Kitabı oxu: «Вокруг света за 72 дня»

ГЛАВА 1
ИДЕЯ КРУГОСВЕТНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ

Откуда взялась эта идея?

Иногда трудно точно сказать, что порождает какую-либо идею. Идеи – это самое главный товар, которым торгуют газетные авторы, как правило, их весьма немного, но иногда запасы их пополняются.

Эта мысль посетила меня в одно из воскресений. Большую часть дня и половину ночи я мучилась в тщетных попытках придумать какую-нибудь тему для газетной статьи. Таков уж мой стиль – придумывать ее в воскресенье и откладывать до ее одобрения или неодобрения моим редактором в понедельник. Но в тот день у меня ничего не получалось, и в три часа утра, совершенно обессилевшая и с раскалывающейся от боли головой, я ткнулась в подушку. Наконец, утомленная и раздраженная своей медлительностью в поисках нужного для недельной работы сюжета, я подумала: «Хотела бы я сейчас быть на другом конце света!»

– А почему бы и нет? – последовал мысленный ответ. – Мне нужен отпуск, почему бы мне не попутешествовать по миру?»

И тут, как вы, наверное, уже с легкостью догадались, одна мысль последовала за другой.

Идея кругосветного путешествия понравилась мне, и я добавила: «А если бы мне удалось сделать это так же быстро, как Филеасу Фоггу, то мне тем более стоит поехать».

Затем я поразмышляла о том, можно ли совершить такую поездку за восемьдесят дней, после чего сладко заснула – с твердым намерением до возвращения в свою постель выяснить, можно ли побить рекорд Филеаса Фогга.

В тот день я пошла в офис пароходной компании и ознакомилась с расписаниями. Удобно устроившись, с большим волнением изучила их, и если бы я нашла эликсир жизни, я бы никогда не чувствовала себя лучше, как в ту минуту, когда у меня зародилась надежда, объехать всю Землю за восемьдесят дней – вполне осуществимо.

С некоей робостью предстала я перед своим редактором. Я боялась, что он подумает, что эта идея слишком дика и фантастична.

– Ну, как, есть у вас какие-нибудь идеи? – спросил он, когда я уселась у его стола.

– Есть одна, – тихо ответила я.

Он сидел, поигрывая своим пером, терпеливо ожидая, когда я продолжу, и тогда я просто выпалила:

– Я хочу объехать весь мир!

– И? – произнес он вопросительно, его глаза улыбались.

– Я хочу совершить кругосветное путешествие за восемьдесят дней или меньше. Я думаю, что смогу побить рекорд Филеаса Фогга. Могу ли я попробовать?

К ужасу моему он ответил мне, что редакция уже обсуждала этот проект и участие в нем мужчины. Тем не менее, в качестве утешения он сказал мне, что лично он согласен, чтобы я поехала, а потом мы обсудили этот вопрос с управляющим.

– Для вас это устроить никак невозможно, – таков был его ужасный вердикт. – Во-первых, вы женщина, и вам нужен кто-нибудь, кто защищал бы вас, но даже если бы вы могли путешествовать в одиночку, вам пришлось бы нести столько багажа, что именно тогда, когда вам потребуется действовать быстро, он наверняка будет задерживать вас. И, кроме того, вы говорите только по-английски, так что дальнейшее обсуждение бесполезно – никто, кроме мужчины не сможет этого сделать.

– Очень хорошо, – сердито ответила я. – Посылайте этого человека, и я в тот же день отправлюсь от другой газеты и обгоню его.

– Да, я полагаю, вы бы сумели, – медленно проговорил он. Я бы не сказала, что именно это повлияло на их решение, но я твердо знаю, что до того, как мы расстались, я была рада данному мне обещанию, что если кому-нибудь и поручат совершить такое путешествие, то этим человеком буду именно я.

После того, как договоренность была достигнута, появились другие – не менее важные новостийные проекты, посему эта довольно и эта довольно непрактичная идея на некоторое время отошла в сторону.

Одним сырым и холодным вечером, год спустя после этого разговора, я получила небольшую записку с просьбой немедленно прийти в редакцию. Такое приглашение, да еще и столь поздним вечером, так удивило меня, что я вполне достойна прощения за то, что в течение всего времени по пути в редакцию я пыталась угадать, в чем я провинилась.

Я вошла и, усевшись напротив редактора, стала ждать, пока он заговорит. Он поднял глаза от лежавшей перед ним бумаги и спокойно спросил: «Вы можете начать свое путешествие послезавтра?»

– Я могу начать сию минуту, – ответила я, изо всех сил стараясь унять бешеный стук своего сердца.

– Мы подумывали о том, что вам бы стоило завтра утром сесть на «Сити оф Пэрис» – с тем, чтобы у вас был достаточный запас времени на то, чтобы попасть на почтовый поезд из Лондона. Есть вероятность того, что «Августа Виктория», которая уходит послезавтра, попадет в шторм, и вы не сможете воспользоваться им.

– Я попытаю счастья на «Августе Виктории» и сохраню один день, – ответила я.

На следующее утро я отправилась к Гормли, модной портнихе, чтобы заказать себе платье. Я приехала к ней после одиннадцати, и мне потребовалось лишь несколько минут, чтобы рассказать ее о том, что мне нужно.

Я привыкла считать, что для того, кто в правильном направлении применяет нужное количество энергии, нет ничего невозможного. И когда я хочу, чтобы все было сделано, что всегда случается в самый в последний момент, и слышу такой ответ: «Уже слишком поздно. Я почти не уверен, что это можно сделать», я просто отвечаю:

– Глупости! Если вы хотите это сделать, вы можете это сделать. Вопрос лишь в том, хотите ли вы это сделать?

Я еще никогда не встречала такого мужчину или женщину, которая, не будучи уязвленной таким ответом, не добилась бы наилучшего результата.

Если мы хотим получить что-нибудь от других или сами хотим что-либо сделать для себя, не должно быть и капли сомнения в том, что задуманное свершится.

Итак, я пришла к Гормли, я сказала ей: «Я хочу платье к сегодняшнему вечеру».

– Прекрасно, – беззаботно ответила она, так, словно ей каждый день приходится шить для какой-нибудь юной леди заказанное ей платье всего за несколько часов.

– Я хочу такое платье, которое я могла бы носить в качестве повседневной одежды в течение трех месяцев, – добавила я, а затем оставила ее в покое.

Извлекши несколько разных видов ткани, она, разложив их красивыми волнами на небольшом столе, некоторое время рассматривала их через стоявшего перед ней трюмо.

Он не нервничала и не суетилась. И все то время, пока она изучала эти разнообразные ткани, она продолжала вести легкую и непринужденную беседу. Спустя пару минут она выбрала простое синего цвета сукно и шотландку из верблюжьей шерсти – самую прочные и удобные ткани для платья путешественника.

Прежде чем я покинула ее, возможно, около час, у меня состоялась первая примерка. Когда же около пяти я вернулась на вторую, платье уже было закончено. Я сочла эту расторопность и аккуратность хорошим предзнаменованием – в полной мере соответствующим самой сути задуманного путешествия.

После визита к Гормли я отправилась в ателье и заказала ольстер ¹. Затем, перейдя к другой портнихе, я заказала более легкое платье, чтобы носить его там, где я встречу лето.

Решив ограничить количество своего багажа до минимума, я купила лишь один саквояж.

Вечером мне оставалось лишь написать несколько прощальных слов своим друзьям и упаковать саквояж.

Его упаковывание стало самой трудной задачей в моей жизни, ведь так много нужно было втиснуть в такое малое пространство.

Я впихнула в него все, кроме своего второго платья. Решений у этой задачи было два – либо добавить к своему багажу еще один пакет, либо объехать весь мир в одном-единственном платье. Я всегда ненавидела пакеты, поэтому я пожертвовала этим платьем, но зато, взяв прошлогодний шелковый лиф, я, после значительных приложенных к его сжатию усилий, сумела вжать его в свой саквояж.

Я думаю, что я одна из самых суеверных в мире девушек. За день до того, как решение о моей поездке было утверждено, мой редактор рассказал мне, что он видел плохой сон. Будто бы я подошла к нему и сказала, что буду участвовать в скачках. Сомневаясь в моих жокейских способностях, он решил не смотреть и отвернулся. Он слышал звуки игравшего, как обычно бывает в таких случаях оркестра, и аплодисменты приветствующей дошедших до финиша соревнующихся публики. А затем я подошла к нему, заплакала и сказала: «Я проиграла».

– Я знаю, что означает этот сон, – сказала я, когда закончил. – Я буду собирать новости, а кто-то будет мешать мне.

Когда на следующий день мне сказали, что мне предстоит объехать весь мир, меня объял ужас. Я боялась, что само Время выиграет эту гонку, и что я не совершу этот тур ни за восемьдесят дней, ни за меньшее время.

Не легче я себя чувствовала и после того, когда мне сообщили, что мне следует закончить путешествие в кратчайшие сроки и по возможности в эту пору года. Почти год я страдала от сильных головных болей и лишь неделю назад я обратилась к некоторым видным врачам, опасаясь того, что мое здоровье ухудшилось из-за слишком интенсивной работы. Фактически, я работаю в газете около тех лет, и за все это время у меня даже дня отдыха не было. Неудивительно, что я воспринимала эту поездку как невероятно восхитительный и очень необходимый мне отпуск.

Вечером накануне отъезда я зашла в редакцию и получила 200 фунтов стерлингов золотом и ассигнациями Английского банка. Золото я положила в карман, а банковские ассигнации – в замшевый мешочек, – его я повесила на шею. Кроме того, я взяла несколько американских золотых монет и бумажных купюр – для использования в разных портах – чтобы узнать, насколько известны американские деньги за пределами Америки.

На дне моего саквояжа лежал специальный паспорт, за номером 247, подписанный Государственным секретарем США Джеймсом Г. Блейном. Кто-то предположил, что револьвер может стать хорошим компаньоном этому паспорту, но я настолько сильно верила в то, что мир будет также доброжелательно относиться ко мне, как и я к нему, что я решила не вооружаться. Я знала, что если я буду правильно себя вести, я всегда встречу того мужчину, который с готовностью защитит меня, будь он американцем, англичанином, французом, немцем или кем-либо еще.

