Kitabı oxu: «Увлекательные похождения в челдониях»
Глава
(почти исторический роман)
« Челдон шапку не ломат» (старая сибирская поговорка)
Посвящается моим детям Лизе и Даше и внукам Ване, Стёпе и Скарлетт
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Как могло быть или не быть на самом деле.
Было, всё было. Так или не совсем так, но давненько. Свидетели тех времён перемёрли и даже сомнительных мемуаров не удосужились оставить. Раз уж суждено нам окунуться в истоки русской Сибири, начнём, пожалуй, не с самый первых и туманных проникновений в неё жителей северных окраин Руси – поморов. Началом ползучего, но неудержимого присвоения сибирских бескрайностей будем считать – так давно принято – появлением в Сибири легендарного Ермака. С него и начнём наше не совсем историко-научное повествование.
Глава 1
в которой атаман-разбойник Ермак услышит от татарского мурзы много любопытного и о себе самом
* * *
Как же скучна и ленива Волга при жаркой погоде! Утомилась под палящим солнцем и уныло раскинулась в своём неспешном среднем течении между однообразных и скучных берегов. Долго пихала свои воды от холмистых верховий дальше и дальше к сухому и знойному югу. Разлилась между Горной и Луговой сторонами. Сама, того не ведая, стала преградой наступавших на левый берег степных ландшафтов с редкими дубравами и низкорослым сосняком.
Сюда не часто добирались отряды волжского казачества – вольных хозяев на нижней Волге. Побаивались близкой, уже русской Казанской крепости. Но соблазн был велик. Волга здесь – бойкий торговый путь. Есть где разгуляться ворам и разбойникам.
Почти пустынны пространства здешнего левого берега, Луговой стороны. До казанских предместий даже мелких селений не было. Правый берег Волги уже давно под хозяйским приглядом России. А на левом царская власть долго не могла закрепиться. Земли близ впадения Камы в Волгу были как бы ничейными – между русскими окраинами и степными кочевниками.
В стороне от царского надзора нашёл пристанище один из отрядов волжских казаков-разбойников. Промышляли мелким и крупным грабежом плывших по главному водному пути купеческих караванов. Грабили чаще умеренно, по-доброму и обоюдному согласию. По принципу «волки сыты и овцы целы». Опасались навлечь на себя жёсткие карательные меры центральных русских властей. Хотя сведения о случавшихся злоупотреблениях, бесчинствах, а порой и зверствах казаков доходили до царя. Тот, высказывая сильное недовольство, постоянно грозил расправиться с ними.
А пока казачья вольница гуляет по Волге-реке. Но уныло и скучно казаку-разбойнику на душных и пыльных берегах в жаркую летнюю пору. Как ни тешили себя, ни веселили гулящие людишки да воры – всё не в радость в таком банном пекле. А забав хватало. Жирного татарина прищучат, не желающего мирно договориться по имущественному вопросу. С его чумазыми жёнками позабавятся вволю. Случалось, у коварного жида-крымчака челн остановят, а самого на кусочки порубят с конфискацией купеческого груза.
Но всё уже не радует безмятежно, не облегчает грешную душу православного христианина. Не очень тешило и решение вечного «женского вопроса». Ни девок, ни баб, оказавшихся по своей или чей-то дури в караване, не пропускали «без должного внимания» голодавшие по женскому телу казаки.
Но чаще всё слаживали иначе и полюбовно, без принуждения и к общему благу. Местные кочевые татары и другие непоседы-передвижники навещали казаков для взаимовыгодного «товарообмена». За заморские гостинцы отдавали жён и дочерей казакам во временное пользование, к удовольствию всех участников сделки. Заодно разбавляли свою кочевую кровушку свежей казацкой.
* * *
После половины дня ленивого пути клонящееся к закату солнце нещадно пылает, обжигает, жарит и палит. Спеклись всякие мысли и жалкие желания у казачков-разбойников. Лишь их атаман крепится в раздумьях, не дающих успокоения.
