния, не выдержав, сладким голосом спросила:

– Гена, ты уверен, что твой любимый автор Пушкин?

– Ясен перец, Пушкин, кто еще? Вы спросите, что дальше? А дальше будет вот. Лежит наш башкир с красным знаменем, весь на виду среди красных героев и белых поляков. Представили?

Агния кивнула и, перебив режиссера, продолжила сама:

– А мимо проезжает на кобыле Пилсудский. И говорит. Костя, как это будет по-польски?

«Почему Костя? – расстроилась Бася. – Неужто Агнешка думает, будто я не читала про князя Андрея?» Костя же, подкрутив воображаемый ус, проговорил:

– Ależ to, cholera jasna, piękna śmierć⁵⁴.

Все, кроме режиссера и Агапкиной, прыснули. Бася так и вовсе расхохоталась. Неприличная cholera jasna пришлась совершенно к месту – знакомый по газетам усатый пан Пилсудский представился словно живой.

Надменную Агапкину от Басиного смеха передернуло, а Генералов, кажется, вообразил, будто Бася смеется над его магистральной идеей и лично над ним, Генераловым. Что в целом было, скорее, неверно. По крайней мере, отчасти.

Ни на кого ни глядя, режиссер угрюмо бросил:

– Чья сегодня очередь мыть посуду?

– Не моя, – заявила Агния Карпенко.

– И не моя, – сообщила Гнедых.

– Ко мне, полагаю, вопрос не относился? – грациозно зевнула заместительша коменданта.

Агапкина смолчала, что не помешало режиссеру заключить:

– Вот и ступайте, Барбара Карловна

* * *

На следующий день, в среду двадцать первого апреля, в семь часов вечера, в просторной зале Гигиенического общества в Варшаве снова выступал писатель Мережковский. Русского пророка сопровождали супруга Зинаида и верный друг семьи Философов. Лекция называлась «Распятый народ. Россия, Польша и Мицкевич». Отважная формулировка выдавала намерение автора если не приравнять, что было бы слишком, то хотя бы сравнить нынешние муки терзаемых большевизмом русских – заслуженные, с точки зрения многих слушателей, – с подлинной крестной мукой самого великого и самого распятого из народов Европы и мира.

В Гигиеническом обществе собрался цвет интеллектуальной Варшавы. Окажись мы там, мы бы легко обнаружили живого классика литературы Стефана Жеромского, профессора-классика Котвицкого, его ученика Анджея Высоцкого, Анджееву сестру Иоанну Гринфельд, а также профессорскую дочку Маню, освобожденную по такому случаю от пытки Кикероном и Саллюстием.

Великий писатель, то есть Жеромский, и некогда известнейший филолог-классик, увидев друг друга перед началом, постарались друг друга не заметить – слишком уж разными были их симпатии в годы великой войны. Однако по окончании чтений, когда публика прижала их к стене в полуметре друг от друга, подобные старания успехом увенчаться не могли. «Добрый вечер, господин профессор!» – был вынужден обрадоваться автор «Верной реки» и «Пепла». «Добрый вечер», – радостно выдавил знаток и переводчик римских риторов. «Полагаю, ваше мнение о господине Мережковском не сильно отличается от моего?» «Подозреваю, что так, если вас, как и меня, смутил призыв послать наших солдат спасать Россию, убивая русских мужиков». «Признаюсь, – не стал обманывать Жеромский, – не понравился». «Вы позволите вам представить мою дочь Марию и наших друзей, верных поклонников вашего творчества?» «Буду рад, чрезвычайно».

Незаметно для себя обе знаменитости стали забывать, что лишь изображают взаимный интерес. Писатель, узнав, что Анджей побывал в Добрармии, пригласил его в гости, поделиться впечатлениями. Он задумал повесть о русской революции, и достоверная информация была для него на вес золота. Анджей, сказав, что о тех впечатлениях предпочел бы забыть, пообещал тем не менее, что непременно зайдет и поделится, если это поможет писателю в его благородном труде. Расстались Жеромский и Котвицкий, скорее, приязненно, что вовсе не сгладило их расхождений во взглядах на австро-польские легионы.

Оригинальные призывы русского писателя продолжить польское вторжение в Россию обсуждались еще день или два. Но тот, кто помнит хронологию рокового двадцатого, догадается: судьбы России и Польши, по крайней мере на ближайший месяц, решались в ту среду не в зале Гигиенического общества на улице Каровой, 31. Они не решались даже в Бельведере, Бельведерская 54/56. Они были давно решены. Оставалось поставить последние подписи, и подписи были поставлены.

Не стоит повторять очевидного – кто, зачем и с кем встречался в тот злосчастный для России и Польши день. Ибо да, это были они. Глава польского государства, naczelnik, верховный главнокомандующий вооруженных сил Польской Республики, первый маршал Польши Юзеф Пилсудский – и явившийся к нему полтавский Несчастливцев, знаменитейший сорняк, порожденный русской почвой, коего имя произнести не поворачивается язык, так оно омерзительно всем честным его соотечественникам.

Увидев пред собой, не первый уже раз, унылого субъекта с водянистыми глазами и испытав безумное желание сказать ему гадость, первый маршал Польши искусно себя обуздал. За долгую жизнь политика и террориста ему доводилось общаться с весьма разнообразной публикой, от варшавских апашей до венских аристократов. В декабре он проговорил с претендентом на Киев целый день, без свидетелей. Доводя до того непреложные истины и выдвигая непреложные требования. Готовя почву для соглашения. Двадцать первого апреля уговаривать Несчастливцева не пришлось.

Вечером из Варшавы в сторону Ровно, отныне законно польского, отправился литерный поезд. Die Sache war abgemacht⁵⁵. Всеми битый Несчастливцев со всем, что нужно, согласился. Его мiнiстр закордонных справ всё, что требовалось, подписал. Новая Польша закрепила за собой половину Волынской губернии с Ковелем, Луцком, Кременцом и Ровно; взамен первый маршал обещал создать для головастика государство между Ровенским уездом на западе, Днепром на востоке и Минской губернией на севере. Большего фигляру не предлагалось – политика есть искусство возможного. Коли больно хочется, пусть повоюет с москалями сам. Забавно будет поглядеть, как Троцкий или Врангель надают ему по шее, едва он сунется за Днепр. Но линию Днепра старший брат ему гарантирует, от линии Днепра Польше отступиться нельзя. Найти бы еще одного управляющего, чтобы в том же духе обустроить Белоруссию. Видит бог, строго в границах 1772 года, большего новой Польше не переварить, даже в рамках федерализма.

«Настоящий договор является тайным. Он не может быть передан третьей стороне или опубликован ею целиком или частично, кроме как по взаимному согласию обеих сторон, за исключением ст. 1, которая будет обнародована по подписании настоящего соглашения».

Тем временем профессор Котвицкий, пригласив Анджея и Асю на чай, вновь обсуждал прозвучавший на лекции призыв – проливать кровь молодых поляков ради спасения хороших русских вроде Мережковского от нехороших русских вроде Ленина. (Пани Малгожата, выпив чаю, пожелала всем спокойной ночи, поэтому негромко говорить о польской крови было можно.) Молодые друзья профессора, Анджей и Ася, нипочем бы не догадались, что почти в тот же час о них самих разговаривали в салон-вагоне упомянутого литерного поезда, летевшего в сторону – польского, польского, польского – Ровно.

Ведшаяся в салон-вагоне беседа была неимоверно интересна. Поскольку ее содержание не сохранилось ни в одном из доступных источников, приведем беседу дословно – в полном согласии с Аммианом Марцеллином, полагавшим, что историк, который сознательно умалчивает о событиях, лжет не меньше, чем тот, кто сочиняет небылицы⁵⁶.

Нет нужды описывать беседовавших, во всяком случае старшего из них. Все дети – польские дети – знают масть его кобылы, так что же говорить о внешности? Кто не вспомнит этих усов, не менее внушительных, чем у немецкого писателя Ницше, русского писателя Горького и знаменитого кота Свидригайлова? Этих кустистых бровей? (В целях конспирации он их, бывало, стриг.) Этих пронзительных светло-синих глаз, излучавших непреклонную волю и ум?

За окнами литерного глухо чернела ночь, одна из последних ночей перед великим походом. Изредка проносился висевший над полустанком фонарь. Звякала чайная ложка в стакане. Свободная Польша спала. Спала и не подозревала, сколько Ему пришлось преодолеть на пути к сегодняшнему соглашению, окончательному решению восточного вопроса. Препятствий трагических, драматических, комических.

– А та потешная драка на Мокотовской? – напомнил первому маршалу Польши вернейший его адъютант – средних лет, без усов, улан в майорском чине, по образованию врач.

(Маня, два или три раза встречавшая майора на Уяздовских, находила его хотя и пожилым – тридцать восемь! – но весьма интересным мужчиной. Замужняя Иоанна майора пожилым не находила, что же до интересности, то да, он был не хуже Гринфельда, чисто теоретически, разумеется. Но майор был родом из легионов, что в глазах Котвицких и Высоцких являлось не лучшей рекомендацией. Им был дорог лишь один легионист, только один, один.)

– Вы про студентиков, отметеливших союзных офицеров? – отозвался усатый вождь. – Надеюсь, они наказаны? – Близко знавшие маршала были в курсе: «деда» не всегда нужно понимать буквально.

– Дело замято. Но у наших ребят руки чешутся. – Майор окончил университет во Львове, и лично у него чесалось очень сильно.

– Не всё руками, не всё руками, – поучительно заметил маршал. – Первейший закон стратегии.

В стратегии он понимал как мало кто.

– Я навел кое-какие справки. Выяснились занятные детали. Наши союзники получили в морду по совершенно разным причинам.

– То есть? – Маршал приподнял бровь.

– Господин Высоцкий, бывший царский офицер из кружка профессора Котвицкого, тоже бывшего, белогвардеец, умеренный москвофил. Дал былому сослуживцу в харю за измену, прошу прощения, родине. Тогда как наши верные отечеству студенты помяли петлюриных вояк в силу антирусских убеждений.

Пышные усы и брови помогли вождю надежно скрыть улыбку.

– Примитивный, бескрылый национализм, – резюмировал он осуждающе. – Дмовщина, эндековщина. Однако поучительно. Полагаю, такова судьба подобных, лишенных корней и созданных внешней силой псевдонациональных образований. Они никогда не станут чем-то полноценным и самодостаточным. Кацапам, в первую очередь интеллигенции, уэнэровцы ненавистны как отрекшиеся от России приспособленцы и немецкое изобретение. Тогда как мы… то есть не мы, а наши лишенные воображения националисты, презираем… Да черт возьми, что со мной сегодня?

– Особый день, пан маршал.

– Да-да, необыкновенный… Тогда как наши националисты, мать их так, видят в украинцах всё тех же кацапов. Что глубоко несправедливо и в кратчайшие сроки должно быть обществом преодолено. Но мы-то с вами понимаем…

– Судьба лжецов, предателей и педера…

– Между тем, – перебил его маршал, – используя пана Петлюру, мы сумеем воплотить в жизнь наши самые светлые замыслы. А потому – уважение, уважение, уважение.

– И воздержание, – кивнул майор.

– В первую очередь от мордобоя. Чего не миновать, того не отвратить – но можно попытаться хотя бы отсрочить. Этот бывший белогвардеец, зачинщик драки, в каком он, кстати, чине?

– Насколько помню, штабс-капитан.

– Как вы думаете, почему он не в армии? Мне кажется, таких в Варшаве слишком много. Вы не находите это странным?

* * *

Забыть о Волгубчека пока не получалось. Когда в четверг, двадцать второго Бася с Костей отправились обедать к Ерошенкам, они наткнулись на своих знакомцев – на углу бульвара и Большой Бердичевской. Там, у памятника поэту и разоренной могилы комбрига Боженко, возвышался помост, окруженный группками трудящихся, комсомольцев и красноармейцев. Над головами, среди кумачовых флагов и транспарантов, виднелась верхняя половина Петра Майстренко. За спиною комсомольца белел бинтами Оська Мерман. В руках у Пети, дополненьем к Оськиным бинтам, белел газетный лист. Петрик что-то в нем вычитывал, вымахивал рукой, выкрикивал в толпу. Народ, не безмолвствуя, выкрикивал в ответ. Любовники замедлили шаг.

– Ровно пятьдесят лет назад, ровно за год, осознайте сей факт, товарищи! – восклицал, нырнув в бумагу, Петя. – Ровно за год до Парижской коммуны в городе Симбирске родился будущий грозный мститель за священную кровь коммунаров товарищ Ленин. Он мощно отомстил, – это явно от себя, – русским, польским и антантовским версальцам! – Опять глаза в газету. – Пролетариат – освободитель и вождь человечества. Ленин – мозг, сердце, воля пролетариата. Привет Ленину, вождю человечества!

– Ура! – отозвались нестройно голоса. Майстренко отступил. На авансцену, топорща усы, выдвинулся Натаныч.

– Сегодня, когда в Республике, – принялся вымахивать руками он, – нету высшей меры для наказания, мы временно мстим не так, как мстили гадам прошлый год. Но нехай белогвардейские и петлюровские палачи Парижской коммуны помнят, что если что, мы отомстим им еще не так.

– До чего же мстительный товарищ, – опечалилась Бася, не запомнившая Мермана в лицо и потому не узнавшая. – Уйдем отсюда, ладно?

Они свернули на Большую Бердичевскую. Бася поймала себя на мысли, что безумно устала от красного. Захотелось спокойных тонов. Пребывание в Волгубчека выявило степень ее мещанства. Да, стыдно, да, не романтично. И что теперь? Вернуться в казематы Шниперовича?

Ерошенко-старший, сидя в кресле-качалке, тоже был занят газетами. Начальник госпиталя передал ему на часик взятое в военном комиссариате на полдня редчайшее в губернии издание – почти недоступное даже киевлянам. Сына доктор встретил словами:

– Костя, ты слышал про Владивосток? Там теперь кто? Опять японцы?

Костя знал не больше отца: случился какой-то бой, непонятно кого и с кем. Японцы, отодвинутые было в угол, снова заняли весь город и неясно, какая теперь там власть, белая, советская или японская.

– А как думаешь, что бы значило вот это? – Бася и Анна Владимировна вышли как раз на кухню, и Михаил Константинович вполголоса прочел: – «В настоящую минуту всякое телеграфное и почтовое сообщение между Польшей и Европой прерваны. Польское правительство опустило завесу тайны над своей страной. Это показывает, что оно что-то готовит. Что именно? Ясно: неожиданный удар. Против кого? Тоже ясно: против Советской России». Подписано: Ю. Стеклов. Ты знаешь этого типа?

– Нахамкес. Жив еще курилка журналист.

– Нахамкес?

– Редактор «Известий».

– Понятно. Как раз оттуда и перепечатано, за двадцать первое число.

Пользуясь Басиным отсутствием, Костя пояснил:

– Обер-болвантроп Ленина и Троцкого. Увидишь его подпись, смело выбрасывай в помойку.

– Так бы и сделал, но надо вернуть. А в Киеве? Три бомбы с аэроплана. Женщины, дети, старики… Бедная Басенька, лучше ей не знать.

– По-моему, враки. Смысл? Военный, политический?

– Дай-то бог. А что ты скажешь на это? Слушаешь? – Барбара и Анна Владимировна как раз вернулись в гостиную, однако доктор продолжил, ведь речь шла не о Польше. – «Ждут красных. Ростов, 16 апреля. – Когда Ерошенко-старший вслух читал советские газеты, у него появлялся картавый немецкий акцент. – Красные войска вплотную подошли к границам Азербайджана и Грузии. Солдаты горят желанием двинуться вперед в целях освобождения пролетариата Закавказья от бакинских и тифлисских угнетателей. По поступающим сведениям, бакинский пролетариат, а также и горское население с нетерпением ждут красных, дабы совместными усилиями свергнуть белогвардейскую власть. РОСТА». Сколько можно? – обратился доктор к супруге. – Японцы опять захватили Владивосток, половина коренной России под… – доктор смешался. Бася поняла под кем. Под поляками. – А эти лезут расхлебывать армяно-грузино-татарскую кашу.

Костя, разозлившись на Совнарком и ВЦИК, постыдно впал в патетику.

– Снова врачевать раны Армении русской кровью? – И добавил вовсе уж неподобающее. – Спасибо вам скажет кавказский народ.

На этой фразе, не просто шовинистической, но с шовинистической интонацией произнесенной, Барбара не сдержала чувств. Покраснев от гнева, бросила любимому:

– Ты рассуждаешь, как империалист! По-твоему, пускай они друг друга перережут? А бакинская нефть?

Вместо того чтобы обидеться, Костя восхитился.

– Нефть? И кто из нас империалист?

– Ба-а-ася! – протянул озадаченно доктор. Вошедший незаметно в гостиную Даниил чуть слышно захихикал. Даже Анна Владимировна…

Бася изумилась и сама. Она хотела сказать лишь о ранах Армении, возмутиться кощунственными и недостойными русского интеллигента словами. Нефть вырвалась сама собою, всего лишь как дополнительный, неотразимый довод.

Доктор насмешливо блеснул очками.

– Барбара Карловна, а как насчет креста на святую Софию?

– Парочки проливов? – ухмыльнулся Костя. – Подъяремной Руси? – И не очень последовательно добавил: – White Man’s Burden?⁵⁷

Бася поняла наконец, откуда взялась эта проклятая нефть. Попробовала оправдаться.

– У меня в Баку родственники. Служили на приисках.

Причину Басиного промаха два шовиниста, молодой и старый, сочли уважительной. Доктор посочувствовал:

– Надеюсь, успели смыться?

– Кажется, да, – не обиделась Бася на словечко «смыться», в ситуации ее родственников более чем подходящее.

– Вот и славно. Баку последние два года не самое удобное место для жизни.

Бася присела рядом с доктором. Было неловко. Не столько перед Костиными родителями, сколько перед Даниилом. Надо же было так опростоволоситься. Доктор перевернул страницу.

– Так-с, что у нас еще? Хм, по Советской России. Борьба с бандитизмом. Херсон, второе апреля. Расстрел шпионов. – На слове «расстрел» немецкий акцент пропал.

Басе захотелось сказать «не надо». Доктор, помрачнев, продолжил:

– Киев, шестнадцатое апреля. Киевская губернская чрезвычайная комиссия… список в двадцать человек, расстрелянных за участие в деникинской и петлюровской контрразведке.

Сделалось тихо.

– Басенька, что с вами? – прошептала Анна Владимировна. – Вы побледнели.

– Нет, нет, всё хорошо, – выдавила Бася. – Я просто удивилась. Костя, этот Шниперович говорил, что теперь не разме…

В ужасе осеклась. Костя, тоже побледневший, молчал. Из угла донесся голос Даниила.

– Полезные у вас знакомства, Барбара Карловна. Вот вы, Михаил Константинович, знаете товарища Шниперовича?

Михаил Константинович, не слушая, уткнулся в листок. Хмуро сообщил:

– Вот и позитив. «Москва. К возобновлению трамвайного движения. С двадцатого числа». Уже два дня, друзья мои.

– А мы дураки уехали, – заметил Костя.

* * *

В пятницу утром, двадцать третьего числа, Бася и Костя увидели Петю Майстренко опять. Наглец заявился прямо к ним, на Лермонтовскую. Мялся у калитки, откашливался. Поглядывал на Олеську с котом, словно они ему чем-то мешали.

– Ну? – подбодрил его вышедший из дома Костя. – Чего изволите?

– Я по делу. Есть просьба и предложение.

– А мне показалось, – вмешалась Бася, – вы по иному вопросу.

Комсомолец проявил смекалку.

– Ну, это, конечно, тоже. В первую очередь. Прошу прощения. Это в общем и целом не я. Товарищ Мерман… Я больше…

– Петя, сколько вам лет? – оборвал его Костя. – Вас не учили, что доносить нехорошо?

– Это не донос был, а сообщение. Непростая обстановка. Не видите разве?

– А вы, стало быть, не доносчик, а сообщник? По причине сложной политической обстановки?

У Пети растянулся в улыбке рот. Не совсем был, похоже, болвантроп.

– Скажите папе, – сказал ему Костя, – что я просил поставить вас в угол. Ладно, излагайте свою просьбу и предложение.

Петя изложил. Предложение и просьба состояли в том, чтобы Бася как ведущий специалист Республики прочла лекции в учительском институте, по просьбе комсомольской ячейки. Первую в понедельник, двадцать шестого апреля, а дальше, как получится, но чтобы уложиться до июня. Про французскую революцию, Коммуну и в том же роде. Хоть про Наполеона и всех его женщин. Начать можно сразу с Наполеона.

– А потом на прием к Шниперовичу? – съехидничала Бася.

– Или сразу к Натанычу? – хмыкнул Костя.

Петя пропустил их едкости мимо ушей. Зато сообщил, вроде бы как по секрету, что в тот же день освободили всех, кому не было предъявлено обвинения. «Валю тоже!» – обрадовалась Бася. Решила справиться о ней в библиотеке. До этого она, по совету Кости, не рисковала, чтобы не привлекать к Валентине внимания. «Суворовские штучки, – в свою очередь подумал Костя. – Что же, с паршивой овцы…»

– К вам, товарищ Ерошенко, у ячейки тоже предложение имеется. Чтобы вы прочли про древний Рим. Про Суллу, Цезаря, разложение, упадок. Вы же знаменитость у нас и за пределами.

Бася умоляюще взглянула на Костю. Впрочем, он и так бы не устоял. Бывшая первая гимназия… И ко всему, неистребимые инстинкты просветителя.

– И еще подарок от ячейки.

– Это лишнее, – насторожился Костя.

Но Петя, распахнув калитку, уже втаскивал сияющий медью новехонький французский граммофон.

– Это лишнее, – повторила за Костей Бася. Петя крутнул головой и поставил аппарат на посыпанную щебнем дорожку. Олеська и ее хвостатый друг принялись исследовать диковину.

– Национализированный? – поморщился Костя, отодвинув кота от граммофона. – Перераспределение патрицианской собственности после демократических проскрипций?

– Трофейный, – нашелся Майстренко. Подумав, уточнил: – Петлюровский.

Он явно понимал про Костю больше, чем следовало ожидать, и гораздо больше, чем стоило.

– И еще вот! Товарищ Суворов просил частично это… компенсировать. Чтобы не было осадка в душе.

Выйдя на улицу вторично, Петя снял со стоявшей на улице коляски деревянный ящик и, покраснев от натуги, втащил его в калитку. Гордо откинул крышку. Блеснули бутылочные горлышки. Белое, красное, шампанское. Олеська быстренько пересчитала: шестнадцать штук, тетя Бася!

Снова Суворов, подумалось Косте. Этот тип оставит его когда-нибудь в покое? Можно было не сомневаться – предложение о лекциях исходит от него. Наивный Майстренко уверен – контролер из Киева хочет загладить промах Оськи Мермана. Знал бы ты, Петечка…

Смирившись с неизбежным, Костя возражать не стал – легко было представить, что закатит режиссер, узнавши об отказе. К тому же, Олеськин родитель, Климентий Мартынюк, привез вчера с хутора сала, баранины и здоровенного судака. Павел Евстафьевич, пригласив синеастов на ужин, с утра был в заботе, чем бы этот ужин запить.

Костя проявил задатки Соломона.

– Лучше пусть кинобригада выпьет, чем Натаныч.

– Точно, – обрадовался Майстренко. – Только Натаныч такого не пьет, вы уж его простите.

* * *

Будучи приглашен на гулянку с граммофоном, Генералов, чтобы не пропал напрасно день, побывал в политотделе пятьдесят восьмой дивизии. Для солидности – чтобы смотрелось как делегация – он прихватил с собою Агнию Карпенко. Агапкина в подобном деле не годилась, слишком молода и не особенно красноречива.

На прилегающих к штадиву улицах они застали удивительный переполох. Перемещались пешие, с винтовками красноармейцы, проехал грузовик, проскакали верховые. Проходя мимо столпившихся командиров, режиссер и Агния услышали и вовсе непонятное: «Вторая галицийская… Винница… Сто семьдесят вторая на Калиновку…» Заметив Генералова со спутницей, командиры смолкли. В присутствии Агнии смолкало всё. Была бы с ней Баська, они бы смолкли часа на полтора.

Просьбой режиссера начполитотдела, интеллигентный и в очках, был озадачен.

– Какой парад, дорогой товарищ? Что вообще вы делаете в Житомире? Какая кинобригада?

Генералов попытался объяснить. Парад он имеет в виду первомайский, это уникальный шанс для девяти полков дивизии – быть запечатленными на кинопленку и навсегда войти в историю.

Начполитотдела в недоумении взглянул на своего помощника, парнишку лет девятнадцати, в хаки и скрипящих портупеях. Тот, оторвав глаза от Агнии, промолчал.

– Мы не войдем в историю, товарищ Генералов, – объявил начполитотдела, – а в нее уйдем, навеки и очень скоро. Вы действительно не понимаете, что делается? В Киев, друзья мои, в Киев! Съемки временно приостановлены.

На улице до Генералова дошло.

– Так этот типчик поляков перепугался! – объявил он Агнии. – Нет, ты видала паникера? Скоро переговоры, у нас тут целая дивизия, а он разводит балаган, да еще с посторонними людьми! Я бы на месте особого отдела с такими субчиками не цацкался.

– Мне кажется, он прав, – не согласилась Агния. Она не знала, разумеется, что во всех девяти полках пятьдесят восьмой дивизии после прошлогодних битв насчитается восемьсот пятьдесят пять штыков, меньше чем по сто на полк и меньше чем по триста на бригаду. Но женским сердцем чувствовала: начполитотдела был искренен и честен.

– Смотри, никому ни слова, – разозлился Генералов. – Только от поляков я не бегал. Потанцуем сегодня вечером, а?

– Только с Ерошенко не подерись.

– Я тебе драчун какой? Ну сказанул, бывает. Я, что ли, виноват? Он со своей полячкой, факт. Теперь как дураки сидим без пленки, а Зенькович в Киеве резвится. Или, может, его уже того, в чеку уволокли? Шутка, Агния, шутка!

* * *

Ссоры с Костей избежать не удалось. Виноват был, разумеется, не Костя, а Генералов. Выпив под барашка первую бутылку красного, присовокупив к ней толику принесенного с собой самогончику, режиссер полез к киносъемщику с разговорами.

– Нет, ты скажи, брат Ерошенко, – перекрикивал он граммофон, отбиваясь от почуявшей недоброе Агнии, – что ты обо мне думаешь? Я же чувствую – камень носишь за пазухой. Каменюку целую. И ты, и прочие.