В Нью-Йорке я могла купить один билет на всю поездку, но учла то, что в случае необходимости мой маршрут мог измениться практически в любом месте, так что единственным билетом, который я предъявила по отъезде из Нью-Йорка, был моим билет в Лондон.

Я пришла в редакцию, чтобы попрощаться, и тут выяснилось, что никакого заранее спланированного маршрута моего турне нет, зато есть некоторые сомнения относительно того, отправляется ли каждую пятницу вечером из Лондона в Бриндизи тот самый почтовый поезд, на котором я собиралась продолжать свое путешествие. Точно так же никто не знал, уходит ли на той неделе, когда я прибуду в Лондон, тот нужный мне пароход в Индию или Китай. В результате вышло так, что когда я прибыла в Бриндизи и обнаружила, что корабль уходит в Австралию, в тот момент я была самой удивленной девушкой в мире.

Я последовала за отправленным в офис пароходной компании человеком для того, чтобы попытаться составить и уточнить расписание, в общем, сделать так, чтобы все было хорошо. Насколько эти усилия оправдались, вы узнаете чуть позже.

После моего возвращения меня часто спрашивали, сколько одежды я носила в своем единственном саквояже. Одни думали, что еще одно такое же платье, другие полагали, что шелковое, поскольку оно занимает немного места, а третьи спрашивали, не покупала ли я того, что мне было нужно в посещенных мной портах.

Никто не знает, какими возможностями обладает обычный саквояж, пока жестокая необходимость не заставит его привлечь всю свою изобретательность, чтобы уменьшить каждую вещь до наименьшего, на который она была способна, объема. О себе скажу так – в свой саквояж я смогла уложить две дорожные шляпки, три вуали, пару тапочек, полный набор туалетных принадлежностей, чернильницу, перья, карандаши и бумагу, булавки, иглы и нитки, халат, теннисную блузу, небольшую фляжку и чашку для питья, несколько полных комплектов нижнего белья, множество новейших носовых платков и рюшей, а также весьма увесистую и совершенно незаменимую банку холодного крема, – чтобы сохранять свое лицо во всех климатах, с каковыми мне предстояло столкнуться.

Эта самая банка была проклятием моей жизни. Мне постоянно казалось, что она занимает в саквояже намного больше места, чем все остальное, и всегда лежит так, чтобы помешать мне закрыть его. Свои плечи я покрывала накидкой из водонепроницаемого шелка – это единственная вещь, которую я взяла с собой для спасения от дождя. Опыт показал, что я взяла с собой намного больше, чем могла бы взять. В каждом из портов, где я бывала, я могла бы купить что-нибудь из готового платья, за исключением, возможно, Адена, но поскольку лавок я не посещала, то и сказать по этому поводку мне нечего.

А вот как быть со стиркой во время такого быстрого вояжа? – эта проблема очень беспокоила меня еще до его начала. Я думала, что лишь один или два раза в течение своего путешествия я смогу воспользоваться услугами прачки. Я знала, что в поезде сделать это будет невозможно, но ведь самые длинные поездки по железной дороге ограничивались двумя днями поездки от Лондона до Бриндизи, и четырьмя днями от Сан-Франциско до Нью-Йорка. На атлантических пароходах прачек нет. На пароходах «Peninsular and Oriental Steam Navigation Company», обычно именуемыми «P&O» и курсирующими между Бриндизи и Китаем, интендант каждый день устраивает такую стирку, которая могла бы ошеломить даже самую большую прачечную Америки. Несмотря на то, что на самих пароходах не стирают, в каждом из портов, в которых они останавливаются, есть множество знатоков, жаждущих показать, на что способна «Orientals» по части стирки. Шести часов вполне достаточно для них, и если они обещают, что работа будет сделана к определенному времени, они сдадут ее минута в минуту. Возможно, причина в том, что им самим одежда не нужна, но зато они в полной мере ценят те деньги, которые они должны получить за свой труд. Их цены по сравнению с ценами прачечных Нью-Йорка, удивительно низки.

Но – хватит обо всех этих хлопотах. Если вы путешествуете просто ради путешествия, а не для того, чтобы производить впечатление на своих попутчиков, вопрос, что с собой взять, решается очень просто. Однажды – в Гонконге, где меня пригласили на официальный ужин, я пожалела, что на мне не было вечернего платья, но утрата этого ужина – сущая мелочь по сравнению с теми тревогами и заботами, которые я имела бы, возя с собой целую кучу сундуков и разных коробок, и которых мне, по счастью, удалось избежать.

ГЛАВА 2
ПУТЕШЕСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

В четверг, 14-го ноября 1889 года, в 9 часов,40 минут и 30 секунд утра, я начала свой кругосветный тур.

Те, кто думают, что эта ночь – лучшая часть суток, и что утро создано именно для сна, знают, как некомфортно они себя чувствуют, когда по какой-то причине им приходится вставать… ну, например, ради молочника.

Я перевернулась несколько раз, прежде чем решила оставить свою постель. Будучи еще совсем сонной, я задумалась – почему кровать намного уютней, а тот пропавший сон, который мог бы закончиться опозданием на поезд, намного слаще именно тогда, когда на службу идти не надо? Я пообещала себе, что по возвращении я когда-нибудь притворяюсь, что срочно нужно встать, чтобы иметь возможность испытать удовольствие от потери сна, но при этом ничего не потеряв. Я снова сладко задремала, но потом, внезапно обеспокоенная вопросом, хватит ли у меня времени, чтобы успеть попасть на корабль, я тотчас соскочила с кровати.

Разумеется, я очень хотела ехать, но в блаженном бездействии мне думалось, что вот если бы хоть кто-нибудь из тех хороших людей, которые тратят столько времени на придумывание разных летательных аппаратов, уделят хоть капельку своей энергии тому, чтобы изобрести такую систему, благодаря которой все пароходы и поезда всегда будут отчаливать или отъезжать в полдень или несколько позже, тем самым они оказали невероятное удовольствие страдающему человечеству.

Я попробовала чего-нибудь съесть, но для завтрака то был слишком ранний час. Пришла пора прощаться. Быстро расцеловав своих родных, я опрометью слетела вниз по лестнице, изо всех сил пытаясь преодолеть тот твердый комок в своем горле, который старался заставить меня пожалеть о предстоящем мне путешествии.

– Не волнуйтесь, – ободряюще сказала я, ведь я так ненавидела это ужасное «до свидания». – Я думаю лишь о том, что теперь у меня есть отпуск и самое приятное время моей жизни.

А затем, чтобы ободрить себя, на пути к кораблю я подумала: «Это всего лишь 28 000 миль, и спустя семьдесят пять дней и четыре часа я вернусь домой».

Потом я попрощалась с несколькими оповещенными заранее своими друзьями. Утро было ясным и солнечным, и все выглядело великолепно, пока пароход стоял на якоре, но только после того, когда их предупредили, что им следует сойти на берег, я начала осознавать, что это значит для меня.

– Будь храброй, – пожимая мне руку, говорили они. Я видела слезы в их глазах, и я старалась улыбаться, – так чтобы их последнее воспоминание обо мне всегда подбадривало бы их.

Но когда прозвучал свисток, и они стояли на причале, а я – на «Августе Виктории», которая медленно, но верно удаляясь от всего того, что я так хорошо знала, вела меня в незнакомые страны незнакомых людей, я чувствовала себя очень одиноко. В голове моей царил туман, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Только семьдесят пять дней! Да, но этот срок казался вечностью, а мир, потеряв свою округлость, казался мне долгим и бесконечным, и… нет, я никогда не вернусь.

Сколько было возможно, я смотрела на стоявших на причале людей. Такой же счастливой, как в иные времена в свое жизни, я себя не чувствовала. Я грустила, прощаясь с тем, что я видела перед собой.

– Я уезжаю, – печально думала я, – но смогу ли я когда-нибудь вернуться?

Страшная жара, пронизывающий холод, ужасные бури, кораблекрушения, лихорадка – вот какими соответствующих моменту вещами был поглощен мой разум, и в конце концов, я почувствовала себя так же, как я предполагаю, должен был себя почувствовать тот, кому, прячущемуся в полуночном мраке пещеры, сказали, что все эти ужасы готовы немедленно сожрать его сразу же, если он осмелится выйти наружу.

Утро было просто чудесным, и бухта никогда не выглядела красивее, чем тогда. Корабль бесшумно скользил по водной глади, а присутствовавшие на палубе люди расселись в своих креслах и разлеглись на своих ковриках в таких удобных позах, словно со всей серьезностью решили наслаждаться всем происходящим, ведь они еще не знали, что спустя мгновение кто-то иной получит удовольствие от них самих.

С появлением лоцмана все бросились к борту парохода, чтобы посмотреть, как он спускается по узенькой веревочной лестнице. Я тоже внимательно наблюдала за ним – он сел в ожидавшую его шлюпку – чтобы вернуться на свой лоцманский катер – и не обратил на нас никакого внимания. Для него это была обычная работа, но я не могла удержаться от мысли – вот если бы корабль тонул, неужели, он бы и тогда ни на кого не посмотрел и никому ничего не сказал?

– Вот теперь началось ваше путешествие, – сказал мне кто-то. – Как только лоцман покидает корабль и капитан берет на себя управление им, вот только тогда и начинается наше плавание, так что можно сказать – теперь вы действительно начали свое кругосветное путешествие.

Что-то в его словах заставило меня вспомнить об этом демоне – морской болезни.

Никогда прежде не совершая морских путешествий, я не могла рассчитывать ни на что иное, кроме как на яростную борьбу с этой напастью моря.

– Вы страдаете морской болезнью? – вопрос был задан сочувственно и очень дружественно, но более ничего не потребовалось – и я бросилась к планширу.

Болезнью? Я наклонила голову и, совершенно не обращая на рокот волн, дала волю своим чувствам.