«Хошь я, раб божий, рожей не красен да одёжей не шибко пригож, однако воровской вольницей сыт и блажен» – думал Ермак Тимофеевич, почивая в спасительной тени богатого атаманского шатра.
Скромничал Ермак. Выделялся лихой атаман всем обликом своим меж других казаков. Не молод уже, но лицом красив и строг, примечателен и одеждой, совсем не бедной. Темноволосый с чуть седеющими висками, «мужествен и всякой мудрости доволен, плосколиц, черн брадою и плоск, и плечист».
Устал атаман от шумной ватаги своих соратников. Отдыхал в гордом одиночестве душою и телом на исходе особенно жаркого поволжского лета. Оно ещё щедро пышет своим прощальным зноем. Калит горячими лучами ползущего к закату солнца.
После полуденного жара обленились и прочие казаки. От дневной трапезы, обильно сдобренной трофейными заморскими винами, многих сморил сон. Кто как сумел, укрылись в скупой тени невысоких утёсов волжского берега и редких пропыленных деревьев. Иные попрятались в собственных шатрах, душных и раскалённых солнцем, мало спасавших от его безжалостных лучей.
Даже лень стало грабить купцов. Дали и им передышку. Но рискнувшие плыть без надёжной охраны купеческие караваны всё же старались держаться другого берега реки и быстро миновать опасное место.
* * *
Но случилось нежданное: от близкого устья Камы, гребя против слабого здесь течения, медленно приближался к берегу небольшой чёлн. Встрепенулись казаки, стряхнули дремоту, загалдели:
– Золотая рыбка сама в руки плывет!
Но опасались хитрого подвоха. Однако поуспокоились, видя, что из челна выходят несколько безоружных людей и низко кланяются казакам.
Выступил вперёд один – особо нарядный, не слишком высокий, но крепкий. Незваный гость, как было сразу замечено бывалыми казаками, оказался татарином. Был ли он хуже или лучше других представителей татарского племени – скоро узнаем.
Почтительно снял богатую соболью шапку. Сузил глаза и растянул губы в любезной, но в меру ехидной улыбке. Поклонился и настойчиво просил свести его к атаману – дело важное есть до него.
На шум сам Ермак нехотя объявился. Глянул суровым взглядом на упрямо домогавшегося его татарина. Понял, что никакой опасности от него нет – хоть и крепок, но не чета могучему казачьему атаману. Да и сабля у Ермака на поясе с золочёной рукоятью на всякий нежданный случай.
Злится атаман, что пустяками тревожат. К его нраву, суровому, не радушному, добавился изнурявший и его зной:
– Пошто кликал меня, басурман!? Кое дело до меня, тварь божья? Сам, чай, не дюже знатен, да время моё бесценное тратишь! – грубо вещал Ермак строгим атаманским голосом, положив ладонь на эфес сабли.
Татарин снова низко поклонился, улыбнулся любезнее прежнего и смиренно ответил:
– Зови, Ермачко, меня – Тимер-мурза. Родом из татарских мурз Казанского ханства. Смекаю, что ты и есть, коего атаманом Ермаком кличут. Давеча на Каме-реке сказывали, что тебя, Ермачко, бог даст встретить в сих краях…
– Нет охоты брехне твоей внимать, морда татарская! Насрать мне, кой ты и отколь будешь. На кой ляд без нужи великой меня, атамана, тревожишь? – резко прервал его Ермак. – По обличью челна зрю, чай, не с низов плывёшь, ханского добра будет ли? Поделиться с добрым казаком, поди, нечем? Коли так, ступай прочь, покуда цел! Теперича я добрый. Притомился терзать и грабить. Об тебя, поганого, персты марать не стану.
– Добра не мало есть, хошь и не ханского. – смутился мурза и склонил голову. – Будь твоя воля, не обижу, чем бог послал. Но сперва потолкуем. До тебя, Ермачко, нужа есть. А тады и порешишь со мною и с добром моим. Что есть в челне, забрать посмеешь, коль воля будет. Дары сибирские сбирал царю Иоанну. Проведает, что пограбил их, тебе же хуже. Он на тебя зело серчает.