В результате Костя, не в меру деликатный, не выносивший шума, крика, гама… Тот, что всеми силами избегал наималейших конфликтов – стычка с Коханчиком не в счет… Гордость первой житомирской гимназии, светило русской классической филологии… Словом, в тот вечер он сказал, что думает о режиссере. Перед этим, по выражению Сони Гнедых, он с Басей пил абрашку под барашка. На двоих ушло без малого две бутылки, и Бася отнюдь не первенствовала.

– Знаешь, Генералыч, – сказал он с испугавшей Агнию и насторожившей всех, кроме режиссера, задумчивостью. – Знаешь, Генералыч, я такого, как ты, даже в Гондурас не возьму.

У режиссера отворился рот – стоявшие рядом увидели это несмотря на густеющий мрак.

– Да на хрена мне твой Гондурас? – промычал он в недоумении.

Бася, оставив на тарелке баранью кость, кинулась на помощь. Осталось вопросом, на помощь кому, режиссеру или киносъемщику.

– Костенька, мы же собирались в Коста-Рику, – заулыбалась она в обе стороны.

– Мы-то махнем в Коста-Рику, но Генералыча я не возьму и в Гондурас, – подтвердил Константин непреклонное решение.

Отошедшие хозяин и хозяйка, а также светотехник Промыслов ничего не слышали. Олеська, мало что понимавшая, повторяла красивое имя: «Гондурас, Гондурас».

– Да не хочу я ни в какой Гондурас, – отбивался режиссер, озираясь в поисках поддержки. Поддержки не было, одно лишь любопытство, даже со стороны Агапкиной. Олеська возилась с котом: «Чи хочеш до Гондурасу?» Хозяин за деревьями у костерка мудрил над судаком и бараниной.

Костя зловеще осклабился, устрашая Басю выражением лица.

– Хочешь, Генералыч, хочешь. Все вы хотите. Не получается только. Но имей в виду, не видать тебе Гондураса как своих…

– Эй вы! – топнула Бася испанским каблучком. – Довольно с вашим Гондурасом. Что вы оба там забыли?

– Он не мой! – взъярился режиссер.

– Твой, твой, – настаивал младший киносъемщик.

Из-за дерева торжественно выплыли Павел Евстафьевич и Промыслов, с новой порцией барашка и рыбы на подносе. Бася невольно зажмурилась от запаха, бросив взгляд на непочатые бутылки. На горлышках поплясывали отблески костра.

– Ладно, Генералыч, не дуйся. – Костин голос сделался усталым. – Ты же не виноват, что таким получился. Среда заела.

Не дожидаясь, что режиссер начнет выпытывать, каким таким он получился, а младший съемщик выдаст пару новых откровений, Агния поспешно предложила:

– Друзья! Чего-то приуныли мы с этим граммофоном. Давайте-ка сами споем. Начинает… – Понимая, что взрослым пока не до песен, обратила взор на подрастающее поколение. – Елена Мартынюк!

Олеся с готовностью отпустила кота. Выйдя вперед, объявила, що буде спiвати про хмару.

– Про що? – спросила Бася.

– Про чорну хмару, голоту и дуку.

Костя, Агния, хозяин и хозяйка странно заулыбались. Гнедых, Агапкина и Бася, видя их улыбки, переглянулись. Что же касается режиссера… Кстати, куда он подевался?

– Це ж не дитяча пiсенька, – осторожно заметил Костя. Штабс-капитан, как известно, не выносил ни малейшей агрессии – стычки с Коханчиком и Генераловым не в счет, – между тем песня про чорну хмару выражала не самые благодушные настроения масс. Совсем недавно подобные настроения представлялись забавным анахронизмом, мнилось, еще лет двадцать-тридцать и социальный прогресс сотрет общественные противоречия. Но последние три года показали – пути прогресса неисповедимы.

– Я не знаю дитячi, – объяснила Леся.

В самом деле, подумал Костя, откуда взяться на селе дитячим пiсенькам? На хуторах и в селах всё по-взрослому. Дети живут наравне со всеми, зная и видя такое, о чем иной петербуржец, парижанин, мадридец не имеет отдаленнейшего представления.

– Про хмару так про хмару, – рассудила Агния. – Начинаем? Ой наступила…

– Наступала, – поправила Олеся.

– Не наплувала? – задумался Павел Евстафьевич.

– Пусть наступала, раз Олеська хочет, – решила Клавдия Никитична, и Олеська, Агния, Костя и хозяин затянули, довольно складно, будто бы не раз уже пели вместе:

Ой наступала та чорна хмара,

став дощ накрапать.

Ой там збиралась бiдна голота

до корчми гулять.

Басе мелодия показалась мрачноватой, но только поначалу. В темноте завыл соседский пес, за ним другой и третий. Олеська схватила Костю за руку и потащила его, несколько смущенного, по кругу. «Привыкай к детишкам», – посоветовала Косте Агния, беря его за другую. К Агнии, прыснув, присоединилась Бася. К Басе – Павел Евстафьевич, к Павлу Евстафьевичу – супруга, к супруге – Соня, к Соне – Агапкина. Режиссер не появился, сонный Промыслов остался на скамье. Бася пожалела, что не знает слов и не может подпеть.

«Пили горiлку, – выводила Леся. – Пили наливку, – вторили Костя с Агнией. – Ще й мед будем пить!»

А хто з нас, братця, буде сміяцця,

того будем бить!

Для наглядности Олеська выбросила в воздух сжатый кулачок. Агния, на миг оторвавшись от Кости, повторила грозный жест. Котище что-то фыркнул по-котячьи.

– Прямо про нас! – поразилась Бася.

– Якщо ми голота… – промямлил Костя.

– Жалко Зеньковича нет, – посетовала Соня.

«Пляшите, пляшите», – думал укрытый за деревьями режиссер. Отпивая из прихваченной бутылки – белого ли, красного, после самогончика различалось с трудом, – он засовывал в рот ароматные куски – то ли барашка, то ли судака – и пытался вспомнить, где же он лежит, этот треклятый Гондурас, в Африке, Азии или в Америке? Но какая, к черту, разница, хватит обижаться – да и на кого, на жалкого Ерошенко? Надо бы выйти, взять еще кусочек да умыкнуть другую склянку, пока голота всё не выхлестала. Распелись тут, паникеры. Кого испугались, Пилсудского с легионерами?

Ой беруть дуку за чуб за руку,

Третiй в шию б’є.

Ой, не йди туди, превражий сину,

Де голота п’є!

«Чому не дитяча пiсенька? – думала, ступая по кругу, Бася. – Веселая, смешная». «В самом деле, – думал Костя, – Агния права, мне надо привыкать к детишкам». «Да уж надо, – думала Агния. – Будет с кем про чорну хмару заспiвати». «А можно и про что другое, – думал Павел Евстафьевич, – про амур, тужур». «На амуры потянуло старого кобеля, – думала Клавдия Никитична. – Так и быть, подержись за ручку, года три вспоминать еще будешь». «Где же Зенькович, когда он вернется? – думала Соня. – Завтра или послезавтра?» «Настучу Генералычу по башке, чтобы пьяных не устраивал скандалов, алкоголик», – думала Агапкина, полюбившая внезапно Костю и Барбару.

О чем думал величезный кiт Василь, о том никому не ведомо. Ученые так и не решили окончательно, способны ли коты к абстрактному мышлению. У многих гимназистов, студентов и ответработников оно, как известно, отсутствует.

Тьма, едва тревожимая костерком, становилась гуще и гуще, псы завывали и тявкали громче и громче. «Надо бы сказать девчатам, пусть чего-нибудь накинут, – вспомнила хозяйка, – не май месяц, прохладно уже. Винцо, оно, конечно, согревает, да как бы утром соплями не изойти».

Никто из них – поющих, веселых, озабоченных, обиженных, сонных – не знал, что здесь кончается короткая повесть о счастье.

Часть III. ВТОРЖЕНИЕ

O wiosno! kto cię widział wtenczas w naszym kraju,

Pamiętna wiosno wojny, wiosno urodzaju!⁵⁸

(Мицкевич)

Вдруг слабым манием руки

На русских двинул он полки.

(Пушкин)

1. Стрелочки на карте

И не на один только этот час и день были помрачены ум и совесть этого человека.

(Толстой)

А поезд тихо ехал на Бердичев.

(Из народной песни)

– Будем, Лесбия, жить, пока живы, и любить, пока любит душа, – пробормотал, проснувшись, Ерошенко. Была суббота, двадцать четвертое апреля тысяча девятьсот двадцатого года. Выпитое накануне отдавалось тяжестью в макушке, однако не очень сильно. Организм был способен справляться и с более крепкими ядами.

– Катулльчик? – потянулась Бася. Голова не болела, почти. – Чей перевод?

– Покойного Корша.

– Так и думала. Дальше ведь про поцелуи, верно? Тысячу, потом еще, смешаем счет…

– Чтобы завистники не сглазили. Приступим?

– С продолжением? – Бася прикрыла глаза. Костя чуть сместился в сторону и навис над возлюбленной древлееллинским Дафнисом, сулящим отрады не одного лишь умственного свойства.

– Кстати, – вспомнил Дафнис. – Сегодня в ЗАГС открыто?

– В понедельник? – поморщилась житомирская Хлоя. – Успеется еще. Начинай.

– Сначала дверь запру. Ввиду продолжения. Дети рядом.

Осуществить похвальное желание Костя не успел. В дверь затарабанили и сразу же, не дожидаясь ответа, в комнату просунулась, головой вперед, Олеська. Низом ловко прошмыгнул Василь, давно намеревавшийся разведать закрытую для него территорию. Ерошенко, отпрянув от Баси, стремительно нырнул под одеяло.

– День добрий! – взвизгнуло дитя. – А там до вас ваш головний прийшов iз дiвчатами. Вже тверезi усi, неначе нiчого не пили. А я бачила, вiн бiльше всiх випив. Червоне та бiле та горiлку та шипучу, яку тьотя Бася пила.

Новости, принесенные тверезым головным, касались Зеньковича. Старший киносъемщик, придя в себя на госпитальной койке, сумел сообщить о случившемся в кинокомитет, и жуткая новость дошла наконец до Житомира. Решение приняли быстро. Костя немедленно выезжает в Киев, оказывает необходимую помощь Зеньковичу, забирает из кинокомитета пленку и, уладив прочие дела, возвращается назад.

С Костей вызвалась поехать Агния и насмерть перепуганная Соня. Костя хотел взять и Басю, но та, начавши было собираться, вспомнила о лекциях в учительском институте. «Может, перенесешь?» – спросил неуверенно Костя. Бася помотала головой – неловко. Генералов мысленно ее решение одобрил: «Правильно, Барбара Карловна. Если сразу оба смоетесь, в чеке заподозрят неладное. Ох, и хлебнул же я с вами».

* * *

Равнодушных к нему не было. Никогда. Его обожали, его ненавидели. Любовью он пользовался, в ненависти купался. Бешенство национальных демократов, изумленное негодование социалистов, проклятия внезапно народившихся – откуда, черт бы их побрал, – коммунистов, негодующее фырканье католических и протестантских попов – что-то в этом было. Бодрящее и освежающее, побуждающее к поступкам. Он и не смог бы иначе, без препятствий, без преодолений.

А преодолевать он умел как никто. Подчинить своей воле, навязать свою власть, если угодно – заткнуть всех за пояс. Сделать, вернее свершить, то, чего не сумели поколения отважнейших соотечественников. Извлечь из собственных ошибок пользу, какую другие не извлекут из самых правильных и взвешенных шагов. Заставить служить себе Вену, Берлин – а после Париж, Вашингтон и Лондон. Через десятки неудач прийти к победе, вымостить дороги трупами героев – чтобы отчизне было кем гордиться и кого поминать по праздникам.

Решительно всё свидетельствовало о том, что он, корсиканец из Свенцянского уезда, был человеком судьбы, Энеем Миттель- унд Ост-Ойропы, Цезарем и Августом современности. Кое-кто смеялся над его привычкой закладывать ладонь за борт шинели, видя в ней подражание – величайшему из великих. Глупцы! Ему просто так было удобно – как удобно было тому, кто с гимназии оставался его кумиром и чьи кампании он знал как мало кто. Предполагал ли он в детстве, что и сам будет командовать армиями?

Ровенский вокзал, куда медленно, подобно могучей триреме, вплывал серый поезд человека судьбы, был забит войсковыми эшелонами. Среди сотен вагонов, испещренных надписями на половине европейских языков – русском, немецком, венгерском, румынском, болгарском, польском, французском, – сновали сотнями молодые мужчины. В кителях, шинелях и куртках разнообразнейших фасонов и цветов – серо-голубых, серо-зеленых, голубых, коричневых, оливковых, горчичных. Иллюстрация к непростой предыстории новорожденной Grande Armée. Тарахтели моторы автомобилей. В вагонах похрапывали и стучали копытами лошади.

Главковерха и чрезвычайного главу державы, вступившего в командование третьей армией – он был, как водится, в серо-голубом мундире стрелка, никакого подражания, исключительно по привычке, – встречали генералы Листовский, Ивашкевич и Ромер. Недавние противника, генералы русской и австрийской службы, лояльные тогдашним своим правительствам – в отличие от него, сумевшего использовать Габсбургов против Романовых, а потом разделаться со всеми, включая прусских Гогенцоллернов. Не революционеры, не политики, не стратеги. Банальные служаки, карьеристы. На днях они двинутся в бой, под его, революционера, террориста и, если угодно, авантюриста началом.

Старше прочих, в том числе и маршала, был генерал-поручик Антоний Листовский. В прошлый месяц ему исполнилось пятьдесят пять. Судя по всему, пан Эдвард, его батюшка, избытком патриотизма не отличался. Чем иначе объяснить, что Антоша, родившийся через год после подавления Восстания, в залитом кровью мучеников Королевстве, получил образование в романовской столице? Выпускник Павловского училища, он был перед японской войной подполковником – и в то время, когда теперешний маршал добрался до Токио, чтобы содействовать микадо в организации диверсий, Антон Эдуардович сражался с врагами царя, а следовательно – против будущей Польши. Накануне Великой войны он сделался полковником, воевал в Королевстве, Малой Польше, Галиции против германцев и австрийцев, а значит – против будущего маршала. Дослужился до генерал-майора, стал командиром корпуса. Теперь, подтянутый и сухощавый, невысокий, франтоватый, в новой квадратной фуражке с серебристой змейкой на околыше, он стоял перед прежним противником, готовый выполнить любой его приказ.

(Ведь правда, Антон Эдуардович? Вы больше года успешно воюете со своими бывшими сослуживцами и подчиненными – красными и желто-голубыми. Пару недель назад, когда я не вовремя захворал, вы неплохо заместили меня на посту главы державы. Вы отлично проявили себя как командующий Волынским фронтом, ныне – второй моей армии.) Маршал крепко пожал генерал-поручику узкую сильную кисть. «Полагаю, всё в наилучшем виде?» «Так точно, господин маршал».

Далее всех от Ровно, в местах не столь, по известной классификации, отдаленных, родился генерал-поручик Ивашкевич, еще один генерал-майор царской службы. На границе киргизских степей, в глухом сибирском Омске, куда цари спровадили его отца, январского повстанца. Сыночек, не пойдя по папиным стопам, сделал карьеру в армии поработителей. В японскую войну отличился в Порт-Артуре. Великую начал, командуя сибирским полком, закончил – начдивом в польском корпусе русской армии. Все-таки в польском, в отличие от Листовского – тот братался с москалями до конца, до декабря семнадцатого.

Тяжелое тело, подкрученные усики, решительные, твердые движения рук – и усталый, измученный взгляд за стеклышками пенсне. Маршал знал: если генерал-поручик не оставит немедленно службы, то проживет он недолго. Еще в марте врачи диагностировали у командующего Подольским фронтом атеросклероз и прогрессирующее ослабление сердечной мышцы. Потребовали минимум трехмесячного отпуска. Сорокавосьмилетний генерал-поручик подал соответствующий рапорт. Но с отпуском пришлось повременить. Подольский фронт, с марта месяца – шестая армия, не мог в решительный момент истории остаться без проверенного главкома.

Ощутив странный приступ чувствительности, маршал едва не поприветствовал его по-русски: «Здравствуйте, Вацлав Витальевич». Ограничился дружеским рукопожатием. Глазами, бровями, усами говоря: я бесконечно вам признателен, не только я, но и отечество. Генерал печально улыбнулся.

Вслед за Ивашкевичем к маршалу подкатился коренастый Ян Ромер, по специальности артиллерист, выпускник военно-технической академии в Вене. Маленький, крепко сбитый, в темном резиновом плаще, в американских черных ботинках с не по росту высокими крагами из кожи, с загорелым как у мулата лицом, он вызывал невольную улыбку у наипочтительнейших людей. Но быстро ставил всякого на место. Так было в цесарско-королевской армии, где он, воюя с ваньками и итальяшками, дослужился до генерал-майора, так стало и в нынешней, польской, где он, подобно Ивашкевичу, отличился, деблокируя осажденный русинами Львов.

Стоявший в салон-вагоне, у окна адъютант показал глазами своему коллеге, уже известному читателю уланскому майору, на стоявший неподалеку автомобиль. До краев набитый конской амуницией – седлами, уздечками, недоуздками, вальтрапами. «Обзаводится», – добродушно заметил улан. Всего три дня назад Ромер командовал 13-й пехотной дивизией, штаб которой находился тут же, в Ровно. Теперь же он внезапно стал кавалеристом, возглавив кавдивизию Войска Польского. Саму дивизию тоже создали на днях, собрав шесть кавполков из разных мест. Номера дивизии не присвоили, она пока что была единственной.

Маршал пригласил встречающих подняться в салон. Обступив длинный стол, генералы развернули принесенные адъютантами карты. Глава французской военной миссии, дивизионный генерал Поль Анри – кавалерист, спортсмен и недавний победитель болгар – заинтересованно шевельнул аккуратно подкрученными усами.

* * *

Шагая с Агнией и Соней на вокзал, Ерошенко размышлял, по какому маршруту лучше направиться в Киев – через Коростень или Казатин. Разумнее всего было бы просто поехать по киевскому шоссе, но автомобилей в ту сторону не предполагалось: deus ex machina в лице Валерия Суворова отсутствовал. Впрочем, Ерошенко и сам бы не стал обращаться к нему за помощью.

Вопрос решился сам собой. Поезд, уходивший на Казатин, стоял на станции готовый к отправлению, поезда на Коростень не ожидалось. Состав был небольшим: три изувеченных вагона бывшего третьего класса и с ними пять товарных. Большего количества изношенный паровозик не утянул бы. В один из товарных они и сумели протиснуться – не внимая комментариям обосновавшихся на полу хуторян и хуторянок. Толкнув ненароком мужичка в картузе, Соня по неопытности извинилась: «Прошу прощения, товарищ». На что незамедлительно получила от сидевшей рядом тетки, «дружины» мужичка, разъяснение: «Пархатый жид тебе товарищ».

Устроившись в углу, впритирку с многочисленной и шумной еврейской фамилией, Соня тишайшим шепотом спросила у Агнии: «Я что, похожа на еврейку?» «Это фигура речи, – растолковала Агния. – Способ выражать наипростейшие чувства. Кто-то поминает половые органы, кто-то любимых соседей. Правда, Костя?» Ерошенко кивнул. Он-то заметил, что фразу, взволновавшую Соню, тетка произнесла совершенно механически, не задумавшись ни на секунду. Надо полагать, сработала сформировавшаяся в теткином сознании цепь ассоциаций. К традиционной диаде «еврей – парша» в последние три года добавилась новая: «еврей – большевик». Как-нибудь потом, в Коста-Рике, он и Барбара обобщат наблюдения над метаморфозами общественного сознания. Это будет посильнее, чем метаморфозы Овидия.

«Это тут кому жиды не подобаются?» – раздался вдруг знакомый каркающий голос. Ответа не последовало. Не исключено, что никто ни о чем и не помнил. «Фэтэр Мэрман!» – возликовал неподалеку маленький ребенок. «Только дяди Мермана нам и не хватало», – успел подумать Костя.

– Га, – еще громче зазвучал голос Оськи, теперь уже прямо над ними, – товарищ Ерошенко! Чи можно до вас присоседиться?

Костя ощутил себя Одиссеем – бросаемым роком тудою-сюдою, всё дальше и дальше от милой Итаки. Решительно негде укрыться от гнева всемогущего, злопамятного Посейдона. То он нашлет на него Суворова, то… Бедная Пенелопа.

– Здравствуйте, Иосиф, – проговорил он очень вежливо. – Присаживайтесь, если место найдете. Вы в Бердичев?

– Намекаете? – оскалился Мерман. – Дескать, место Мермана в Бердичеве? Нет, товарищ, я аж до Казатина. А вы с барышнями, надо понимать, до самого до Киева?

– Угу. Агнешка, Сонечка, знакомьтесь, Иосиф Натанович.

Мерман, чуть потеснив соплеменников, примостился рядом с Костей. Пристроил на коленях вещмешок. Стаскивая куртку, добродушно улыбнулся.

– Думаете себе, почему товарищ Мерман не в пассажирском да не в отдельном закутке? Не пролез. А мандатом махать теперь не можно, ВЧК и ЦУЧК нас поскромнее просят быть. И так-то нашего брата не шибко сильно любят. Товарищ Ерошенко вон болвантропами называет.

Костя взглянул, безо всякой необходимости, на часы. Швейцарские, брусиловский трофей, водостойкие, с небьющимся стеклом, на крепком бурой кожи ремешке, подарок старшего унтер-офицера Попова. Соня уставилась в сторону.

– Иосиф Натанович, – заговорила Агния, уводя разговор от ненужных никому «болвантропов», – как вы думаете, сколько нам придется ехать до Киева? Или хотя бы до Казатина?

Мерман хмыкнул, причем одновременно с Константином. В самом деле, что за вопросы? До Казатина семьдесят верст. Их проехать можно в пять часов (прежде можно было в два). Но можно и в пять суток. Можно и вовсе не проехать, потому как всюду банды. В наше время человек предполагает – а бога, как известно, отменили.

Томительно подергавшись на месте, поезд неохотно покатился. Дети пискнули: «Мамеле, мир форн!»⁵⁹

* * *

Зуд в его левом протезе был знаменательным признаком. Это маршал осознал давно, но никому не говорил, во избежание насмешек. Впрочем, нет. Однажды проговорился. Александре, в семнадцатом, в середине февраля, накануне петроградского переворота. Оленька рассмеялась и вспомнила кацапского писателя Толстого. Более маршал не рисковал. Даром что сам прочел о великом признаке не у москаля, а в подлинном первоисточнике, в «Mémorial de Sainte Hélène» Лас-Каза.

Но подмывало ужасно. На днях едва не проболтался о знаменательном зуде адъютанту – хорошо, успел остановиться. Пусть зуд останется с ним. Не всякий способен понять. Пресловутый Толстой, например, ровным счетом ничего не понял в величайшем из великих. Так и застрял на уровне артиллерийского поручика. Малозначащие детали воспроизводил искусно, тогда как в основном… Даже его безмерное сочувствие полякам было каким-то… как бы сказать… недостойным поляков, принижающим польское дело. Русский граф не понял главного. Не мог понять. Потому что не мог.

Не только зуд, но и сам протез был знаменателен. Два передних зуба ему высадил прикладом москаль, в пересыльной тюрьме в селе Александровском, в семидесяти верстах от Иркутска, во время бунта заключенных. Кацапский офицеришка, увидев безобразие, свирепо обругал солдатика, позорящего одну из лучших в мире и лучшую в России тюрьму. Москалик немедленно кинулся утешать только что усмиренного им бунтовщика. (О рабская природа потомственных ордынских слуг!) Но двух резцов как не бывало, за месяц до двадцатилетия. Не обзаведясь в тайге протезами, он отпустил кустистые усы. И долго еще, когда никого рядом не было, напевал негромко песню каторжан.

Далеко в стране иркутской

между скал и крутых гор,

обнесен стеной высокой

чисто выметенный двор.

«Это, парень, дом казенный,

Александровский централ,

а хозяин сему дому

сам Романов Николай.

Здесь народ тиранят, мучат

и покою не дают.

В карцер темный замыкают,

на кобылину кладут».

И зубы вышибают. Прикладом. Его первая жертва на алтарь Свободы. (На месте того офицеришки он приказал бы расстрелять бунтовщика на месте, чтобы не было повадно другим. Доминдальничались, сатрапы.)

Побывавшие в александровской санатории позднее, после первой революции, рассказывали, что при них балладу пели иначе: «Далеко в стране иркутской между двух огромных скал обнесен стеной высокой александровский централ. Здесь преступники большие, им не нравился закон, и они за правду встали, чтоб разрушить царский трон». Если убрать нелепое, азиатское по духу противопоставление «закона» и «правды», будет практически про него. Жаль, он тогда ничего еще не разрушал, пострадав, можно сказать, по недоразумению – в отличие от приговоренного к смерти Бронислава. Зато потом наверстал. Бронька, получив вместо петли каторгу, маялся на Сахалине – он же, младший брат, все эти годы бился с Николаем. Которого в итоге постиг заслуженный конец – как и всю романовскую свору.

* * *

Простившись с Костей, Агнией и Соней, Бася, грустная и неудовлетворенная, села набрасывать план послезавтрашней лекции. Милостиво оставленный в комнате Василь устроился в ложбинке между впритык поставленными койками. Покончив с лекцией, Бася забралась с ногами на кровать и раскрыла томик Короленко. Матушка русского писателя Эвелина Иосифовна тоже была, к слову, полькой, урожденной Скуревич. Кем-то станет их с Костей польско-русское чадо – и когда оно заявит о своем существовании? Если не будут мешать, как сегодня, довольно скоро. Вы поняли, товарищи? Не мешать.

Сегодня, между прочим, никто и не мешал. Было тихо, даже слишком. Хозяева выглядели смущенными, о чем-то между собою шептались. И Олеська куда-то пропала. Если бы рядом был Костя… А так приходится читать про несчастных детей из Ровно. Это безусловно интересно, но сегодня Барбаре хотелось не словесности.

«Ясные дни миновали, и Марусе опять стало хуже. На все наши ухищрения, с целью занять ее, она смотрела равнодушно своими большими потемневшими и неподвижными глазами, и мы давно уже не слышали ее смеха. Я стал носить в подземелье свои игрушки, но и они развлекали девочку только на короткое время».