Люди всегда были бесчувственны к морской болезни. Когда, после того, как убрав слезы с глаз, я обернулась, я увидела улыбки – на лице каждого пассажира. Я заметила, что они всегда находятся на том же борту корабля, где и страдалец, стараясь, так сказать, преодолеть вместе с ним свои собственные ощущения.

Их улыбки никак не затронули меня, а какой-то человек шутливо заметил:

– И эта леди собралась объехать весь мир!

Раздался взрыв хохота – я тоже смеялась вместе со всеми. Но в глубине души я просто поражалась тому, насколько я оказалась храброй, чтобы, будучи такой неопытной, отважиться на морское путешествие. Тем не менее, в конечном результате я нисколько не сомневалась.

И, конечно же, я пошла на ланч. На него отправились все, а некоторые даже несколько поспешно. Я присоединилась к ним, точно не помню, но, возможно, я именно так и сделала. В любом случае, за оставшееся время этого рейса, столько людей в обеденном зале, я ни разу не видела.

Когда ланч был подан, я смело прошла вперед и села по левую руку от капитана. Я была очень решительно настроена жестко противостоять всем своим побуждениям, но в глубине моей души теплился слабый огонек ощущения, что мной управляло нечто намного сильнее моей силы воли.

Ланч начался очень приятно. Официанты двигались совершенно бесшумно, оркестр играл увертюру, капитан Алберс, – элегантный и благодушный, – сидел во главе стола, а его сотрапезники – другие сидящие за его столом пассажиры, приступили к обеду с удовольствием, сравнимым лишь с восторгом рулевого, когда путь его гладок и прекрасен. Я за этим столом, была единственной, кого можно было бы назвать салагой, и я с горечью осознавала этот факт. Так же как и многие другие.

Особенно остро я почувствовала это, пока подавали суп, я мучилась страхом и сомнениями. Я чувствовала, что все вокруг прекрасно, словно неожиданный подарок на Рождество, и я пыталась прислушиваться к восторженным разговорам о музыке, каковые вели мои спутники, но мои мысли были посвящены той теме, которая никогда бы не обсуждалась за обеденным столом.

Меня то знобило, то бросало в жар. Я чувствовала, что не буду испытывать чувства голода даже если вообще не увижу никакой еды в течение семи дней, действительно, я имела огромное и страстное желание не видеть ее, не есть, да и запаха ее не ощущать до тех пор, пока я либо не выйду на берег, либо не найду согласия с самой собой.

Затем подали рыбу, а капитан Алберс как раз дошел до середины одной интереснейшей истории, когда я почувствовала, что я больше так не могу.

– Простите, – тихо прошептала я и выбежала вон. После оказанной мне в одном укромном месте помощи, небольшого отдыха и успокоения разыгравшихся эмоций, я отважилась последовать совету капитана и вернуться к своему незавершенному обеду.

– Единственный способ победить морскую болезнь – заставить себя кушать, – сказал капитан, и я подумала, что средство достаточно безвредно и его стоит попробовать.

Присутствующие приветствовали мое возвращение. Я вновь испытала то неудобное чувство, что я вновь поведу себя как-то не так, но все же я попыталась сдержать себя. Но это состоялось, и я исчезла с той же скоростью, что и в первый раз.

Я снова вернулась. На этот раз, я была более неуверенной, моя решимость несколько ослабла. Но лишь только я села, как увидела добродушный блеск глаз стюарда – он закрыл мое лицо моим носовым платком, и я чуть не задохнулась до того, как перешагнула порог обеденного зала.

Браво, с которым мои компаньоны любезно приветствовали мое третье возвращение к столу, чуть не свело меня с ума. Я была рада узнать, что обед только что закончился, и смело заявила, что он был великолепен!

Затем я сразу отправилась в постель. Друзьями я пока не обзавелась, а потому решила, что поспать будет намного приятнее, чем просто сидеть в музыкальном салоне и смотреть на других – занятых тем же самым – пассажиров в первый же день путешествия.

Я легла спать чуть позже семи часов. Потом мне подумалось о том, что проснувшись, меня вполне бы устроила чашечка чая, но помимо этой мысли и еще каких-то ужасов я ничего более не видела, пока не услышала чей-то бодрый и веселый голос.

Открыв глаза, я увидела рядом с моей постелью стюардессу, одну из пассажирок и стоявшего у двери в каюту капитана.

– Мы думали, что вы умерли, – сказал капитан, увидев, что я проснулась.

– Я всегда сплю по утрам, – смущенно ответила я.

– Утрам! – расхохотался капитан, а вслед за ним засмеялись и остальные. – Так ведь сейчас уже половина пятого вечера!

– Ну, ничего, – добавил он успокоительно, – вы поспали, и пошло вам на пользу. А теперь вставайте и посмотрите, не съешьте ли вы большой обед.

Так я и поступила. Я – без всякого содрогания – съела каждое из предложенных к обеду блюд, и что еще удивительнее, я спала той ночью так, как обычно спят люди, которые весь день провели в активных занятиях на свежем воздухе.

Погода была очень плохая, море бурное, но мне это нравилось. Моя морская болезнь прошла, и хотя меня еще мучила довольно болезненное подозрение, что, несмотря на то, что она исчезла, она все еще может вернуться, мне все же удалось взять себя в руки.

Почти все пассажиры, не желая обедать в общем зале, брали свои блюда на палубу и там, комфортно устроившись в креслах, поедали их с такой с настойчивостью, что со временем это зрелище стало наводить на меня тоску. Одна очень яркая и разумная американская девушка путешествовала одна – она направлялась в Германию, к своим родителям. Она увлеченно занималась всем, что могло доставить ей удовольствие. Она была из тех девушек, которые много говорят, и сама она всегда что-то говорила. Я очень редко, если вообще когда-либо, встречалась с такими как она. На немецком, а также и на английском языке она вполне грамотно могла обсуждать что-либо – начиная с моды и заканчивая политикой. Ее отец и ее дядя были хорошо известными в правительственных кругах лицами, и по манере речи этой девушки было легко убедиться, что она была любимицей своего отца – образованной, прекрасной и женственной. На борту нашего парохода не было ни одного человека, который знал бы о политике, искусстве, литературе или музыке больше, чем эта девушка с волосами Маргариты, и в то же время, никто из нас не был так готов в любое время посоревноваться в беге по палубе, как она.

Я думаю, что для путешественника вполне естественно и никак не преступно желание наслаждаться изучением особенностей характеров его попутчиков. Прошло не так много времени, но каждый из тех, кто там был, все же хоть немного познакомился с теми, с кем он прежде никогда не встречался. Не буду утверждать, что приобретенные во время совместного путешествия такие знания способны принести какую-нибудь пользу, но в тоже время я не буду пытаться настаивать на том, что те пассажиры, которые часто общались между собой, не находили общих интересных и подходящих тем для обсуждений. Как бы то ни было, занятие это совершенно безвредное, а нам было приятно и не скучно.

Я помню, когда мне сказали, что один из наших пассажиров измерял свой пульс после каждого приема пищи, а были они весьма плотными и морской болезнью не страдал, я с трудом дождалась, пока мне на него укажут, чтобы я могла понаблюдать за ним. Если бы он присматривал за моим пульсом, а не за собственным, я бы не могла быть более заинтересованной. С каждым днем я беспокоилась все больше и больше, так что я с трудом сдерживалась, чтобы не спросить его, уменьшался ли его пульс до еды и возрастал ли после, или же был неизменным с утра до вечера.

Затем, почти утратив свой интерес к этому человеку, я обратила свое внимание на другого – он вел учет количества сделанных за день шагов. Но и он, в свою очередь, стал мне менее интересен после того, как я узнала, что одна из пассажирок, – очень терзаемая морской болезнью, – ни разу еще не раздевалась с того дня, когда она покинула свой дом в Нью-Йорке.

– Я совершенно уверена – мы все утонем, – доверительно сообщила она мне, – и я решила утонуть одетой!

После этих ее слов я ничуть не удивлялась тому, почему она так страдала от морской болезни.

Одна семья, которая путешествовала из Нью-Йорка в Париж, везла с собой маленького серебристого скайтерьера с довольно необычной кличкой «Дом, милый дом». К счастью для самой собаки, а также для тех, кому приходилось общаться с ней, они сократили его имя до Хоуми.

Проезд Хоуми был оплачен, но, согласно корабельным правилам, забота о нем лежала на мяснике, чем его хозяева были крайне недовольны. Хоуми не привык к такой суровой жизни, и единственное его счастье было в том, что ему разрешили выходить на палубу. Разрешение было предоставлено с условием, что каждый раз, когда Хоуми будет лаять, он немедленно будет уведен вниз. Я опасаюсь, что многие часы своего заключения Хоуми провел у нашей двери, поскольку при каждом упоминании о крысах, он сразу же начинал энергично копать, сопровождая свои отчаянные попытки короткими и громкими лаями. Каждый день мы с тревогой отмечали, что Хоуми становится все худее и худее. Мы поражались тому похудению, которое постигло его в апартаментах мясника, и, в конечном счете, морской болезни, переживать которую он, как и некоторые из пассажиров, предпочитал в пределах каюты. Ближе к концу рейса, когда нам подали колбасу и с гамбургский стейк, очень многие, так, чтобы никто не слышал, интересовались, видел ли кто-нибудь в тот день Хоуми. В этих перешептываниях звучало столько беспокойства, что иногда мне думалось, что они скорее были больше пропитаны личным беспокойством, а вовсе не симпатией к маленькой собачке.

По мере того, как разные развлечения приедались, капитан Алберс, чтобы порадовать нас, всегда изобретал нечто новенькое. Каждый вечер после ужина он рисовал на карточке несколько строк – по числу сидевших за столом пассажиров. Затем он отмечал одну из них и сворачивал карточку так, чтобы отметки не было видно. После этого карточка пускалась по кругу, и каждый джентльмен вписывал в строку свое имя.

Затем карточка возвращалась к капитану, и, затаив дыхание, мы ждали его вердикта. Тот из джентльменов, чье имя находилось в отмеченной строке, оплачивал общий счет – за сигары или выпивку.

