Kitabı oxu: «Пятый угол»
Предисловие
Есть вещи, которые невозможно увидеть, пока смотришь на них прямо. Они обнаруживаются сбоку, в изменении привычного порядка, в поступке, которому не находится разумного объяснения, в слове, повторённом столько раз, что оно перестаёт принадлежать говорящему. Иногда для этого достаточно одной комнаты, чаши с водой, голоса за стеной или человека, который слишком долго не оборачивается.
Рассказы этой книги начинаются именно там, где привычное перестаёт быть надёжным. Мир в них не разрушается и не подменяется другим миром. Он остаётся узнаваемым: люди встречаются, любят, торгуются, работают, болеют, вспоминают умерших, входят в дома и выходят из них. Но постепенно выясняется, что у каждого действия есть продолжение, о котором действующий не подозревает, у каждой вещи — собственная мера существования, а у каждого человека — не вполне принадлежащая ему внутренняя жизнь.
Здесь можно спуститься в утонувшее селение, обнаружить в теле накопленные страсти, годами учиться удерживать знак в сознании, услышать слово, которое меняет не смысл сказанного, а само пространство, в котором оно прозвучало. Можно оказаться в доме, где отсутствие хозяина становится сильнее его присутствия, или в комнате, где несколько человек обнаруживают, что привычное разделение на наблюдающего и наблюдаемое больше не действует. Ничто из этого не предлагается в качестве загадки с заранее приготовленным ответом. Событие происходит, оставляя после себя материальные следы, и именно эти следы оказываются убедительнее любого объяснения.
Возможно, поэтому в этих текстах так много внимания уделено телу и вещам. Тело здесь не служит оболочкой для отвлечённых переживаний: оно помнит, принимает, удерживает и отдаёт. Оно способно стать местом присутствия, проводником неизвестного опыта, границей, которую человек не всегда может сохранить. Вещи тоже не остаются безучастными. Ключ, лампа, чаша, доска, игральная кость, кусок ткани могут оказаться участниками происходящего наравне с людьми. Их значение не устанавливается авторским толкованием: оно открывается через то, что с ними делают и что они, в свою очередь, позволяют сделать с человеком.
В книге нет единой мифологии, которая объясняла бы все эти события, и нет необходимости сводить их к одной философской формуле. Одни рассказы приближаются к притче, другие сохраняют интонацию свидетельства, третьи разворачиваются как воспоминание, сон или почти бытовая история, в которой необычное обнаруживается не сразу. Их объединяет не устройство вымышленного мира, а определённое внимание к тому, что обычно остаётся за пределами человеческого знания. При этом неизвестное не обязательно враждебно, а открывшееся не обязательно является спасением. Человек может получить желаемое и обнаружить, что цена была уплачена задолго до его решения; может приблизиться к другому и понять, что близость не отменяет раздельности; может отказаться от собственного имени, но не избавиться от того, что делает его собой.
Особое место здесь занимает повторение. Одно и то же действие совершается снова, слово произносится ещё раз, человек возвращается в комнату, на берег, к двери, к тому, от чего однажды уже пытался уйти. Повторение не возвращает исходное положение вещей. Напротив, с каждым разом оно обнаруживает новую сторону происходящего, словно реальность не исчерпывается первым своим предъявлением. Иногда повторяющийся жест становится обрядом, иногда — способом удержать другого, иногда — единственной возможностью не дать миру окончательно распасться.
Не следует, однако, искать в этих историях обязательного посвящения или обещания тайного знания. Их герои редко становятся мудрее оттого, что соприкасаются с непостижимым. Они могут ошибаться, ревновать, быть смешными, жестокими, тщеславными, могут принимать собственное желание за откровение и страх — за нравственный закон. В этом смысле они остаются людьми до конца. И, пожалуй, именно человеческое в них не позволяет необычному превратиться в отвлечённую фантазию.
Порядок рассказов в книге не случаен. Одни тексты отзываются в других, иногда через общий образ, иногда через почти незаметное совпадение жестов, иногда через противоположность ситуаций. Но эти переклички не складываются в последовательное доказательство. Скорее, они создают пространство, в котором прочитанное прежде продолжает существовать после того, как рассказ окончен. Отдельная история может завершиться, но её вопрос переходит в следующую.
Читателю не обязательно искать окончательный смысл каждого события. Возможно, полезнее задержаться там, где объяснение уже кажется близким, но ещё не стало необходимым. Не торопиться превращать увиденное в символ, а услышанное — в тезис. Иногда рассказ сообщает о своём предмете меньше, чем позволяет почувствовать; иногда, напротив, показывает больше, чем способен вместить разумный пересказ.
В конце концов, эта книга говорит о присутствии — о том, как оно возникает между людьми, в вещах, в памяти, в слове и в пространстве, которое мы привыкли считать пустым. О том, что не всякое отсутствие означает исчезновение и не всякая встреча означает приближение. О странной ответственности человека за то, что он замечает, принимает, удерживает или отпускает.
Некоторые двери здесь останутся открытыми. Некоторые — закрытыми. И, возможно, после последней страницы читатель ещё некоторое время будет прислушиваться к тому, что происходит по другую сторону.
Свадьба на дне
В ту первую ночь мы начали, как заходят в холодную воду: не решаясь до конца, уже лишённые силы отступить. Нора лежала на спине с открытыми глазами — в этом номере старого кургауза под самой горой глаза у неё никогда не закрывались к полуночи, — и я вёл внимание по её телу так медленно, как только мог. Этому учит каждый, кто долго не спит рядом с тем, кого боится потерять: сначала ступня, потом колено, потом то тихое место под ключицей, где кожа тоньше бумаги и горячее всего остального. Внимание, если его вести достаточно терпеливо, перестаёт быть взглядом. Оно становится рукой слепца, и тело под ним — страной, где светло.