Знал Ермак, что царь Иван не балует его большой любовью. Нелюбовь взаимной была. Но, пока он вольный казак, на что ему царская любовь?
Понизил мурза голос и почти прошептал:
– Не сыскал ты покуда прадеда славу, колумбову. А наперёд сего, кто ведает? О делах твоих кафских потолковать желаю. Да истинных предков, грешным делом, помянуть. Царствие им небесное… – Дрогнул мурза от тихих слов своих. Но унял страх и закончил. – Не тревожь понапрасну душу. Беды от меня не жди.
* * *
Словно горячий полуденный жар обжёг все члены Ермака, проникая до самых костей. Лицо покрылось багровыми пятнами. Чуть не зарычал от свирепого гнева. Сурово нахмурился и оставил без ответа странные слова татарина. Но, вдруг, схватил его за руку и повёл в сторону от стоявших поблизости свидетелей разговора. Зашёл в скудную тень прибрежного корявого дерева. Отогнал подальше дремавших под ним казаков.
– Не тревожься Ермачко, – повторил муза нетвёрдым голосом. – В скорости проведаешь, пошто сородича твово помянул.
Сжался Ермак, словно пружина. Лицо сильнее налилось кровью, но опять не сказал ни слова в ответ. Тихо стало кругом. Даже унылое стрекотанье кузнечиков перестало нарушало липкую тишину знойного полдня.
От вида Ермака голос мурзы дрожал ещё сильнее:
– Не серчай Ермачко. Я весь в твоей воле. Сруби грешную татарскую голову, да первее выслушай. Поведаю без утайки, но пожди срока, – не без опаски бормотал мурза.
Ещё тревожней и тише стало вокруг. Но, вдруг, в пожухлой траве разом затрещали кузнечики. В предвечернем воздухе – звонко, жарко и душно. Пахло скорой грозой.
Понял мурза, что настал роковой момент. Нужно смирить слабость свою и страх свой. Отступать поздно. Оправдываться бесполезно. Ермак не простит сказанных крамольных слов. Сейчас или никогда!
Глубоко вздохнув, ошарашил мурза Ермака каверзным вопросом:
– Кой твой государь и кой твой бог?
Снова опешил Ермак. От слов таких словно язык проглотил. Вместо ответа опять налилось кровью лицо. Кулаки сжались.
– Не мучься Ермак. Сам тебе поведаю, – прервал раскаленную тишину Тимер-мурза. – Из племени ты жидовствующих, христопродавцев, католических выкрестов. И был бог твой – наш, да не наш… Пошто молчишь? Убей поганого татарина, коли не так. Всё ведаю и скажу, аки на духу – на то чаял встречи с тобою, желая оную пуще всех радостей земных и грехов моих тяжких отпущения.
Аж почти зарычал Ермак от слов таких. Но вдруг обмяк атаман-герой, разбойник бравый и беспощадный. Только и смог прошептать сквозь скрежет зубов и дыханья жар:
– Сказывай, мурза, всё сказывай, кое ведаешь про меня! Не то умертвляю нещадно, раздавлю аки тварь мерзкую, с землей сравняю. Ни бог, ни дьявол не воспретят!
* * *
Помолчал татарин-купец, понял, что теперь спешить ни к чему и рассказ пойдет небыстрый. Никуда теперь Ермак-богатырь от него не денется, покуда не расскажет татарин всего, что знает, что сам видел да от других слышал. А чего не знает, тому бог надоумит. А чей бог – уже не важно.
– Не ведаю доподлинно, кое истинное имя твое Ермак – Ермолай ли, Евсей ли? Много сказов о сём сказывали, да не ведаю коим веру иметь. Токмо, Ермак, не погоняй. Начну издалеча, штоб тебе яснее стало.
Не в праве я, раб божий, ведать – ты ли, брат ли твой Евсей де под пытками насказывал о себе. На допросе оный беглый именем Евсей Тимофеев сын показал, де крещеный он еврей, из католиков. Да сызнова сгинул сей беглый неведомо куда.