Кроме того, велось много разговоров о том неверном представлении, которое многие граждане других стран имеют об Америке и американцах. Кто-то заметил, что большинство иностранцев не могут сказать, где находятся Соединенные Штаты.

– Есть и такие, которые думают, что Соединенные Штаты – это маленький остров с несколькими домами, – сказал капитан Алберс. – Однажды в мой дом, находящийся возле верфи в Хобокене, из Германии пришло письмо с таким адресом -

«КАПИТАНУ АЛБЕРСУ, АМЕРИКА, ДОМ № 1»

– А я из Германии получил с таким, – произнес самый застенчивый из сидевших за столом джентльменов, он даже покраснел от звука собственного голоса -

«ХОБОКЕН, НАПРОТИВ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ»

Во время ланча 21-го ноября кто-то крикнул, что видит землю. Та быстрота, с которой все, покинув столы, выскочили на палубу, наверняка многократно превышала быстроту спутников Колумба в тот момент, когда они увидели Америку. Не знаю, почему, но я твердо уверена, что рассматривала эту далекую и туманную землю с намного большим интересом, чем самый красивый пейзаж мира.

Всего за несколько минут палубы наполнились множеством взволнованных и возбужденных людей. Словно, остановившись в каком-нибудь порту, пароход взял на борт новых пассажиров. Мы никак не могли понять, как так вышло, что все они, отбыв из Нью-Йорка, наслаждались (?) собственным уединением с того самого дня, как покинули этот порт.

Ужин в тот вечер был очень приятным. В честь тех, кто сходил с парохода в Саутгемптоне, были поданы дополнительные блюда. Семь дней назад, покидая Нью-Йорк, я не была знакома ни с одним из своих попутчиков, но теперь, осознав, что прощание так близко, я очень сожалела о том, что мне суждено расстаться с ними.

Если бы я путешествовала с компаньоном, я бы не чувствовала этого так остро, поскольку у меня, естественно, было бы намного меньше времени на общение с другими пассажирами.

Они были так добры ко мне, что я была бы самой неблагодарной из женщин, если бы не чувствовала, что я оставляю своих друзей. Капитан Алберс, много лет прослуживший морским капитаном на восточных морях, рассказал мне о том, как я должна заботиться о своем здоровье. По мере того как время моего пребывания на «Августе Виктории», истекало, некоторые из моих компаньонов очень мягко подшучивали надо мной, вознамерившейся побить рекорд героя художественного произведения, и тогда я заметила, что я даже поощряю их – это обманчивое веселье помогало мне скрывать свои истинные страхи.

Все пассажиры «Августы Виктории» пришли провожать нас. Мы сидели на палубе, разговаривали или нервно прогуливались до половины третьего утра. Затем кто-то сказал, что катер уже на месте, и мы все вместе бросились к нему. После того, как он пришвартовался, мы спустились на нижнюю палубу, чтобы узнать, кто прибыл и узнать первые новости с суши.

Один человек был очень обеспокоен моей поездкой в Лондон. Он полагал, что именно из-за того, что было так поздно, а скорее, даже слишком рано, лондонский корреспондент, который должен был встретить меня, не появился.

– Я, конечно же, сойду с корабля здесь и благополучно доставлю вас в Лондон, если никто не встретит вас, – протестовал он, несмотря на все мои заверения в том, что я и без сопровождающего чувствую себя прекрасно и в полной безопасности.

Скорее ради него, чем себя, я внимательно наблюдала за вступающими на борт людьми и старалась найти среди них того, кто был отправлен, чтобы встретить меня. Они шли цепочкой мимо нас, и тут этот джентльмен сделал несколько замечаний касательно моего кругосветного турне. Какой-то высокий юноша услышал это замечание и, повернувшись к лестнице, смущенно улыбнулся и посмотрел на меня.

– Нелли Блай? – спросил он.

– Да, – ответила я, протягивая ему руку, которую он пожал, в то же время, интересуясь, понравился ли мне этот рейс, и готов ли мой багаж.

Человек, который так беспокоился за мое одинокое путешествие в Лондон, воспользовался случаем и вовлек корреспондента в разговор. Затем он вернулся ко мне, и с выражением величайшего удовлетворения на своем лице, сказал мне:

– Все в порядке, это он. И если бы с ним было что-то не так, я, все же, непременно проводил бы вас до Лондона. Теперь я спокоен, я знаю, – он позаботится о вас.

Я продолжила свой путь с теплым чувством в своем сердце от встречи с таким хорошим человеком, который был готов пожертвовать своим комфортом ради того, чтобы обеспечить безопасность беззащитной девушки.

Несколько душевных рукопожатий и добрых пожеланий, некоторая сухость в горле, немного взволнованного сердцебиения, несколько чуть поспешных шагов по установленной для едущих в Лондон пассажиров доске, а затем катер отчалил от корабля и, и мы погрузились в ночную темноту.

ГЛАВА 3
ИЗ САУТГЕМПТОНА К ЖЮЛЮ ВЕРНУ

– М-р и миссис Жюль Верн прислали особое письмо с предложением, что, если у вас будет такая возможность, вы бы могли встретиться с ними, – сказал мне лондонский корреспондент, когда мы направлялись к причалу.

– О, как бы я хотела увидеться с ними! – воскликнула я, и, не переводя дыхания, добавила. – Разве можно отказаться от такого приглашения?

– Если вы готовы отказаться от двух ночей сна и отдыха, я думаю, это можно устроить, – тихо сказал он.

– Правда? Ну, если я никуда не опоздаю, тогда я пожертвую и сном, и отдыхом.

– Все зависит от того, удастся ли нам сегодня воспользоваться поездом. Плановых поездов до утра не будет, и, если они не решат запустить специальный почтовый поезд для отложенной почты, нам придется просидеть здесь всю ночь, и у нас не будет времени на то, чтобы встретиться с Верном. Выйдем на берег и посмотрим, какое они примут решение.

Наше судно особым комфортом не отличалось. Единственной его каютой, казалось, была она сама – битком набитая мешками с почтой и багажом и освещаемая лишь одной закопченной лампой. Места, чтобы присесть я не нашла, поэтому все мы, дрожа от влажного и холодного ветра, стояли на палубе и, словно не нашедшие покоя духи, всматривались в серый туман.

Тоскливый и полуразрушенный причал был вполне подходящим местом для такой древней лодки. Я молча проследовала за корреспондентом в какой-то большой и пустой сарай, где несколько сонных людей в мундирах, вид которых свидетельствовал о том, что они спали не раздеваясь, стояли за длинными и низкими столами.

– Где ваши ключи? – спросил меня корреспондент, положив мой единственный саквояж перед одним из этих усталых инспекторов.

– Он слишком набит, чтобы быть запертым на ключ, – ответила я.

– Вы можете поклясться, что у вас нет табака или чая? – поинтересовался инспектор у моего сопровождающего.

– Не клянитесь, – сказала я ему, а затем, повернувшись к инспектору, добавила: «Это мой саквояж.

Он улыбнулся и, сделав на саквояже отметку мелом, отпустил нас.

– Расскажите ему о вашем чае и табаке или заплатите ему», – поддразнила я следующего за нами пассажира, который, одной рукой прижимая к себе бедного, худого и дрожавшего Хоуми, а другой, бешено крутясь и извиваясь в поисках своих ключей, обшаривал свои карманы.

– Он меня знает! – лукаво улыбнулся он.

Закончив с таможней, мы были очень рады узнать о том, что касательно тех пассажиров, которые без промедления хотели попасть в Лондон, было принято решение выделить им пассажирскую карету, которая доставила бы их к особому почтовому поезду. Поезд уже стоял у перрона, так что мы решили войти в вагон и уж там попытаться согреться.

Носильщик взял мой саквояж, а другой – одетый в униформу человек, – извлек огромный ключ и с его помощью отпер вагонную дверь – она располагалась в боковой части вагона, а не с краю, как в Америке. Сделав слишком длинный шаг и при этом, споткнувшись о какой-то выступ в полу, я весьма браво, но очень неуклюже плюхнулась на свое сиденье.

Сделав несколько указаний проводнику, мой эскорт отправился за моим билетом, а я тем временем осмотрела свое английское купе. Небольшое, размерами своими очень сходное с размерами отельного омнибуса, и комфортностью тоже. Посередине находились два оббитых красной кожей кресла, одно – спинкой к паровозу, а другое – к остальным вагонам поезда. По обе стороны от них, были двери, и вряд ли кто мог бы предположить, что неяркий свет, которым освещалось все это помещение, исходил от тусклой лампы, если бы не источаемый ей при этом запах. Осторожно приподняв коврик, я с любопытством заглянула под него, чтобы узнать, что же там такое нужное для английского железнодорожного вагона, чтобы занимать столь такое видное положение. Я увидела нечто совершенно безобидное и похожее на железный люк, но как только я вернула коврик на место, дверь открылась, и проводник, подцепив его за один конец, снял и заменил на что-то другое, сходное и формой, и размером.

– Положите ноги на обогреватель, мисс, так вы согреетесь, – сказал он, и я механически последовала его совету.

Потом вернулся мой компаньон, а вслед за ним и носильщик с большой корзиной, он поставил ее в нашем вагоне. Затем проводник забрал наши билеты. Наклеив на окно лист бумаги, через которую просвечивало что-то вроде «etavirP» ², он вышел и запер за собой дверь.

– А если поезд сойдет с рельс, как мы тогда выберемся? – поинтересовалась я, ведь мне очень не нравилось то, что я теперь взаперти, словно животное в товарном вагоне.

– Ни разу еще в Англии поезда с рельс не сходили, – таков был тихий и горделивый ответ.

– Слишком медленные, – промурлыкала я, и так сладко, что сразу же услышала весьма любезный вопрос о том, не желаю ли я чего-нибудь перекусить.

Устелив, – в качестве скатертей, – свои колени газетами, мы, ознакомившись с содержимым корзины, все оставшееся до прибытия в Лондон время ели и разговаривали о моем путешествии.