Между нами, в сжатом кулаке, лежал латунный ключ от шестого номера. Мы грели его по очереди. Ключ был глупый, неудобный, с просвердленным ушком, и именно поэтому годился: любая вещь, которую двое долго держат в темноте, перегрев ладонью о ладонь, начинает подумывать. Так говорила Нора. Вещь тяжелеет, обретает вторую, ночную тяжесть.
— Готово, — сказала она наконец, хотя её рот в эту минуту едва шевельнулся.
Тогда она перевернула меня на живот и стала писать ногтем у меня на спине. Она делала это каждую ночь с тех пор, как я снова нашёл её, — писала, а я читал кожей. Большая часть знаков распадалась, уходила в жжение, но один возвращался: спираль, перечёркнутая наискось, будто кто-то зачеркнул улитку. По утрам я находил под ногтями рыжую землю, хотя постель была суха, а дверь заперта. Я давно знал, что моё тело гуляет без меня. Теперь я собирался пойти следом.
Спуск начался в груди, чуть левее середины. Это похоже на ныряние, если бы ныряльщик был одновременно и водой: ты идёшь вниз сквозь собственную плоть, а плоть расступается медленно, нехотя, с той ворчливой нежностью, с какой расступается ржаное поле. Воздух кончился раньше, чем я решился его беречь. Вместо воздуха вошло что-то молочное, подсвеченное изнутри, сонное.
Дно приняло меня мягко.
Оно было улицей. Я стоял посреди улицы утонувшего селения, и надо мной, высоко, дрожала распластанная поверхность воды — потолок нашей общей спальни, снятый на ночь и поставленный на ребро. Крыши шли рядами в обе стороны, трубы тянулись вверх, точно тростник. Свет здесь шёл от земли, из-под плит, тёплый и зеленоватый, как свет, забытый в подвале.
На площади пировали.
Столы стояли длинной чередой, скамьи были облеплены съехавшейся илом посудой, и за столами сидели люди — я не сразу разглядел, что течение покачивает их всех, как камыш, очень плавно, в одну сторону и обратно. Их было, наверное, три сотни. Между ними ходили существа ростом с овчарку, с совиными лицами и руками-неводами, сотканными из чьих-то запутанных волос; из этих неводов поднимались вверх, к потолку, пузыри, а внутри каждого пузыря, если присмотреться, шевелился чей-то сон — ногой движет, головой клонится. Слившись над самой крышей, пузыри становились питьём; его разливали по кубкам.
Музыка звучала из-под воды: течение трогало снасти затонувшей баржи, и струны гудели густо, как пчёлы в пустом улье.
На возвышении из свёрнутых лодочных досок восседал жених. Я называю его женихом, потому что он был облачён в праздничное — в чешую, старательно нашитую чешуйка к чешуйке, — а над кудрявыми волосами у него возвышался гребень из обточенного водой кораллового дерева, трёхзубый, обвитый пенным венцом. Лицо у него было лицом дорогой лошади, которую станут продавать завтра: всё в нём видимое уже простилось со всем. Он смотрел на меня сверху вниз и бил концом хвоста — я заметил хвост позже — по голой доске, размеренно, как отбивают шаг.
— Подойди, — сказал он. Голос шёл из глубины, будто колодец заговорил внутри колодца.
Я подошёл. Меня никто не окрикнул, никто не впустил; совиные лица провертывались на мне и провертывались дальше.
— Проси, — сказал жених. — Одно. Мы здесь не жадничаем, мы здесь просто старые.
— Скажи, где моя невеста между вечером и рассветом.
Смех поднялся со скамей, короткий, грубоватый, деревенский — так смеются, когда спрашивают, где деньги. Жених не смеялся. Губы его, тёмные, мягкие, как у зверя, кормящегося с руки, собрались в трубочку и разошлись снова, and за весь тот миг он ни слова не сказал. Ответил вместо него маленький совник, притулившийся у самого возвышения; он ловил пузырь, упустил, и лицо его обернулось ко мне целиком, на все сто восемьдесят.
— Туда, откуда ты ещё не вернулся. Ты шёл следом и воображал, что ведёшь.
— Она там? — спросил я.
— О ней спрашивают у тебя, — сказал совник и опять стал ворочаться за пузырём.
А жених сказал:
— Раз пришёл — пей с нами. Раз пьёшь — танцуй. Здесь всё иначе начисто, иначе зачем бы мы лежали в иле триста лет.
Я попал в танец, как попадают в горло водоворота: течение подхватило всех и повело по большому кругу вокруг возвышения, и те, кто был рядом со мной, шли, не размыкая плеч, спинами вовнутрь круга. Руки находили руки под молочной водой — я помню холодную, мягкую, уходящую, — тела тянулись друг к другу медленно, с той бесконечной истомой, которая бывает силой только во сне, где времени много и некуда спешить. Кто-то целовал кого-то, и поцелуй поднимался вверх вместе с пузырём. Пары отцеплялись от круга, уплывали в переулки между крышами, и там течение обнимало их крепче любых колен.
Тогда я увидел Нору.
Она шла по боковой улице, из-под арки разрушенной мельницы, — в пенном венце, как у жениха, только без чешуи, и волосы её плавали над плечами, как рисунок на воде. Она шла сквозь танец, озираясь, заглядывая танцующим в лица, — меня она посмотрела сквозь, и глаза у неё были знакомые, живые, мои глаза, от которых я до сих пор просыпаюсь, — и двинулась дальше, в сторону возвышения, к пиру и кубкам.
Ревность ударила меня под сердце сухо и точно, как ударяет копытом в доску.