От тайного человека получил я наказ главного царева слуги Скуратова-Бельского, по прозванию Малюта – шайтан его пестовал. Сам истинный шайтан! А наказ сей тайный – сыскивать да донести до тебя зело великую жажду Малюты послать тебя, дабы изведал ты неведомы покуда земли за Урал-камнем и дале.
Дрогнули, встрепенулись широкие плечи Ермака, но совладал собою, вида не подал, лишь сдвинул густые брови да слушать сталь прилежнее.
– Не тщусь доподлинно сказывать. Слыхали мы, что ты де итальянский католик, тайно присланный в Русь нашу через Тавриду Папой либо евойным кардиналом. Сказывали, что около ста лет тому в ту же Кафу от мора голодного де добралось семейств несколько из Генуи. В числе их и некий Готлиб Коломбо, крещеный еврей с семейством. Был из чад ево сын Тимоти – истинный отче твой, Ермолай Тимофеевич. А ты внучатый племянник великого Колумба.
Аще ведаем, Ермак, велено тебе служить богу твоему и наместнику его – Папе католическому, коего прозывают римским. Да ты горделиво возомнил, что наместник тот далече, и избрал себе волю казацкую, предался разбоям и грабежам.
Пора рассеять сомнения изумлённого читателя. Туманна история Ермака. Не счесть в ней белых пятен. Наговорил мурза много слов. Что из них правда, а что слухи да пересуды – нам уже не узнать. Потому просто вернёмся к нашим героям. Пусть сами про всё судят да решают. А мы постоим в сторонке.
* * *
Не мог стерпеть атаман таких откровений. Многие слова мурзы сильно смутили его.
– Путанно вещаешь татарин! Не твово скудного умишка дело сие. Засунь домыслы в глотку свою поганую, да аще вернее – глубже с иного края – в жопу! – воскликнул возмущённый Ермак.
Замолк мурза ненадолго. От резких слов Ермака широкое скуластое лицо покрылось мелкими каплями пота. Перевел дух, обтёр рукавом испарину со лба и продолжил в полголоса:
– Не серчай Ермачко. Путанно вещаю, ибо много сие с чужих слов. Покуда до меня дошедши, скривиться могло. Однако же корни твои кафские и колумбовы ни крохи сумлений не внушают.
Молчал Ермак минуту-другую. Думал, что ответить на дерзкий рассказ татарина. Гневаться ли сильнее прежнего или, признав правоту его, хоть частичную, сменить гнев на милость и искать выход из затруднительного положения.
Молчал и мурза. Но, решив, что гнев Ермака утих, стал рассказывать дальше, чтобы войти в доверие сурового атамана.
– Опосля взятия Казани доблестной ратью царя Иоанна и пришествия сего града в Русь великую, порешил я служить верой и правдой государю нашему. Принял Христову веру. Однако переменчивы нравы Иоанновы. Дабы избежать царской опалы, довелось уйти в купеческое сословие. Съехал я в Касимов-град, в коем худо-бедно промышлял по купеческому делу…
Ермак слушал его в пол-уха, а сам размышлял, как быть со слишком осведомлённым татарином.
– Кратче бреши мурза! Доколь на пекле тебе внимать стану?
– Прости мою душу грешную, атаман, за речь мою. Иначе тяжко тебе разуметь. Коварен наш государь и неведом наперёд сего нам рабам грешным, – продолжал мурза. – В сию же пору, почитай лета три тому, сбирался я в великое странствие во Китай-страну по купеческому делу. Путь держал из Касимова по Оке и Волге до Астрахани. По морю Каспию и дале великим путём шёлковым... Но сей сказ зело долог. Опосля, коль дозволишь, поведаю тебе.
– Мудрено вещаешь мурза. Брехать горазд. От меня-то что за нужа? И пошто должен миловать за крамольны речи твои и отпущать с поклажами? Доколе още терпеть словомудие твоё? – сердито отвечал Ермак.
Помолчал немного мурза и продолжил.