Поскольку пассажирского поезда в тот час не ожидалось, людей на вокзале Ватерлоо было немного. Вскоре после того, как наш поезд остановился, проводник открыл дверь и выпустил нас. Затем свои убогие купе покинули и другие наши попутчики. Вновь прощание и пожелания всего самого лучшего, а затем я оказалась в четырехколесном кэбе – лицом к лицу с одним молодым англичанином, который пришел встретить нас и сообщить нам последние новости.

Я не знаю, в котором часу мы прибыли, но мои спутники сказали мне, что день уже наступил. Никогда бы так не подумала. Серый и густой туман, словно призрачный полог, висел над городом. Туман мне всегда нравился, смягчая сильный и резкий солнечный свет, он придавал романтичности и мягкости всему тому, что в противном случае выглядело бы грубо и банально.

– Ну, и как вам наши улицы по сравнению с улицами Нью-Йорка? – таков был первый вопрос, нарушивший молчание сразу после того, как мы покинули вокзал.

– Очень красивы, – ответила я снисходительно, в глубине души очень смущаясь безобразностью улиц Нью-Йорка, несмотря на то, что твердо решила не терпеть никакой, направленной в их адрес, критики.

Проезжая по мосту через Темзу, я видела Вестминстерское аббатство и здание Парламента – их мне показали мои спутники. Я чувствовала, что теперь, в общем, я уже узнала, как выглядит Лондон. Очень многие иностранцы, точно также, бегло, посмотрев Америку и вернувшись домой, писали целые тома об Америке, американцах и американском образе жизни.

Сначала мы поехали в лондонский офис «New York World». Забрав ожидавшие там меня каблограммы, потом я отправился в Американское представительство – за паспортом, как и следовало мне сделать согласно изложенным в каблограмме инструкциям.

Секретарь Представительства м-р Маккормик, вошел в комнату сразу же после нашего прибытия, и после приветствия и поздравления меня с успешным завершением первого этапа моего турне, усевшись за стол, выписал мне паспорт.

Мою свиту попросили отойти в сторонку, – я должна была ответить на несколько важных вопросов. Я никогда еще не получала паспорта, и потому немного нервничала, пытаясь понять, какие такие тайны связаны с этим делом.

– Есть один вопрос, на который страшит любую женщину, и в силу того, что лишь немногие дают на него правдивый ответ, я прошу вас сначала со всей искренностью ответить на остальные, а на этот – отдельно, если только вас не затруднит назвать свой возраст.

– О, разумеется, – засмеялась я. – Я назову вам мой возраст, и на остальные отвечу тоже, я не боюсь, мой компаньон вполне может покинуть свой угол.

– Какого цвета ваши глаза? – спросил он.

– Зеленого, – спокойно ответила я.

Он усомнился в этом, но после небольшой проверки оба джентльмена признали мой ответ правдивым.

Спустя лишь несколько секунд, мы снова оказались на многолюдных улицах Лондона. На этот раз мы отправились в офис «Peninsular and Oriental Steamship Company», где я приобрела билеты, благодаря которым я могла преодолеть, по крайней мере, половину своего турне. А потом мы во весь дух помчались на вокзал Чаринг-Кросс.

Я просто умирала от голода, и пока мой спутник отпускал кэб и покупал билеты, я потребовала меню, а значит, когда он вернулся, его завтрак уже ждал его. Ничего особенного – ветчина, яйца и кофе, но на вкус, все, что нам подали, было восхитительно. Заказ был не очень большой, так что, когда наш поезд был объявлен, я все же задержалась – ровно настолько, сделать еще один глоточек кофе, но потом, чтобы сесть на наш поезд, нам пришлось догонять его бегом.

Только хороший обед может поддержать ваше здоровье. Чашка кофе, которую я выпила в тот день, спасла меня от головной боли. В течение всей этой безумной гонки по Лондону я мерзла отчаянно, моя голова ничего не соображала и временами я никак не могла понять, то ли земля подо мной тряслась, то ли мои мозги подпрыгивали словно мяч. Но потом, уютно устроившись в своем кресле, я отогрелась и стала чувствовать себя намного лучше.

Поезд двигался легко и плавно, и под мерное постукивание его колес я погрузилась в блаженную дрему.

– Я хочу, чтобы вы увидели это – очень красивый вид, – сказал мой собеседник, но я лениво подумала: «Все эти красоты – ничто по сравнению со сном для того, кто за последние сутки даже на минутку не прилег», а потому – очень раздраженно – я ответила ему:

– А вам не кажется, что самое лучшее, чем вы бы могли заняться, так это немного поспать? Вы и так почти не спали, да и сейчас, когда так поздно, все еще на ногах, так что я и в самом деле полагаю, что ради вашего же здоровья вам лучше всего было бы поспать.

– А вам? – спросил он насмешливо. Я же ведь не спала еще дольше.

– Хорошо, признаюсь, я сказало одно слово для вас и два для себя, – рассмеялась я, и мы сразу же успокоились.

– Честно говоря, сейчас, когда я так хочу спать, виды меня совершенно не интересуют, – сказал я извиняющимся тоном. «Вон те английские сельские дома просто восхитительны, а усыпанные ромашками луга (у меня не было ни малейшего понятия о том, были там ромашки или нет), можно сравнить только с теми, что я видела в Канзасе, надеюсь, вы простите меня?» – и я ушла в ту страну, которая так близко соседствует с о страной мертвых.

Я спала легким, счастливым и исполненным мечтами о доме сном, и проснулась только тогда, когда поезд остановился.

– Теперь мы поплывем на пароходе, – сказал мой спутник, подхватывая подаваемые ему носильщиком наши сумки и покрывала.

Небольшая прогулка к пристани привела нас туда, где нас ждал наш пароход. Одни как раз садились на него, а другие напротив, ждали ее отбытия.

Было холодно, но все же я предпочитала быть на палубе, а не в тесной и душной каюте. Две английские женщины также остались на палубе. Я получила большое удовольствие от их разговора с провожавшими их друзьями – в тот момент они уже стояли на пристани. Можно было подумать, что они только что встретились и, не проведя друг с другом достаточного количества времени, решили сразу же на месте решить все свои вопросы.

– Ты придешь завтра, не забудь, – крикнула молодая женщина на лодке.

– Не забуду. Вы уверены, что у вас есть все, что надо? – отозвался тот, что на причале.

– Присмотри за Фидо. Если улучшения не будет, дай ему это лекарство утром, – сказала юная англичанка.

– Вы завтра меня встретите? – сказал номер два на берегу.

– О да, не забудь приехать, – последовал ответ, а когда лодка отчалила, они говорили одновременно до тех пор, пока им позволяло расстояние, а затем одна уселась в свое кресло, а другая быстрым шагом покинула причал.

О Ла-Манше написано и рассказано очень многое, и судя по тону всех этих историй, Ла-Манш – это самое ужасное местом на Земле. Множество упоминаний и о том, что даже очень опытные моряки вспоминают о прошлой жизни при его прохождении, а потому я, естественно, почувствовала, что то же произойдет и со мной.

Все бывшие на борту нашего судна пассажиры, должно быть, знали историю пролива, поскольку я видела, что все они очень старались любыми способами избежать морской болезни. Женщины улеглись в своих каютах, а мужчины нашли спасение в баре.

Я осталась на палубе и наблюдала за чайками – очень нужными птицами, как мне думалось, – для изготовления дамских шляпок, – и отморозила нос. Холодно было очень, но я стойко продержалась до тех пор, пока мы не бросили якорь в Булони, Франция. Только после этого я почувствовала, как я замерзла.

В самом конце этого пустынного пирса, где заканчиваются суда и начинаются поезда, находится небольшой и убогий ресторан. В то время как низкорослый английский моряк, который всегда отбрасывал свои «h» и никогда не забывал своего «сэр», взяв на себя ответственность за наш багаж, отправился занимать для нас места в купе нашего поезда, мы – вместе с другими пассажирами – чтобы съесть чего-нибудь горячего, направились в этот ресторан.

Теперь я оказалась во Франции, и мне было бы очень любопытно узнать, какова была бы моя судьба, если бы я была одна, как я предполагала в самом начале. Я знала, что мой собеседник знает французский – тот язык, на котором говорили все окружавшие нас люди, и пока он находился рядом, я за себя не беспокоилась.

Мы уселись за стол, а потом он – на французском – начал заказывать. Официант смотрел на него совершенно непонимающим взглядом, и эта сцена продолжалась так долго, что, наконец, невероятно развеселившись, я предложила сделать ему заказ на английском языке. Официант улыбнулся мне и ответил по-английски.

Из Булони в Амьен мы путешествовали в обществе английской четы и француза. Погода была холодная, а обогреватель для ног – один. Конечно, каждый из нас старался положить на него свои ноги, но результаты этих попыток были весьма обескураживающими. Француз сидел напротив меня, и когда я чувствовала, что натолкнулась на чьи-то пальцы, и когда он в тот момент сердито поглядывал на меня из-за краешка своей газеты, я чувствовала себя очень виноватой, прекрасно понимая, кому именно принадлежат эти пальцы.

В течение всей этой поездки я пыталась понять причину столь необычной популярности этих старинных и очень необычных железнодорожных вагонов. Вскоре я пришла к выводу, что, несмотря на то, что они могут быть вполне подходящими для тех стран, где мало путешествующих, в то же время, они будут совершенно бесполезны в малонаселенных странах, где люди больше беспокоятся о своем ужине, чем о том, как им преодолеть 3 000 миль. Я также решила, что причина, по которой мы никак не озабочены дальностью поездки заключается в том, что мы достигли такого уровня комфорта, что жизнь в первоклассном железнодорожном поезде ничем не отличается от жизни в первоклассном отеле. Английские железнодорожные вагоны страдают несовершенством системы отопления. Ноги горят от жара, а спина коченеет от холода. Если в английском железнодорожном отсеке внезапно заболеть, это будет очень серьезной неприятностью.

Тем не менее, я могу сказать, при каких условиях эти древние железнодорожные вагоны могут даже порадовать путешественника, но они не из тех, кои побудили бы туриста предпочесть такие вагоны тем, которые были построены по американскому образцу.