Я помню, шёл за ней, помню, как течение сопротивлялось, обвисало на мне мокрой верёвкой. Помню, что гостям был роздан новый кубок — длинный, дымный; совницы несли его из рук невода, и каждый пил по глотку, передавая дальше, и пузырь у каждого от губ отрывался большой, торжественный. Она стояла у крайнего стола, и кубок шёл к ней по рукам.
Я выдернул его на шаге до неё и выпил всё.
Внутри кубка была её ночь. Я глотал её по кускам: глотал дом, которого никогда не видел, и берег, на котором никогда не стоял, глотал человека, который держит её за подбородок и у которого моё лицо, только спокойное; глотал тепло под моим собственным одеялом, куда меня не позвали. Пузырь поднялся из моей груди огромный, ослепительный, весь в прожилках, — и я почувствовал, как пир дрогнул. Вода стала тяжёлой, как если бы её вдруг заметили и окликнули по имени. Свет из-под плит замигал. Совницы всплеснулись и поплыли кверху, бестолково, и пузыри шли сквозь них насквозь.
Нора стояла передо мной в венце и в первый раз за весь танец смотрела на меня.
Потом плоть меня выплюнула.
Я пришёл в себя на полу шестого номера, весь мокрый, в обмотках шторы, которую сорвал с карниза вместе с половиной крючьев. В постели спала Нора, тихо, с тем ровным дыханием, которое бывает у тех, кому в дороге повезло. На спине у меня горело перечёркнутое кольцо — я трогал: кожа поднималась валиком. Свежо. Ногтем.
Я сидел на полу до серого света и слушал её дыхание и своё, слушал, как они расходятся и сходятся, точно два кольца на воде.
К рассвету я подошёл к окну.
Озера за окном стояло недостаточно. Вернее, его стояло: на месте озера лежала мокрая равнина ила, и из ила торчали крыши, и трубы торчали, точно камыш, и посреди равнины стоял дощатый дом с острым фронтоном, выше всех остальных строений, и весь он был обложен пластами пены, сверху донизу. Возвышение снаружи.
Я оделся, спустился пустой лестницей — в кургаузе на всём этаже жили только мы, прислуга давно не поднималась выше второго, — вышел, перешёл берег, ступил в ил. Он принимал ногу по щиколотку, по колено, тёплый, воркующий. Я шёл к дому долго — расстояние здесь, похоже, ещё не определилось, в какую единицу ему измеряться. Крыши по обе стороны были доверху завалены отлившей посудой; в одном окне лежал пенный венец, выцветший, как забытый венок.
Я добрался до крыльца, глянул на дверь — она была прикрыта, и за ней шевелилось что-то молочное, глубокое, — и не стал её трогать. Я сел на верхнюю ступеньку, спиной к притолоке, глядя на голую равнину, откуда ночью забрали воду, и сел ждать.
К вечеру вода вернулась. Она пришла быстро, разом, со всех сторон, как возвращается весна, — зашумела в трубах, перекрыла плиты, подошла к крыльцу и стала подниматься по ступеням ко мне, ступень за ступенью, не спеша.
Я не двинулся с места.
Мойщица
Он поставил лампу на мокрый камень и стал расшнуровывать рубаху, поглядывая на меня.
— Убери огонь, — сказала я.
— Посмотри на меня.
— Здесь моют в темноте.
— Знаю, — сказал он. — Я тут был раньше тебя.
Он вошёл в воду, не попробовав её ногой. Так входят те, кому вода уже знакома, или те, кому всё равно. Я стала его мыть и сразу наткнулась на ожог: под лопаткой, гладкий, старый, будто по этому месту долго водили горячим утюгом.
— Это место стареет, — сказал он в воду. — Прочее стоит.
Я обходила ожог, работая мягко, и он злился, что я его обхожу.
Вода у нас тёплая от хозяйкиного сна. Её комната над нами, наш потолок — её пол; когда она переворачивается на другой бок, с потолка сыплется известь, и я мою людей под этой известью. Она спит днём и часть ночи, и от её сна вода тёплая, как постель, из которой только что встали. За это дом и любят. Приходят с моста, с рынка, из-под венца, стучат в дверь, и я принимаю.
Я знаю их по тому, как они садятся в воду. Смелые садятся медленно. Мне давно никто не показывал лица: свет сюда не носят. Благодарят через дом. Говорят: «Дом меня принял». Дому ставят свечу наверху, на площадку, и она горит там для всех сразу.
Я снимаю с людей то, что им мешает жить, и спускаю вниз, в сток. Страх перед первой ночью. Жалость, которая портит торговлю. Любовь к чужому мужу, взятую в другом городе. Всё это сходит под водой легко, как сходит засохшая грязь, если долго держать человека в тепле, и я не спрашиваю, куда ему потом деваться. Я знаю: в меня. Иначе не выходит: сток берёт только то, что уже кто-то принял.
Я полная уже давно.
Во мне чужое шевелится, когда я мою. Иногда мне хочется такого, чего я отродясь не хотела, и я не могу отыскать, где среди всего этого моё. Во мне советуют. «Посмотри на него», — говорит чья-то жадность, и это она хочет посмотреть, у неё глаза были. «Не гляди, тебя увидят», — говорит чей-то страх, и он трусливее меня.
— Я красивый? — спросил он.
— Не знаю.
— Мне никто не говорил, — сказал он. — Меня целуют в темноте по всему городу. Я перестал понимать, куда именно.
У нас так заведено: свет берёт тот, кто согласен быть увиденным. Кто держит лампу, тот и виден; другой остаётся как был. Поэтому лампу сюда и не носят. Хозяйка разрешает всё, кроме этого.
Он лежал в воде и держал лампу на вытянутой руке, и свет шёл по его груди и по горлу и не доходил до лица. Я видела ожог в этом свете.