– До великого государя мне надобно. В скорости поймёшь, по коему делу. Не ведаю, пособит ли теперича сродник мой касимовский хан Семеон Бекбулатович. Был он в чести у царя Иоанна, да за три лета много смениться могло. Однако зорко зрит наш бог православный. Да не покинет меня грешного. Имеется и запасный ход к государю, коли потребно станет. Ведом мне опричник бывший, конюх государев – Фетка Суря. Слыхивал я, и поныне верен да люб ему. А дело моё к государю великой важности…
* * *
Понял мурза, что Ермак немного успокоился, и можно сказать ему о самом наболевшем. О том, что привело к нему.
– Сказывал я, сколь переменчив нрав государев. Краткую добродетель сменяли ненависть и расправы пуще прежних. Божья Русь погрязла в смутах и шатаньях, изменах и клеветах, пытках и убиениях невинных.
Не токмо он виною во нраве буйном и власти душегубной. Люд Московии – подлый от века, доныне и впредь – завсегда раболепно молил его вратиться к воле жёсткой и коварной. Карай виновных и невинных – дабы токмо не покидал их, слепо преданных, убогих и жалких рабов. Вожделеют холопы рабской любовью к тиранам и душегубам, да не верует мягким и праведным. Что есть добро – не ведают. А кто ведает? Один лишь бог, да не каждого вразумит. Редок на Руси добрый человек. Посему и мы редко добры…
Прервался мурза перевести дух. Блеснули влажные глаза. Ермак только ухмыльнулся.
– Зело хворает Русь наша, почитай, без надежи вовсе, – продолжил мурза. – Потребно исцелить её, направить на путь праведный. Смирить надобно смятенного духом государя, погрузившего в кровь половину Руси. Ты ж атаман-казак, не холоп жалкий, надлежит разуметь. Спасти Россию-матушку – нужа зело велика!
Нужный путь бог правит. Бог пути кажет. Да без нас, грешных, сам бог не сладит. Пособить надобно набрать силу державную. Добром – не злом. Скрепить и расширить Руси величие! Отсель до колумбовых далей. Довелось и мне, грешному, те дали лицезреть малость. Поведаю тебе, коль пожелаешь. Есть и иная пособница в деле праведном. Вскорости о ней поведаю…
Ай да мурза! Не купец, а глашатай исторической мудрости и справедливости! Наивной? Возможно.
* * *
От горячих крамольных слов своих волновался мурза, аж снова потом прошибло. Лицо опять покрылось мелкой испариной.
Совсем озадачили Ермака страстные речи его. Вовсе не глуп атаман, но хитёр. Став во главе казачьей вольности, не часто задумывался о «высоких материях». Больше думал о простых материальных проблемах. А хитрости было не занимать. Не татарской – русской или какой ещё.
Не знал, что ответить и думал пока: «Вещай, вещай, мурза. Твоими устами да мёд пить. Мы люди простые. Свой барыш и корысть сами ведаем и сами порешаем». Но, не желая показать смущение от откровений мурзы, перевёл разговор на другое:
– Доколе будешь кривить, басурман, речами путанными! Молвишь, ты де крещеный, Иуда? Собратьев предал. Коему ж богу ты веруешь – Аллаху басурманскому либо господу нашему Иисусу Христу? Да есть ли бог в тебе, и был ли ты государевой служкой?
Лишь на миг сверкнули искры в раскосых глазах татарина, но не скрылись от Ермака. Ответ прозвучал взволнованно и резко:
– Един наш бог православный, а наместник его на земле нашей – царь Иоанн Великий! От бога отказаться – к сатане пристать. В мале бог и в велике бог!
Напряжение в каждом из них нарастало и грозило недоброй развязкой. Но тут круглолицый мурза расплылся в такой улыбке, на какую способны лишь дети татарского племени:
– Ты верно молвил, казак: государев я был человек, им и остался в душе моей грешной. Бог мой – государев бог!