Барбара отложила книжку. Хоть бы Олеська зашла.

* * *

Шахматы расставлены, осталось сделать ход. Собственно, битва уже началось. Польские легионы и петлюровские когорты еще не сдвинулись с места, а хлипкий красный фронт потрясен до основания. Выбитые польским войском из Галиции галичане, которых в течение года последовательно принимали на довольствие петлюровцы, деникинцы, большевики, вчера, послушавшись петлюровских эмиссаров, подняли антибольшевицкое восстание. Вряд ли рядовые пошли на это охотно: не такие они идиоты, чтобы после уничтожения поляками их Западно-Украинской, sic, Народной, прости господи, Республики хоть на минуту, хоть в чем-нибудь поверить польским братьям. Но deutsche Ordnung есть deutsche Ordnung, против куковской⁶⁰ выучки красная анархия бессильна. Командиры рявкнули, солдатушки гаркнули и отправились с фронта на Винницу. Пускай не все, пускай кое-кого пришлось незаметно пристукнуть, пускай одна из трех бригад осталась под красным знаменем… Большевички засуетились, начали передергивать части, тщась быстрее погасить мятеж в своем тылу. Побегайте, хлопцы, побегайте. Дня через два вы поскачете еще быстрее. Последнее, впрочем, нежелательно. Не для того он потратил столько сил, чтобы дать им уйти от уничтожения. Остается вопрос, что делать с галичанами дальше. Отправить всех в концентрационные лагеря для пленных или всё же дать наименее опасным возможность чуть-чуть повоевать с большевиками? Искупить, так сказать, красный грех, ощутить вкус совместной победы?

Причин сомневаться в успехе нет. Большевистские солдаты, вечно сбиваемые с панталыку, смутно представляют, кого им ненавидеть. Тогда как за спиной его ребят – Монблан национальной культуры. Песни, романы, поэмы, многовековая школа ненависти и абсолютной веры в собственное превосходство. Конрад Валленрод, Гражина, ксёндз Петр и Яцек Соплица. Скшетуский, Кмитиц и Володыевский. Кшиштоф Цедро, Рафал Ольбромский. Герои Ломбардии, мученики Гаити. Мария Валевская. Петр Высоцкий. Сераковский и Траугутт. Вóроны и ворóны.

А что у кацапов, кроме вонючих портянок? Немецкий еврейчик Маркс, британский немчик Энгельс, своевременно обезглавленный Робеспьер, перестрелянные, словно куропатки, коммунары? Право, стоит поклониться Ленину и Троцкому, лишившим русских их собственных героев, суворовых, кутузовых, хмельницких, гордости, достоинства и чести. Теперь кацапам придется биться за бородатого немецкого жидка, того что презирал их и боялся. (Сам он бородатого еврея не прочел, было скучно. Но товарищи по партии цитировали с удовольствием.) За кого еще? За Лейбу бен Давида, за Феликса сына Эдмунда?

Но ведь они разбили царских генералов, неуютно шевельнулось в мозгу. И каких – героев большой европейской войны, Деникина, Юденича, Каледина, Краснова. Поежился и сам себе ответил, на еще не позабытом русском: царских генералов без царя в голове. Которые подобно большевикам не понимали за что воюют, не знали, на кого опереться, не умели никого к себе привлечь. Не-пред-ре-шен-чес-тво – это программа?

В отличие он них, он знает. В этом, двадцатом году он присоединит к Республике новые территории, создаст кордон из независимых, не от него разумеется, державок, наделит ветеранов землею в Полесье, на Волыни – как наделяли в древности своих легионеров Сулла, Цезарь и Октавиан. У Яся и Стася будет за что сражаться. И драться они будут с тысячелетним врагом, тогда как глупые иваны резали друг друга, не понимая зачем и за что.

* * *

Покуда ехали до Бердичева, Ерошенко разговаривал с Мерманом. Как ни странно, не без интереса. В отличие от Суворова, такого же фендрика как он, Оська был существом иного мира. Суворовская революционность была понятна и привычна. Кто из образованного русского класса не отдавал ей дани в юности – разве что нудный классицист Ерошенко, сыздетства испорченный опытом тысячелетий? Но Оська долгов перед народом не ощущал, одну только черную злость. Для Кости не очень понятную, даже после горького и страшного общения с солдатами в его последний год на фронте. Их-то ярость против тыловой буржуазии понять было нетрудно – не простить, понять, – однако ярость Мермана имела иные корни.

Верно, вот такое оно и есть, подлинное лицо социального переворота. Когда последние становятся первыми и устраняют предыдущих первых, чтобы те не путались под ногами. И в чем тогда отличие от сулланских и октавиановых проскрипций? В плодах для будущего? Позвольте усомниться.

Нет, в самом деле, на что вы рассчитывали, прекраснодушные мученики идеи? Да, да, вам вопрос, товарищ Суворов. На то, что массы окажутся мечтателями вроде вас? Странная наивность после ваших собственных теоретических дискуссий о движущих силах и классовых интересах – основою которых вы же сами полагали банальнейший прагматизм и, скажем честно, эгоизм. Или по-вашему, мерманы, захватившие власть ради собственного эгоизма, сделаются ни с того ни с сего альтруистами? Странный подход, товарищи. Прямо скажем, немарксистский. Впрочем, кто знает, быть может, и Оська мечтает о чем-нибудь? Вон как порою загораются глаза. И трусом не назовешь – Суворова не испугался.

Когда неизбежно заговорили о фронте и выяснилось, что последние два года той войны Костя провел в своей губернии, на Юго-Западном, Соня сочла необходимым спросить:

– Это, должно быть, особенное чувство, когда защищаешь свой собственный дом?

Костя пожал плечами. Соня, несколько наивно, переключилась на чекиста.

– Вы ведь тоже воевали, Иосиф?

Мерман старательно скривился, выразив презрение к империалистической бойне, на которую шли добровольцами гимназисты, студенты и иные болвантропы.

– Я воюю теперь, не тогда, – объяснил он Софии. – Товарищ Ерошенко за царя и французских банкиров старался, а я за народ загибаюсь. И знаете, Константин Михайлович, – повернулся он к фендрику, – мне вот что страшно интересно. За что ваш брат так Брусилова не уважает?

Костя насторожился.

– Наш брат?

– Ну, офицер бывший то есть. Вы не думайте, я со многими вашими говорил. – Сволочь, подумал фендрик. – Как скажу им за Брусилова, один кривится, другой совсем в бутылку лезет. Будто Брусилов один в красной армии служит. Да и кто он у нас? Нуль без палочки. А у вас главнокомандующий был армиями фронта. Главкомюгзап. Я правильно выучил? Потом и вовсе главковерх.

Костя преодолел желание бросить взгляд на «брусиловские» часы. Хмуро кивнул.

– Правильно. – Помолчав немного, добавил: – Это трудно объяснить, Иосиф Натанович. Лично я к гражданину Брусилову равнодушен. Глубочайше.

– А нельзя быть равнодушным, товарищ Ерошенко. Говорил же вам Евгений…

До Бердичева добрались только к ночи и застряли до утра, по ночам железнодорожники предпочитали не ездить. Единственная радость – поезд сильно опустел и удалось перебазироваться в классный вагон. Первым делом открыли окна, развеяли спертый воздух. Привольно разложили багаж. Мерман развязал свой сидор и стал выкладывать провизию. «Угощайтесь, товарищи». В дорогу он снабдился основательней, чем собиравшиеся наспех синеасты. Соня и Агния, не желая уступать, начали выкладывать свое.

На рассвете вагон начал постепенно заполняться выезжавшими в Казатин бердичевцами и возвращавшимися домой казатинцами. Правда, отделение, где обосновались Ерошенко и компания, прочие пассажиры до поры до времени обходили. Ехать рядом с грозного вида Мерманом отчего-то никому не хотелось. Но лишь до поры до времени.

– Добрый день, товарищи! Позволите устроиться с вами? – раздался, перед самым уже отправлением, приятный баритон с чуточку нерусским, но не южным, а почти иностранным, хотя и привычным в России акцентом.

На лице чекиста отразилось разочарование. Соня с Агнией испытали нечто сходное, но сумели это нечто сходное скрыть.

– Лабди́ен, би́едри, – не поднимая головы, машинально ответил Костя. Принесла ведь нелегкая, мало было ему Натаныча. И тут же обругал себя за эгоизм – а заодно за не очень вежливый, если вдуматься, ответ. Блеснул, звезда варшавской лингвистики.

– О! – рассмеялся латыш. – Не глядя. Похоже, мне не научиться говорить по-русски правильно.

– Вы говорите совершенно правильно, – вскочил покрасневший фендрик. Протянул затянутому в ремни светловолосому командиру руку. – Устраивайтесь, пожалуйста, место есть.

– Конечно, есть, – подхватила Агния. – Где четверо, там и пятеро. Просто товарищ Ерошенко филолог, у него профессиональный слух.

– Спасибо, – ответил, улыбаясь, би́едрс, – только я не один.

Оська насупился. Ему живо представилось выстроившееся в проходе отделение латышских стрелков. Которые хоть и латышские, а та же русская солдатня, в пыльных обмотках, вонючих портянках. Девушки, напротив, заинтересовались. Парочка-другая интересных блондинов с приятным, почти иностранным акцентом – почему бы, собственно, нет? И снова всех постигло разочарование, для Оськи скорее приятное. Спутник у командира оказался один, и не спутник вовсе, а спутница. Тоже белокурая, и довольно привлекательная. Не Бася, конечно, но не хуже Агнии и Сони. Оська расплылся в улыбке.

– Магда Ба́лоде, моя двоюродная сестра, – сообщил командир, пропуская девушку вперед. Видали мы таких сестер, весело подумал Оська. Кузи-и-ина, понимающе, пускай и не вслух, протянули Агния и Соня. – Кстати, я до сих пор не представился. Круминь, Юрий Андреевич. Лучше просто Юрий.

– Юрис Круминьш, – проговорила со знанием дела Агния.

– Можно и так, – согласился латыш. – Хотя, – бросил он взгляд на варшавского классика, – лучше Круминь. А то ведь скажешь Круминьш, и начнут склонять: Круминьша, Круминьшу… Как железкой по стеклу. Правда, товарищ филолог?

Костя кивнул. И опять машинально. Ибо постыдно, хоть и против воли, утонул в глазах у круминевской кузины. Девушки пригожей, ростом примерно с Басю, но чуть плотнее и круглее, выпуклее телом и несколько шире лицом. С несколько бо́льшим, так сказать, процентом Weiblichkeit – тогда как Баська при всей ее серьезности и взрослости внешне оставалась девчонкой. Прекрасной, грациозной, но девчонкой, которой не дашь на вид больше восемнадцати-девятнадцати. Магда же Балоде, будучи младше Баси, выглядела вполне на свои двадцать три и даже на больше. Исключительно в положительном смысле – зрелости, опыта, красоты. Не настолько яркой, как у Карловны, но неудержимо влекущей. Многих. Практически всех.

Остановившись на фендрике чуть дольше, чем на прочих, бархатно-зеленые, с дымкой и туманом глаза Магды Балоде на секунду осветились чем-то бесконечно теплым. Чуть влажные полные губы дрогнули, на крепких щечках выступил румянец.

Костя выглядел смущенным. Так и не взошедшее светило было готово смущаться по множеству причин, зачастую совершенно ничтожных.

Встреча зеленых и серых глаз не укрылась от внимания Агнии и Сони – давай, давай, девчонка, волосики поправь, губенки оближи, – и слегка задела Оську. Ему латышская кузина улыбнулась дружески, но не нежнее, чем обеим девушкам. Словом, равнодушно. «Шалава курляндская, – обиженно подумал губчекист. – Сразу видно, законченная расистка. И этот туда же, кацапский кобель. Вот расскажут девки евоной подружке, будет знать. А не расскажут, так я ей сам намекну».

Почему он решил, что Магда Балоде родом из Курляндии, а не из Лифляндии?

* * *

Сегодня на Случи, неподалеку от Звягеля – в империи царей его назвали Новоград-Волынским, – маршал принял смотр уходившей в дальний рейд кавалерийской дивизии. Бывшим австрийским, бывшим русским, бывшим прусским и легионным конникам под командой железного Ромера предстояло пройти по тылам противника сто семьдесят километров и, овладев внезапно узловою станцией Казатин, разорвать железнодорожные коммуникации красных сразу по двум направлениям: по рокадному, с севера на юг, и по фронтальному, от линии фронта на Киев.

(Звягель, оказавшийся на этой самой линии фронта, лежал в руинах. Буквально накануне деятельный подполковник Бжозовский, согнав евреев, местных мужиков и пленных, восстановил взорванный мост через Случь, сделав возможным переброску на правый берег польских формирований. Среди работавших особенно потешно, символом международной солидарности, смотрелись ходи и абрамы.)

Сотни всадников в колоннах по четыре мерно привставали и опускались в стременах на английской, облегченной рыси. На пиках трепыхались разноцветные значки, не оседала желтоватая, выбиваемая копытами пыль. Ромер, пересевший из автомобиля в только что приобретенное седло, с любопытством рассматривал новых подчиненных, изредка бросая взгляды на вождя.

Командиры эскадронов, подъезжая к мосту, радостно выкрикивали: «Смирно! Равнение направо!» Вождь, приставив ладонь к серой легионной фуражке, отдавал кавалеристам честь и раз за разом повторял, растроганный: «Ехать, ребята, ехать».

Состояние и дух дивизии удовлетворяли. Несмотря на сохранявшуюся пестроту мундиров и вооружения, три тысячи прошедших мимо конников смотрелись настоящим целым. Чем ни обернется их движение, переполоха в тылу большевиков они наделают. И даже если не возьмут Казатина, то попортят магистраль не хуже, чем попортили прошлой осенью, прокатившись по красным губерниям, донцы генерала Мамантова, а еще раньше, на Харьковщине, терцы генерал-майора Топоркова. Ждать от конницы большего после Великой войны не стоило. Ну а если дивизия Казатин все-таки возьмет… Отчего же не взять, имея при себе шестнадцать пушек и никого не имея перед собой в Казатине?

Алы и турмы Rei Publicae Polonicae restitutae⁶¹ распахнут возрожденной черноморско-балтийской империи дорогу на дикий Восток. Варвары будут отброшены. В леса и болота. Навеки.

* * *

По дороге из Бердичева в Казатин мужчины говорили о своем, обсуждая новую измену галичан. «Это жеж надо, какие босяки!» – горячился Иосиф Натанович. Хладнокровный Круминь отвечал, что да, конечно, однако чего хотеть от иностранцев, тем более таких, что всю войну провоевали против нас, против России. «А как они вообще оказались в красной армии?» – заинтересовался Костя, не уследивший за недавними перипетиями. «О, это целая история!»

Было так, рассказал им Круминь. Когда зимою стало ясно, что Деникину каюк, взятая белыми на иждивении УГА, Украинская Галицкая армия, задумалась. В очередной уже раз. Умирать за Деникина представлялось еще более нелепым, чем прежде – умирать за Петлюру. Одни командиры предлагали уйти в Бессарабию, к румынам. Другие нашли, что удобнее вовсе не уходить – вопрос еще, пустят ли румыны на захваченную ими территорию, – а оставаться на месте и поменять провиантский склад. Кроме расчетливых прохиндеев, нашлись среди уэсэсовцев идейные романтики и даже коммунисты.

«Среди кого?» – не понял аббревиатуры «уэсэсовцы» Иосиф. Костя предположил: «Украинских сечевых стрелков?» «Их самых», – подтвердил латыш.

Прохиндеи и романтики объединились, устроили переворот и сместили высшее начальство. «Ваши потом, – сообщил Круминь Мерману, – их генералов арестовали». «Какие еще наши?» – возмутился Натаныч. «Одесская ЧК». «То-то, Одесская. А то чуть что, сразу наши. Шлепнули?» «Отправили в Москву. В качестве военнопленных». В результате УГА превратилась в ЧУГА, в Червону Українську Галицьку Армiю.

Девушек военно-политические вопросы не интересовали. Но о чем беседовали девушки, посторонние услышать не могли, ибо говорили они вполголоса, чтобы не привлечь внимания снующих по вагону пассажиров. Те же, наблюдая интересную компанию, предавались разнообразнейшим мыслям.

«Опять жиды да инородцы, пропала бедная Россия», – грустно вздыхал про себя Артемий Савченко, учитель математики из Жмеринки. «Москали, душители свободы», – горячился тайный партизан Петлюры Олексий Гармаш из Винницы. «Вот бы мне таку глазастеньку заместо моей Параски», – скалился дед Нечитайло из Нижней Хреновки, что под Казатином.

«Ну а потом, как всегда бывает, пошли разочарования, – продолжал рассказывать латыш. – Вместо желто-голубого флага – красный. Вместо „Всё еще не померла” – Интернационал. Вместо попов и Грушевского – Нахамкес». «Шо?» – встрепенулся задремавший Оська. «Товарищ Стеклов, – объяснил совершенно спокойно Круминь. – Он приезжал, выступал перед ними. Что еще? Вместо войны против Пилсудского и освобождения Галиции – переговоры с поляками о мире. И совсем ужасное и невозможное – офицеров в довольствии уравняли с нижними чинами. Словом, оскорбили, обманули и унизили. Не знаю, кто и как их сагитировал, но факт есть факт: взбунтовались и ушли с позиций».

Пассажиры между тем, отводя застенчивые взоры от военных – Костю принимали за военного, – любовались тремя настоящими, из другого, прекрасного, не бердичевского мира барышнями. «Снова на чужие жопы пялишься? Мало получил за Ривку Певзнер? Еще получишь, старый курвоед», – бормотала в уху Эфраиму Кацу супруга, мать шести или семи новых Кацев. «Какие жопы, Голдочка, разве ж это жопы? Это жеж больно смотреть, а не жопы», – отбивался несчастный, но совсем не старый Кац. «Эх, поставить бы коммунарок в позицию, – мечтал, бродя туда-обратно, Семка Иванов из банды батьки Рудого, – а потом кишки на вилы намотать, шоб неньку нашу не гнобили».

«И много их у нас, этих красных галичан?» – спросил Ерошенко у Круминя. «Зависит от того, как считать. По едокам, так смерть Пилсудскому. А если по штыкам…» «Это как водится, – весело хрюкнул Натаныч. – Расея, мать вашу…»

«Была ведь жизнь. Быть может, сызнова начнется?» – затосковал, завидев дев, три дня не спавший отец Феофан Дашкевич – в куцем пиджачке, опорках, латаных портках, с немецким вылинявшим ранцем за плечами. Бороду он сбрил, укрываясь от Волынской губчека, а в германском ранце вез четвероевангелие и купленное в Бердичеве на последние керенки сало.

* * *

Другой отправленный им сегодня отряд, под командованием Рыдза-Смиглого, состоял главным образом из пехоты. Две пехотные дивизии, бригада кавалерии, семь артиллерийских батарей, три взвода броневых автомобилей. Один из полков в полном составе посадили на грузовые машины. Большевистские пропагандисты всех польских солдат беспричинно называли легионерами – так вот, этот полк и вся дивизия действительно были легионными. Первая дивизия, первый полк.

Группа выдвинулась рано утром, практически ночью, в три. Дрожал пропитанный бензином воздух, фары резали белёсыми снопами света мрак. Сверкали выхваченные из тьмы германские и французские каски, качались в кожаных чехлах стволы орудий – каждую пушку тащило по шесть лошадей, – дымом курилась пыль. Ревели, заглушая голоса, моторы, черными тенями скользили самокатчики, подскакивали на ухабах полевые кухни. Тяжко урчали грузовики моторизованных батарей – были в группе Смиглого и такие. У села Крапивня отряд разделился и пошел двумя параллельными трассами – по главному шоссе и по проселочной дороге.

Путь Рыдза, восемьдесят километров, был обозначен на карте жирной стрелкой. Своим концом та упиралась в русский губернский город. Бывший русский и бывший губернский, поправился маршал, взглянув на часы. Было полтретьего пополудни.

Донесения Рыдза внушали надежду. Через полчаса после начала наступления красные заслоны были сбиты. Начался бег наперегонки с покатившимися на восток большевиками, сопровождавшийся отражением вялых контратак малочисленной красной кавалерии. Грузовики, фиаты и паккарды увязали в дорожном песке, жидкие мостики ломались под бронемашинами, но техника упорно, непреклонной римской поступью двигалась и двигалась вперед. Уже в 12.30, спустя девять часов с начала марша, моторизованная группа была в двенадцати километрах к юго-западу от цели. Оставалось сосредоточиться, передохнуть и нанести решительный удар.

А вот что с кавдивизией Ромера, было ясно пока не вполне. Произошло столкновение с неприятельской конницей, вот здесь – маршал еще раз обвел то место, где 9-му уланскому, бывшим австрийским конным стрелкам, пришлось атаковать большевицкую конницу и отражать ответное ее нападение. Контратака красных отбита пулеметами, тем не менее досадно – полной внезапности у Ромера не будет, ему же она сегодня нужнее прочих. Разве что поможет скверная организация связи у москвы и большевицкий анархизм.

– Есть донесения от Ромера? – спросил он адъютанта. Вопрос, по сути, был бессмыслен. Оба прекрасно понимали, что коль скоро донесения будут, главковерху доложат немедленно.

Уланский майор покачал головой. Вождь углубился в карту. У Ромера была радиостанция, почтовые голуби – и до сих пор ни одной депеши. Неужели рассеяны? Не поднимая глаз, он отдал распоряжение сидевшему в сторонке ординарцу:

– Пусть мне и майору принесут по чашке кофе. Пора перекусить. И про себя, сынок, не позабудь. Быстрей.

Ординарец беззвучно вышел. Следом удалился майор. Глава державы, прикинув в уме, который может быть час, поглядел на часы, опять. Как обычно, сошлось, погрешность полторы минуты. Кстати, куда запропастился французик, генерал Анри? Переутомился, уснул? Тем лучше, не до него. Но что же с Ромером? Рассеяны, блокированы? Да нет же, всё должно пойти по плану. Левый протез зудит как никогда. У Рыдза очевиднейший успех. Поколдовав над цифрами в блокноте, маршал нанес еще несколько стрелок и, пользуясь недолгим одиночеством, пропел: «Здесь преступники большие, им не нравился закон, и они за правду встали, чтоб разрушить царский трон».

* * *

Мерман с латышом остались на казатинском вокзале. Круминь настоял, чтобы Магда, ввиду опасных обстоятельств, срочно отправлялась в Киев, «в часть». Там он ее, завершив дела в Казатине, нагонит. Магда, к удивлению кузена, не роптала.

Ей, Соне, Агнии и Косте повезло. Состав на Киев не был переполнен и не замедлил с отправлением. «Доверяю вам кузину», – напутствовал Костю латыш. Фендрик покраснел, девушки хихикнули. После чего привычно сбились в кучку и начали шушукаться о девичьем.

Киевский поезд начал медленно выбираться из скопища эшелонов, заполненных тысячами людей. Главным образом больными и ранеными, а также медицинскими и тыловыми службами, выражаясь по-военному – не штыками, а едоками. Там и сям трепыхалось на веревках белье. Сновали выздоравливающие, ходили санитары, бегали, с крестами на косынках, сестрички. С угольно-чугунным железнодорожным запахом мешались ароматы йодоформа, дезинфекционной хлорки и карболки. Кое-кто из пассажиров без стеснения прикрыл излишне чуткий нос – чего Костя и девушки позволить себе не могли. Наконец остались позади и тыловые службы. Вагоны, выкатившись на простор, бодро застучали на стыках.

Измученный Костя задремал, но дремал он, как обычно, чутко. Отлично слыша полушепот по соседству, все более громкий, иногда почти веселый – улыбалась даже Соня. И уж конечно, услышал он смех, сопроводивший историческую фразу Магды Балоде – фразу, достойную войти в анналы русской революции: «Про латышки говорят, мы слабы на передок. Конечно, так, но кому это плохо?» Предназначалась историческая фраза не ему, ведь фендрик, все видели, спал. «А эти славные латышечки опасны», – подумала, бросая взгляд на Костю, Агния.

«А мне и дела нет до ее передка, – подумалось варшавскому классику. – Несмотря на милый акцентик и на трогательные ошибочки. Я в четырнадцатом говорил по-польски так же, как эта летточка по-русски? Представляю, как умилялась Барбара».

Акцентик, ошибочки и в самом деле были милыми, придавая Магде Балоде известный налет заграничности – напрочь отсутствовавший у Карловны с практически родным для нее русским.

«Слабы на передок – где она только нахваталась? Жалко, Баськи рядом нет. Такого она не слышала. Ей бы такое понравилось».

* * *

К полудню фронт зашевелился на всех участках. Почти одновременно с группой Рыдза и дивизией Ромера двинулись в наступление группа полковника Рыбака на севере и две армии, вторая Листовского и шестая Ивашкевича, на юге. Ры́бак имел задачей уничтожение группировки красных в Коростене и Овруче, Листовский взятие Бердичева, Ивашкевич – Бара, Жмеринки и Винницы. Донесения сыпались градом, стрелочки на картах становились гуще, ярче. Большевики – там, где выявлялось их присутствие, – отходили почти без сопротивления. Растянутые жиденьким кордоном по огромному пространству от Полесья до Днестра, они спешили убраться и соединиться с главными силами. Объективной трудностью для них было то, что главных сил в природе не существовало.

Собранная маршалом на украинском фронте группировка по масштабам прошедшей войны смотрелась не очень внушительно. Сорок шесть тысяч активных штыков и сабель, по прежним меркам – два армейских корпуса. Ныне они именовались армиями и передвигались по равнинам, где недавно противоборствовали миллионы. Про «армии» кацапов не стоило и говорить. Одна едва тянула на дивизию, другая разве только на бригаду. Ему передавали, с ехидным удовольствием, что в Париже, на мирной конференции, положение на востоке оценивают так: эра гигантов прошла, наступила эпоха пигмеев. О, не будь он политиком, он бы бросил в лицо разжиревшим на крови миллионов скотам: нынешние пигмеи дерутся не менее ожесточенно и гибнут не менее мучительно, чем прежние гиганты. Не говоря о куда большей насыщенности подразделений пулеметами, что тоже имеет значение. И для него, и для большевиков.

Большевиков… Большевики, большевики.