— Меня осветили однажды наполовину, — сказал он. — С тех пор я не могу ни туда, ни сюда. Посмотри всего.
— Что тогда будет?
— Тогда я буду весь.
Я стояла по колено в тёплой воде, и во мне тянуло и ныло чужими страстями, и я держала его за плечи и мыла, и мне было стыдно, что я хочу посмотреть, и ещё стыднее, что хочу, чтобы посмотрели на меня. Двадцать лет меня знают по рукам. Я думала: если он станет весь, у него будут глаза, и он ими воспользуется, и я наконец окажусь там, куда падает свет.
Наверху скрипнула половица. Известь посыпалась мне на волосы.
Она сошла босиком, в мужском пальто на голое тело, и села на верхнюю ступень, подобрав пальто, как подбирают юбку. У неё красота без дат. Я мою и её, иногда, когда она просыпается и хочет воды; с неё никогда ничего не сходит. Я держу её в тепле час, два, и вода после неё остаётся чистая, как была, и это единственное, чего я в этом доме боюсь по-настоящему.
Она посмотрела на него сверху вниз, долго, спокойно, как смотрят на своё пальто, брошенное на чужой стул.
— Опять ты, — сказала она ему.
Он опустил лампу к самой воде, и свет упал на воду и утонул в ней наполовину.
— Ты хочешь, чтобы на тебя смотрели, — сказала она мне. — Полную не видно, милая. Полная — это руки. Отдай всё назад, до утра, и тогда посмотрим.
— Куда назад?
— Туда, откуда взяла.
Она ушла наверх. Половица скрипнула ещё раз, уже из комнаты.
Он смотрел на меня снизу, из воды, и в его лице было столько надежды, что я отвернулась к камню и стала выжимать тряпку, из которой нечего было выжимать.
С полным вверх идут легко. Это я знала с первого дня: с пустым ведром лестница держит, с полным — пропускает, и ноги сами несут, и на верхней площадке ты уже стоишь, не заметив, как шла. Я пошла без ведра. Меня несло.
Первая была невеста. Она мылась у меня перед венцом и оставила мне свой ужас, весь, до последней капли, и спала теперь сном человека, у которого ничего не болит. Я легла ей на грудь и отпустила. Оно пошло охотно, как идёт домой собака, сорвавшаяся с цепи, и мне было тошно от того, как оно радуется. Её сон стал жёсткий. Она стиснула зубы так, что я услышала. А у меня в коленях сделалось легко, и я увидела в лунном свете свою руку: она была с очертанием, её можно было бы кому-нибудь показать.
Дальше был тот, кто снимал с себя жалость, чтобы выгоднее продавать. Жалость оказалась тёплая и лёгкая, и всю дорогу она рвалась обратно к нему, и я держала её в себе, как держат воду за пазухой. Он заплакал во сне, не просыпаясь, и я стояла над ним свободная в груди и злая от этой свободы. Мне стало жарко. Я почувствовала своё тело целиком, впервые за годы, и в нём было одно желание, моё, и оно было простое и низкое: чтобы кто-нибудь смотрел на меня и не переставал.
В третьей комнате меня поймали за подол. Он тянул к себе, не открывая глаз, и говорил хозяйкино имя — так её зовут в доме, снизу вверх, все, кто когда-либо был тут вымыт. Я вырвалась и постояла в коридоре, держась за перила.
Чем меньше во мне оставалось, тем яснее меня было видно. Это и было то, чего я хотела, и я стояла и понимала, что теперь я иду по этому дому, как ходит она: и меня тянут за подол, и меня зовут её именем, и через несколько комнат я стану красивая без дат.
Я поднялась на верхнюю площадку и не почувствовала своего веса. Мне стало страшно, как бывает страшно на льду, когда лёд ещё держит, но уже говорит. Я взялась за перила обеими руками и стояла, пока вес не вернулся ко мне хоть немного.
На дне оставалось то, чему я не знала хозяина.
Оно лежало там с моего первого дня, тяжёлое и холодное, и я всегда думала, что это моё, потому что оно не отзывалось ни на одного из тех, кого я мыла. Я перебрала всех. Я стояла в коридоре и звала его внутрь себя, как зовут собаку по кличке, и оно молчало. Оно было старше меня в этом доме. Из-за него меня и не видели: оно лежало на мне, как лежит на человеке чужое пальто, и все смотрели на пальто.
Я пошла вниз, потому что за лампой надо было идти вниз.
Он сидел в воде по грудь и ждал, что я подниму глаза. Вода давно остыла. Он весь был гладкий, и лопатка его продолжала стареть одна, и в темноте она, верно, была уже совсем старая.
— Ну? — спросил он.
Я взяла лампу с камня.
— Ты обещала.
Я обещала.
Он поднялся было из воды, и я подняла лампу высоко, так, чтобы свет падал на меня, и он остановился на нижней ступени, потому что свет берёт тот, кто держит, и другого в этом свете нет. Он стоял и щурился в мою сторону, и я видела, как ему хочется шагнуть, и как он не может, и как он ждёт, что я всё-таки посмотрю. Я не смотрела. Я держала лампу и шла вверх, а он остался внизу, и вода за ним сомкнулась беззвучно.
С пустым вверх идут легко. С последним на дне — тоже.
Хозяйка спала на спине, откинув руку за голову, и во сне у неё было лицо, которого я никогда не видела наяву: обыкновенное, с приоткрытым ртом. Пальто висело на спинке стула. Одеяло было отброшено к стене, и она лежала вся, в тепле, которое грело нашу воду снизу через пол.
Я подошла и села на край постели.