Понял мурза, что в Ермаке, при его строптивости, что-то изменилось. И продолжил:
– В православной Москве нашей про подвиги твои давно ведали да изловить грозили. Но умен, хошь свиреп и коварен, наш государь Иоанн, а слуга его Малюта, хошь жесток, но хитер. И решил Малюта сослужить особую службу Расее-матушке, таясь покуда до поры от государя нашего. – сказал мурза и добавил, – Кому коли не тебе, отпрыску племя колумбова, да атаману дерзкому и удачливому покорить отныне и до веку бескрайнее царство от Югорского и Уральского Камений на восход. Докуда влачится – нам не ведомо. А то и до самых земель колумбовых. И учинить Русь нашу величайшей из государств великих и всех земель господних!
Продолжал уже спокойнее, без пафоса:
– Сказывали, Колумб жаден был да суров и беспощаден. Ты семя его. И коим станешь – на то божья и твоя воля. Однако, окромя тебя надёжи нет. А пособит в сих помыслах и в твоих грядущих деяниях сия вещица…
Мурза отступил на пару шагов и стал снимать с пояса под одеждой шаль, шёлковую, густо красную – этот цвет на Руси издавна киноварью зовётся – покрытую цветами неведомыми и узорами затейливыми.
– Бери, что тебе любо. Раздень, разуй меня, воля твоя, а шаль отдать не властен. Великому государю привезти должен. Шаль сия – дар мне от ламы из страны доселе неведомой за Камнями великими, Алтайскими, Саянскими да Байгальскими…
– На кой потребна мне шаль твоя?! – снова не выдержал Ермак.
Мурза продолжил:
– И дал сей лама из дальних мест пророчество: кой человече сбережет шаль в целости, станет властелином великой страны за Югорским и Уральским каменьями. А коль утеряет шаль, сие чудо дивное – обречет страну свою на разорение и лишения до скончания многих веков.
Не поверил Ермак странным и непонятным словам татарина, но любопытно стало:
– Кои неведомы страны? Отколь про оные разумеешь? Поди врешь, басурманское семя! Стерплю тебя малость от скуки знойной, а опосля – пеняй на себя.
Не смутился мурза и начал сказывать пока не долгую свою историю.
* * *
– Пошукали мы тебя на Волге, да времени было в обрез и в другие места надобно. Как вертался, враз и вспомнил – дело сие малютово доделать. Иначе худо мне будет и тебе несдобровать. Всех достанут, всюду сыщут.
– Припозднился мурза. Сказывали, преставился де раб божий Малюта. Лишил и тебя бремени от обузы государевой.
– И я слышал. Сказывали, погибох де воевода дворовый при штурме ливонской крепости от рук единоверцев твоих... ладно, ладно, молчу – бывших. Аще проведал я, что Малюта на смертном одре, в бреду ли, в уме ли половинном такое речил. Не пословно, а, как слышал и памятовал:
«Дело мое государево жить будет во веки многие. Ибо не мочно царю без грозы быть. Дело опричное да святое буде шириться и полниться по всея Руси, в рубежах нынешних и в грядущих. Придут цари и уйдут цари. А подвалы мои пытошные – сто крат уширятся да углубятся. Да быть по сему во многие века на Руси!» – молвил и дух испустил…
Да, напророчили нам мурза и Малюта! Кто бы мог предполагать? Сбылось почти всё и почти так.
– Посему нам, Ермолаюшка, воли вольной не будет. Сильны, долги да беспощадны руки государевы. Всюду сыщут да покарают. Меня хилого и тебя могучего. Прими посему всё, что молвлю, аки долг пред державою, перед богом. Исполни с честью и славой. Послужи государю нашему, богу нашему и единому.
Замолк на миг мурза и продолжил:
– Коль не внял чего доселе, растолкую. Ведомо мне, что за каменьями Югорскими да Уральскими есть страна без края – Сибирское ханство великое. Много сказывал мне о нём мудрый человек, лама тибетский, даровавший шаль чудесную. Почитай, половину страны сей прошёл я в три лета до каменьев алтайских, саянских, байгальских. Поведаю после, коль велишь. Идти тебе надобно к государевым людям братьям Строгановым. Они укажут путь-дорогу. А там, как бог даст.