Предположим, что у кого-то есть корь или синяк под глазом, в таком случае, купе, отмеченное проводником как приватное, будет как нельзя более утешительным.

Предположим, кто-то недавно женился и будучи в диком восторге от радости, уступает английское купе, в котором пара могла бы надежно скрыться от взглядов циничной и насмешливой публики, другому, и тогда она в ее глазах она превращается в пару величайших глупцов, хотя она и отрицала бы это, если бы ей об этом сказали.

Кстати об уединении! Если для англичан оно имеет такое значение, они должны пользоваться нашими, американскими поездами, поскольку там нет такого «уединения», каковое можно испытать в битком набитом самыми разными людьми большом железнодорожном вагоне. Каждый имеет и занимает исключительно свое место. Нет нужды целыми часами сидеть, буквально касаясь своими коленями коленей какого-нибудь незнакомца – иногда даже рискуя быть оскорбленным, ведь он может оказаться и очень злобным человеком.

Вот тогда-то, путешествуя в английском железнодорожном вагоне, я поняла, почему английским девушкам нужны компаньоны. Мысль о том, что во время путешествия, пусть даже не очень длительного, всего лишь на несколько часов, ее дочери может выпасть шанс все эти часы провести в отдельном купе наедине с каким-нибудь незнакомцем, способна поколебать горделивую самоуверенность любой американской матери.

Потому и неудивительно, что американская девушка бесстрашна. Она не привыкла к так называемым приватным купе английских поездов, но к большим толпам, и каждый человек, который своим присутствием поддерживает ее численность, является ее защитником. После того, как все матери научат своих дочерей, что именно в этой многолюдности суть их безопасности, и что эта многолюдность и есть тот телохранитель, который защищает всех женщин, вот тогда-то любые компаньоны навсегда уйдут в прошлое, а женщины станут еще лучше и еще благороднее.

Пока я вот так размышляла на все эти темы, поезд въехал в здание вокзала и остановился. Выглянув наружу, мой спутник сообщил мне, что мы в Амьене. Тем не менее, мы все же были надежно заперты и в тот момент, когда уже начали думать, что нас отвезут обратно, моему спутнику удалось высунуться из окна и крикнуть проводнику, чтобы он пришел и освободил нас. В конечном итоге, обретя свободу, мы ступили на перрон амьенского вокзала.

ГЛАВА 4
В ГОСТЯХ У ЖЮЛЯ ВЕРНА

М-р Жюль Верн и мадам Верн в сопровождении парижского корреспондента м-ра Р. Х. Шерарда, ждали нас на перроне.

Увидев их, я почувствовала то же, что почувствовала бы любая оказавшаяся на моем месте женщина. Я очень хотела знать, испачкано ли мое лицо и в порядке ли мои волосы. Я с сожалением думала о том, что если бы я ехала в американском поезде, у меня была бы возможность привести себя в порядок прямо в пути, так что, по прибытии в Амьен и встрече с известным романистом и его очаровательной женой, я выглядела бы так же опрятна, как если бы сама приветствовала их в своем собственном доме.

Но для сожалений времени уже не осталось. Они приближались к нам, и спустя мгновение я уже не думала о своей растрепанности – так тепло приветствовали меня они. Яркие глаза Жюля Верна смотрели на меня ласково и с интересом, а мадам Верн встретила меня с сердечностью старого друга. Никакой ледяной, убивающей всякую доброту формальности – только радушие, столь изящное, что еще задолго до того, как я провела в их обществе достаточно много времени, они завоевали мою вечную преданность и уважение.

Предводительствуемые м-ром Верном, мы направились к ожидавшим нас экипажам. Шедшая рядом со мной мадам Верн иногда с улыбкой поглядывала на меня, а ее глаза – на том языке, который понятен все – и людям, и животным, говорили мне:

– Я рада встрече с вами, и я сожалею, что мы не можем поговорить друг с другом.

М-р Верн очень элегантно помог мадам. Верн и мне занять места в нашем экипаже, а сам, с двумя другими джентльменами сел во второй. Оставшись с мадам Верн наедине, я чувствовала себя очень неловко, поскольку я вообще не могла с ней ни о чем поговорить.

Ее знание английского языка ограничивалось словом «No», а мой французский – «Oui», поэтому состоявшаяся между нами беседа, главным образом, состояла лишь из смущенных и дружелюбных улыбок, изредка перемежаемых случайными прикосновениями рук. Мадам Верн и в самом деле потрясающая женщина, даже в столь неудобной ситуации она вела себя невероятно грациозно.

Наступил вечер. Яркие витрины магазинов, красивый парк и множество гуляющих со своими чадами нянечек – вот те легкие впечатления, которые остались у меня от улиц Амьена.

Наш экипаж остановился, я вышла и, подав руку мадам Верн, помогла ей сойти. Мы стояли на широком и прекрасно вымощенном тротуаре перед высокой каменной стеной, над верхним краем которой я видела кусочек высокой башни.

Спустя секунду подошел и м-р Верн. Он подошел к тому месту, где мы стояли, и открыл калитку. Войдя внутрь, я оказалась на маленьком, аккуратно вымощенном дворе, – справа и слева он был ограничен стенами, а перед нами был сам дом.

Тотчас появилась большая черная мохнатая собака – она пришла поприветствовать меня. Она прыгнула на меня своими лапами, ее добрые глаза светились любовью, но, хоть я и люблю собак и очень ценю такое дружелюбие, я все же несколько опасалась, что ее излишне горячее гостеприимство поставит меня в очень неудобное положение, если я рухну на колени прямо у порога дома самого знаменитого из французов.

М-р Верн, похоже, понял причины моего смущения, поскольку после его нескольких сказанных собаке слов, опустив хвост, она грустно удалилась – наверное, чтобы обдумать их.

Затем, сделав несколько шагов по мраморной лестнице, мы прошли по выложенному плиткой полу маленькой и красивой оранжереи, – не слишком переполненной, но, тем не менее, достаточно богатой, чтобы позволить увидеть и оценить красоту разных растений. Мадам Верн ввела нас в большую гостиную, довольно мрачную при сумеречном освещении того раннего вечера, а потом лично сама – своими руками – поднесла спичку к кучке лежавших в большом камине сухих дров.

Тем временем М. Верн предложил нам освободиться от верхней одежды. Еще до того, как это было сделано, за решеткой блеснул яркий огонь, и по комнате разлился мягкий и теплый свет. Мадам Верн отвела меня к стоявшему у каминной полки креслу, а после того, как я устроилась, уселась напротив. Ободренная теплом, я спокойно рассматривала гостиную.

Она была большая – картины, портьеры, а также и мягкие бархатные обои, в общем, видимые, но в тех местах, где они встречались с полированным твердым деревом, казавшиеся намного более темными. На возвышавшейся над головой мадам Верн каминной полке, стояло несколько прекрасных бронзовых статуэток, а в те моменты, когда огонь учащал свои яркие вспышки, и пламя жадно обнимала очередное полено, у меня появлялась возможность увидеть еще одну бронзовую статуэтку – на своем пьедестале она стояла в углу. Искусно оббитые парчой кресла, были просто восхитительны. Простираясь вправо и влево от камина, они смыкались в обрамлявший таким образом очаг полукруг, однообразие которого нарушал лишь один небольшой, уставленный несколькими серебряными канделябрами, столик.

Затем о мои ноги потерлась очень красивая белая ангорская кошка, но заметив сидевшую напротив свою очаровательную хозяйку, подошла к ней и смело прыгнула ей на колени, словно была полностью уверена в том, что ей это обязательно понравится.

Рядом со мной в этом полукольце сидел м-р Шерард. М-р Жюль Верн находился по другую его руку. Он сидел на самом краешке своего кресла, его белоснежные волосы – довольно длинные и густые – клубились в художественном беспорядке, нижнюю часть лица скрывала густая и не менее белоснежная, чем его волосы, борода, глаза, оттеняемые густыми белым бровями, ярко блестели, а быстрота его речи и энергичные движения его сильных рук, ярко свидетельствовали о невероятной живости и эмоциональности его характера.

Далее место в своем кресле занимал лондонский корреспондент. Мадам Верн, с улыбкой на своих красивых и розовых губах, ласкала свою кошку, своими блестящими темными глазами поглядывая то на своего мужа, то на меня.

Она была самой очаровательной персоной из всех, кто в тот вечер сидел у пылающего в камине огня. Представьте себе – живое и моложавое лицо, безупречная кожа, красивые локоны снежно-белых волос и горделивая посадка изящной головы. Добавьте к этому еще красивые розовые губы, при улыбке приоткрывающие два ряда прекрасных зубов и большие выразительные темные глаза, – и тогда вы получите – хоть и не полное – представление о красоте мадам Верн.

В тот день, когда она встретила меня, она была одета в жакет из тюленьей кожи, в руках ее была муфта, а на голове маленький черный бархатный капот. После того, как она рассталась с ними, я увидела на ней муаровую юбку – по бокам уложенную в красивые складочки, а спереди дополненную простой драпировкой, что очень шло ее невысокой и полной фигуре. И к тому же лиф – из черного прошитого бархата.

Ростом мадам Верн, я полагаю, была не более пяти футов и двух дюймов, а м-р Верн – около пяти футов и пяти дюймов. М-р Верн говорил очень быстро – короткими и энергичными фразами, а м-р Шерард – своим приятным голосом неторопливо переводил для меня все, что он хотел мне сказать.

– Бывал ли когда-нибудь м-р Верн в Америке? – спросила я.

– Да, был однажды, – отвечал он. – Лишь несколько дней, и я видел Ниагару. Я всегда хотел посетить ее снова, но мое здоровье не позволяет мне совершать длительные путешествия. Я стараюсь быть в курсе всего, что происходит в Америке, и очень ценю те сотни писем, которые я ежегодно получаю от читающих мои книги американцев. В Калифорнии живет один человек – он много лет подряд пишет мне. Он рассказывает мне о событиях в своей семье, штате и стране, – словно лучшему другу, – но мы никогда с ним не встречались. Он постоянно приглашает меня к себе в гости. Не знаю, чего я хотел бы больше, чем увидеть всю вашу страну – от Нью-Йорка до Сан-Франциско.