Большевики – это подарок судьбы. С их глупостью, демагогией, шараханьями. У них есть цель – но эта цель смехотворна, ибо грандиозна и недостижима. Отсюда их метания, от которых третий год шалеет вся Европа. Его же цель настолько понятна и путь к ней настолько прям, что из тактических соображений можно смело повернуть в любую сторону, ибо с верного пути не собьет уже ничто. Необходимо только единоначалие – невозможное при нелепо избираемых советах. О, он бы с удовольствием почитал стенограммы их съездов и их конференций. Как они уговаривают, уламывают, улещивают и бешено поносят друг друга. Впрочем, чтобы это себе представить, достаточно и их коммунистических газет. Шайка беспочвенных мечтателей, подлинный клад для предприимчивых соседей. Только бы их не смёл прежде времени замороченный, перемороченный и вымороченный ими до последней крайности народ.

Нельзя было признаться вслух, но его, вождя державы, тешили известия о чрезвычайках, об оседлавших их бандах – как назвать их иначе? – полууголовных и уголовных элементов, которых коммунисты, опомнившись, время от времени уничтожали, чтобы тут же, не имея выбора, заменить другими негодяями – или же наивными романтиками, которые вскоре посходят с ума. О продразверстках, продотрядах, о равнодушных зверствах китайцев, латышей. О русских ужасах было приятно сообщать польской публике, а также свежеобретенным союзникам. В меру и без меры преувеличив, этим можно было пугать. Но не радоваться было нельзя. Ибо наблюдалась в этом божественная справедливость. Даже в том, что среди коммунистических заправил оказалось множество поляков – дзержинские, менжинские, мархлевские, коны.

И вместе с тем, что-то с каждым месяцем настораживало. В безнадежной анархии, в бездне дикости и беззакония, среди грабежей и убийств, в полезной для нации – для польской нации – русской войне всех против всех начинали происходить не вполне еще понятные процессы. Намечалась опасная кристаллизация, грозившая привести к тому, что нынешнее аморфное состояние изменится и на востоке вновь появится нечто – как бы лучше сформулировать? – могущее дать отпор.

Непостижимым чудом большевики одолели всех своих врагов на всех фронтах. Осмелели настолько, что с русской бесшабашностью, с коммунарским радикализмом отменили, вторично уже, смертную казнь. Еще немного, и они откажутся от кошмарной экономической политики, от идиотской веры в коммунизм и в добродетель освобожденных от капиталистического рабства масс. Распустят чрезвычайки, восстановят суд, полицию, армию, словом – государство. Привлекут к себе дельных специалистов, примирятся с интеллигенцией, будут признаны Западом. И что тогда? Опять Россия? Та, против которой бились лучшие сыны польской нации? Которую удалось сокрушить невероятным, фантастическим напряжением сил? Великая европейская держава?

Нет, господа, увольте. Такой России более не будет. Будет то, что от нее останется. И объяснять, что такое Россия, цивилизованному миру будет Польша. Правильная Польша – та, что в борьбе созидается им и его соратниками.

* * *

Воскресенье прошло еще тоскливее, чем суббота. В городе царила тишина, гнетущая, беспокоящая. Непонятно было, добрался ли Костя до Киева. Чтобы отвлечься, Бася вымыла пол и набросала пару-другую лекций. О Перикле и Пелопонесской войне, о Сулле и Цезаре, о революционных войнах Франции. Перевела шесть страниц из Робеспьера. На сей раз аррасский зануда показался чуть менее скучным, чем тогда, когда рядом был Костя. Взвесив на руке исписанные листы и похвалив себя за ощутимый результат, Бася твердо решила начать с понедельника новую жизнь. Для начала – ввести ограничения. «На употребления Кости?» – поинтересовался внутренний голос. «На общедоступные удовольствия», – переформулировала Бася. «Ерошенко общедоступен?»

Вечером, отужинав со смущенными чем-то хозяевами, непохожей на себя, молчаливой Лесей и жизнерадостным котом, Бася вернулась в комнату. Подмела без надобности пол, дочитала до конца «В дурном обществе» и после смерти бедненькой Маруси честно погасила лампу. Спать не хотелось, совершенно. В голове крутилось: «Только одна могила, огороженная частоколом, каждую весну зеленела свежим дерном, пестрела цветами». Хорошо хоть завтра будет дело. А в среду, бог даст, возвратится из Киева Костя.

Было так тихо, что Бася невольно прислушалась. «Надо сказать, – шептала во дворе Клавдия Никитична». «Обойдется», – шептал в ответ Николай Евстафьевич. «А если не обойдется?» «И что это изменит?» «Предупредить, чтобы из дому не выходила. И чуть что сразу в погреб».

В дверь поскреблись. Бася приподнялась на локте.

– Войдите.

Со свечой в руке просунулась хозяйка.

– Басенька…

– Что-то с Костей?

– Что вы, господи. Просто… – Клавдия Никитична не знала, как сказать. – Под городом… – Замолчала вновь, мучительно выискивая слово. – Под городом… легионеры. Прорвали фронт. Вероятно, будет штурм. Если что…

– Спасибо, – растерянно пробормотала Бася. – Если что, надо в погреб. Да?

Клавдия Никитична часто закивала и вышла. Бася опустилась на подушку. Как же так? Ведь до фронта почти сто верст.

* * *

Трудный день подходил к концу. Лица окружающих – адъютантов, француза Анри, связистов, ординарцев – сияли оптимизмом. Он, однако, подводить итоги не спешил. Слишком многое на войне зависело от обстоятельств, с этим бы не поспорил и гений предвидения, величайший из величайших, Наполеон. Достаточно вспомнить, сколь многое изменилось в течение года в одном только этом, главном для него, маршала Польши, противостоянии.

Покуда на востоке господствовал хаос, большевики были безмерно уступчивы и готовы пойти на что угодно, лишь бы покончить с войной. Раз за разом трусливо просили о мире. Он отмалчивался, врал, тянул с переговорами. Не информировал общество о мирных русских пропозициях. Но и тогда, в девятнадцатом, когда польская армия легко овладевала их пространствами, занимая Виленскую, Гродненскую, Минскую губернии, он ощутил – так будет не всегда. Серошинельные анархические толпы внезапно обращались в относительно боеспособные подразделения. Незлобивые, бессловесные полесские, минские, витебские мужики, столь милые польским литераторам мнимой своею покорностью, превращались в яростных и беспощадных партизан. (Не говоря о мужиках волынских и подольских, польским авторам особенно не милых.) С мужиками, а заодно и с бабами, приходилось управляться пулеметами и артиллерией. С изумленной их бесчинствами варшавской публикой – враньем. Большевицкие агенты, угроза цивилизации… Минск стал полнейшим разочарованием, концом иллюзий о братстве наций прежней Речи Посполитой. Заурядный русский городишко. Не ruski даже, а rosyjski в самом мерзком, неромантическом смысле слова. Тьфу.

И еще больше его разочаровывали соотечественники. Моментально позабывшие сто двадцать три года постыднейшего рабства, когда мечтою честного юноши было отомстить восточным варварам за унижения, за позор – да так, чтобы дикий калмыцкий москаль бухнулся на колени перед просвещенным латинским ляхом. Как кацапский епископ Киприан перед славным королем Баторием на великом полотне Матейки. Как московские бояре перед Жолкевским и Госевским.

Ведь и в Москве был он,

грозен был и силен,

и бил ему челом

московский царь.

Про это было сладко распевать под зубровочку в теплой компании, но едва дошло до дела, большинство соотечественничков от войны устало. От войны – от царства чести, славы, доблести.

Глупые и наивные верили или делали вид, будто верят, что он намерен помочь Петлюре и очередной «белорусской» раде создать какие-то плюгавые державки. Другие, плоские, лишенные воображения обличали его в стремлении – ха, ха, ха – восстановить польское землевладение на Востоке. И лишь немногие мудрые понимали: он хочет уничтожить Россию и в этом следует ему помочь, хоть говорить об этом вслух нельзя. И даже если он ее не уничтожит, а только обкорнает, унизит, оскорбит и обесчестит, то и тогда он выполнит историческую миссию. Ибо Нации нужен Враг. И этого Врага он обеспечит ей надолго. Хотелось бы – навсегда.

Завтра утром первая дивизия легионов овладеет русским губернским городом. Что же касается Ромера и станции Казатин… Неужели красные рассеяли кавалерийскую дивизию? Шесть лучших кавалерийских полков. Нет, надо просто дождаться известий.

Иные из злопыхателей утверждали, что он сам в международных делах ведет себя не лучше, чем большевики во внутренних, раз за разом ставя мир перед совершившимися фактами. Талдычили о праве наций и прочей новомодной ерунде в стиле президента Вильсона, то ли дурака, то ли хитрого демагога. Разница, однако, видна была невооруженным глазом. Он, разрушая чуждое, создавал свое собственное. Тогда как большевики разрушали свое ради создания… пока неведомо чего. И если не дать им это новое и неведомое создать, если уничтожить созидаемое ими, останется лишь память об ими разрушенном, о той России, что они убили, при его и немцев помощи, во имя фантастического проекта. И тогда – их собственные внуки отвернутся от них.

Его же, коменданта, маршала и дорогого вождя, восславят потомки врагов и политических противников. Историки будут отыскивать оправдания и объяснения бесчестных и безобразных его поступков и ловко замалчивать действия и фразы, которые нельзя оправдать или объяснить. Ибо трудился он во славу Отечества. Отстаивая, с револьвером в кармане, право нации на самоопределение – в удобных для нее границах, с приемлемыми для нее соседями.

Полководец взглянул на часы. Быть может, удастся уснуть?

2. Bar wzięty

Co przyrodzenia związał łańcuch złoty,

Wszystko rozerwie nienawiść narodów⁶².

(Мицкевич)

Нелегко было понять, что происходило в городе тем утром. Звуки перестрелки, грохот пушек, топот пробегавших мимо ног, тарахтение телег, испуганное конское ржание, кажется взрыв. Снова стрельба, где-то далеко, где-то близко, снова близко, снова вдалеке. Неясный гул и тишина. Долгая, долгая. Полчаса или час. Или полтора. Олеська прижималась к Басе, обхватив ее ручонками за шею, Клавдия Никитична украдкой крестилась, Павел Евстафьевич, выбравшись из погреба, выглядывал в окно и возвращался назад, в темноту.

Наконец, вернувшись в пятый раз, он сообщил, что похоже, всё кончилось и опасность схлопотать шальную пулю миновала. В молчанье выбрались наверх. Молча присели за стол. Говорить было не о чем. Испуганный Василь не покидал угла, куда по-крысьему шмыгнул, заслышав выстрелы. С грохотом тикали ходики.

– Слышите? – вскинула вдруг голову Клавдия Никитична.

– Ага, – кивнул, насторожившись, Павел Евстафьевич.

– Тетя Бася… – прошептала Олеська, вцепившись польской тетеньке в ладонь.

Бася привстала. Что это? На лице у Клавдии Никитичны обозначилась улыбка. И Павел Евстафьевич, он тоже… Олеська, ничего не понимая, вертела головой по сторонам. Что такое? Неужели… Нет. Не может быть. Да!

Откуда-то с улицы, издалека, еще неясно, кусками доносилось пение. Барбара напрягала слух – ну, ну… И тоже заулыбалась, вытирая пальцами увлажнившиеся глаза. Следом расцвела, раскрывши рот, Олеська. Потому что… Вот именно. Это было «Яблочко». Совершенно отчетливо – «Яблочко».

Они переглянулись. Ха! Что, Пилсуда, выкусил? Василь, уловив изменение в атмосфере, выбрался из закутка и, подойдя с победно поднятым хвостом к столу, издал протяжный властный мяв: «Кормить!»

Никогда не нравились Барбаре эти мерзкие, хулиганские, разбойные куплетцы, а сейчас – звучали как родные. Потому что наши. Вот и слова уже слышны. И пели – пропали все сомнения – по-русски. Прежний дикий бред, но до чего же, до чего же милый. «Эх, яблочко, да скороспелое, пожалей ты меня, если смелая». Ох, не надо бы слушать Олеське дикую матросскую жеребятину, да ведь она пока не понимает. «Эх, яблочко, да куды котишься…» Ну да, попадешь, не воротишься. Только вот Бася не поняла к кому. К каким-то непонятным «лячкáм», что за «лячки́» такие?

Песня гремела всё ближе и громче, Бася подбежала к окну. «Эх, яблочко, да сок анисовый, пошибчее в расход русских списывай!» Что-о-о? Бася содрогнулась. И вдруг дошло к каким таким «лячкáм». «К полячкáм попадешь не воротишься» – вот что выкрикивал невидимый боец под радостный гогот товарищей. Бася сдавила ладонями уши. Боже, ведь они – Клавдия, Павел Евстафьевич, Олеська – тоже слышат. Как теперь смотреть в глаза?

Помертвев, опустилась на табурет. Захотелось завыть белугой. Но нет, пан Пилсудский, не дождешься, много чести, усатое рыло. Не дождется никто, никогда. Василь, уловив очередную перемену, опять убрался в угол. Хвост волочился по полу.

Песня, укатившись вдаль, затихла. С грохотом тикали ходики. Бася поднялась и, что-то пробормотав, ушла в свою и Кости комнатку. Посидев на кровати, стала перебирать висевшую в нише одежду. Выбрала платье похуже, серое, тоскливое, затрепанное. Отыскала в чемодане киевский платок – тот, которым повязалась на пасхальнике по требованию режиссера Генералова. Переоделась. Платок подвязала под подбородком, сразу сделавшись похожей на обычную Матрену, быть может даже не из города, а с отдаленного хутора или села.

Вышла к хозяевам. Услышала, как Клавдия втолковывает Олесе: «Варвара. Тетя Варя. Не Барбара, не Бася. Поняла?» Смущенно и благодарно кивнула. Да, именно так, Варвара. Хозяин развел виновато руками. Так-то, Барбара Карловна.

* * *

– Пики к бою! Сабли вон! – Полная жизни команда впервые прозвучала четыре часа спустя после перехода кавдивизии через Случь. Худосочные большевицкие эскадроны, дерзнувшие атаковать вынырнувших из тумана всадников, были отбиты пулеметно-ружейным огнем. После чего подверглись контратаке полков четвертой бригады – девятого и четырнадцатого уланских. И разумеется, были смяты.

– Пики к бою! Сабли вон!

Поручика, летевшего на правом фланге одного из эскадронов девятого полка, коллеги называли графом. Называли за глаза и насмешливо, из чего не следовало вовсе, что поручик графом не был. Был, и весьма старинным. Не из тех родов, коим графское достоинство даровалось кайзерами и царями в награду за покорность, но из почтенной династии, получившей титул четыре с половиной столетия назад, от венгерских королей, еще до Габсбургов. Венским и петербургским императорам оставалось титул подтвердить. Что те и сделали, закрыв глаза на факт, что графские имения и титул принадлежали всего одной лишь ветви рода, да и те были утрачены задолго до погибели Польши. Так или иначе, покорностью по отношению к новым правителям в данном графском случае не пахло.

Был он невысоким, вертким – кавалерийский тип, – с пшеничным усами, с худощавым, простоватым на первый взгляд лицом, с неаристократичным, чуть вздернутым носом. Снять его в наряде мужика Саратовской губернии, и ни один антрополог-краниолог не заподозрил бы подвоха. Что не меняло сути дела, ибо внешность бывает обманчивой. Хотя и не всегда. Аристократические стати несшей поручика лошади полностью соответствовали родословной.

Отличный ганноверский жеребец, заезженный и выезженный лучшими берейторами, бравший с легкостью любые – широтные, высотные и широтно-высотные препятствия. Поручику давно мечталось выступить на нем – в Варшаве, Кракове, а в будущем и за границей. Но проклятая война, большевики, революции в Германии и Венгрии… Однако если не выходило в столицах, то почему бы не выступить в части? Такая возможность представилась. Было объявлено, что за неделю до дня Конституции 3 мая в расположении бригады, под Ровно будут устроены соревнования по иппическому конкуру. Почти все коллеги недоверчиво, а то и равнодушно хмыкали, однако он распорядился срочно доставить из подкраковского имения Лескюра – так звали гнедого любимца поручика. К неудовольствию командира полка, убежденного, что жеребцам в кавалерии не место. Строевая служба – дело меринов или кобыл.

В будущей победе сомневаться не приходилось. Во-первых, только у него в бригаде был настоящий спортивный конь. Во-вторых, поручик прыгал по новейшей системе итальянского капитана Каприлли. Той самой, которую высмеивали все кому не лень – и которую перед войной освоили романовские офицеры. Освоили и взяли в Британии четыре раза кряду кубок короля Георга V.

То, что в поход придется отправляться на Лескюре, не приснилось бы поручику в страшном сне. Но захромал строевой малопольский мерин Янек, после чего внезапно объявили выступление, и вот результат – бесценнейший Лескюр летит вдогонку за большевиками, рискуя напороться на пулю и мало ли на что еще.

По счастью, красные стремительно удрали, и поручик облегченно вздохнул. Быть может, пронесет? Но впереди полторы сотни верст до Казатина (пункт назначения поручик знал), а в Казатине будет бой. Малопольский мерин между тем наслаждается жизнью под Ровно, похрустывает сеном, испражняется и в ус себе не дует. Потрясающая нелепость.

В дальнейшем операция протекала согласно плану. Дивизия шла по предписанному маршруту, поближе к лесам, чтобы не выдать себя до срока. После переправы через Тетерев был захвачен врасплох и пленен штаб русского инженерного батальона. Отведя идейных в овраг и погрузив оставшихся в подводы, двинулись дальше. (Треск револьверов в овраге прозвучал для поручика вовсе не музыкой. Но что делать, заметил ротмистр, если у гидры большевизма, с которой сражается новая Польша, отрастают всё новые головы.) Плохо было со связью. Приданная радиостанция то барахлила, то отставала, а дивизионных голубей в спешке формирования элементарно не успели обучить, использовать их было невозможно. На коротком, сугубо формальном совещании Ромер объявил начальнику штаба майору Пискору и командирам обеих, четвертой и пятой, бригад о необходимости выполнять задачу невзирая на обстоятельства. Важность взятия Казатина и разрыва большевицких коммуникаций сомнению не подлежала.

Покрыв за дневной переход восемьдесят верст, дивизия в полночь разбила бивуак. Поручик участливо осматривал Лескюра и незаметно угощал любимца припасенным сахаром. Умнейший жеребец благодарно бил копытом и ласково смотрел хозяину в глаза.

В четыре утра, после кратчайшего отдыха, кавдивизия возобновила марш. Предстояло форсировать рокадную чугунку Житомир–Бердичев, обойти Бердичев с севера и незаметно просочиться к казатинскому узлу. (Вскоре после этого, в утренней атаке полки Рыдза-Смиглого заняли Житомир – с Басей, Клавдией, Олеськой и Павлом Евстафьевичем.) Лескюр, как и его четвероногие собратья, шел переменным аллюром – шаг, рысь, шаг, рысь. Рысь его была бодрой и для опытного всадника приятной.

* * *

Поскольку в предыдущих главах говорилось, и не раз, о красных галичанах, многие читатели наверняка заинтересовались судьбами ЧУГА. Основные факты изложил Иосифу и Косте красный латышский стрелок Юрий Круминь. Дополним рассказ лифляндца парой любопытных документов.

На сей раз мы отступим от правила – не переводить на русский с русского. У неподготовленного читателя может возникнуть искушение пропустить довольно длинный текст на маловразумительном для большинства наречии. Прочесть же его стоит внимательнейшим образом.

Документы приводятся полностью, чтобы оппоненты не смогли обвинить автора в выборочном и пристрастном цитировании. Первым будет приказ командира второй бригады ЧУГА сотника Юлиана Головинского, изданный 24 апреля и разосланный по всем бригадам. Стилистическим изяществом, энергией и логикой документ обязан исключительно сотнику-комбригу.

Два месяца уже прошло, как Украинская Галицкая Армия, истощенная длительной борьбой и жестокой эпидемией, заключила соглашение с большевиками. Великие надежды возлагали мы на этот соглашение. Мы верили, что она принесет освобождение дражайшей нашей Галичины от польского господства, но горько просчитались. Уже сразу было видно, что союз с большевиками ведет наших стрелков к новому рабству – рабству московской коммуны, а не к освобождению.

Что дали нам большевики?

Разделили нашу армию между отдельными советско-московскими дивизиями, офицеров наших [старшин – так на псевдоказацкий манер именовали в этом австрийском войске офицеров] частично истребили, частично вывезли в далекие московские лагеря, прислали тучу комиссаров и всякой прочей сволочи в наши части, уничтожили наше духовенство, хотели еще вырвать из нашей исстрадавшейся груди последнее сокровище – любовь к своему народу – и под прикрытием коммунистических призывов слить нас в единую, неделимую советскую Рассею [так в тексте].

Наша армия как таковая уже перестала существовать для внешнего мира. Не имея никакого представительства, замолчала она перед целым миром. За нее мог говорить только тов. Троцкий, Ленин, Нахамкес, Муралов и прочие спасители.

[Предыдущий фрагмент был приведен во избежание обвинений в сокрытии Истины и Правды. Начинается ударный пассаж.] А теперь вновь наступил момент, когда Украинские Галицкие Стрелки сбросили своих покровителей и вздохнули свободнее. Может вновь обвинят нас в измене? В измене обвинили нас в прошлом году, когда мы перешли к Деникину. Обвинил нас в измене Деникин, когда мы оказались над пропастью безвыходного положения в союзе с ним и в поисках спасения были вынуждены искать союза с большевиками. Обвинят нас теперь в измене и большевики, которых мы оставили.

Однако ни один истинный [«щирий», то есть «искренний, настоящий, подлинный»] украинец не посмеет нас обвинить, что мы изменники своему народу. Широкий мир узнает еще о нас и решит, по хорошему мы шли пути или плохому.

И как бы там ни было, фактом является то, что в истории не было другой подобной армии, которая пережила бы столько горя, злодейств и надругательств, как Вы, Украинские Галицкие Стрелки [«як Ти, Українське Галицьке Стрiлецтво»]. Но и нет другого примера в целом мире, чтобы кто-нибудь столь непоколебимо стоял за идею освобождения своего народа, как Ты, Украинский Стрелок.

Командование бригады внимало гласу дорогих ему стрелков. И когда увидело, что последний якорь спасения, каковой мы надеялись получить от нашего нового покровителя, подвел, – решилась на последнюю попытку освобождения. Так пускай никто из Вас не колеблется, куда ему теперь идти. Наш клич теперь один: сбросить ярмо покровителей, опереться на собственные силы и бить своих врагов. Только тогда мы станем сильными и пробьем себе дорогу к освобождению родной нам Галичины.

Да здравствует Независимая [«Самостiйна»] Украинская Народная Республика!

Ось так. Хай живе! Хто казав «зрада»?

Читателю, утомленному пространным исповеданием веры, предложим прочесть еще один документ, в этой главе, обещаем, последний.

25 апреля 1920 г.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Из рук в руки

К КРАСНЫМ ГАЛИЦКИМ СТРЕЛЬЦАМ ⁶³

Товарищи!

Мы, красные стрельцы Киевского гарнизона, приняли следующую резолюцию в связи с последними событиями в одной из галицких красных бригад, которую мы доводим до сведения всех товарищей на фронте.

РЕЗОЛЮЦИЯ

Красные стрельцы галицких частей, расположенные в Киеве, собранные на вече 25 апреля с.г., заслушав доклад о последних событиях на фронте, заявили единодушно следующее:

1. Мы, красные стрельцы, осуждаем с возмущением и презрением предательское, позорное выступление, вызванное частью бывшего офицерства в одной из бригад, и клеймим его как тяжкую измену интересам рабочих и крестьян Украинской Социалистической Советской Республики, а также требуем строжайшего наказания виновников.

2. Требуем строжайшей чистки всех галицких частей от буржуазных, кулацких элементов, которых немало еще найдется среди бывшего офицерства.

3. Мы, красные стрельцы, клянемся, что своей кровью смоем пятно измены и позора, нанесенное враждебными элементами рабоче-крестьянской власти и по трупам тех контрреволюционеров понесем своими мозолистыми руками красное знамя через красную Галицию на Запад.

Красные галицкие стрельцы г. Киева

Передавайте из рук в руки

Чье воззвание более соответствует представлениям о честности и чести, читателю придется решать самостоятельно. Автор не склонен навязывать собственной точки зрения и утверждать, что правда на свете одна – или даже, что чья-то правда более правдива. Он вполне допускает также, что кое-кому логика Головинского может показаться убедительной.

Вторая и третья галицкие бригады получили на прощанье крепкие удары от численно слабых красных сил – от раздерганных подразделений 14-й и 12-й армий, от бригады Григория Котовского (полторы сотни сабель), – и это говорило не столько о военной слабости галицкого войска, сколько о полной дезорганизации и дезориентации в ходе устроенного «старшинами» мятежа, о нежелании большинства обманутых воевать непонятно с кем. Итогом стала позорная сдача врагу – годом ранее изгнавшему их с родины, – и интернирование в лагерях военнопленных.

Одесская ЧК и другие органы защиты, в ходе спровоцированной мятежом чистки тыловых частей ЧУГА, арестовали множество людей. Кто-то погиб; кто-то, возможно, безвинно. (По счастью, большинство вскоре было освобождено.) И как водится, многие, на деле достойные кары, благополучно переждали кризис и впоследствии продолжили ihren Kampf.

Юлиан Головинский – в дни мятежа ему было двадцать пять – после издания приказа прожил десять лет, пять месяцев, четыре дня. Тридцатого сентября тридцатого года бывший красный комбриг, теперь же функционер ОУН и известный властям террорист, был после ареста на Львовщине застрелен польским полицейским – получив при попытке к бегству три пули в грудь и одну, для верности, в голову.

Первая галицкая бригада исполнила долг до конца, вырвавшись с иными красными частями из окружения.

* * *

Обстановка в Казатине Мерману и Круминю не понравилась. Удивительная в столь тревожной ситуации беспечность, откровенная бестолковость, толпы ничем не занятых людей, километры забитых составами и не охраняемых толком путей. Военное и железнодорожное начальство глядело на пришельцев косо, не желало вступать в разговоры и всячески стремилось от обоих отделаться. Транспортная ЧК, куда сунулся было Мерман, восприняла появление коллеги без энтузиазма. «У тебя, товарищ, свои дела, у нас свои. Не мешай».