То, что лежало у меня на дне, повернулось к ней, как поворачивается собака к хозяину, ещё не видя его, по шагам за стеной. Оно потянулось к ней так, что я согнулась. Я держала его и сидела, и лампа грела мне висок.
Я легла к ней под бок, поверх одеяла, поставила лампу на подушку между нами и закрыла глаза.
Сквозь веки свет был красный и тёплый, и в этом красном не было ни одного лица.
Последнее дёргалось у меня под сердцем и просилось наружу, к ней, и я держала его при себе и ждала, когда она откроет глаза.
Повторяющий
Пароход встал на рейде затемно, и пассажиры первого класса ещё спали, когда Ивонна вышла на корму и увидела, что на воде кто-то сидит. Человек сидел скрестив ноги, на самой поверхности, не касаясь её, как сидят на ковре. Волна проходила под ним и не качала его. Она хотела позвать вахтенного, но услышала, что человек говорит. Он повторял одно слово, ровно, как считают шаги, и с каждым повторением вода вокруг становилась плотнее, будто её сворачивали.
Утром выяснилось, что вахтенный никого не видел. Зато в салоне кто-то трижды переставил стулья так, что они образовали круг, и никто не признался.
Ивонна ехала к мужу, которого не любила и не ненавидела. Он служил при управлении порта в Коломбо и писал ей письма, где каждая фраза была застёгнута на все пуговицы. Она везла свое платье, купленное в Сингапуре, зелёное, слишком открытое для его знакомых. Платье лежало в чемодане.
На третий день она заметила, что в одном из пассажиров есть странность. Худой англичанин с влажными глазами смотрел на людей так, словно пытался вложить в них мысль, как кладут монету в щель. Старый китайский чиновник у борта вдруг дёрнул щекой и стал тереть её платком, хотя там ничего не было. Англичанин улыбнулся и записал что-то в тетрадь. Ивонна подошла к нему сама. Она не знала зачем. Ей хотелось, чтобы мысль положили и в неё.
– Попробуйте на мне, – сказала она.
– Вы уже согласились, – ответил он. – Это мешает.
Он велел ей смотреть на кончик свечи и ни о чём не думать. Она смотрела час. Огонь вытянулся в иглу, потом в нить, потом перестал быть огнём и стал местом, куда уходит взгляд. Она почувствовала, что в каюте нет потолка, что лишь стены стоят. Англичанин что-то шептал. Затем он отвернулся, и вместе с этим движением в ней оборвалась струна, о существовании которой она не подозревала.
– Не получилось, – сказал он с досадой. – Вы слишком охотно пустили меня. Нужно сопротивление. Без него нечему поддаваться.
Она засмеялась и ушла. В коридоре её стошнило в раковину, и она долго смотрела, как вода уходит. Ей почудилось, что вода делает это с неохотой.
В Коломбо муж встретил её на пристани, потный, в белом костюме, и поцеловал в висок. Он повёз её в дом, где слуги двигались бесшумно, а в саду росли цветы. Вечером он сказал, что на службе у него появился тамил-юрист, человек образованный и мягкий, к которому ходят европейцы за наставлением. Среди них двое молодых людей, один угрюмый, другой улыбчивый. Они поссорились и теперь не разговаривают.
– О чём поссорились?
– О боге, который разрушает. Один его боится, другой зовёт.
Она надела зелёное платье. Муж посмотрел, отвёл глаза и сказал, что в этом доме такие платья не носят. Она осталась в нём до утра, сидя в плетёном кресле на веранде, и смотрела, как с рассветом из темноты выплывает пальма за пальмой, и каждая казалась ей предъявленной.
Через неделю муж взял её в дом юриста. Там было прохладно и пусто, на полу лежали циновки, и двое молодых людей сидели в разных углах, не глядя друг на друга. Угрюмый обкусывал ноготь. Улыбчивый, бритый, с тонкой шеей, сидел в позе, от которой у неё заныли колени, и шевелил губами. Она различила слово, то самое, что слышала на воде. Оно шло без пауз, и в какой-то миг ей показалось, что произносит его не человек, а комната, которая прикрыла рот молодым человеком.
Угрюмый встал, вышел и вернулся с чем-то тяжёлым в кармане. Муж побледнел и начал говорить о погоде. Юрист улыбался. Ивонна встала между ними и тем, кто сидел. Она сама не поняла, как это получилось. Дуло оказалось на уровне её груди, потом выше, у ключицы. Угрюмый смотрел на неё с ненавистью. Улыбчивый повторял слово, не открывая глаз.
– Уйдите, – сказал угрюмый.
– Нет.
Она расстегнула верхнюю пуговицу зелёного платья. Зачем, она не знала, только так было нужно. Угрюмый опустил руку и застыл. Тогда она наклонилась к сидящему и закрыла ладонью его губы. Молодой человек открыл глаза.
Никто не пошевелился. Потом муж откашлялся. Юрист сказал, что чай остывает.
Ночью она вышла в сад. Над забором висела луна, расплывшаяся, как на воде. Она сняла платье, аккуратно сложила его на скамье и пошла к морю по дорожке. На берегу сидели рыбаки у лодок и чинили сети, не поднимая голов. Она вошла в воду по пояс, по грудь.
Метрах в тридцати от берега кто-то сидел на поверхности. Она поплыла к нему.
Пока глаз закрыт
Ночью, когда океан утих, я встретился в кают-компании с мандарином — важным человеком с ногтями, покрытыми лаком со слабым жемчужным блеском. Мы пили чай. Я глядел на его левую щёку — долго, не отрываясь, вкладывая в свой взгляд всю собранность, которой меня научил человек с железными глазами, — и говорил себе: ползёт. Ползёт по щеке. Цепляется лапками.