Снова замолк татарин. Звенящую зноем тишину нарушило далёкое, едва слышное урчание грома.
– Ты не первый христианин ступишь на землю сию, – молвил мурза. –Однакож суждена тебе богом и государем нашим особа честь – победить антихристову и идольскую власть и путь широкий на восход проторить. Русь святую продлить безмерно и величие бескрайним сделать. Суждено искупить тебе делом святым ересь братьев твоих жидовствующих, смуту новгородскую и псковскую сеявших. Сие и есть на тебе государев и божий промысл!
Внимали мы излияниям души и сердца мурзы. Странновато выглядит то, что Тимер-мурза, чистокровный татарин, проецирует право завоевания его родного Казанского ханства на все прочие территории к востоку от него. Ну, да бог с ним, не знаю которым, с нашим мурзой! Сознание человека загадочно и непредсказуемо.
Притомился мурза от речей своих. Помолчал с минуту, пот утирая. Глянул по сторонам. Знойное лето, хоть на выдохе, а жар к вечеру не спадал. Травы кругом пожухли. Воздух сухой и жгучий. Дождя давно не было. Всё живое истосковалось по влаге небесной. Даже Волга обмелела и обнажила сухие песчаные берега. Небо темнело, обещая скорою грозу в ночи грядущей.
– Коль желаешь, – продолжил мурза – могу поведать, коим путём добыл я шаль чудодейственную. Долгий будет сказ, да и ночь долга. Поведаю, дабы пуще убедить в истинной правде моей да в шали дивной чудодействии.
* * *
Смягчился суровый Ермак, хоть вида не подал. Строгость свою поумерил. Заговорил его мурза, обволок татарским обаянием. Сильно озадачил – как с ним поступить? И как самому быть? Какое принять решение?
Обуяли его сомнения. Если послушаться мурзу, поладить с царём, какая возможность появится убивать и грабить на просторах сибирских! Слышал он, что поморы и другие странники рассказывали о богатствах несметных и пушных изобилиях. Не чета этой Волге с купцами жадными и перекупщиками. Всё своими руками добыть можно.
Решил атаман слушать дальше. Иных дел не было. От своих казачков, кроме как про баб, взятых на прокат у соседей-кочевников, ничего путного не услышишь. Обрыдло всё это, а мурза сулит ему новые горизонты. Пожалуй, обдумать надо, а там видно будет. Забурлила в нём и колумбова кровь…
Время шло к вечерней трапезе. Повёл мурзу подальше от любопытных глаз в свой богатый шатёр. Проникся нежданным интересом к нему, ожидая нового сказа. Хоть незваный гость и татарин, но не часто такого встретишь. Слушать – не говорить. Можно стерпеть. И думать не мешает. А думать есть о чём…
Потчевал Ермак:
– Ты нынче нашему богу подвластен. Забудь заветы Корана. Кумыс в заводе не держим. Пей всласть, что бог послал – вино заморское. Вкушай вяленую кабанятину. Бог наш добрый, токмо насчёт жён поскупился. Да мы недостачу на воле наше казачьей восполняем, – хмыкнул Ермак и продолжил. – Давеча царёвы слуги полонённу басурманску княжну сплавляли в верха. Пограбил маленько и княжну приглядел. Довелось ей погостевать у меня вволю. Любы стали ей и казачки мои. По сию пору кочует по шалашам. Шалашовкой прозвали…
Икнул мурза, но смолчал. Потом, обретя дар речи, ответил:
– О скоромных яствах верно молвил, Ермак. Ныне я во христовой вере, не гнушаюсь запретным харамом. С раннего утра во рту крохи не держал.
И жадно принялся за еду.
* * *
Разбухший огненно-рыжий шар, теснимый розовой ватой облаков, отражался в темнеющей реке и клонился к горизонту. Он вот-вот зашипит, как горящая головня, брошенная в воду. По другую сторону небосвода уже грудились и темнели свинцовые тучи. С нарастающей силой налетали вихри жгучего ветра и нестерпимо горячего песка раскалённой приволжской степи. Суслики, что целыми днями стояли столбиками у своих норок, вдруг засуетились и попрятались в них.