«Кажется, в нас заподозрили приехавших инкогнито ревизоров Троцкого и Дзержинского», – предположил двадцать пятого вечером Круминь. «Я им такое дам инкогнито…» – пообещал злой как черт Натаныч. Досаднее всего было то, что не удавалось получить толковой информации. Подавлен мятеж галчастей или нет? Не перешли ли в наступление поляки? (Отряды Рыдза в этот час стояли под Житомиром; дивизия Ромера одолела восемьдесят километров, более половины намеченного маршрута.)

Ночевали на запасных путях, в бывшем классном вагоне, холодном, грязном, ободранном. Двадцать шестого Круминь, завершив свои дела в Казатине, собирался отправиться в Киев. Мерман, разделавшись со своими, был готов возвратиться в Житомир. Известия оставались противоречивыми. Галчасти то ли были рассеяны, то ли пленены, то ли наступали на Винницу и Киев. Из Бердичева сообщили об обнаруженном на железной дороге странном обозе и о таинственных всадниках; связь с Киевом прервалась; связь с Винницей отсутствовала.

(Житомир был утром взят Рыдзом; Ромер приближался к Казатину; двинулась в рейд седьмая кавбригада из северной группы полковника Рыбака – с целью овладеть станцией Малин и мостами через Тетерев и Иршу, чтобы отрезать пути отступления нашей коростенской группе; пехота второй польской армии подступала к Бердичеву; шестая армия сковывала красный фронт на юге.)

Не дождавшись поездов и разругавшись с местным начальством: «Тут раненые, больные, какая оборона? Хотите панику устроить?» – Круминь и Мерман, чтоб не ночевать вторично на путях, решили ехать на окраину местечка, на аэродром девятого авиаотряда, к одному знакомому, как оказалось общему. Уже в сумерках на попутной подводе подкатили к небольшому лугу с бараками по краю. «Вот туточки они жужжат, – объявил, сгружая командиров, хозяин транспортного средства. – Надоели хуже горькой редьки».

Красвоенлет Кублицкий был на месте, занимаясь с мотористами ремонтом древнего аэроплана. Одновременный приезд двух знакомых его не удивил – жизнь авиаторов столь удивительна, что удивляться земной чепухе не приходится. Стирая пот почерневшей от масла ладонью, он с надлежащей бодростью сообщил:

– Оба аппарата неисправны. И в галицийском отряде машинка в починке.

Круминь сочувственно оглядел латаную-перелатанную этажерку. Мерман насторожился.

– В каком еще таком галицийском?

– Да вон в том, – показал Кублицкий вправо. – Вместе с нами базируются.

– А они не того?

Мотористы поглядели на Оську с интересом.

– Скажешь еще, Натаныч, – обиженно буркнул авиатор, набрасывая кожаную куртку. – Смотри вон, Хрущ идет по полю, ихний краслетнаб, по уши в масле. А вон Масюкевич, красвоенлет шкандыбает, чуть ногу на неделе не сломал. С чего им того? Это же пи-ло-ты, интеллигенция.

– И шо? – не понял Мерман про интеллигенцию.

– Петлюровщина и интеллигенция две вещи несовместные.

Мерман хмыкнул, однако смолчал. Круминь кивнул, не сочтя себя вправе судить о внутренних, чисто русских делах. Любопытно, кстати, как бы оценил максиму Кублицкого позавчерашний попутчик, товарищ Ерошенко? И как там Магдыня – еще варшавского студента не того? Опекая жизнерадостную кузину – жизнерадостную, несмотря на постигшее ее в пятнадцатом году сиротство, – Круминь прощал ей невинные детские шалости. В конце концов, кому это плохо? Да и шалости-то были главным образом на словах. Девичьи грезы о счастье, не только физическом, но и большом.

– Одна беда, – вздохнул Кублицкий, – аппараты ни к черту, все давно пора на слом. Ну да ладно, пойдем перекусим, темнеет. Костерок вон только разожжем. Не май месяц. Зябко.

– Стреляют вроде, – прислушался Круминь. – На товарной?

В самом деле, где-то не очень далеко чередой перекатились выстрелы. Пару раз ударил пулемет. Опять защелкали винтовки.

– Похоже, там, – прикинул расстояние, Кублицкий. – Банда? Или… Есть слухи, полячок зашевелился.

На всякий случай старшина отряда Берут поднял личсостав отряда по тревоге. Поднялись и галичане. В бараках загасили керосинки. Два десятка не сильно вооруженных людей заняли посты по периметру летного поля. Шоферы завели автомобили, повозочные подбежали к лошадям, пулеметчик Мойсак с помощником приготовили к бою «максим». Мерман вынул маузер, Круминь вытащил наган. Перестрелка, однако, вскоре стихла. «Банда», – махнул рукой Натаныч. Берут согласился, дал отбой и скомандовал идти на ужин.

Вскоре у костерка собрались со своими припасами галицкий военлет и краслетнаб, аэронавигатор из девятого, мотористы обоих отрядов, словом вся воздушная братия. Был еще военлет по фамилии Мухин, из двадцать первого отряда, тоже молодой и веселый парень, с перебитым носом и в до того истертой куртке, что в полумраке та казалась не кожаной, а холщовой.

– Серега бегает по небу один за всех, – представил Мухина Кублицкий. – Только его коляска и ползает. Figaro qua, Figaro lа. Воздухофлот Республики.

– Ага, – шевельнул боевым носом Мухин. – Лечу и жду, когда заглохнет.

– Зато семнадцатого… Представляете, этот волынский цирюльник слетал в Деражню, в полосе сорок пятой, сбросил бомбы на пакгаузы. А в пакгаузах снаряды. Бабах!

– Было дело, – признал заслуги Мухин. – Я и снимочки там сделал. Еле ноги уволок. Показать заплатки на машинке?

– Снова стреляют, – прислушался Круминь.

– Снова затихло, – отметил Кублицкий.

– Банда, – поморщился Мерман.

– Гранаты вроде. Винтовки. Тихо.

– Банда.

– Жрать, дорогие товарищи, будем сегодня или как? Или при стрельбе не естся?

* * *

На рассвете 27 апреля четыре полка кавалерии ударили на казатинский узел.

Атаке предшествовали кое-какие события. На второй день марша, 26 апреля, достигнув железной дороги Житомир–Бердичев, дивизия разгромила станцию Рея – подорвав пути и стрелки, повалив телеграфные столбы, спалив вагоны, пакгаузы и крохотный вокзальчик. Не успевших убежать большевиков отвели в сарай, откуда те уже не вышли. «Так, верно, выглядел der berühmte Shermans Marsch zum Meer⁶⁴, – вспомнился графу курс из военной истории в академии Винер-Нойштадта. – Только Шермана приветствовали негры, а нас украинские активисты. Такие же белые с виду, как мы». Активистов, впрочем, не наблюдалось. Малочисленное население попряталось.

Приблизительно в час дня, на небольшой обоз дивизии, еще не успевший перевалить через железную дорогу, наткнулся бронированный красный поезд. Произведя ряд выстрелов по загадочному противнику, поезд пополз обратно в Бердичев. Красные так ничего и не поняли. При обстреле из обоза попытались смыться пленные. Кинувшись в погоню, уланы смогли настичь противника и вырубить его, выражаясь образно, w pień. (Граф участвовал в погоне, но по счастью никого не догнал.) После короткого отдыха дивизия возобновила марш. Ближе к вечеру подразделения достигли села Янкóвцы (местные называли его Ивáнковцы) – если считать по прямой, то в пяти верстах на север от Козятина. (По-московски его называли Казатином.)

Вскоре после этого польская разведка тихо вошла в городок. Следом сторожко, готовые к бою, въехали другие подразделения. Противника не наблюдалось. В окнах не было света. Красные сосредоточились на станции и к югу от нее. Но охранение, где их охранение? Это армия или как?

Первая попытка овладеть узлом имела место вечером двадцать шестого. Трем полкам предстояло атаковать огромную товарную станцию, одному – овладеть пассажирским вокзалом. Не вышло. Красные, хоть и бестолково, начали отстреливаться, а густевшая тьма была чревата хаосом среди атакующих. Ромер счел за благо приостановить атаку, оставив полки на занятых позициях и приготовив орудия для утренней стрельбы прямой наводкой. Системой огня как опытный артиллерист он занимался ночью сам. Еще раньше, в обход Казатина, отправились разъезды для подрыва четырех отходивших от станции веток – на Киев, Бердичев, Винницу и Брацлав.

Ночь в городке прошла почти спокойно. Улочки были забиты людьми и лошадьми. На станции то прекращалась, то возобновлялась беспорядочная стрельба. До самого утра.

Поручик занимался Лескюром. Верный друг, вытягивая уставшую шею, терся головой о поручиков локоть, и поручик, понимая, чего хочет конь, чесал ему пальцами под оголовьем. «Прости, приятель, не могу расседлать. Потерпи». Ему казалось, в глазах Лескюра светится: «Понимаю, мой друг, понимаю. Терплю». На деле во тьме конских глаз видно не было.

Отбив нападавших огнем, прогнав контратакой с погрузочной рампы, вышвырнув из занятого было депо, постреляв из проехавшегося по путям бронепоезда, красные так и не удосужились произвести разведку и выяснить, что за банда к ним сегодня заявилась. Русская отвага и беспечность позволила четырем кавалерийским полкам – с артиллерией и сотнями коней – переночевать на позициях по соседству со станцией. Ромер благодарил небеса, что вечером не допустил артогня – артогонь бы неприятеля насторожил. Или его бы ничто не насторожило?

На рассвете рыкнули польские пушки – частью русского производства, частью итальянского. На каждое орудие приходилось сто восемьдесят зарядов, цели были близко, артиллеристы работали практически в упор, аккуратно, четко и умело. Ромер с Пискором, вжав глаза в окуляры биноклей, с удовольствием наблюдали, как по станции прыгали огоньки, как вырастали там и сям клубочки дыма, как вздрагивали, словно спичечные коробки, вагоны, как отлетали, словно щепки, доски. Мощный взрыв, перекрывший рык пушек, клуб черного дыма и пламени – похоже, накрыли цистерну с горючим.

Генерал довольно морщил негритянское лицо.

– Просто страшно представить, что там теперь творится. А вам, подполковник?

– Мне тоже, – отвечал с улыбкой Пискор. – Большевику не позавидуешь.

Огонь переместился вглубь станции, две батареи начали работать по жилой застройке. Из кустов поднялась пехота, то есть не пехота, а спешенная конница. Цепями, не пригибаясь, с драгунками наперевес, примкнув, у кого имелись, штыки, кавалеристы побежали к станции. Генерал водил оптическим прибором влево-вправо, жалея, что всего увидеть невозможно. Фронт атаки был широк, местность – пересеченной. И что обидно – никак не рассмотреть, что случится там, за ближними путями, куда, пробираясь между вагонами, проскальзывая под ними, устремились, швырнув хандгранаты, атакующие. В промежутках между орудийными залпами забарабанили винтовки.

– Не сочтите за лесть, господин генерал, но ваша операция развивается как по нотам.

– Так и быть, не сочту. Не только моя, ваша тоже.

На станции, среди составов и путей, было и впрямь на что посмотреть. Ошарашенные большевики метались словно стадо, заскакивая в вагоны, выпрыгивая из них, сталкиваясь, матерясь, ничего не понимая, валясь от метких выстрелов, сбиваясь в группы и разлетаясь в стороны от взрывов. Более сообразительные вскидывали руки и оставались живы – разумеется, не все. Те, что глупее, пытались удрать, ныряли под составы, расстреливаясь из винтовок, револьверов, выбиваясь ручными гранатами.

Церемониться было некогда. Уланы раскидывали обезумевшие толпы прикладами, опасных с виду угощали штыком, бросали в теплушки бомбы, орали «ура», наводя жуткий страх на устрашенную и без того выше меры человеческую массу. «Сдаемся, сдаемся», – кричали перепуганные, перебинтованные люди, но кто-то вновь пытался улизнуть, по земле потешно волочился грязный бинт.

За спиной оставались всё новые пути, всё новые забитые людьми, орущие, стонущие составы. Редкие выстрелы отдельных упрямцев изменить ничего не могли. На один такой выстрел уланы отвечали двадцатью. Перепрыгивая через трупы, через свежие воронки, они неслись как олени всё дальше. Протискивались меж вагонов, обегали поезда, отважно подныривали под составы. Бросали взгляд вправо, бросали взгляд влево, обнаруживали цель, прикладывались, били. Вскакивали, пригибались, кидались вперед – в ту сторону, где в пламени и дыме взлетали камни, доски и земля.

Группа комиссаров, отбиваясь, залегла под стеной у пакгауза. Их перебили гранатами, перестреляли и перекололи. (Комиссары были совершенно очевидные. На трех – особенная форма с хлястиками на груди, на двух – остроконечные суконные шапки с нашитыми большими звездами.) Долговязый матрос с пацаненком, пригибаясь, потащили к водокачке пулемет. «Хлопаки, залпом – пли!» Долговязый застыл в багровой лужице, пацаненок, скрючившись, перебирал еще ногами и жалобно скулил у перевернутого пулемета. «Сдаемся, сдаемся, паны поляки, не надо», – выли русские в вагонах, размахивая тряпками, бинтами. Откуда-то ударили опять. Не из того ль ободранного пульмана с дурацкой надписью про пролетариев всех стран? Рядом пылала подожженная снарядами цистерна с керосином.

Труднее всего было разобраться с паровозным депо. Там, за надежными крепкими стенами, засели самые отпетые. Из окон и с крыши били, во фланг, между путей, прижимая атакующих к земле, пулеметы. Ничего, ребята… Надо подобраться, обойти. Ползем под вагонами. Аккуратнее, не высовываясь, ползем. Перебегаем. Вон за теми тюками и тачками… Еще ближе, еще… Сейчас ударят наши пулеметы, скуют их огнем! Ударили! Теперь быстро! Гранаты в окна! Еще, еще, еще! Штурм! Огромное здание было очищено в несколько минут.

…Ну на кого ты кинулся, балбес, со своей трехлинейкой? Один на всех? Шибко храбрый? Схлопотал? Ой, Генек, этот тоже комиссар? А по-твоему кто? Вышиби ему мозги! Что там за курва валяется – в косынке, с красным крестом, под колесами?

…Не отставать! Янковский, куда, мать твою? По вагонам шарить? Рано! Подпоручик, следите за людьми – сейчас побегут за трофеями. Не отставать! Отделение, огонь! Гранату! Пан сержант, у них там пулемет! Залечь, огонь!

…Подпоручик Ольшевский, что за телячьи нежности? Господа, не поверите, это моя невеста. Нашлась! Карличек, милый! С тебя шампанское, брат! Подпоручик Скибинский, не отвлекаться! Ольшевский, невесту в тыл, сами – вперед!

…Сержант, мы с Длинным вагончик прошерстим? Валяй, пока Ольшевский бабой занят. Всем стоять, лапы в гору, не двигаться! Раны божьи, чем у вас воняет, свиньи? Крокодил, это йод, не видишь, поезд санитарный. Кому сказал, стоять! Где спирт сховали, медицина?

На пассажирской станции, атакованной вторым шеволежерским и девятым уланским, дело пошло не хуже. В пешем строю, но с кавалерийским бесстрашием, шеволежеры и уланы ринулись в атаку, разгоняя ошалевшие от польской дерзости толпы и кончая комиссаров на месте. Подкативший красный бронепоезд из Бердичева встречен был фланговым огнем в упор и предпочел убраться восвояси.

Как и повсеместно, польская отвага одержала верх. Вскоре шеволежеры блокировали окна и выходы раздвоенного, напоминающего корабль вокзала с буквами КАЗАТИНЪ на носу-фасаде. Раз за разом гремела команда: «Выходить по одному, с поднятыми руками!» Явных извергов рода людского сразу отводили в сторону. Остальных детей антихриста предстояло выявлять особым службам.

* * *

Эскадрон, где служил граф-поручик, находился в резервах – наряду с восьмым уланским полком князя Юзефа Понятовского. (Третий полк бригады, 14-й Язловецкий, наступал на товарную станцию, а после ее занятия – поддерживал атаку пассажирской; в нем служил столь счастливо обретший невесту подпоручик Ольшевский.) Не выпустив ни одного заряда и не потеряв ни одного человека убитым, раненым и поцарапанным, уланы скучали. Не оттого, что стремились в бой – новичков среди них было мало, а старичкам торопиться некуда. Скучали потому, что скучали. Развлечься было нечем, выпить нельзя, оставалось ждать, в полной выкладке, с лошадью в поводу, иногда, после приказа, в седле. День был теплый, парило, над полями нависли тучи. Когда проглядывало солнце, становилось жарко.

В целом граф, скорее, был доволен – появился шанс уберечь Лескюра от огня, а там, даст бог, они вернутся в Ровно и он пересядет на Янека. Подвиги поручику, как и другим, давно приелись, не мальчик, на фронте без малого пять лет, да не на фронте, на фронтах – итальянском, сербском, большевицком. Скорей бы взять проклятый Киев, отдать его проклятому Петлюре, и домой, на соревнования. Он потрепал товарища по теплому плечу и, осторожно оглянувшись, поднес ему ко рту морковку. Лескюрчик, сверкнув благодарно глазами, захрумкал.

«Ты мой самый потрясающий конь, мой самый лучший, единственный друг», – прошептал ему поручик на ухо. Не то что два десятка обормотов, которыми приходится командовать: только отвернись, и они напьются, расстегнутся, распояшутся, словно бы не в состоянии прочесть уставы, где четко сказано, что, когда и в каком порядке следует делать солдату. Они храбры, как все кавалеристы, но на службу им плевать, полнейшее равнодушие к спорту, друг друга называют кличками. Поручик не мог себя представить вне армии, но… Была бы армия только из офицеров, и не всех, а из грамотных, непьющих, не сквернословящих, конкуристов, троеборцев, мастеров высшей школы езды. Быть может, когда-нибудь, в будущем, так и будет. Закончим войну и… будем соревноваться. С немцами, французами, британцами, итальянцами. В августе начнутся Олимпийские игры в Бельгии, шестые или седьмые по счету – вот на что бы стоило взглянуть. А вместо этого сегодня у него Козятин, а в августе – полная неизвестность. Но если чертова война после взятия Киева окончится, быть может он сумеет выйти в отпуск? Средства на поездку в Антверпен найдутся.

Средства у семейства находились при любом режиме. Да если б и не находились, не признаваться же в этом вслух, лучше взять взаймы и все-таки поехать. И поскорее забыть. Обо всем, о сегодняшнем, завтрашнем. И о вчерашнем.

Иванковцы и несколько соседних деревушек, «хуторов», вчера, до прихода главных сил дивизии, были оцеплены передовыми разъездами. Чтобы жители не сообщили в Козятин. Двое членов «комитета бедноты», по здешнему «комитета незаможных селян», «комнезама», попытались проскочить. Пришлось с ними… словом, пришлось. По приказу ротмистра. Во избежание шума – холодным оружием. Помяновский сработал пикой – комнезамовец, получив между лопаток, не ойкнул. Иначе обошелся с русским Кветень. В восемнадцатом – пробиваясь на родину через озверевшую, тоже незаможную Подолию – он наловчился действовать прикладом. Граф против воли оказался свидетелем акции – и услышал, как хрустнул череп «комсомольца». На незаможных указали двое местных, вполне почтенных состоятельных селян. Уланы пошли им навстречу – точно так же, как маршал шел навстречу их Петлюре и желто-синему синедриону.

– Пан поручик, вроде к нам, – перекрывая шум пальбы, доложил сержант Капуста.

Граф оторвался от мыслей и пригляделся к пыльному проселку.

Мчавшиеся по нему три всадника неприятно насторожили. Командир эскадрона ротмистр Заремба издали узнал адъютанта штадива и, не дожидаясь, прогалопировал навстречу. Уланы беспокойно наблюдали. Эскадронный развернулся и галопом вернулся обратно. Было видно, что он доволен.

– Атакуем парни! – крикнул он. – Там у них аэродром, захватим самолеты. Ваше счастье, что тут стояли мы, а то бы восьмеркам досталось.

Уланы мысленно… Впрочем, что подумали уланы, говорить не стоит. Дело конницы стоять, коли велено стоять, и скакать, коли велено скакать. Но если бы тут стояли восьмерки… Какого черта адъютанта притащило именно сюда? Забыл, где стояли восьмерки?

Граф скомандовал взводу «по коням» и заскочил в седло. Лескюр, утомленный бездельным стоянием, всхрапнул.

– Ваш взвод головным! – сообщил комэскадрона графу. – А вам, Охоцкий, не повезло, будете сегодня замыкающим. Проходим здесь, – он повел по карте пальцем, – потом сюда, потом сюда. Запомнили? Ни на что не отвлекаться, вперед, вперед, вперед. – Заремба весело захлопнул сумку. – Эскадро-о-он!

* * *

Грохот первых разрывов на станции моментально поднял на ноги оба авиаотряда. Непонятно было, что случилось, но ясно как день, что следует делать. Кто был должен – понесся к аппаратам, кто был должен – занял оборону. На бегу Кублицкий крикнул Мухину:

– Уводи машинку!

– Неловко как-то деру давать, – выкрикнул Мухин в ответ, прекрасно зная, что спасти единственный исправный самолет и есть теперь их общая задача.

– Не беспокойся, у тебя прекрасный шанс погибнуть в воздухе, – успокоил Мухина галицкий красвоенлет Масюкевич. Он не бежал, а скорее скакал – чем-то вроде галопа с правой, подтягивая следом хромую левую и дико морщась от свирепой боли.

– Ну тогда деваться некуда. До встречи.

Пилоты, летнабы, мотористы разбежались к аппаратам.

Круминь и Мерман залегли у пулемета. За щитком хлопотал расторопный галичанин Мойсак и его белобрысый, туповатый с виду, но дельный помощник Панас. Старшина девятого отряда Берут, перебегая вдоль цепи, отдавал распоряжения бойцам. Среди дубков разорвалась артиллерийская граната. Перед Круминем свалилась ветка, тонкая, с недавно распустившимися листочками. В носы привычно шибануло кислым.

«Только бы успел взлететь», – наверняка подумал каждый. В воздухе нарисовалось облачко шрапнели. Грохнула еще одна граната. Следом другая шрапнель. Круминь, втискиваясь в грунт, зажмурился. Столько лет – пора привыкнуть, но никак. Скатится с неба кругленькая пулька, вопьется в спину или голову, и точка. Раздался отчаянный вскрик.

– Наугад молотят? – спросил подползший Берут.

– Черт их разберет. Кажется, да. По площадям.

Последнее напоминало правду. Новая очередь шрапнелей разорвалась уже среди домов.

– Панику наводят, суки, – привстал на колено Натаныч. Яростно сжав зубы, сдернул с головы фуражку, стер ладонью пот со лба. В бледном лице в обрамлении рыжих кудрей проступило нечто байроническое.

Приподнявшись следом, Круминь увидел, как закрутился винт на аппарате Мухина. Машина дрогнула и поползла по полю. Берут радостно выкрикнул: «Ура!» «Ура-а-а!» – подхватили все.

– Конница! – пробежало по цепи.

Мойсак, бросив взгляд в указанном направлении, удовлетворенно кивнул и повернул ствол «максима» чуть вправо. На миг всех накрыло стремительной тенью – мухинский аппарат делал круг над летным полем. Покачав плоскостями, биплан начал медленно удаляться.

– Получили, курвы? – крикнул Мерман плохо различимым польским всадникам. Ответом был грохот копыт.

– Что там авиаторы? – повернулся Круминь к Беруту.

– Подготовили… – бросил тот с более резким, чем прежде, польским выговором. – Авто заведены, если что, отбиваемся и отходим. Приготовиться к отражению!

«Если что» означало – если Казатин падет. Пока же многое оставалось неясным: как развиваются события на станции, каковы неприятельские силы, насколько велики шансы атакующих на успех и так далее. Зная обстановку на станции и принимая во внимание артиллерию противника, следовало предполагать наихудшее – крупная организованная сила против массы неспособных к сопротивлению тыловиков.

* * *

Вид медленно ползшего по небу, уже недосягаемого русского аэроплана не на шутку раздосадовал Зарембу – летевшего в голове колонны, бок о бок с графом-поручиком. «Упустили! – крикнул он. – Но у них еще два или три».

– Эскадро-о-он! – привстал он в стременах, вскинув руку с любимым, испытанным годом ранее, под Дрогобычем наганом.

– Сабли вон! – выкрикнул следом граф, впервые в эти дни подумавший не о Лескюре. Три самолета. Надежнейшая информация. Не упустить. Нельзя.

Правая рука вырвала из ножен саблю, тоже не однажды проверенную в боях, даром что граф предпочитал соревнования. Гнедой любимец шел галопом с правой. Чуть прижатые уши, ровное дыхание, полная готовность отозваться на команду, едва лишь та, мелькнув в сознании у всадника, пронесется токами по мышцам.

Точно таким же правым галопом, обходя разбитые повозки, взвод выносился на открытое пространство, за которым в обрамлении деревьев всё яснее вырисовывалось нежно-зеленое поле с темневшими на нем неподвижными машинами. Людей на поле заметно не было. Попрятались, поразбежались? За спиной поручика хрипели кони взвода, не такие тренированные, как его Лескюр.

– Мабуть, стрiляти треба, Романе? – спросил белобрысый коломыец Панас темноволосого стрыянина Мойсака.

– Спокiйно, Андрiю. Почекаємо трошки. Подивись собi на коникiв.

Всадники в серых мундирах вырастали в размерах, на солнце заискрилась сталь. Мерман и Круминь тщательно прицелились.

– А тепер треба, – скомандовал себе Мойсак.

В грохоте и пламени галичанин увидел, как вскинулась на задние ноги обогнавшая всех красивая гнедая лошадь. Ее хозяина, офицерика с пшеничными усами, стрыянин выбрал первой, самой подходящей жертвой, аккуратнейше взяв на прицел серый, двубортный, ненавистный уланский мундир. Невероятно, но максимисту показалось, будто конь опередил момент, когда он вжал большие пальцы в спуск – и взвился раньше, чем вырвалась первая пуля. Очередь ушла гнедому жеребцу в живот. Взметнувшиеся вверх копыта содрогнулись, как от мощного удара электричеством. Скатился на землю и откатился в сторону седок, а следом тяжко, на другую сторону, с предсмертным хрипом повалился конь.

– Пли! – рявкнул Берут.

Вторя заработавшему пулемету, загремели выстрелы винтовок. Мерман и Круминь ударили из пистолета и нагана. Всадники метались под огнем, без команд заворачивая коней. С жалобным ржанием рухнули три лошади. Один упавший всадник полз в кусты, другой поднялся и бежал, третий… не разобрать.