Мандарин поставил чашку. Пальцы его потянулись к щеке. Он раздавил невидимое насекомое, посмотрел на подушечки пальцев, и во взгляде его мелькнуло удовлетворение: мир послал ему жука. Я отвернулся к иллюминатору, чтобы скрыть свой смех, и в стекле увидел своё отражение — двойник, сидящий напротив, тоже улыбался, и на его щеке, с той стороны, ползло что-то тёмное, которое я не мог раздавить.
В тот же вечер я открыл новую тетрадь и старательно вывел наверху священным языком, приветствие Просветлённому. А под ним подписал: пишущего нет. Бога нет. Времени нет. Места нет. И потому — с точностью до последней чёрточки — я запишу всё: дату, судно, широту, имя капитана, цвет чая.
Порт, в который мы вошли через три дня, стоял на пересечении ветров. Их было четыре, и каждый приносил своё: западный — запах угля и смазки, железных мускулов, рвущихся нести на плечах весь земной шар; северный — дух древней страны, которая держится за привычки, как утопающий за соломинку; южный — молодой, нелепый, от континента, вставшего на голову и нисколько этим не смущённого. А восточный ветер молчал. Он ничем не пах, у него не было цвета, и всё же, когда он проходил по палубе, матросы почему-то замолкали. Оттуда, с востока, шла держава, которая — так мне сказали в крюйт-камере, люди там любят вспоминать историю, — единственная взглянула времени в лицо и не отвела глаз. Атеизм с хорошими манерами. Империя, покорившая жизнь, не прибегая к смерти.
В порту меня ждал человек.
Он стоял у сходни, бритый, в белой одежде, и держал под мышкой зонт, хоть небо было ясным. Мы узнали друг друга без слов.
— Вот ты и здесь, — сказал он.
— Я заранее написал, что приплыл, — ответил я.
Он жил в бунгало на окраине, среди деревьев. Вечером, при лампе, он поведал мне то, что носил в себе с восемнадцати лет. Была ночь. Была комната, и в комнате — он, юный, не умевший ещё отличать молитву от восторга. И случилось: всё, что доступно восприятию, — свет, звук, само пространство, сама последовательность мгновений — разом перестало держаться. Не исчезло. Не померкло. Именно перестало держаться, как стол перестаёт держать, когда выдёргивают ножку. Он был там, где ничего не было, и это «там» и это «ничего» были полнее всякого изобилия. Потом мир вернулся, прикрутил себя винтами привычки, и с той ночи человек этот делал всё — ел, торговал, голодал, переписывал священные книги, — надеясь снова оказаться в том, чего нет.
— Врачи назвали бы это безумием, — сказал он. — Учителя — даром. Оба правы, потому что они все боятся.
— А ты?
— Я хочу вернуться. Есть имя, — он понизил голос, хотя вокруг были только цикады, — имя из одного слога, имя Того, чей третий глаз, открывшись, превращает вселенную в то, чем она была до слова «была». Я повторяю его. Каждый день. Тысячи раз. Не как просьбу. Как стук в дверь, за которой сижу я сам.
Я спросил об их общем учителе — человеке из другого ордена, который когда-то им обоим был отцом, ключом и стезёй. Палец собеседника постучал по столу.
— Он боится того же имени. Мы поссорились из-за него. Дело в том, что после одной такой беседы... — он замолчал, подбирая слова, — после одной беседы он явился ко мне в комнату с револьвером. И навёл его мне на голову. У меня в тот миг был только слог. Я сидел, скрестив ноги, и стучал в дверь, повторяя этот слог. А он стоял с курком на взводе и кричал, что я богохульствую, что имя, которое уничтожает, нельзя произносить с любовью...
— И?
— И не выстрелил. То ли святость его напугала, то ли в комнату вошла его жена, и на миг нас стало трое — он, я и свидетель, а троица прекращает любой поединок, это древнее всех орденов. Он опустил револьвер. Потом рассказывал всем, что у двери стояли два демона: один в его облике, другой в моём, и что жена, войдя, превратила их в треугольник спасения. Знаешь, что смешно? Возможно, он прав. Возможно, револьвер и был демоном — в правильном смысле: вещь, которая за одну десятую секунды показывает, чего ты стоишь.
Я не спал ту ночь. Лежал под сеткой от москитов и думал о том, что между этими двумя людьми — учителем и учеником — пролегла пропасть ровно в один слог. Оба знали: произнеси — и мир погибнет, как раздавленный жук. Один произносил с тоской по дому. Другой запрещал произносить со страхом перед концом всего. И я, лежавший между ними, третий, писец, решивший, что не существует, — я вдруг увидел, что страх и тоска — это одна и та же рука, только в перчатке и без. Учитель стучал в ту же дверь. Просто он стучал, надеясь, что не откроют.
На четвёртый день она пришла. Женщина, которая танцевала в храме у лагуны, — не храмовая служительница, храм давно был заброшен, птицы жили под его сводами, и только вечерняя свеча ещё горела перед тёмным камнем, у которого уже никто не просил ничего. Она танцевала ради камня так, как танцуют для любовника. У неё были браслеты, говорившие раньше её губ, и походка, в которой бедро опережало мысль. Когда она остановилась и увидела, что я стою у колонны, она не смутилась.
Мы были вместе всю ночь, и я не буду описывать это словами. Скажу одно: было мгновение — на самой вершине, где двое перестают быть двоими, — когда я почувствовал то, что, наверное, чувствовал он, мой белолицый брат, в свои восемнадцать. Мир отставил себя в сторону. Совсем чуть-чуть. Как отодвигают стул, чтобы пройти. И в этом полушаге за краем я услышал — или мне почудилось, — как что-то огромное, вежливое и терпеливое, сидящее по ту сторону всех дверей, шевельнуло веком.