Песок набивался в уши и скрипел на зубах потревоженных казаков, спешивших к своим убогим шатрам и шалашам. Добротный атаманский шатёр и тот дрожал от порывов ветра. Во внезапно наступившей в предчувствии разгула стихии звенящей тишине слегка погрохатывал ещё не близкий гром. Тёмное небо над степью озарялось всполохами далёких молний.
Первый настоящий гром прогремел за шатром Ермаковым. Ещё робкие, долгожданные струи небесные омыли его. Ермак с мурзой, помолившись, перекусили, изысканной атаманской снедью, да винами заморскими из разных бурдюков. Удобно уселись на мягком ковре, готовясь к долгому сказанию и слушанью.
Ветер стих. Дождь делался сильнее и гуще, пока не хлынул сплошным потоком. Он без разбора нещадно лупцевал по шатрам атаманов и убежищам прочих казаков. Громы и молнии крепчали и близились. Сотрясали всё вокруг и освещали на миг испуганную природу. А с нею перепуганных и беспомощных в своих жалких укрытиях казачков. Те лишь крестились и шептали молитвы, какие помнили. Сквозь шум дождя до атаманского шатра доносились испуганные вскрикивания «Господи помилуй!»
Мурза молчал и всем своим сжавшимся телом не выражал храбрости духа. При громких раскатах грома вздрагивал и бормотал: «Ай! Ай! Уймись шайтан треклятый! Сохрани бог!»
Ермак посмеивался, подливая в чарки крепкого вина.
– Гроза – милость божья. Казачки мои смелы токмо в кровавом бою, рубить и терзать твово брата басурмана и прочих нехристей, однакож пред силой небесною лишь твари дрожащие.
Тем временем гроза усиливалась, а внутри шатра давешнее напряжение снизилось. Гроза будет грохотать и сверкает, покуда ей не надоест; успокоится и поползёт дальше. А пока продолжала пугать ермаковских казачков и прерывать мурзу на полуслове.
Глава 2
в которой татарский мурза правдиво рассказывает о своих приключениях в Сибири
* * *
Гроза разгулялась в полную силу. Частые всполохи молний сопровождались близкими раскатами грома. На мгновения освещали нутро шатра и дрожащий от грома ночной светильник. Вдруг, шум чуть стихающего ливня прервал особенно сильный и продолжительный раскат грома. Перед тем, почти в одно время, под светом небывало яркой молнии засветилось, заблестело шатровое убранство. Даже Ермак содрогнулся могучим телом, а мурза, распластавшись, плюхнул плоским лицом в мохнатый ковёр.
Так длилось не долго. Постепенно гроза усмирялась. Молнии сверкали не так ярко, а гром делался тише. Это уже не мешало мурзе Тимеру начать свой неспешный рассказ, а лишь придало ему драматическую остроту.
Стихия природы вторила сильным сомнениям Ермака. Думай казак, решай! На карту поставлено много. Риски велики и соблазны не малые.
Мурза стал рассказывать Ермаку удивительную историю о своих странствиях и о поисках чудодейственной шали. Тот начинал слушать его с нескрываемым любопытством и живым интересом к неведомым ему местам. Но иногда взгляд упирался в одну точку на внутренней поверхности шатра, и он погружался в свои думы.
– Внемли, Ермачко, речам моим, коль аще сумления гложут.
И начал свой долгий рассказ:
«Как поминал доселе, добрался плывучем караваном до моря-Каспия. Одолел без штормовых невзгод и перебрался на караван верблюжий. Двинулся дале по проторенной большой «шёлковой дороге», аки прозывают сей путь.
Долго ли кратко – через раз, два, три.., кажись, дён десять пути – миновали аулы и кишлаки, грады малые и грады поболе. Кой-какие базары были. Помалу наш товар на заморский меняли. Стезёй пыльной и знойной, с торговлей попутной, меж других караванов – достигли, хошь не скоро, каменна града Самарканда. Стали большим привалом опочивать в караван-сарае.