Заремба, на вертящейся кобыле, заорал: «Назад! Все! Отход!» Взять аппараты – замечательно, но гробить людей и консостав – увольте. Перегруппироваться, вызвать артиллерию, совершить охватывающий маневр. А пока… «Наза-ад!»

– Отбились, – резюмировал Берут, когда пространство перед летным полем очистилось. – А зараз спокийненько тикаем. К автомобилям. Товарищ боец, я сказал – спокийненько. Не удираем, а тикаем.

Когда почти все погрузились, снова начали рваться гранаты. Теперь не случайные, но по счастью не вполне прицельные. До машин долетели комья земли, стукнули мелкие камни, сделался гуще и еще кислее запах пороха. Авиаторы, аккуратно допортив моторы, позапрыгивали в кузов. Первая мысль – попросту спалить машины – показалась Кублицкому не самой остроумной. Нет, нехай интервенты повозятся, попробуют отремонтировать. Понятно, что потом махнут рукой, но времечко на этом кое-кто да потеряет, может и транспорт свой используют для перевозки, а это тоже польза для Республики.

Прибежавшие дозорные доложили: от станции шагает пехота. (На деле – спешенные уланы, только что взявшие станцию и продолжившие наступление.) Автомобили, рыча и тарахтя отслужившими свое моторами, тронулись. Лавируя среди дымящихся воронок, вырулили на дорогу. Из-за деревьев показались всадники, двадцать или тридцать лошадей. Осмелев, поскакали следом.

– Неймется паразитам, – стиснул Мерман маузер.

«Если мотор заглохнет… – Круминь изготовился к стрельбе. – Да если и не заглохнет… Их маневренность против нашей… Охватят, объедут, перестреляют как уток».

– Горiла сосна, палала… – пропел под нос Мойсак и, добродушно прищурившись, дал очередь. Та взрыхлила землю аккурат перед летевшим в голове кавалеристом. Лошади отпрянули, всадники пригнулись. «Горiла сосна, палала, пiд ней дiвчина стояла…» Уланы, подстегнутые командой, бросились вперед – и снова очередь взрыла пыль перед головными лошадьми. Так повторилось раз пять: польские кони срывались в галоп – Мойсак их немедленно останавливал короткой элегантной строчкой.

– Бiльше служить не будете…

– Да вдарь ты по им наконец, – не выдержал Мерман, подпрыгивая на ухабе. – Распелся тут, мать…

– Нащо? Бiльше служить не будете, пiд бiлий вельон пiдете…

Круминь, рыская дулом, не мог себе выбрать цели. Конники метнулись вправо – и снова были остановлены ровной строчкой Мойсака. Один улан, перелетев через голову коня, красивенько шмякнулся в пыль.

– Це не я, – сообщил, словно бы оправдываясь, пулеметчик.

В подтверждение его слов кавалерист подскочил и шустро, без стремени запрыгнул в седло. «Пiд бiлий вельон, пiд хустку…» – продолжил оборванную песню Мойсак. Ему сипло вторил тарахтевший из последних лошадиных сил мотор.

– Не хотите лишаться зрителей? – улыбнулся галичанину Круминь. От очередного удара под зад улыбка получилась кривоватой.

– Нi, ще не хочу. Та й коней шкода. Такий був гарний той перший. Бачили, нi?

– А ты добренький, ага? – скривился Оська. Он хотел добавить, совершенно справедливо, что кони – это вражеская техника, а стало быть, такие же враги. Что… Но при тряске сформулировать, как следует, не получалось – чертовы кацапские дороги. Да и пулеметчик не замешкался с ответом.

– Не злий, бо не дурний.

Круминь потряс головой (не подскакивай машина, кивнул бы). Виртуоз-пулеметчик оказался природным психологом. Превращая улан в свидетелей своего мастерства, он однозначно и четко сообщал: я вас, болванов, покуда жалею, но не дай вам бог перейти эту черту. Ту самую черту неизвестности, вспомнилось Круминю, о которой писал граф Толстой – и которую максимист делал зримой, почти осязаемой, превращая неизвестность в очевидность, абсолютную и весьма неприятную.

В конце концов зрители очевидность осознали, остановились и повернули назад. Грозно, но больше для виду помахав винтовками и саблями.

Мерман, облегченно отвалясь на борт, треснул ладонью в ладонь.

– Молодец среди овец, вот что я скажу за этих ваших полякóв.

Круминь, глядя на мельчавшие фигурки, возразил:

– Это не исключительно польское качество, Иосиф Натанович.

– Так я за то и говорю. Кацапы шо, не такие?

* * *

Он так и остался там, в траве, где соскользнул с Лескюра. Сначала валялся совсем без сознания, не слыша и не видя, как Заремба заворачивал эскадрон. Потом – почти без сознания, с трудом различая неясные звуки, не понимая, что происходит, и оставаясь ко всему равнодушным. Потом… Потом его растолкали, посадили, брызнули в лицо водой, дали напиться, подняли на ноги, и он со страхом приоткрыл глаза. Чтобы увидеть… Распоротый десятком пуль живот… оскаленные зубы… вывернутую на сторону шею… открытый, огромный, мертвый глаз. Увидеть и издать беззвучный стон. Как? Почему? За что?

Он бессильно опустился на колени. Привалился к чему-то спиной. Из тумана, из страдания, из боли постепенно выплыла, становясь всё четче и яснее, та стотысячная доля секунды, когда он внезапно, нутром ощутил, что вон там, вот сейчас, оттуда, быть может, наверняка… Он еще не успел подумать – или успел? Во всяком случае, едва успел, как Лескюр на скаку взвился свечкой и, содрогнувшись могучим телом, принял в себя беспощадный свинец.

«Я сам его убил. Это правда, от которой не уйти». Но выбор, был ли выбор? Не было. Товарищ исполнил долг. Выполнил неосознанное, инстинктивное, не команду даже, а чуть наметившееся желание всадника. Нет, не желание, а… как же это сказать… Прикрыл собой. И теперь лежал с развороченным брюхом. Неподвижной, страшной полутонной тушей. Хорошо – наповал. Не пришлось…

«И все же я его убил. Ведь можно было по-другому. Броситься в сторону, отскочить, отпрыгнуть. Или нельзя?»

Поручик с ужасом осознал, что не в силах совладать со слезами. Сдавил ладонями лицо. Сквозь забивавшую уши вату донеслось: «А что с Борковским?» Кажется, командир полка, майор. «Контузия, – провибрировал голос Зарембы. – Нуждается в отдыхе. Взвод временно принял подпоручик Янковский». «Хорошо, пускай отдохнет. Толковый офицер. Отличный кавалерист». «Лучший в эскадроне, господин полковник». «Возможно, и в полку».

Проходившие мимо уланы, завидев поручика, смолкали. Зная о его трепетной привязанности к Лескюру, они всегда понимали эту слабость, да и к поручику относились совсем не так уж плохо, как тому порой казалось. Если и посмеивались, то кто из подчиненных не смеется над начальством?

Сержант – старшина эскадрона переписывал захваченные повозки и имущество. Заремба и майор с довольным видом хлопали по фюзеляжам аэропланов, сожалея, что рядом нет фотографа. «Так вот куются победы, – говорил Зарембе майор. – Замечательно, что вы не дали им уйти». Ротмистр был рад: обошлось без убитых, лишь пять коней и трое раненых.

Провели красноармейцев, не успевших уйти с авиаторами. Покрытых пылью, заляпанных кровью, перераненных шрапнелью и осколками гранат. Майор, поморщившись, распорядился сделать перевязку. Уланы полезли за санитарными пакетам, одни с охотой, другие без. Ротмистр был строг и возражать не приходилось. Кветень с Помяновским незаметно отошли – изводить бинты на сволочь, половина из которой передохнет в концентрационном, было чересчур.

«Был бы на месте Лескюра Янек…» Но поручик понимал – Янек бы его не спас. Янек бы не понял. Понять, вот так, без шенкеля, без повода, без крика, его мог один лишь Лескюр. И заплатить своею жизнью – за ум, за преданность, за верность.

Он ощутил на плече чью-то руку и услышал голос Зарембы: «Тадек, вставай, пошли. Им займутся. Идем».

* * *

Казатинская добыча была столь огромной, что подсчет оказался затруднителен. Во всяком случае, при анализе реляций в штабах затруднения место имели. Сколько было взято паровозов – восемьдесят, сто двадцать? Сколько вагонов – две тысячи, три? И сколько автомобилей? Повозок, лошадей? А был ли бронепоезд? И три неисправных самолета – считать их самолетами или не вполне? Более того, сколько было пленных? Цифра выглядела фантастично – восемь тысяч. «Откуда им взяться? Да у красных на целом фронте…» – брякнул счастливый маршал. Счастливый тем, что Ромер отыскался, что Ромер одержал победу, что Ромер сделал то, что следовало сделать. «Уменьшить в десять раз?» – спросил расстроенный пресс-секретарь. «Зачем?» – не понял маршал. Слегка подкорректированное число оставили для внутренней статистики, восьми позволили попасть в печать. Не ради бахвальства, нации чуждого, но исключительно для укрепления сердец.

В те дни уланы и шеволежеры питались красными трофеями. Полковые командиры и интенданты отсылали семьям мешки с трофейным сахаром. Ценным обретением были запасы лечебных и перевязочных средств. Доктора, фельдшера и прочие, выражаясь по-солдатски, лапидýхи довольно потирали руки – они-то знали, сколько этого добра еще понадобится, и лучше прочих понимали, что дело далеко не кончено.

Для столичных маловеров несомненным доказательством стал двугорбый большевицкий верблюд. Еще и годы спустя в варшавском зоопарке можно было любоваться экзотическим животным, равнодушным к мировой политике, к пролетарской революции и даже к польской независимости. Табличка на вольере сообщала: «Дар 14-го Язловецкого уланского полка». Воспитатели, водившие детей смотреть зверушек, не упускали случая сравнить победу Ромера с торжеством Яна Собеского над Кара-Мустафой под Веной – у турок ведь тоже имелись верблюды.

(Однажды трофейное животное плюнуло в лицо подполковнику улан. Подполковника оттерли и отмыли, но что конкретно зверь имел в виду, администрация зоосада объяснить была не в состоянии. Подполковник не служил в 14-м Язловецком – и вообще ни в одном из полков, входивших в дивизию Ромера.)

Наиболее несомненными для штабов были собственные потери. Во время рейда погибли двое офицеров и семеро нижних чинов. Еще три офицера и тридцать улан было ранено. Форсированный марш не пощадил и лошадей – до четверти консостава в полках было непригодно к дальнейшей работе, нуждаясь в лечении хромоты, опрелостей и потертостей от седел и подпруг, на кавалерийском языке «ожогов»⁶⁵.

* * *

В тот самый день, когда уланы Ромера овладели Казатином, и на второй после взятия Рыдзом Житомира Бася решилась выйти со двора. В стареньком платье и простонародной косынке. Вышла осторожно, с собой взяла ведро. Утром Клавдия воду уже приносила, но стоило ей помочь, не жить же теперь нахлебницей.

Пройдя десяток шагов, она увидела двух всадников. В никогда не виданных прежде мундирах, на ладненьких рыжих, «каштановатых», лошадках. Проезжая мимо застывшей в страхе Баси, один из ездоков небрежно бросил: «Цо, русска девóчка, не видéла нигды польскéго солдата?». Оба смеясь, козырнули девóчке пальцами. Бася стиснула ручку ведра. Такой обиды, такого стыда ей переживать не приходилось. Как смотреть в глаза Олеське? Бася еще не знала, какие ждали ее обиды.

Не дойдя до водозаборной колонки, она снова наткнулась на лошадь, совершенно не похожую на первых. Серую, с выпирающими ребрами, лежавшую поперек узкой улочки, однако еще живую. Когда Бася ее обходила, лошадь, тяжко приподняв большую голову, проводила Басю долгим взглядом. Бася могла бы поклясться – в конских глазах затеплилась надежда.

– Я сейчас вернусь, маленький, – пообещала она коню.

Набирая воду, Барбара размышляла, откуда взяться здесь раненой лошади – сутки с лишним спустя после боя и приезда какого-то архиважного поляка. (Павел Евстафьевич узнал от соседей, что в город прибыл чуть ли не главный польский хрен – sic, – выступавший перед польской общественностью и щирыми украинцами.) Если бы лошадь лежала здесь раньше, думала Бася, ее бы непременно убрали. Значит, не лежала. Значит, откуда-то пришла. Должно быть, накануне бедняжку ранило случайной пулей. Рана оказалась не смертельной, лошадь убежала, где-то паслась, а потом, ощутив, что боль не проходит и силы почему-то оставляют, вернулась к людям в поисках спасения. (Вчерашний хрен, сообщил Павел Евстафьевич, что-то вновь провозгласил. То ли Украину, то ли Польшу, во всяком случае конец советской власти. Но погромов, вроде бы, не будет.)

Наполнив ведро, Бася медленно пошла назад. Решив сначала напоить коня, затем вернуться, набрать воды опять, а дома спросить совета у Павла Евстафьевича – как и чем помочь несчастному животному. Если, конечно, можно.

Барбара завернула за угол и вздрогнула, третий раз за десяток минут. Лошадь была не одна, вокруг столпилось несколько солдат, чужих солдат в чужих мундирах. Бася замерла, не решаясь сделать шагу. Ее заметили, но солдатам было не до русской девóчки. Они внимали статному юноше – в ладно скроенном сером кителе, с серебристой звездой на погоне. С орлиным профилем, отточенными жестами, великолепной, профессиональной дикцией.

В упор не видя Баси, он обратился к обступившим его бойцам. На самом настоящем, не житомирском польском.

– Кого напоминает вам, друзья, вот эта издыхающая кляча?

Трое из солдат заулыбались, предчувствуя интересное и весьма для себя приятное. Двое почему-то нет. Кляча, с трудом поворачивая голову, карими глазами смотрела на людей.

– Умирающую лошадь, – ответил один из неулыбчивых, высокий и тощий, на погончике две поперечные полоски. Он не скрывал раздражения. Краем глаза он смотрел на Басю.

– Вам, пан капрал Островский, не хватает воображения, – печально вздохнул артистический юноша, – даром что вы получили образование. Эта кляча – Россия. Загнанная и брошенная большевиками, она околевает. Перед нами, солдатами воскресшей, новой Польши. Скажете, не символично?

Улыбчивые закивали головами в серых картузах, вроде тех, что носили селяне Конгресувки. Капрал скривился – постаравшись, чтоб увидела Барбара. Второй из неулыбчивых, коренастый и небравый, с полоской на погоне, пробурчал:

– Помочь бы ей надо, гражданин подпоручик. Мучается же бедная.

Обращение «гражданин подпоручик» юноша проглотил с непонятным Басе недовольством. (Что ему не понравилось? «Гражданин» или «подпоручик»?) Виду, однако, не подал.

– Еще бы ей не мучиться, – согласился он с коренастым. – Большевизм – всенародная мука. Всенародная и международная. Если хотите, пан старший стрелок Кулеша, – он подчеркнул слово «пан», – можете ей помочь. Чего задумались? То-то. Маршал прав: поляки горазды болтать. Но едва дойдет до дела…

Завороженная настоящей польской речью, Бася не сразу сообразила, о какой помощи зашел тут разговор, и потому не успела зажмуриться. По ушам, как бичом, хлестнуло выстрелом. (Вот почему в статьях о германской войне наши солдатики хлестали из трехлинеек.)

Лошадь даже не всхрапнула. Просто дернулась голова да ударил выбитый пулей фонтанчик. Коренастый бешено закинул за плечо орудие убийства. Юноша, вздрогнув как и прочие, вспылил.

– Предупреждать надо, вольный стрелок!

И словно лишь сейчас заметил Басю. Подобрался, щелкнул каблуками, козырнул – не всей ладонью, а старомодно, двумя лишь пальцами, – и произнес, торжественно, по-русски:

– Радýйся, русская девóчка.

После чего перешел на польский. То ли сочтя задачу непосильной, то ли рассудив, что с туземки достаточно. Улыбкой сиял по-прежнему. От надраенных сапог до картуза с орлом исполненный великодушия и благости.

– Widzisz, mała, ta twoja Rosja zdechła. Na zawsze. Odtąd jesteś wolna⁶⁶.

Бася развернулась и, сгорая от стыда, зашагала вверх по улице. По ноге больно било ведро. В уши, как давешний выстрел, ударило ржание. Не лошадиное, людское. Польское.

3. Le vol de l'Aigle

⁶⁷

На бесчеловечной земле – Декларация независимости – С родины Большого Змея – День Конституции – В братских объятиях – Киев наш!

– А теперь мы все едем к ***.

– Едем, – закричал Пьер, – едем!.. И Мишку с собой берем…

(Л. Толстой)

Многие, слишком многие осудят польского юношу, произносившего хвастливый спич над издыхающей русской лошадью. Следует, однако, учесть немаловажное обстоятельство. Нелепая, на первый взгляд, фанаберия молодого подпоручика имела глубинные, психологические корни. Для него она была механизмом самозащиты, средством преодоления испытанного накануне шока.

Открутим пленку на сутки назад. Утром 26 апреля первый пехотный прочесывал назначенный ему район Житомира. Рота, где служил артистичный подпоручик, осторожно перемещалась по пустынным улицам, озираясь в поисках возможного врага. В душе своей серая пехота была довольна – хамов не наблюдалось, а значит угрозы для здоровья не было. Глупо же, в конце концов, после стольких лет труда и пота… И вот тут-то, когда стрелки окончательно расслабились, приключился неприятный казус. Из-за угла со скрежетом, с блёклой звездой на корпусе вырулил бронеавтомобиль и, обнаружив скопление польских солдат, вместо того чтобы сдаться, выпустил по ним пулеметную очередь. Прицельную и убийственно точную.

Улица вмиг обратилась в первый пояс седьмого круга ада – кровавый раскаленный ров, заваленный телами солдат. Кричащих, стонущих и уже замолкших, навеки. Подпоручик бросился наземь в ту самую секунду, когда шедший в метре от него сержант Адамчик, румяный парень, плясун и выпивоха, переломившись надвое, нехорошо сказал о богородице и клюнул носом уличную пыль. Рядовому Калинке, добровольцу семнадцати лет, перебило руку; катаясь по песку, паренек растерянно звал маму. Капрал Опульский, провоевавший четыре года, привалившись к забору, ртом пытался захватить глоточек воздуха. Не преуспел.

Всего ужаснее было другое. То, чего подпоручик долго не мог забыть. Такое не забывается, такое говорит о многом. В окошке дома напротив, через улицу, подпоручик увидел… женское лицо. Если такое лицо позволительно назвать женским. Ведь женщина, всякий знает, по натуре своей, в силу физической слабости и иных биологических факторов, существо сострадательное и милосердное. Даже русская, если верить ихним достоевским и толстым.

Это лицо – подпоручик, обладавший отличным зрением и фотографической памятью, запомнил точно – было искажено гримасой. Сатанинской гримасой смеха. Она смеялась. Смеялась! Над человеческим страданием. Над ним, прижавшимся к стене, над его ребятами, умиравшими здесь, на ее глазах. Над Адамчиком, Калинкой, Опульским… Невозможно поверить в подобное, но именно так и было.

Броневик, не задержавшись, укатил в другую улицу. Следом, запоздало, хлопнули разрывы хандгранат. Далеко уехать русские убийцы не смогли. Когда их двигатель заглох, а пулемет их захлебнулся, броневик был захвачен солдатами четвертой роты. Бывших в нем двух комиссаров изрешетили пулями. (К экипажам броневиков, бронепоездов и аэропланов солдаты возрожденной Польши питали законную ненависть и в плен негодяев не брали. Из плена можно убежать или возвратиться после перемирия – вместе со своей технической грамотностью. Идейной же обработке грамотные не поддавались.) Впрочем, комиссары сдаться не пытались. Выскочив из машины, они фанатично палили по парням из револьверов.

Но черт с ними, с большевиками. Подпоручик легко о них забыл, мало ли русской сволочи было перебито в последние шесть лет. Но женщина, женщина, ее радость, ее лицо… Он долго отыскивал слово, чтобы объяснить другим, каким он это лицо увидел, и в конце концов отыскал. Бесчеловечным. И следом сразу отыскался ключ. Ко всему. Бесчеловечным здесь было небо – еще бесчеловечнее оно станет в июне месяце. Бесчеловечными были здешние леса, поля, пригорки, и чем хуже будет становиться польским хлопцам и ему подпоручику лично, тем более бесчеловечною будет делаться эта земля. Само название ее было бесчеловечным, непонятным, диким. Неславянским. То ли немецким, то ли греческим. Rosja.

Вечером он с ребятами вернулся на эту улицу. Попытался найти этот дом. Кажется, нашел, но точно сказать не мог. Женщин вокруг было много, понять, кто из них была та, было никак невозможно. Она ведь могла и не остаться в доме, а сбежать, огородами, садами. И теперь спокойно ходить по городу и молча насмехаться над освободителями. Одной бабенке, в какой-то миг показавшейся подпоручику похожей, он в ярости влепил пощечину; возмутившегося муженька парни угостили прикладами, и пусть спасибо скажет, что не пристрелили. Но та… Та всё же выглядела иначе. Или нет? Или да?

Словом, у подпоручика не могло быть уверенности, что встреченная возле издыхавшей русской лошади русская девица не была той самой злобной тварью, что радовалась гибели ребят и его, подпоручика стра… Страданию. О, он бы мог поступить с ней иначе. Но не поступил. Всего лишь посмеялся. Показал туземке, кто здесь кто. Отныне и навсегда. Проявил великодушие победителя. Живи и помни, тварь.

Ночью мерзкая русская сука, та самая, с бесчеловечным лицом, привиделась подпоручику во сне. И с той поры во всех житомирских и киевских докторах джекилах ему мерещились мистеры хайды – способные на всё. Отравить нафталином, вонзить в спину скальпель, выстрелить из вечного пера. Он стал подозрителен даже к польским активисткам – из тех что, бегая по улицам, приглашали на квартиры офицеров. (Стремясь обезопасить семьи от солдатского разгула; офицеры о причинах предпочитали не догадываться. Мы бы на месте офицеров тоже предпочли поверить в искренность очаровательной паненки. Кто ее знает, а вдруг…)

* * *

«Как? – воскликнет в изумлении читатель, влюбившийся в Житомир и проникшийся, следом за автором, бескорыстной симпатией к Польше. – Среди польских жительниц Житомира могли найтись подобные паненки?» С горечью приходится признать – увы. И не только среди жительниц, но также среди жителей, и не только среди польских, но также среди русских, той их части, что решила – в новых обстоятельствах полезней называться украинцами. Их было совсем не так много, как казалось пришедшим в город юношам, но достаточно, чтобы писать в газетах о радости мирного населения. Местные гражины и повыползавшие из полуподполья рóбаки понесли освободителям цветы и вдохновенно стали доносить.

(Девятнадцать лет спустя, другое меньшинство, тоже мнившее себя более цивилизованным, будет приветствовать – не на русской уже, а на польской земле – другого освободителя, которого звали Адо… Опомнись, автор! Аналогии неуместны и уголовно наказуемы. Не говоря о том, что среди житомирских поляков мерзавцами было не большинство. Просто на виду, как водится, оказались наиподлейшие. Именно их, бежавших в июне с польским войском, запомнит истерзанный край, и по этим немногим кое-кто, такой же подлый и гнусный приспособленец, составит мнение об остальных, ни в чем перед Россией не виновных. Несправедливо? А что в истории бывало справедливого?)

За доносами пошли аресты, тихие исчезновения. Лагеря и тюрьмы заполнились военнопленными. Число их странным образом превысило число штыков и сабель в обоих отступивших красных армиях. Странным – но лишь для далекого от военного дела обывателя. Волынь и Подолье, по крайней мере города, успели заразиться большевизмом. Не говоря о глубочайшей зараженности кацапством. Во избежание смут надлежало изолировать захваченных комнезамовцев, чоновцев, комсомольцев и иных подобных им субъектов. Попутно изымать и тех, чья лояльность оставляла сомнения. Превентивные меры.

В сфере особого внимания особых польских служб оказались, понятное дело, поляки. Не гражины и прочие соплицы, встречавшие освободителей цветами, а обыкновенные порядочные люди. В особых службах не забыли прошлогодней оккупации Одессы, когда французы-коммунисты разлагали там французских пуалю, а польские большевики подбирались к дивизии Желиговского. А ведь у моря поляков проживало раз, два и обчелся; тут же счет шел на пару сотен тысяч, среди которых не могло не оказаться большевицких агитаторов. В польских газетах об этом не писали, но жандармерия и контрразведка изучали обстановку не по газетам. Не по польским, во всяком случае.

* * *

Что до очередного провозглашения «то ли Польши, то ли Украины главным польским хреном», то речь шла, несомненно, о приводимой ниже декларации. (Павел Евстафьевич не ведал, о ком говорил. А если бы ведал, нипочем бы не догадался, что это был не хрен, но величайший человек.) Чтобы избежать обвинений в преднамеренных искажениях, приводим оригинальные эквиваленты некоторых слов и выражений, пусть они ничего не меняют. Красоты стиля сохраняются. Если бы великие по десять раз переправляли собственные тексты, им бы недостало времени на обретение величия.

Ко всем жителям Украины!

Войска Польской Республики по моему приказу двинулись вперед, глубоко зайдя на земли Украины. Население этих земель я ставлю в известность, что польские войска изгонят с территорий, населенных украинским народом, иностранных [obcych] захватчиков, против которых украинский народ восставал с оружием в руках, защищая свои дома от насилий, разбоя и грабежа.

Польские войска останутся на Украине в течение времени, необходимого, чтобы власть на этих землях могло взять в руки законное украинское правительство. С той минуты, когда национальное правительство Украинской Республики создаст органы государственной власти, когда на границах встанут вооруженные отряды украинского народа [ludu], способные защитить страну от нового нашествия, а свободный украинский народ [naród⁶⁸] сам своей судьбой распорядиться будет в состоянии, – польский солдат вернется в пределы Польской Республики, исполнив почетную миссию в борьбе за свободу народов [ludów].

Вместе с польскими войсками возвращаются на Украину ряды отважных ее сынов под началом Главного Атамана Семена Петлюры [Atamana Głównego Semena Petlury], которые в Польской Республике нашли прибежище и помощь в наиболее тяжкие дни испытаний для украинского народа [ludu].