– А как вам пришла в голову мысль написать «Вокруг света за восемьдесят дней?», – поинтересовалась я.

– Благодаря газете, – ответил он. – Однажды утром, листая номер «Le Siécle», я нашел в одной из его статей обсуждение и некоторые расчеты, которые доказывали, что восьмидесяти дней вполне достаточно, чтобы объехать всю Землю. Эта идея понравилась мне и, размышляя над ней, мне показалось, что в своих расчетах автор не учел временную разницу между меридианами, но мне подумалось, что именно благодаря этому обстоятельству, мне стоило написать роман, что потом и сделал. Но в противном случае мне даже за перо браться смысла не было.

– Я купил яхту, я путешествовал на ней по всему миру, изучал географию разных мест, а потом использовал эти заметки в самом романе. Но теперь, когда мое здоровье не позволяет мне покидать мой дом, я вынужден читать описания других людей.

М-р Верн спросил меня, каков мой маршрут, и я, весьма довольная тем, что могла говорить о том, что он мог понять, ответила ему:

– Сначала из Нью-Йорка в Лондон, затем Кале, Бриндизи, Порт-Саид, Исмаилия, Суэц, Аден, Коломбо, Пинанг, Сингапур, Гонконг, Йокогама, Сан-Франциско и снова Нью-Йорк.

– А почему вы не посетите Бомбей, как это сделал мой герой Филеас Фогг? – спросил м-р Верн.

– Потому что я больше хочу спасти время, чем молодую вдову, – ответила я.

– Вы могли бы спасти молодого вдовца до своего возвращения, – улыбнулся м-р Верн.

Я тоже улыбнулась – той всепонимающей улыбкой, каковой всегда в таких случаях улыбаются пока еще ни в кого не влюбленные девушки.

Глянув на свои маленькие наручные часики, я обнаружила, что времени у меня осталось уже очень немного. Был только один поезд, на котором я могла из Амьена уехать в Кале, и если бы я его упустила, мне пришлось бы просто взять и тем же путем, которым я прибыла сюда, вернуться в Нью-Йорк, ибо опоздание на этот поезд означала задержку на целую неделю.

– Если м-р Верн не сочтет это за дерзость, я хотела бы увидеть его кабинет, прежде чем покинуть его дом, – сказала я.

Он ответил, что был бы невероятно счастлив показать его мне, и как только моя просьба была ему переведена, мадам Верн встала и зажгла одну из высоких восковых свечей.

Бодрым и упругим шагом, словно юная девушка, идя впереди, она возглавляла нашу процессию. М-р Верн, который по причине ранения немного хромает, следовал за ней, а мы замыкали кортеж. Миновав оранжерею, мы вошли в небольшую комнату, путь из которой продолжился по спиральной, а точнее говоря, винтовой лестнице. Останавливаясь на каждом витке, мадам Верн зажигала газовый светильник.

Оказавшись на верхнем этаже, в холле, который своей формой и размерами точно соответствовал лежавшей под ним оранжерее, м-р Верн прошел дальше, а мадам Верн остановилась, чтобы зажечь газ. Он открыл дверь, шагнул внутрь комнаты, и я последовала за ним.

Я была невероятно поражена. Судя по другим покоям этого дома, я думала, что кабинет м-ра Верна такой же – просторный и такой же богато обставленный. Ознакомившись с великим множеством описаний рабочих кабинетов известных писателей, я как-то даже немного завидовала их (ведь наши нью-йоркские обиталища так малы и так дороги) просторным кабинетам, щедро декорированным ручной резьбой и уставленным множеством недешевых безделушек письменным столам, обилию украшающих стены редких гравюр и картин и обрамляющим окна прекрасным портьерам и, признаюсь, я думала, что и не удивительно, что в такой обстановке авторы смогли воплотить те свои фантазии, которые впоследствии сделали их такими знаменитыми.

Но, увидев кабинет м-ра Верна, я просто стояла и молчала – так сильно удивил он меня. М-р Верн открыл решетчатое окно, – единственное в этой комнате, а вошедшая после нас мадам Верн, поспешила зажечь висевшей над невысокой каминной полкой газовую лампу.

Очень маленькая комнатка, почти такая же, как моя нью-йоркская каморка, скромная и очень просто обставленная. Прямо перед окном – письменный стол. Того обычного мусора, который является непременным атрибутом письменных столов большинства деятелей в области литературы, не было, а в предназначенной для него мусорной корзине, которая как правило доверху наполнена тем, что очень часто считается их самыми удачными произведениями, в тот момент лежало лишь нескольких небольших обрывков.

На столе находилась лишь аккуратная стопка исписанной бумаги, размером, вероятно, примерно 8x10. Это была часть рукописи романа, над которым в настоящее время трудился м-р Верн. С большим волнением я приняла ее из его рук, а взглянув на его аккуратное письмо, – действительно, настолько аккуратное, что если бы я заранее не знала, что это проза, я могла бы подумать, что это почерк поэта, – и была невероятно впечатлена такой исключительной аккуратностью этого французского писателя. В нескольких местах он начисто стер то, что написал ранее, и никаких зачеркиваний, что навело меня на мысль, что м-р Верн улучшал свою работу только устранением ненужного, а не дописыванием нового.

Кроме рукописи, чернильницы и стаканчика для перьев, на столе больше ничего не было. Только один простой стул, – и он стоял перед столом. Единственным – и последним – предметом мебели являлась стоявшая в углу широкая и невысокая кровать, – здесь, в этой скромной комнате, Жюль Верн и написал те самые книги, которые навсегда прославили его имя.

Наклонясь над столом, я выглянула из распахнутого им маленького решетчатого окна. Я увидела скрывавшийся за сумеречной мглой высокий шпиль далекого собора, а чуть ближе – парк, за которым мне удалось разглядеть въезд в пролегавший под домом м-ра Верна железнодорожный туннель. Очень многие из тех американцев, которые ежегодно посещают Францию, приняв решение отправиться из Амьена в Париж, непременно проезжают через этот туннель.

Покинув кабинет, мы перешли в библиотеку. Все стены большой комнаты были полностью закрыты книжными полками – от пола до потолка, а за стеклом этих полок виднелись корешки великолепно переплетенных книг, – я думаю, они стоили целое состояние.

Пока мы изучали все это литературное богатство, у м-ра Верна родилась одна идея. Взяв свечу и попросив нас следовать за ним, он вышел в холл и, остановившись перед висевшей на стене большой картой, одной рукой поднял свечу, а другой указал нам на несколько отмеченных синим цветом значков. Еще до того, как мне перевели его слова, я догадалась, что на этой карте, прежде чем отпустить своего героя Филеаса Фогга в его кругосветное путешествие за восемьдесят дней, своим синим карандашом он отметил его маршрут. После того, как все мы приблизились к нему, снова взяв в руки карандаш, он точно так же отметил те места, через которые должен был пройти мой путь – не такой, как у Филеаса Фогга.

Очень неторопливыми были наши шаги, когда мы вновь шли по ступеням винтовой лестницы. Настало время прощаться, я чувствовала, что расстаюсь с истинными друзьями. В гостиной, где мы сидели перед тем, как подняться наверх, на столике мы обнаружили вино и печенье, и м-р Жюль Верн пояснил нам, что, вопреки своим обычным правилам, он распорядился подать нам вина, чтобы все мы с удовольствием выпили за успех моего необычного предприятия.

Зазвенели бокалы и все присутствовавшие пожелали мне счастливого пути.

– Если вам удастся сделать это за семьдесят девять дней, я первый буду аплодировать вам, – сказал Жюль Верн, и я поняла – он сомневается в возможности сделать это за семьдесят пять, как я обещала. Желая оказать мне любезность, он попытался поговорить со мной по-английски, – ему это удалось, – в тот момент, когда его бокал коснулся моего, он сказал:

– Удачи вам, Нелли Блай!

Но мадам Верн была не менее галантной, чем ее супруг. Она сказала м-ру Шерарду, что она хотела бы на прощанье поцеловать меня. Сообщив мне о ее таком добром намерении, он отметил, он добавил, что во Франции считается большой честью, когда женщина желает поцеловать незнакомого человека.

Я не привыкла к подобного рода формальностям или фамильярностям, но у меня и в мыслях не было отказать в проявлении такого изысканного внимания, поэтому я подала ей руку и склонила голову, ведь я была выше ее, и она поцеловала меня – нежно и ласково – в обе щеки. Затем она подняла свое красивое лицо, чтобы и я могла поцеловать ее. Я с трудом подавила сильнейшее желание поцеловать ее в губы – такие нежные и розовые, – и показать ей, как мы это делаем в Америке. Мое озорство довольно часто одолевает мое умение правильно вести себя, но на этот раз я смогла сдержаться и поцеловать ее так же, как она сама поцеловала меня.

С непокрытыми головами, и невзирая ни на какие наши протесты, они вышли за нами в холодный двор, и до тех пор, пока у меня была такая возможность, я видела, как стоя у калитки, они махали мне, а бурный ветер развевал их седые волосы.

ГЛАВА 5
НА ПУТИ В БРИНДИЗИ

Потом, после того, как м-р и мадам Верн окончательно скрылись с моих глаз, мои мысли вновь обратились к моему путешествию. Я боялась, что удовольствие от моего визита в их дом поставит под угрозу успех моего тура.

Возница получил указание вернуться на вокзал со всей возможной скоростью, но мне казалось, что карета катилась так медленно, что я успокоилась только тогда, когда вполне убедилась, что он и в самом деле доставит нас на вокзал в самый кратчайший срок.

Спустя несколько минут после того, как мы добрались туда, прибыл поезд. Тепло распрощавшись с м-ром Шерардом, я возобновила свое кругосветное турне, и визит к Жюлю Верну стал частью моего прошлого. Я столько времени провела на ногах – без сна и покоя, – и, отклоняясь от своего пути, преодолела столько миль для того, чтобы иметь честь увидеть м-ра и мадам Верн! Но я чувствовала, что если бы мне предстояло объехать весь мир исключительно ради этого удовольствия, мне отнюдь не стоила считать эту цену слишком высокой.