Она уснула. Я вышел на галерею. Лагуна лежала внизу, и над ней стояла луна.
Тут ко мне и пришла мысль, от которой я до сих пор вздрагиваю. Мой друг хочет открыть глаз. Учитель хочет, чтобы глаз остался закрыт. Я же — я, который не существует и потому изволит быть точным, — я спросил себя: а кто, собственно, держит этот глаз закрытым? Чьё это веко? И ужасная догадка коснулась меня: веко — это мы. Все наши взгляды, все сложенные друг на друга подтверждения — жук на щеке, капитан, луна — миллиарды крошечных прилежных свидетельств, и каждое — стежок на веке Спящего. Мир держится нашим усердием. Убери внимание — хотя бы одно, хотя бы моё, — и где-нибудь на краю вещи начнёт просачиваться небытие.
Я вернулся в комнату, зажёг лампу и перечитал свою тетрадь. Строки были безупречны. Даты, широты, имена, наблюдения за мандарином, за ветрами, за браслетами, звеневшими в темноте, — труд добросовестного писца. Я сидел перед этой аккуратностью, как сидят перед идеально подметённым полом в доме, который должны снести.
Утром я простился с другом. Он стоял у своих деревьев, и зонт по-прежнему был у него под мышкой, хотя снова не было ни облака.
— Останься, — сказал он.
— Мне на север, — соврал я.
На пароход, тот самый, где ждал меня мандарин, плывущий на восток, поднялся я с тетрадью под мышкой. Тот сидел в кают-компании один над шахматной доской, расставленной для партии с отсутствующим партнёром. Я подсел. Мы выпили чаю. Я долго смотрел на него, вкладывая во взгляд всю собранность, всю выучку своего наставника с железными глазами, — и говорил себе: слог. Первый слог имени.
Мандарин переставил фигуру. Посмотрел на меня — внимательно и медленно поднёс пальцы к собственной щеке. И раздавил.
Потом поклонился мне. Лёгким наклоном, как кланяются равному.
Вечером я вырвал из тетради первую страницу — ту, где я отрёкся от себя на священном языке, — сложил её корабликом и пустил в океан.
Речака
Первое, что он сделал в доме на холме, — велел мне сесть на циновку и держать в уме белый знак, а сам лёг вдоль стены, повернулся к ней лицом и начал говорить.
Голос у него был спокойный, каким он на палубе объяснял мне, где кончается вода. Знак я держал в уме. Он сказал про лодочника, который берёт вдвое за перевоз после дождя. Потом про собаку, что лаяла на пристани. Оба раза меня снесло сразу, будто ветром сдуло с камня. Третий раз он сказал про своего брата, умершего в кашле, и я удержался. Четвёртый, пятый, шестой — удержался. Знак стоял.
Когда он умолк, я повторил ему всё, слово в слово, кроме последнего. Последнее он сказал уже в стену, тихо, так, что я едва разобрал:
— А если мимо пройдёшь, так и не надо?
Это он и потом спрашивал, всегда в конце, и я так и не решился ответить.
До холма был низ. В низу он задыхался. Я видел, как на четвёртый день у него посинели губы, и сказал, что мы переезжаем. Он согласился без спора, как соглашался на всё, что стоило денег. На пароходе, когда мы шли проливом, у него впервые за год прошла боль в груди, и он выбросил в море три склянки, и потом весь месяц говорил об этом с усмешкой.
Он служил у человека с высоким чином и мелкой душой. Человек этот считал себя учёным, поскольку читал в подлиннике то, что читать в подлиннике ни к чему. Он держал его при себе, как держат зонт, и раскрывал только в дождь. Отпуская, он написал письмо с наставлениями и, кажется, был рад. Больше они не виделись.
Дом назывался «Мальборо» и стоял выше, чем значилось в адресе. Адрес был внизу, у самой воды, и, может статься, служил просто ящиком. Настоящий дом был на склоне, над ручьём, и ручей падал со скалы в небольшое озерцо, и от этого шума в доме приходилось говорить громче, чем хотелось.
Он купался в озерце каждое утро. Вода там кишела пиявками. Он входил по грудь, стоял, и они облепляли его, и он стоял так, пока не начинало тянуть. Потом делал вдох, задерживал и держал так, что жилы на шее вздувались, и пиявки отваливались одна за другой, сами, будто им велели. Он умел это, умел и всё.
Мы опускали руки в воду, стоя рядом. Его рука выходила чистой. Моя — облепленной пиявками. Я тогда говорил, что подыхать от голода возле мертвеца — моя участь, что ли. Он молчал.
Однажды я сбежал вниз через заросли, напрямик, к отелю на берегу. Слуга за мной не поспевал и пришёл позже с коброй, перекинутой через плечо. Я наступил ей на шею каблуком и не заметил. Отель был дрянной, но в нём кормили. Он спускался туда со мной раза три, потом перестал — дорога его утомляла.
Работали мы так. Утром тело: скрученное, ноющее, доведённое до того, что колени упираются в подбородок и мир сужается до собственного дыхания. Потом дыхание: медленный вдох, медленный выдох, и на выдохе голос звучал так, будто он идёт издалека, а на вдохе — из середины лба, и глаза сами поднимались вверх, без моего участия. Потом знак. Потом — то, что приходило после знака.
Он лежал рядом и следил за мной. Временами поправлял ногу. Временами ничего не делал, только смотрел, и от этого взгляда у меня в теле поднималась ровная горячая волна, которую я тогда принимал за успех.