Я верю, что украинский народ [naród] напряжет все силы, чтобы с помощью Польской Республики отвоевать собственную свободу и обеспечить плодородным землям своей отчизны счастье и благополучие, которыми будет наслаждаться по возвращении к труду и мирной жизни.

Всем жителям Украины без различия сословий, происхождения и исповедания войска Польской Республики гарантируют защиту и покровительство.

Я призываю украинский народ [naród] и всех жителей этих земель, чтобы они, терпеливо перенося тяготы, что накладывает трудное время войны, в меру сил своих помогали войску Польской Республики в его кровавой борьбе за их собственную жизнь и свободу.

Главнокомандующий Польских Войск [Wódz Naczelny Wojsk Polskich]

26 апреля 1920 г., ставка.

По-прежнему стремясь не навязывать никому собственной точки зрения и желая избежать модернизации, автор не станет называть данное сочинение заурядным образцом политической демагогии и, тем более, проводить параллели с сочинениями более поздних и более ранних авторов. Двадцатый год был именно двадцатым и никак не сорок первым, а польский вождь – именно польским, а не немецким или итальянским. Разве что немного корсиканским. Самую малость, ровно настолько, насколько ему хотелось.

* * *

В те славнейшие для нации дни ее польско-французский вождь и первый маршал много чего писал. Из Житомира, Новограда, Ровно и прочих miejsc postoju сыпались в разные стороны приказы, официальные и личные послания.

На четвертый день третьей по счету украинской независимости, а именно двадцать девятого апреля, маршал изложил точку зрения на данный, то есть украинской независимости, феномен в инструкции генералу Соснковскому. Последнему предстояло разъяснить генералу Розвадовскому, направляемому с миссией в Румынию, следующее.

«a) Политика Польши не основана на желании оккупировать земли, выделенные Польшей Украине [ziem przyznanych przez Polskę Ukrainie; можно перевести и так: „признаваемых Польшей землями Украины”].

b) Польша на этой основе охотно начнет совместную с Румынией работу по поддержке Украины в ее работе по организации собственного государства, которое [начинается интересное] отгородило бы нас и Румынию от России государством слабым по природе вещей и, в силу его желания сохранить себя в качестве независимого государства, ищущим опоры в Польше и Румынии.

c) Общие интересы основывались бы на том, чтобы [снова интересное] повернуть Украину, опирающуюся на оба наши государства, на восток и таким образом прикрыть [osłonić] те составные части обоих наших государств, которые по большей части имеют украинское население, как то: Бессарабию и Буковину у них, у нас – Восточную Галицию и часть Волыни. [Восточную часть Волыни, с Житомиром и Басей, польский предводитель жаловал Петлюре.]

d) На эту цель мы направляем свои военные усилия и помощь в организации Украины [снова интересное] при помощи поляков, происходящих оттуда; если Румыния на этой основе хочет быть с нами, она тоже должна оказать поддержку, дав, а вернее отдав то имущество, что она забрала, разоружая украинские части, отступившие некогда за Днестр; имущество, которое Румыния украинцам отдать пообещала. В особенности надо поспешить с русскими патронами, каковыми мы не располагаем.

e) Румынии следует присоединиться к нашему начинанию и недвусмысленно, как и мы, признать правительство Директории во главе с Петлюрой и таким образом поддержать, хотя бы морально, активную украинскую политику. При этом нужно иметь в виду, что таким образом [опять интересное] мы совместно делаем нашу восточную политику независимой от капризов Антанты, что мы совместно устраняем большевицкую и империалистическую угрозу со стороны России, что мы сможем, наконец, осуществляя совместное покровительство, извлекать особые выгоды из столь богатой страны, как Украина [że wreszcie wspólnie będziemy mogli przy wspólnej opiece ciągnąć korzyści specjalne z tak bogatego kraju jak Ukraina]». 

Примерно то же маршал говорил и другим, с кем позволял себе быть откровенным. Однажды, после его пространного дискурса о целях киевского похода – дать украинцам шанс создать собственную государственность и далее в том же духе, – генерал Листовский озабоченно спросил: «Простите, но кто вернет полякам средства, затраченные ими в борьбе за эту вот… мм… так сказать… Украину?» Маршал был изумлен. Обычно его понимали без слов. «Антон Эдуардович… Мы же этой, так сказать, Украиной будем… мм… руководить. Сами и вернем». Бывший генерал-майор Российской императорской армии был несколько смущен, но судя по всему не очень сильно. «Я по-прежнему полагаю необходимым участие в походе на Киев интернированных в наших лагерях петлюровцев. Извините… Я хотел сказать, украинцев». Маршал не возражал, напротив.

Боевое братство. Товарищи по оружию. Польско-украинский союз. Как там оно еще называется?

* * *

Как бы там оно ни называлось, месяц май наступил и в Варшаве. Первое число его в доме Котвицких ознаменовалось неожиданным визитом. Рано утром зазвонили, и довольно настойчиво, с улицы. Профессор, отложив газету и встав из-за стола, направился к дверям. Задержавшись в прихожей, поменял домашние туфли на обычные. Моментом воспользовался дремавший на банкетке Свидригайлов – заскочив на ставшего к нему спиной профессора, он бесшумно перелетел с профессорской спины на шкаф.

(Два метра двадцать сантиметров от пола, измерила однажды Маня. Максимальная высота, которую котик брал с места, составляла метр пятьдесят, и чтобы попасть в малодоступные места умный зверь использовал людей. Иногда он упрашивал двуногих глазами, иногда запрыгивал на них без спроса. Пани Малгожата, оберегая от когтей одежду, проявляла наибольшую осторожность. Маня, влюбленная в Свидригайлова, наименьшую. Профессор бывавший дома реже прочих и погруженный в раздумья, становился жертвой трюка постоянно.)

Обосновавшись на шкафу, Свидригайлов снисходительно взирал на мирскую суету. Профессор, отряхнув с костюма шерсть, вступил в противоборство с замком, в очередной раз себя обругав, что до сих не обратился к слесарю. Справившись с дверью, вышел на крыльцо и увидел у ограды две фигуры. Одна повыше и посуше, другая ниже и плотнее. На той, что ниже, был темно-синий с иголочки мундир и надраенные кавалерийские сапоги, на той, что выше, – застиранная серая блуза, партикулярные коричневые брюки, рыжие немецкие ботинки и русские зеленые обмотки. На головах обоих, символизируя униформу, красовались только что введенные фуражки для полиции.

– Добрый день, господа, – приветствовал гостей профессор. – Чем могу служить?

Полицейские переглянулись. Тот, что поплотнее – он показался пану Каролю знакомым, – смущенно проговорил:

– Мы хотели… господин профессор. Тут такое… знаете… В общем…

– Проходите, пожалуйста, господин мастер, и вы, господин постовой. Я не ошибся? Новые звания, знаки различия, я еще немножко путаюсь.

Мастер смутился еще сильнее. До того, что даже не представился. Смутил же его благодушный голос господина Котвицкого. Того самого, между прочим, Котвицкого, что раньше проживал на Мокотовской. Которого, когда он возвратился из Ростова, не приняли на службу в польский университет. Чья дочь училась в Москве – откуда, став любовницей красного министра, так и не вернулась. И у дома которого, в известном отдалении, сегодня на рассвете были обнаружены материалы, о которых мастер и намеревался переговорить с профессором.

– Да проходите же, господа! Первое мая, выпьем чаю. Если бы не ранний час, можно бы и коньячку, но мне еще работать.

Вот именно, подумал мастер, первое мая. Есть чему порадоваться, гнида большевицкая. Соцмаевочку устроить, «Варшавяночку» попеть, листовочки поразбрасывать. «Да это же Пепшик», – дошло до пана Кароля. Мда, несильно он продвинулся в чинах, кем был, тем и остался. Только прежде был русским, нынче польским. Это повышение или понижение?

В прихожей Пепшик извлек из унтер-офицерской сумки мятые листки.

– Вот, полюбопытствуйте, господин профессор. Правда ведь, занятно?

– В самом деле… Маня, Гося! – позвал пан Кароль. – Идите сюда, тут интересные вещи.

– Мне некогда, – отозвалась супруга. – Маня, посмотри что там. Неужто бывает что-то интереснее Кикерона?

– В данную минуту пожалуй, – пообещал пан Кароль. – Синхронный исторический источник. Много у вас такого добра, пан мастер?

– Достаточно, – процедил Пепшик, окончательно теряясь. Как же с ними обращаться, с проклятыми большевиками? Странно, кстати, что они сегодня дома, а не в босяцких колоннах, что стекаются сейчас к Театральной площади под еврейскими транспарантами «Позор военщине», «Слава коммунизму», «Мир». С Повислья, Муранова, Праги и Воли, мимо запертых на всякий случай магазинов, полицейских расчетов, армейских патрулей и затаившихся в подворотнях с кастетами и палками национал-хулиганов, еще не решивших, с кем сегодня драться – с красными, с полициантами или с обожателями маршала. Именно туда, в Средместье, стянуты сегодня главные силы полиции и, честно говоря, не так уж плохо, что он, мастер Пепшик, в эту минуту находится здесь, на Мокотове.

– Что у вас? – спросила, появившись в прихожей, Маня. Увидев полицейских, улыбнулась. – Извините, господа. Добрый день! Мария Котвицкая.

Пепшик снова позабыл представиться, а постовой, хоть и желал, не посмел представляться без шефа. Со шкафа, положив на серую лапу голову, за происходящим наблюдал Свидригайлов. Его тоже кое-что заинтересовало, а именно невиданные прежде синие, с длинными и блестящими козырьками фуражки.

– Вот, Марыня, почитай.

Пробежав глазами по бумажкам, Маня заскучала.

– Опять? Столько этого добра в Ростове видели. И в Новороссийске. Помнишь?

– Зато на польском языке и с польским колоритом. Откуда это у вас? – спросил профессор Пепшика.

– Тут, рядом, – выдавил тот. – И надписи еще на стенах… Возмутительного содержания.

– Что пишут? – спросил, не подумав, профессор.

– Да здравствуют Ленин и Троцкий! – выпалил Пепшик и смутился еще сильнее. Подчиненный взглянул на шефа с удивлением. Он не сразу сообразил, что тот добросовестно воспроизвел антигосударственный лозунг. Который он, постовой, как последний идиот, под глумливыми взглядами прохожих, только что соскабливал ножом со штукатурки.

– Любопытно, – признал пан Кароль. – Что еще?

– Долой войну, – сообщил помрачневший Пепшик.

Постовой улыбнулся Марысе и подсказал:

– Еще про Францию, пан мастер, было.

– Да. И Францию.

– Что – Францию? – недопонял пан Кароль.

– Ее тоже долой.

Маня, пожав плечами, вернула отцу листовки. Обычный первомайский треск с поправкой на место и время. «Да здравствует советская Польша… Да здравствуют рабочие советы… Антанта губит Польшу… Руки прочь от советской России… Нет позорной украинской авантюре… Нет австро-германским холуям, нет англо-французским марионеткам». Пан Кароль не без сожаления возвратил листовки Пепшику. Кот с высоты наблюдал за бумажками. Могло показаться, что он их читал.

– В самом деле безумно интересно, пан мастер. Так о чем вы хотели поговорить? Только проходите, прошу. Я ведь приглашал вас на чай.

– Дело в том… – начал Пепшик.

Договорить он не сумел. Ибо…

Строго говоря, ничего ужасного не произошло. Во всяком случае, с точки зрения пана Кароля и Мани. Досадно, конечно, неловко, стыдно, но не ужасно. Постовой, пусть и вздрогнул от неожиданности, тоже быстро понял, что к чему. Однако мастер… Разинув в немом крике рот, с побледневшим лицом, потрясенный до основания… Что он представил себе, что он понял в сей страшный, кошмарный сей миг? Здесь, в большевицком доме, ощущая на плечах невыносимую, непосильную, жуткую ношу? Впрочем, если вдуматься, всего-то восемь килограммов. Маня взвесила как раз позавчера, в специальной сумке для хозяйства.

– Вы только не пугайтесь, – сказала она, устремляясь на выручку мастеру. – Это Свидригайлов.

– Кто? – прохрипел, еще сильнее холодея, Пепшик.

– Наш Свидригайлов, – пояснила Маня, обходя застывшего, как мумия, мастера.

Пан Кароль отвел глаза. Постовой, весь красный и надутый, держался из последних сил. Казалось, еще мгновение и его разорвет рвущийся наружу хохот. Свидригайлов, вися у мастера на спине, потянул между тем за фуражку зубами. Мастер, ощутив движение на голове, затаил в трепете и страхе дыхание. Коммунисты снимают скальпы? С поляков?

– Давай лапенцию, давай. Да аккуратнее, проклятое чудовище. Отцепляйся, отцепляйся, – слышал он за спиною ласковый девичий голос. Чудовище? На Мокотове? Тяготившее мастера бремя ослабло. И наконец пропало вовсе.

– Убирайся, мохнатая морда! – топнула Маня ногой, и мимо Пепшика проскользнул гигантский серый кот с чудовищно огромным хвостом. Господи, да это же… Неужели тот самый, американский, которого до войны часто видели в окне на Мокотовской?

– Господа, – напомнил профессор полицейским, – давайте выпьем чаю. Или кофе. Или даже коньяку. Так и быть, я тоже, за компанию. Вы, пан мастер, простите нашего диверсанта. Прыгает практически на всех, закон природы, он же с родины Чингачгука. Прошу в гостиную.

Постовому, тому действительно хотелось выпить. Чаю, кофе, коньяку, чего-нибудь горячего – утро выдалось холодным. Пепшик, однако, сослался на службу и покинул не в меру гостеприимный дом. Так и не поговорив с профессором по существу. Зачем он приходил, для пана Кароля осталось тайной. Сам Пепшик, шагая к Пулавской, тоже не сразу припомнил зачем. Ну да… Он хотел увидеть лицо большевицкого профессора, когда покажет ему листовки. И сразу же бросить вопрос – один, другой, четвертый. Как выстрелы в упор, как удары кастетом, как… Он не раз наблюдал подобное в участке – при царе, при немцах, при Польше.

Постовой, замедлив шаг, указал на стену дома.

– Вон там еще, пан мастер, что-то намалевано.

Пепшик оглянулся. В полутора метрах над землей рука злоумышленника начертала мелом два не самых длинных польских слова. Односложное, кончавшееся на «uj», и двусложное, кончавшееся на «da».

– Стереть? – предложил постовой.

– Оставить, – буркнул мастер. Пусть Котвицкие любуются со своим котярой.

* * *

В день, когда усатый питомец Котвицких перепугал незадачливого Пепшика, иной обладатель завидных усов в одном из посланий успокаивал подругу и спутницу.

«Дорогая Оля! – писал он Александре Щербинской. – Первый шаг доведен до конца. Вы, должно быть, здорово удивлены и слегка испуганы этими великими успехами, а я тем временем приготовляю второй и размещаю войска и снаряжение таким образом, чтобы он был так же успешен, как первый. К настоящему времени я разбил в пух и прах всю 12-ю большевицкую армию, причем действительно в пух и прах: почти половина ее состава у меня в плену; от количества захваченного снаряжения голова идет кругом, остатки в значительной степени деморализованы и рассеяны, а потери мои необычайно малы; на всем фронте не насчитаю 150 убитых и 300 раненых. Я выиграл эту великую битву благодаря смелому плану и чрезвычайной энергии в его исполнении. Ровно, Волынь, 1 мая».

Кого-то смутит постоянное «я», «у меня», «мои»?⁶⁹ Напрасно. Человек абсолютно честен перед собой и перед близкими. Говорит то, что думает. Принимает на себя полноту ответственности за удивление и перепуг сограждан. В отличие от иных представителей науки, норовящих укрыться за жалким «мы полагаем, при известных обстоятельствах и с учетом ряда факторов не исключается возможность, с необходимыми оговорками, сделать вывод, что…»

* * *

Второго и третьего мая оккупированные польским войском области имели счастье наблюдать торжества по случаю дня Конституции 3 мая. Той самой злополучной конституции, что в 1791 году принята была Четырехлетним сеймом и каковая почитается польской нацией первой конституцией в Европе и второй на целом свете.

Главком встретил священный для нации день в Житомире. В целом торжества ему понравились.

* * *

Ночью на четвертое к Высоцким позвонили. Почтальон, с телеграммой из Сосновца. В тамошний госпиталь переправили из-за границы демонстрантов, пострадавших при нападении немцев на шествие в ознаменование дня Конституции. Среди раненых был Мечислав Гринфельд. Ася с матерью выехали первым же поездом. Анджей проводил их на Венский вокзал.

Анджей давно предчувствовал: что-нибудь с Метеком да случится. Не такое место Обершлезиен⁷⁰, чтобы безопасно заниматься там политикой. И не такой народ силезские колбасники, чтобы спускать полякам польские симпатии. Для немецкого националиста поляки вроде как для польского… Вот именно, как для польского – коренные жители Западного края, обязанные встать навытяжку перед варшавским паном и возблагодарить его за труд по просвещению восточных варваров.

Метек бы не согласился. Сравнивать русских и поляков Силезии – допустимо ли, право? В самом деле, ответил бы Анджей, Костя Ерошенко и почти не читающий и с трудом говорящий по-польски шахтер из Гляйвица – что между ними общего? Но Метек нашелся бы и тут: ваш Костя, он не настоящий, он продукт искусственной русификации, тогда как силезский шахтер есть выражение польского духа, не сломленного столетиями…

Анджею сделалось стыдно. Метек лежит со сломанными ребрами, с пробитой, быть может, головой, а ты ведешь с ним старый дурацкий спор. Какое тебе дело до волынян и белорусов, когда вчера напали на твоих соотечественников, твоего родственника, очень неплохого, между прочим, человека, любимого Аськой, уважаемого семьей.

* * *

Чтобы понять, что случилось с Мечиславом Гринфельдом, следует иметь представление о Силезии. То представление, которого непольский читатель в массе своей не имеет. Он, конечно, что-то о чем-то слышал. Фридрих Великий, Верхнесилезская и Нижнесилезская операции. Но при чем тут, собственно, Польша?

Начнем с определения. В самых общих чертах Силезия представляла собою бассейн реки Одры в верхнем ее течении, с юга-востока на северо-запад. Завершалась она чуть восточнее крутого поворота Одры к северу, к морю. В раннем средневековье эта населенная славянами земля естественным образом сделалась частью польского государства. Юго-восточный уголок Силезии с Опавой стал частью другой средневековой державы, чешской.

Если бы процессы на этом завершились, дальнейшая история Силезии протекала бы в сугубо польских и, отчасти, в чешских рамках. Но процессы не завершились. Вдаваться в них смысла нет, силезский вопрос находится на периферии нашего повествования, будучи связан исключительно с судьбою Иоанны Гринфельд, урожденной Высоцкой. Ограничимся самыми необходимыми фактами.

Факт первый. После распадения в двенадцатом веке государства Пястов на уделы – у поляков всё было, как у нас, – Силезия осталась одним из главных польских княжеств, которое в свою очередь, и опять же как у нас, позже развалилось на новые уделы.

Факт второй. В четырнадцатом веке Польшу на западе и на севере стали активно общипывать соседи. В этом смысле последние, то есть соседи, не отличались от правителей Польши, не менее активно и кроваво присоединявших к своему королевству земли Юго-Западной России. Силезские княжества, где потихоньку вымирали польские династии, оказались под властью правителей Чехии. Ими были в то время немцы из династии Люксембургов.

Факт третий. В шестнадцатом веке на престоле Чехии утвердились новые немцы – австрийские Габсбурги. В результате Силезия стала частью габсбургской монархии, включавшей немецкие, чешские, венгерские и многие другие земли.

Факт четвертый. В середине восемнадцатого века Фридрих Великий отобрал Силезию у Габсбургов и сделал ее провинцией Пруссии. В качестве таковой она стала частью позднейшей Германской империи. Небольшой кусок Силезии по-прежнему остался габсбургским.

Факт пятый. На протяжении средневековья и нового времени в Силезию прибывали немецкие колонисты. Поляки вытеснялись или германизировались – как естественным, так и не вполне естественным образом. В итоге польское население, когда-то многочисленное, сохранилось лишь в Верхней Силезии, сосредоточившись главным образом в самой восточной ее части. Немцы смотрели на этих странных, внешне схожих с немцами людей как на местную экзотику, как на сельских простаков и простофиль. Принимать их чувства во внимание не стоило. Немцы ошибались. Обратить внимание пришлось.

По-польски край называется Слёнск или Шлёнск, по-чешски – Слезско, по-немецки – Шлезиен. В русском языке прижился латинизм Силезия.

* * *

Метек Гринфельд родился и вырос в Оппельне. Так называлось по-немецки прежнее польское Ополье. Вокруг звучала немецкая речь, да и сам он носил фамилию Гринфельд (Grünfeld), однако Метек знал твердо – он поляк. Такой же, как странные, упорно говорившие на непонятном для тевтонов языке крестьяне. Такой же, как шахтер из Катовиц. Такой же, как жители русской Варшавы, австрийского Кракова и прусского княжества Познанского. В Познани он долго учился в гимназии, пускай немецкой, но вместе с поляками, стопроцентными, великопольскими поляками. Вместе с ними проглатывал польские книги, вместе с ними грезил возрождением. Несколько раз съездил в Австрию, в Краков, где Польша ощущалась с несравненно большей силой, чем в GroЯherzogtum Posen, не говоря об онемеченном Ополье.

Варшаву он увидел осенью пятнадцатого, войдя в нее с немецкими войсками, военным чиновником интендантства. (От непосредственного участия в войне за Гогенцоллернов Мечислав ухитрился спастись – не из трусости, что он не раз доказал впоследствии.) Он ненавидел Гогенцоллернов и недолюбливал Габсбургов – не за нападение Гогенцоллернов на Россию, а Габсбургов на Сербию, но по сугубо польским соображениям: он восторгался Пилсудским и легионами.

«Интересного пруссачка» Иоанне представили на большом домашнем концерте, и «пруссачок», приходится признать, Асе понравился с первого взгляда. Настоящий викинг, высокий, могучий, он, стыдясь германского мундира, при любом удобном случае, несмотря на войну, был в штатском – в элегантной пиджачной паре, в новомодном касторовом смокинге. На первую ответственную встречу, в Театр Польский, на Зельверовича, премьеру третьей части «Дзядов», Метек пришел во фраке! (Ася понимала, фрак взят был напрокат, но что за дело, если он выбран и носится со вкусом?) В отличие от многих поляков из Силезии, пруссачок свободно говорил с ней по-польски. Отлично знал литературу, и любил цитировать польских классиков – не менее, чем Баськин Ерошенко, без Костиной, правда, иронии.

Узнав, что Анджей в русской армии, Метек проникся к нему особым чувством. Не оттого, что сочувствовал России, это было бы чересчур, но оттого, что видел в нем жертву, подобную себе. То что Анджей пошел добровольцем, в этом Ася призналась Гринфельду не скоро. Строго говоря, и не призналась. Гринфельд узнал об этом от вернувшегося с Кубани Анджея.

В ноябре восемнадцатого Метек сбросил германский мундир и обвенчался с Асей. На Ротонде, в храме Спасителя. После чего уехал домой в Силезию. Вскоре Асе стало страшно открывать газеты.

Весной девятнадцатого в Оппельне скончался Гринфельд-старший. Мечислав, начавший уже приобретать опасную известность, вывез мать и младшего брата в Сосновец – и вовремя, ибо сам вскоре подвергся первому аресту, в Бытоме. Недолгому, но перепугавшему Иоанну до смерти. Когда он приехал на пару дней в Варшаву, Ася потребовала взять ее с собой, желая быть с ним рядом, вместе. Но муж был непреклонен, истинный пруссак. Высоцкие встали на сторону супруга. Не то место Обершлезиен…

Кошмарнее всего было в августе, во время восстания. (Тогда никто еще не знал, что первого из трех.) Ася вздрагивала от звонков и стука в дверь, холодела при виде почтальона, запрещала себе читать газеты и постоянно их читала. Немцы обещали расстреливать всех, кто будет взят с оружием в руках. Счастливейшим в Асиной жизни стал день возвращения Метека. В сентябре. Как обычно, он приехал ненадолго.

К сожалению, уже первая встреча с возвратившимся из России шурином Метека разочаровала. Анджей не стремился в возрожденное войско, не предлагал услуг силезским патриотам, не проявлял энтузиазма, зато выказывал много скепсиса и постоянно общался с бывшим профессором Котвицким, про которого говорили… Чепуху, конечно, но ведь дыма без огня… Мало того, Анджей, не стыдясь своей службы в царской армии, спорил. С ним, Мечиславом Гринфельдом, чье имя всё чаще мелькало в газетах, кто каждый день рисковал своей жизнью. «Не понимаю, как можно было так омоскалиться, – признался как-то Метек Асе. – Я же не онемечился». «Дурачок, ты просто не навоевался», – могла бы сказать ему Ася. Но не могла.

* * *

Третье мая выпало в тот год на понедельник, и потому торжества в Силезии решили провести накануне – в воскресенье, второго числа. Предполагались массовые шествия поляков, с хоругвями, лозунгами, пением национальных гимнов. Чтобы немцы поняли – их песенка тут спета. И чтобы союзники – в Силезии уже стояли французские, британские, итальянские роты – убедились окончательно и бесповоротно в польском характере края. Угнетаемого злейшим врагом Антанты – дикими гуннами, грязными бошами, вонючими крукками.

Мечислав Гринфельд шел во главе колонны, с бело-красным флагом в руках. Вместе со всеми пел: «Здравствуй, майская денница, польскому свети народу». Немецкое нападение представлялось возможным, но на всякий случай всё было приготовлено к отражению. Французский комендант пообещал, что зипо – зихерхайтсполицай, немецкая полиция безопасности – будет под союзническим контролем, и вообще ни один мундирный бош выйти на улицу не посмеет.

…Очнувшись на мостовой, Мечислав с трудом приподнял голову, стер липкое и красное с лица. Попытался встать. Его еще раз сбили с ног. «Liegen, du, Scheiße! Dein Spiel ist aus»⁷¹. Он стукнулся спиной о стену, медленно сполз на тротуар. Что-то тяжелое ударило в ребра, хрустнуло внутри.

Над улицей, тянувшейся между рядами домов, нависла тишина. Голоса, немецкие голоса, звучали изредка и в отдалении. Глаза сквозь розовую пелену различили что-то лежавшее на мостовой. То ли тюки, то ли мешки. Непонятные, свежие пятна на стенах.