Поезд, который вез нас в Кале, как мне сообщили, называли гордостью Франции. Это «клубный поезд» и построен он по образцу американского. Вагоны его настолько узки, что тому, кто привык более широким, этот «клубный поезд» кажется игрушечным.

Мне было любопытно узнать, почему этот поезд называется «клубным». Сперва меня посетила дурацкая идея, что это частная собственность какого-нибудь клуба, средство для удовлетворения особых потребностей его членов, и я была не очень уверена, смогу ли я совершить поездку на таком исключительно «мужском» поезде. Тем не менее, присутствие на нем нескольких женщин, успокоило меня, но, несмотря на то, что я много расспрашивала о нем, все, что я смогла узнать, было то, что он считался одним из лучших поездов Европы.

В том вагоне, в котором мы ехали, как я уже упоминала, было несколько женщин и очень много пассажиров-мужчин. Вскоре после отбытия из Амьена, проводник объявил, что ужин будет подан в первом вагоне. Все сразу же встали и направились к обеденному вагону. Я подумала, что в этом поезде, наверное, два обеденных вагона, поскольку мы обедали за табльдотом, причем обед был прекрасным, да и места хватило абсолютно всем.

После сыра и салата мы вернулись в наш вагон-гостиную, где пили поданный нам кофе, – прекрасное улучшение нашей системы и вполне достойное перенятия.

По прибытии в Кале, выяснилось, что у меня в запасе есть целых два часа и даже больше. Поезд, на котором я собиралась ехать в Бриндизи, – это еженедельный почтовый поезд, он предназначен для перевозки почты, а не пассажиров. Свой путь он начинает в Лондоне, по пятницам, в восемь часов вечера. Для тех, кто желает им воспользоваться, есть правило – билеты на этот поезд будущий пассажир должен купить за двадцать четыре часа до его отбытия. Почту и пассажиров переправляют через пролив, а из Кале поезд отправляется в 1.30 ночи.

Кале – это не самое приятное место в мире для, того, кто решил провести в нем свое свободное время и хорошо отдохнуть. Гуляя вдоль причала, я полюбовалась на маяк, который, как мне сказали, является одним из самых красивейших в мире маяков, поскольку он светит намного дальше, чем любой другой из его собратьев. Его фонарь вращается, мощные, разбегающиеся в разные потоки испускаемого им света, как мне показалось, настолько близко пролетали над нашими головами, что я даже пыталась уклониться, чтобы избежать встречи с ними. Конечно, это была лишь иллюзия, поскольку они никак не соприкасаются с землей, а просто парят между землей и небом, словно нити огромной и незавершенной паутины. Интересно, а видели ли когда-нибудь жители Кале луну и звезды?

Уже ближе к концу причала находится очень красивый железнодорожный вокзал. Это довольно большое здание, но, насколько я могла судить, в этот час ночи совершенно безлюдное. С той его стороны, которая обращена к причалу, есть крытая прогулочная галерея, – очень, как мне кажется удобная и привлекательная для ожидающих своего поезда пассажиров.

Мой компаньон отвел меня в ресторан. Обслуживавший нас француз-официант не слишком хорошо говорил по-английски, но, тем не менее, все понимал. После объявления о прибытии лондонского парохода, мы вышли из ресторана и увидели сходящих с него на берег и направляющихся к стоявшему неподалеку поезду пассажиров. Тысяча мешков с почтой – их очень быстро перегрузили с парохода в почтовый вагон, – я попрощалась со своим спутником и вскоре покинула Кале.

На этом поезде есть только один предназначенный для пассажиров вагон. Это спальный вагон компании «Pullman Palace», рассчитан он на двадцать два пассажира, но, как правило, в нем никогда не бывает более двадцати одного, тем более что одно место предназначено для его проводника.

На следующее утро, не имея ничего, что могло бы занять мое свободное время, я решила получше рассмотреть своих попутчиков. Свое находившееся в самом конце вагона купе, я разделяла с красивой английской девушкой, – с такими румяными щеками и такой копной великолепных золотисто-каштановых волос, каковых я до сих пор ни кого еще не видела. Со своим пожилым отцом-инвалидом она ехала в Египет, – провести в нем зимний и весенний сезоны. Она была ранней пташкой – задолго до того, как я проснулась, она встала и ушла к своему, ехавшему на противоположном конце вагона отцу.

Покинув свое место, чтобы дать проводнику возможность привести мое купе в порядок, я была очень удивлена столь странным интерьером этого спального вагона. От того, как были установлены подножки и разделяющие спальные места перегородки, создавалось впечатление, будто вагон был собран из составленных друг с другом коробочек. Некоторые из пассажиров пили, иные играли в карты, – и все они курили, – до тех пор, пока дышать стало абсолютно нечем. Я не против сигарного дыма, если есть хоть какая-нибудь, пусть даже небольшая вентиляция, но когда ты чувствуешь, что дышишь мелассой, а не обычным воздухом, вот тогда я очень мягко и выражаю свой протест. Вскоре так и случилось, и я спросила себя – а если бы в одном из пульмановских вагонов нашей, столь гордящейся своей свободой страны, произошло нечто подобное – каков был бы результат? И мой ответ состоял в том, что именно благодаря этой свободе у ничего такого и не случается. Женщины-путешественники в Америке пользуются теми же правами и величайшим уважением, что и мужчины.

Пройдя по вагону и заглянув в каждую «коробочку», я обнаружила в них лишь угрюмых и крайне плохо воспитанных людей. Когда же я добралась до середины вагона, мой соседка по купе – юная англичанка, которая составляла общество своему отцу, увидела меня и любезно пригласила присоединиться к ним.

Я помню ее отца – очень культурного и широко мыслящего человека, притом с хорошим чувством юмора, благодаря которому я смогла легче пережить звуки его страшного разрывного кашля, постоянно прерывавшего его речь и словно от дикого ужаса сотрясавшего его немощное тело.

– Отец, – своим чистым и музыкальным голосом сказала юная англичанка, – священник передал для вас перед нашим отъездом большой молитвенник, и я положила его в вашу сумку.

– Моя дочь очень заботлива, – сказал он мне, затем, обратившись к ней, с улыбкой добавил. – Пожалуйста, воспользуйтесь первой возможностью, чтобы ему этот молитвенник, и с благодарностью от моего имени скажи ему, что, возможно, он когда-нибудь очень поможет ему; я буду очень огорчен, если на такой длительный срок он останется без своей книги.

Девушка призадумалась – судя по выражению ее лица, эти его слова ей не понравились, и она решительно не хотела расставаться с этим молитвенник. Крепко, обеими руками она прижимала к груди большой молитвенник, и когда ее отец в шутку сказал ей, что она выбрала самый большой из всех, какой только смогла найти, и который по его мнению занимает слишком много драгоценного места, хотя, если бы она взяла меньший, и это было бы намного практичней, я в действительности была поражена выражением невероятной решимости на ее лице. Во всем остальном она была самой милой, самой нежной девочкой из всех, с которыми я когда-либо встречалась, но ее вера была твердой, бескомпромиссной и всеосуждающей, – той, что ничего не оставляет безнаказанным и Небесами может поклясться в том, что язычник проклят навеки, поскольку по рождению своему, он не способен постичь ее веру.

Она потратила целый день на то, чтобы приобщить меня к своей вере, а я, сидя и прислушиваясь к ее словам, думала о том, что если уж она и не является самой Кэтрин Элсмер ³, то, во всяком случае, очень похожа на этот любопытный персонаж.

С самого первого дня на каждой посещенной нами станции, поезд пополнялся новой едой, а проводник или охранник, как тут его называли, потом обслуживал пассажиров. Вечером к поезду прицепили обеденный вагон, но женщинам сообщили, что им не следует обедать в обществе мужчин, поэтому нас продолжали обслуживать в наших купе.

Вполне возможно, во время путешествия по Франции я смогла бы увидеть больше, если бы окна моего вагона были несколько чище. Судя по их виду, я думаю, их никогда не мыли. Мы ехали почти без остановок, разве что ради угля или воды, поскольку между Кале и Бриндизи новых пассажиров не было.

Весь день мы мчались среди высоких, красивых и украшенных белоснежными шапками гор. Я обнаружила, что мне все-таки немного холодно – даже в ольстере и накинутом поверх него покрывале. Около восьми часов утра мы прибыли в Модену. Там наш багаж осмотрели и всех пассажиров заблаговременно уведомили в том, чтобы они были готовы покинуть вагон и отпереть замки принадлежавших им сумок и чемоданов. Проводник несколько раз спросил меня – полностью уверена ли я в том, что у меня с собой лишь одна сумка, и в то ж время сообщил, что те сумки и чемоданы, которые будут заперты, а их владелец не объявится, таможенные инспектора изымут. Потом, убедившись, что иного багажа у меня нет, он сказал, что с такой маленькой сумкой выходить из вагона мне нет необходимости, – такую никто осматривать не будет.

Спустя полчаса мы были на земле Италии. С большим нетерпением я ждала встречи с этой цветущей и солнечной страной, но, сколько бы я не старалась всматриваться через покрытое изморозью окно, темная ночь ни разу не позволила мне даже беглого взгляда на солнечную Италию и ее смуглых жителей. Я улеглась очень рано. Холодно было настолько, что я никак не могла согреться, и я не могу утверждать, что от отдыха в постели мне стало намного теплее. Для каждого спального места предназначалось только одно. Я навалила на полку всю свою одежду и половину ночи бодрствовала в размышлениях о том, как повезло тем пассажирам, которые ехали на этом поезде на прошлой неделе. Дело в том, что именно в том же месте, которое мы проезжали, на этот поезд напали итальянские бандиты, и со слегка окрашенной горечью завистью я подумала – даже если они тоже чувствовали нехватку одеял, у них, тем не менее, было нечто такое волнительное, что смогло разогнать кровь по их жилам.