Звук пришёл на восьмой день и с тех пор не уходил. Потом началось с носом. Я держал его в уме и через какое-то время перестал находить. Не то чтобы он онемел. Он пропал, и вместе с ним пропало место, где его искать, и я шарил мыслью по щекам, как шарит рука по столу в темноте. Часом позже, уже лёжа, я почувствовал на предплечье горячее дыхание и спросил вслух, откуда оно. Ответа не было. Нос был тут, никуда не делся, дышал. Связь между ним и мной шла теперь в обход.
В другой раз я глядел на него подолгу и замечал странное: под кожей на груди что-то происходило, и кожа в этом месте светлела, натягивалась, будто он вдувал внутрь воздух. Он худел на глазах, но худел как-то без дряхлости, и глаза у него делались ярче, и голос терял хрипоту, и я поймал себя на том, что завидую его голоду и хочу, чтобы он голодал дольше.
Он сам сказал однажды, что я его истощаю.
Потом был случай в углу.
Я вошёл и не нашёл его на циновке. Циновка лежала посреди комнаты, а он был в углу, шагах в десяти, всё ещё скрученный, и лежал на боку, подперев голову и плечо, как опрокинутая статуя. Глаза открыты. Я поднял его, поставил, усадил по-человечески. Он не вышел из самадхи. Он вообще не заметил, что что-то произошло, и после, когда вышел, не поверил, что лежал в углу.
Я тогда много чего придумал. Что его швырнуло. Что при задержке дыхания человека поднимает в воздух. Что звёзды висят в пустоте и ни на что не опираются, и раз им можно, то почему нельзя нам. Доводов у меня не было никаких, но держался я за них крепко.
Тело между тем бунтовало. После долгой задержки дыхания оно каменело, потом начинало подпрыгивать на месте, будто его приподнимали на дюйм и бросали. Потом накатывала слабость, и я лежал, глядя, как он ходит по комнате и ставит вещи на их места.
Девятнадцатый день мы прогуляли. Я спустился в низ, в переулки за базаром, где к вечеру зажигают лампы и торгуют тем, что не продаётся днём. Там была женщина, и она надо мной смеялась, и от этого смеха во мне поднималось то же ровное горячее, что и от его взгляда, только ниже и злее. Я взял её к себе наверх, в «Мальборо», и она ходила по дому, трогала наши циновки и сказала, что у нас пахнет мокрой собакой. Потом спросила, кто из нас двоих хозяин. Я показал на себя. Она посмотрела на него и засмеялась снова.
Ушла она утром. Он после её ухода долго держал руку у горла, будто проверял, на месте ли.
А потом была ночь.
Я сел, как обычно. Дышал, как обычно, длинно, с задержками, и повторял про себя одно и то же, пока слоги не перестали быть слогами и остался только гул. Знак стоял в середине лба и пульсировал, и на каждый слог отзывался толчком, и я перестал различать, где кончается гул и начинаюсь я.
Передо мной открылось тёмное, огромное, и по нему шла поперёк красная полоса. Полоса ширилась, наливалась, и в ней проступили сизые клочья, будто по заре пошли тучи, и из этой мути поднялось солнце — низкое, без лучей, винно-красное, тяжёлое, как ядро, и встало, и стало расти, и стало золотым.
И тут кончилось разделение. Было только это. Не было ни того, кто смотрит, ни того, на что смотрят, ни комнаты, ни шума воды. Было золото, и оно было несравненно плотнее всего, что я до тех пор звал плотным.
Я держал его сколько мог. Потом откуда-то сбоку подкралась мысль — одна, тонкая, довольная — и золото качнулось. Я ухватился за мысль, чтобы её удержать, и от этого всё посыпалось. Солнце потемнело, ушло в багровое, в серое, в мокрый пепел, и сгинуло. Остался шум воды и моё дыхание, и то, что у меня между ног стало тепло и липко.
Я лежал и не мог встать. В груди было вычерпано до дна.
Он пришёл на рассвете, сел рядом на корточки, посмотрел мне в лицо и ничего не спросил.
На другой день я попробовал снова. Всё повторилось скорее и легче, и снова сорвалось на мысли, и снова я лежал, как выжатый. И на третий. И на четвёртый — уже через силу, уже без охоты, уже с той тошнотой, с какой берёшься за дело, которое тебя переросло.
Он приносил мне чай, ставил на пол и уходил. Один раз сказал, что так и надо. Второй раз сказал, что не надо.
Через неделю я заметил, что во время моих задержек он ложится рядом и дышит со мной в такт, и что после этого мне хуже, а ему лучше. Он уже не кормил пиявок по утрам — лежал на берегу и смотрел. Ходить вниз, к отелю, он вовсе перестал. Однажды я застал его над озерцом: он сидел на камне, опустив руку в воду, и пиявки сидели на ней, и он не делал вдоха, просто сидел.
Тогда я пошёл на станцию и взял место. Одно.
Утром я вывел его из дома. Он шёл покорно, как шёл всегда, куда вели, и на берегу сел на камень и опустил руку, как вчера.
Я сел рядом, скинул башмаки, опустил обе руки.
Пиявки пошли ко мне. Три, пять, семь, ещё, ещё — и вот уже обе руки были в них, и они тянули кровь, и я стоял и держал, и во рту пересохло, и в голове ровно и гулко бил тот же звук.
Он не опускал глаз. Ждал.
Я вынул из воды его руку, положил себе на колено и обтёр о свою рубаху, сняв с неё последнюю пиявку. Потом взял его за плечо, повернул лицом к склону и подтолкнул.
Он пошёл наверх, не оглядываясь, ровным своим шагом.
А я остался стоять по колено в воде, с руками, облепленными и толстеющими пиявками, и смотрел, как он поднимается, и всё держал их опущенными, и не мог решить, вынуть ли их сейчас, пока он ещё виден, или подождать, пока он войдёт в дом.
Pulsuz fraqment bitdi.