Снова появились немцы, в штатском, ни одного мундира, французский комендант не обманул. Человек семь или восемь. Трое в высоких, чем-то забрызганных сапогах, остальные в длинных, чем-то заляпанных брюках. Двое кого-то подталкивали, гнали перед собой. Кого-то, кто был гораздо ниже. На кратчайший миг Мечислав различил испуганное, знакомое лицо. Да… Точно… это он. Михал… Михал… Как же его? Гороль. Михал Гороль, маленький скаут. Он шел рядом с ним, под бело-красным… «Stehenbleiben, Pole!»⁷²

Что они задумали? К чему тут фотограф? Что это? Бело-красное… Развернулось перед глазами. Немцы, один в сапогах, другой в длинных брюках растянули бело-красное полотнище, прочие столпились рядом. Фотограф, оставив на треноге аппарат, подбежал к камерадам, присоединился к группе. Толстый немец в шляпе крепко держал Михала Гороля за воротник.

«Эй, полячок! Смотри!» Это они крикнули ему, Мечиславу Гринфельду. Заметили, что он открыл глаза. «Нравится? Присоединяйся, щелкнемся на память». «Эта падаль уже не встанет». «Тогда пусть просто полюбуется». «Напоследок».

Фотограф возвратился к аппарату. Немцы принялись аккуратно, поперек, чтобы сохранялось бело-красное, разрезать на части флаг. Фотограф снимал, со смехом, раз за разом. Толстый немец ударил Михала, заставил опуститься на колени. Немец в сапогах сунул скауту бело-красный лоскут. «Nimm!» Придвинул, к лицу почти, сапог. «Putz!»⁷³ Михал дернулся, чтобы вскочить. Толстый ударил опять. Подбежал еще один немец, тоже в сапогах, ребром ладони шарахнул скаута по шее. «Putzen! Putzen! Putzen!» Михал, сжавшись, косился на Гринфельда.

Когда Метек очнулся вновь, над ним стояли трое. Толстый со стальным прутом в руке и двое в сапогах. Один из gestiefelten⁷⁴ говорил: «Зуб даю, он из Польской военной организации. Мы арестовывали его раза два. Проломи ему котел, и дуем, пока не подоспели жабоеды». Толстый прищурил, целясь, левый глаз, приподнял прут.

Грохнули выстрелы. Упавший прут ударил Мечислава по ноге. Толстый и оба gestiefelte исчезли. К Метеку подполз избитый Гороль, по лицу стекали слезы. «Простите, пан Мечислав, простите, я не смог… Я струсил…» Мечислав шевельнул головой. Скривился от резкой боли в шее. Крепко, насколько мог, сжал Горолю ладонь. Бодро, насколько сумел, улыбнулся. Опять потерял сознание.

Подоспевший французский патруль перенес Мечислава в комендатуру. Подобранных на улице мертвых, женщину с мужчиной, отправили на санитарной карете в морг.

* * *

В дни триумфа польского оружия главковерх польских войск пребывал в постоянном движении. Новоград, Житомир, Ровно, Бердичев, Винница. Давно уже Юго-Западная ж.д. не работала столь быстро и исправно, во всяком случае когда речь шла о великолепном, блестевшем и сиявшем поезде, набитом генералами, адъютантами, связистами и иностранными корреспондентами. Среди последних были представители «Таймс», «Манчестер Гардиан», «Дейли Ньюс», «Ле Тан», «Пти Паризьен», «Нью-Йорк Геральд», «Чикаго Трибюн». Присутствие американцев грело главковерху душу. Живя в своем собственном мире, американцы не зависели от Антанты – с ее не вполне изжитой еще неловкостью в вопросе о русских границах. Более того, измордованная Антанта сама зависела от фантастически возросшей мощи Штатов.

В Бердичеве, замечательном русском городе, где почти отсутствовало русское, то есть, пардон, украинское население, а восемьдесят процентов до печенок перепуганного еврейского были разбавлены восемнадцатью процентами польского, – в этом самом подходящем русском, то есть украинском разумеется, городе маршал встретился, впервые с начала кампании, с атаманом украинских сил и главарем рождающейся нации.

С утра бердичевский вокзал заполонили польские войска. Нашлось тут место и для польских скаутов, славных, милых мальчиков и девочек, строем, с учителями пришедших приветствовать Дедушку. Рядышком группировались остальные польские энтузиасты. Скауты и скаутки вкупе с энтузиастами махали бело-красными флажками, выкрикивали «hurra» и запевали hymny narodowe⁷⁵.

Атаман приехал из Винницы. Несколько позже маршала, на старом убогом русском поезде. Появился в дверях обшарпанного русского вагона, понурый, плотный, золотоволосый, в чем-то синем. Медленно обвел глазами словно бы покрытый бело-красными коврами перрон, увидел желто-голубой флажок на кадиллаке, присланном из сечевой дивизии. Жухлые веточки сирени на капоте. Заметив растерянность гостя, маршал пожалел, что не озаботился наличием украинских знамен, а также исполнением ихней «Ще не вмерла». С другой же стороны… Правда есть правда, и мужчина обязан смотреть ей в глаза. Ведь атаман мужчина, не так ли?

Спустившись из вагона на перрон, атаман пошел вдоль почетного караула. Красивые элегантные парни в сияющих высоких сапогах – ни малейшего сходства с русскими оборванными толпами, которыми привык распоряжаться он. Десятки польских голосов, мальчишеских, девчоночьих, старательно и с чувством выводили:

Боже, ты, Польшу долгими веками

Доблестью, славой, мощью ограждавший…

В глазах пришедших на вокзал ксендзов светилось одобрение. Смешанное с известным опасением – ох, не погладят по головке красные… Учителя не знали, как остановить несвоевременное пение.

Атаман неуверенно, словно сквозь строй, шествовал между стоявших с двух сторон солдат и офицеров. «Братцы, помилосердствуйте…» – дергалось в изменническом мозгу. С противоположного конца живого коридора стремительно и неотвратимо, наклонившись по-бычьи вперед, приближался сутулый польский вождь.

Дошагав до атамана, маршал выбросил сильную руку вперед. Крепко сжал атаманскую кисть. Полководцы обнялись и расцеловались. «Поцелуй Иуды», – подумали оба.

Маршал увлек атамана в свой вагон, где оставался с ним довольно долго. Выйдя после разговора на перрон, они еще долго обсуждали условия межгосударственного сотрудничества. Затем, усевшись в кадиллак с желто-голубым флажком, атаман поехал одаривать расквартированную в городе дивизию сечевиков. Глава державы, тот направился по собственным делам, атамана заведомо не касавшимся. Одним из дел было совещание польского штаба, на котором маршал объяснил, в очередной уже раз, но с новыми, в свете новой информации, нюансами следующее.

– Господа! На карту поставлена возможность сделать еще кое-что для Польши. Это кое-что – ослабление могущества России. Если мы создадим независимую Украину, в качестве перегородки, то Россия, загнанная в шестнадцатый век, более не сможет нам мешать. Вопрос, однако, в том, возникнет ли эта, так сказать, Украина. Хватит ли ей людей, достанет ли ей сил. Мы не можем торчать тут вечно. Потому я намерен обратиться к местным полякам. Они должны понять меня и мне помочь. В их интересах не саботировать украинское государство, а вместе с украинцами его создавать. Нам эти земли не нужны. В том смысле, что… Вы понимаете… К сожалению, Петлюра не играет на Украине никакой ровным счетом роли. Он всего лишь инструмент, не более. Если нам самим не удастся ничего здесь сделать, нам придется оставить ее, Украину, в хаосе, на произвол… А что дальше, покажет будущее.

Была среда, пятое мая двадцатого года. Двумя днями ранее, в Житомире, был отдан приказ о движении польского войска на Киев.

* * *

Было бы наивностью считать, будто в те роковые дни вся Польша и вся Россия только и думали что о случившейся катастрофе. Так не бывало никогда и нигде. Если для сравнения обратиться к другой великой войне России, то окажется: осенью восемьсот двенадцатого, когда Буонапарте стоял в Москве, жители Петербурга и Воронежа были заняты обычными своими делами. (См. четвертый том не единожды упомянутого в этой части Толстого.) Сходным образом весной девятьсот двадцатого жизнь варшавян, москвичей и харьковчан текла по привычному руслу, вращаясь в кругу повседневных забот, мало связанных с происходящим в Житомире, Казатине, Бердичеве. Если не считать того, что после польского вторжения чрезвычайные комиссии стали смелее прибегать к высшей мере.

Что тут говорить о большинстве, если даже Анджей Высоцкий, так близко к сердцу принимавший известия о киевском походе, не говоря уже о горестной истории с Метеком и о беспокойстве об уехавшей в Сосновец Асе, даже он в пятницу 7 мая был озабочен не войной и не Силезией. Его, сидящего в ресторане на Мокотовской, терзало иное. Неловко признаться что.

– Девочки, вот что лечит от грусти, – решительно сказал ему Мацкевич. Прекрасно знавший, что именно в девочках дело. Вернее, не в девочках, а в девочке, и не в девочке даже, а во вполне шикарной даме, незамужней. Насколько было возможно судить.

– Мацкевич! – простонал штабс-капитан.

– Клин вышибают клином. – Мацкевич зачем-то постучал по опустошенной им бутылке. – Как там у вас с профессором Котвицким, клавус клаво пеллитур? Назначь свидание Анеле, пригласи к себе Хелюню. Мне бы парочку таких вместо Евы и Дороты. Красивые, спортсменки, они же только ждут. Ну не пришла… Мировая трагедия – Циля не пришла в Саксонский сад.

– Мацкевич!

– Сто лет назад, когда всё в мире оставалось на местах, к актеркам ездили знаешь зачем? Вспомни развратного Пьера с Курагиным.

– Мацкевич!

– Тебе не нравится Толстой? А я люблю его книгу, в ней много житейской мудрости, автор знал предмет не понаслышке. Кто она хоть, разводка? Или безутешная вдовушка?

– Мацкевич!

– Зачем так кипятиться? Тем более сегодня, когда наши доблестные войска…

Мацкевич забросил в рот последний кусок баранины и запил его последним глотком вина. С видом факира вытянул из портмоне три небольших блестящих карточки.

– Вот тебе пара адресов, я заранее припас, цени мою заботу. Особенно рекомендую заведение мадам Квасневской. Приличное, с культурным персоналом, собственный врач из Вены, лично знал доктора Фрейда.

– Забери, – надулся Анджей. Вспомнив, что возят на обиженных, попытался перевести беседу в иное русло. Уцепился за упоминание о доблестных войсках. – Кстати, что ты думаешь о Киеве?

– Кондом не нужен, трижды в неделю осмотр. Если девчата заподозрят неладное, предупредят тебя сами. Не веришь? Проверь!

– Слушай, если мы войдем в Киев… Быть может, у наших гениев хватит ума не входить… и удастся закончить дело перемирием?

– Не удастся. Заведение в новейшем стиле, называется найт-клаб, если читать по-человечески – нихьт-клуб. Стройненькие барышни, отобраны и обучены специалистом из Большого, разумеется негласно, танцуют перед столами практически без лишнего. Ежели тебе претит разврат, можешь просто поглазеть. Когда у меня не… нет настроения, я так и делаю.

– Забери.

– И последнее. Особое внимание на златокудрую Моню. Насколько понимаю, аккурат в твоем вкусе. Описать?

– Забери!

Мацкевич, хихикнув, поставил стакан на карточки и тяжело поднялся.

– Можешь их выкинуть сам. Прости, спешу, срочный заказ из «Вольных шуток» на антибольшевицкие стихи. Первая рифма рождается прямо сейчас. Алле-оп! Русские советы под кондом надеты. Авантажно? Запомни – златокудрая Моня.

Сунув по дороге купюру обер-кельнеру, Мацкевич выплыл из ресторана. Мощными габаритами, неразборчивостью в связях и способностью сопрягать что угодно с чем угодно он действительно смахивал на l’Russe Besuhof⁷⁶. Анджей, озираясь словно ленинский шпион, вытянул из-под стакана карточки. Незаметно сунул в карман, твердо решив – выкинет в первую же урну. Оставлять их здесь нельзя, никак. Что подумают о нем официанты?

* * *

– Пан офицер скучает?

– Откуда ты знаешь, что я офицер? – хрипло отозвался Анджей. Оторвав взгляд от эстрады, где в ритме танго извивалась обнаженная паненка. Рядом с ним, почти вплотную сидело – как оно к нему подобралось? – обворожительное существо.

Удивительным образом он сказал незнакомой девушке «ты». Или естественным? Странно видеть пани в девчонке, что садится к тебе за столик без приглашения и в том самом, в чем родила ее мать. Практически. Как сказал бы Мацкевич, без лишнего. Только самую малость, фиговый листок в виде шелковых панталончиков, не достигающих середины бедра.

На грудке и упругом животе плясали огоньки вертящихся под потолком фонариков. Квазиаргентинская мелодия дышала знойной и фальшивой страстью. Ее наигрывал невидимый во мраке рояль, стоявший где-то в углу, за пальмой. Посетителей еще было мало. Анджею, можно сказать, повезло.

– Видно по всему, блондинчик. Выпьем на пару? Я закажу.

– Как тебя… зовут? – прохрипел он снова. Почему так пересохло в горле? С непривычки? Паненка на эстраде, повернувшись задиком к столам, провела руками по выпуклым, прикрытым легким шелком ягодицам.

Анджею захотелось, чтобы девушку звали Моней. Что-то в ней было. Такое. Особенное. Аккурат в его вкусе, как сказал бы известный пошляк.

– Моня, – улыбнулась девушка.

Анджей переспросил. Для очистки совести.

– В вашем… клубе одна лишь Моника? Или есть еще другая?

Девушка обиженно надула губы, яркие и сочные.

– Одна. Если тебе нужна другая, могу позвать Габрысю. Или Эвуню. Звать?

Анджей испугался. Нет, не надо. Пусть останется Моня. Габрыся и Эвуня, может, тоже ничего, но про Габрысю и Эвуню неизвестно, тогда как Моня здесь, и она-то как раз… Чертов Мацкевич, откуда он знает?

Непонятно было только, что в этой Моне златокудрого. Светло-русые волосы, возможно с золотым отливом, в полумраке не разберешь. Но лишь самую чуточку волнистые. (Чуть позже, в отдельном кабинете он поймет. Что именно? Что Мацкевич – вульгарная личность.)

Угостив Монисю лимонадом – от вина та отказалась, настояв, чтобы вино он выпил сам, – Анджей, препротивнейшим голосом, повторил:

– Так с чего ты взяла, что я офицер?

Спросил, хотя прекрасно понял. Ни один нормальный штатский не обидится, если назвать его случайно офицером. Беспроигрышный ход. Интересный, кстати, парадокс. Штатские любят потешаться над военными, в особенности над кавалеристами – ограниченные солдафоны, жеребцы. И каждому хочется выглядеть в женских глазах офицером. Желательно кавалеристом. Один ученый немец, слышал Анджей, что-то говорил про какие-то архетипы…

Моня осветила улыбкой лицо. Безумно красивое – девам к лицу полумрак.

– Льва узнают по когтям, а польского орла…

Еще одна заготовка. Анджей, так и быть, подыграл.

– По перьям, солнышко? – Боже, что он несет? «Солнышко». Да в нем же пошлости не меньше, чем в Мацкевиче.

– По полету, котик. – Моника красиво обнажила зубки. – И по короне.

– По австрийской кроне? – Дал кельнеру знак «повторить». – Польская марка не котируется?

Оказавшись в обитом бархатом кабинете – кто предложил? он сам? она? – Моня легко стащила с Анджея пиджак, рубашку и рассчитанным, точным жестом толкнула офицера на диван. Села к нему на колени, как на лошадь, только лицом к лицу. Ощутив приятнейшую в мире тяжесть, Анджей попытался окончательно избавить Монику от лишнего.

– Какой ты быстрый! – удивилась та, ласково ударив польского орла по крыльям. – Я еще не знаю, как тебя зовут.

Анджей, презирая себя, сглотнул слюну. Не придумав другого имени – что у него с головой? – назвал свое собственное. Мало ли Анджеев в Варшаве. Снова попытался проникнуть пальцами под шелк.

– Какой ты быстрый! Расскажи мне лучше, что означает имя «Анджей». Не могу же я, не зная главного.

Вероятно, третья заготовка. Красотка тянет время. Но зачем?

– Я могу рассказать тебе даже, что означает имя Моника. Оно происходит от греческого «мóнос, мóне, мóнон». То есть «одна, единственная». Давай это снимем?

Прикрыв на миг глаза, он провел ладонью по Мониной груди. Открыв, увидел в кабинете женщину. Относительно молодую и не совсем одетую. В полумраке не разобрать.

– Молодые люди, не желаете шампанского?

– Желаем, пани Катажина! – повернула к ней головку Моника. – Купишь мне шампусику? Тогда сниму. Что хочешь. У тебя бумажник в пиджаке?

Анджей машинально кивнул. Моня, соскочив с коня, извлекла из кармана и подала Катажине бумажник. Та, положив его обратно в карман, поставила на столик темную бутылку. Вероятно, зеленую, но в полумраке…

– А это вам, пан офицер. – Женщина протянула Анджею стопку красноватой жидкости. Ликера? Черт его знает. – Подарок от аур клаб. Нет, нет, отказываться нельзя. Монечка обидится. Вам ведь нравится наша Монечка?

К Анджею на колени златокудрая Моника вернулась без лишнего. (Мацкевич – трижды пошляк.) Тяжесть сделалась приятнее вдвойне. Теплое, самое любимое им бремя. Анджей коснулся Мониной груди щекой. Одной рукой провел по ягодицам. Другой попробовал проникнуть в область золотистых кудрей.

– Какой ты быстрый! Спасите, спасите, я в лапах полового хулигана. Налей шампанского и расскажи мне наконец, что означает имя Анджей.

– А потрогать?

– Вам только трогать всем. И нашим, и американцам.

– Каким еще американцам?

– Ребятам из американской эскадрильи. Костюшковцам. Мерику, Джоннику и Седрику.

На краткий, очень краткий миг Анджею стало не по себе. «Иду по стопам авантюристов и подлых наемников… А кем был на Кубани я сам? Но нет… Я просто не мог оставить товарищей. До поры до времени… не мог».

– Мерик самый отчетливый, у него… – Взирая на вещи со своей изящной колокольни, Моня обладала суворовским глазомером и отчетливо определяла дюймы. – Или у Седрика? Джонник он тоже ничего. Только жадный. Слушай, они такие жадные. Ты же не такой, правда? Мы, поляки, другие? Мы ведь славяне и римские католики, а они эти… которые против папы. Можешь снять брюки. И тоже пей. Ты ведь заплатил. Так как там с Анджеем?

Без брюк тяжесть Мони оказалась приятней втройне.

– Имя Анджей… – начала объяснять он Моне. Правая его ладонь пребывала на горячих ягодицах. – Имя Анджей, дорогая Монечка, происходит от другого греческого слова. «Андрéйос, андрéйа, андрéйон». Что означает мужественный. Понимаешь, я к чему?

И кто из нас больший пошляк, спросил бы, услышав, Мацкевич. Монися, та спросила о другом.

– Если ты такой мужественный, почему ты не в армии?

Анджей опешил. Нахалка забыла, что полчаса – или час? – тому назад называла Анджея офицером. Воздействие шампанского?

– Тебе-то зачем, чтобы я был в армии?

– Чтобы ты защитил меня от большевиков.

Анджей удивился.

– Ты боишься большевиков?

Теперь удивилась Моня. Наливая себе и ему шампанского – Анджей впоследствии так и не вспомнил вкуса, – объяснила:

– Если они сюда войдут, они убьют мою мамусю и жестоко меня изнасилуют.

– Ну тогда я тебя защищу. От большевицкого насилия.

– А родину? – Моня протянула Анджею бокал.

– Родину? Ее, пожалуй, тоже. Но вообще-то, Монися, мне в польской армии делать нечего. Я, знаешь ли, штабс-капитан, а в нашем войске такого звания нет.

– А это сколько будет звездочек? – заинтересовалась Моня, выдавая юный возраст. Или факт, что обрела профессию не раньше осени пятнадцатого.

– Четыре, солнышко.

– Надо же. А с виду такая овечка.

– Каждый штабс-капитан это волк в овечьей шкуре. Показать?

– Какой ты быстрый!

Получив по крыльям, Анджей вновь заметил в кабинете женщину. Когда она вошла, откуда?

– Пан офицер, вы хотите угостить нашу Монечку шампанским? Я возьму? Не беспокойтесь, я найду.

Снова шампанское? А предыдущая бутылка? Всё выпили? Когда? Он тут всего пятнадцать минут. Анджей кивнул и попытался повторить попытку. Золотые кудри… Моня уверенно отвела его ищущую руку. Налила, не слезая с коня, лишь наклонившись тренированным телом, в два бокала из новой бутылки. Ему и себе.

– Давай, Анджейчик. За границы тысяча семьсот семьдесят второго года.

Анджей на секунду, на малую секунду протрезвел. Она – серьезно? Не стоит отвлекаться от главного, но все же любопытно…

– Моня, скажи, зачем тебе границы тысяча семьсот семьдесят второго года?

– Но это же Речь Посполитая. Наша Речь.

– Где ты набралась этой дури?

– Тут столько умных людей бывает.

Да уж точно, некий умник тут сегодня налицо. Что бы сказала Барбара? Басенька, Басенька… Анджей поиграл золотистыми кудряшками. После затронутой серьезной темы Моня не возражала. Но едва он в задумчивости, совершенно ненамеренно проник чуть дальше, раздалось обычное: «Какой ты быстрый!»

Узнав, что Анджей пишет для газет – зачем он ей всё это говорил? – Моня сообщила, что обожает театр. «Я тоже», – признался Анджей. Встав, предложила потанцевать под проникавшую из-за полога музыку. Прижималась телом, не отводила больше руку от кудрей. Появлялась женщина, Катажина. Улыбалась. Брала пиджак. Чмокала Анджея в щеку. Подставляла ласковые губы. Руки от Мони он не отводил. Что ему за дело? Чем он хуже Мацкевича? Бася… Маня… Чихать он хотел на Басю. И на Маню. И на Хелю. И на Цилю.

А потом… Кажется, Моня была уже готова. Или ему казалось. Словом, она почти легла. И вот тут-то, когда он почти… музыка сделалась громче. И была то совсем другая музыка. Голоса – четыре или пять – не очень стройно, но очень громко пели. Нечто совсем нездешнее. То есть не аргентинское, не квази. Моня вздрогнула.

– Чего это они, Анджейчик?

В самом деле, чего? Анджей не был завсегдатаем «нихьт клубов», но предполагал, что репертуар в них несколько иной, даже если гости разгуляются. Представить их поющими подобное было затруднительно. Между тем из-за полога неслось:

Радуется сердце

и душа ликует –

Кадровая рота

в битву марширует.

Ой да ты, родная,

Рота дорогая!

Нет такой, как Первая!

Анджей озадаченно присел. Ошарашенная Моня примостилась рядом. Голоса гремели, и их делалось всё больше.

Коль москаль-собака

путь нам перекроет,

Пуль не пожалеем,

в пыль его зароем.

– У вас так часто? – выдавил Анджей. До чего же невовремя.

Моня повертела головой. Подумав, припомнила:

– Марсельезу пели однажды. И Седрик с Мериком что-то американское. Я пойду пописаю, ладно?

– Пописай. И разведай, что в мире делается. Уж больно гости ваши распелись, не к добру.

А коль шелудивый

сдаться не захочет,

Мы ему штыками

брюхо пощекочем.

– Ты тоже наш гость.

– Я не поющий. И не пьющий. Почти.

И когда прогоним

русских мы поганок,

Целовать красивых

будем варшавянок.

Ой да ты, родная,

Рота дорогая!

Нет такой, как Первая!

Моня, выходя, элегантно вильнула попкой. В самом деле, было за что бороться. В голове само собой сложилось: «Золотые кудри. Розовые грудки. Шелковые попки. Ах, зачем вам юбки?» Он тоже мог бы стать поэтом легионов.

В Монино отсутствие репертуар стал менее хулиганским и более торжественным. В зале, уже с десяток голосов, не всегда согласно, но с воодушевлением выводили:

Не носят лампасов, и серый их строй

Нигде не пестрит позолота,

Но в первых рядах устремляется в бой

Та серая наша пехота.

Анджей вздохнул. Вражеская песня, но красиво, спору нет. Не в таком, конечно, исполнении и не в таком, пожалуй, месте. Бедный, бедный Франек.

В холод, дождь и зной стрелки шагают,

Блеск затворов, ровный четкий шаг.

И деревья их благословляют –

Ведь они за Польшу в бой спешат.

Быть может, это ты, Анджейчик, бедный? Не за тех и не с теми боролся? Не под теми знаменами, не с теми песнями? То ли дело это.

Ровно на солнце колышется сталь,

Девчата застыли в воротах,

Но гордо стрелки смотрят в дымную даль.

Эх, серая наша пехота!

Из трагической задумчивости штабс-капитана русской службы вывел голос Мони.

– Анджейчик! Котик! Милый! У меня для тебя сенсация!

Анджей поднял голову.

– Что? – Хотя давно уже понял, в чем дело.

– Тебе не нужно идти в армию! – радостно вскричала, запрыгнув к нему на колени, Моня. – Наши в Киеве. Купи еще шампанского по такому случаю.

– Бумажник подай, – сказал он равнодушно. – Черт бы вас побрал, теперь мне придется записываться в армию.

– Почему? – Моня непритворно изумилась, – Я же сказала тебе – наши в Киеве.

– Потому и придется. – Он развернул портмоне. – Черт, где мои деньги? Вы что, всё выгребли? Моня! Мать, мать, мать, мать, мать.

Он в ярости вскочил. Стало проясняться затуманенное шампанским и подозрительным ликером сознание. Вопрос только, чем была вызвана ярость. Киевом или исчезнувшими марками – гонорарами за несколько заметок и статей. Он яростно начал натягивать брюки. Яростно схватил рубашку. Глазами яростно искал пиджак.

Им горн не играет и рог не поет,

Их косит огонь пулеметов.

Но в первых шеренгах на битву идет

Та серая наша пехота.

– Не уходи! – простонала жалобно Моня. – Это не я, а Катажина. Она всегда так с новенькими. Хочешь я Габрысю позову? Мы отработаем. Знаешь, какая у нее попочка? Она такие штуки знает. Анджейчик! Но ведь праздник, такой сегодня праздник. У тебя что, совсем опустился?