Kitabı oxu: «То, что осталось в зерне»

1. Железный порошок и холодный кофе

Самой тяжелой работой в округе Франклин всегда считалась сортировка на мукомольне «Киннейн и Бразерс», но это говорили те, кто никогда не работал ночным оператором пресса на механическом заводе братьев Вэнс.

На мукомольне тебя убивала белая пыль, оседающая на легких сладковатым тестом, от которого к сорока годам мужики начинали кашлять серой пеной. На заводе Вэнсов тебя ничего не убивало медленно. Там всё происходило быстро: шестьсот фунтов кованой стали штемпеля опускались с шипением гидравлики каждые четыре с половиной секунды, и если ты зазевался, выковыривая застрявшую латунную стружку, то домой возвращался в лучшем случае без фаланги указательного пальца. В худшем — мастер смены Джимми Оутс просто брал со стены пожарный шланг и смывал то, что осталось от твоей кисти, в желоб под решетчатым полом, пока дневная смена пила кофе из термосов на парковке.

Гарри Крейтон работал на третьем прессе девять лет.

Девять лет — это достаточно долго, чтобы кожа на костяшках пальцев огрубела до состояния подошвы старого ботинка, а в ушах поселился постоянный звон высокой частоты, похожий на пение цикад в августовский полдень. Доктор в клинике при профсоюзе в Бангоре сказал, что это тиннитус и что с этим ничего не поделаешь, выписал рецепт на капли, которые не помогали, и посоветовал спать с включенным радио. Гарри радио не включал. Радио стоило денег, а спать он и так не мог — не из-за звона, а из-за того, что спальня на втором этаже их щитового дома на Саут-Мейн пахла пыльными занавесками и стиральным порошком «Оксидол», которым Сара маниакально отстирывала простыни последние три месяца перед тем, как окончательно собрать вещи.

Сейчас был ноябрь 1994 года. Во вторник пошел мокрый снег — тот паршивый, половинчатый снег штата Мэн, который падает на черную землю, немедленно превращается в кашу цвета кофейной гущи и заставляет старые «шевроле» вилять задними мостами на поворотах 2-го шоссе.

Смена Гарри начиналась в одиннадцать вечера и заканчивалась в семь утра. В половине четвертого наступал мертвый час.

Это было время, когда даже люминесцентные лампы под закопченным потолком цеха, казалось, начинали гудеть тише, с трудом пробивая сизый масляный туман. Семь прессов в длинном ряду молотили заготовки для глушителей: ух-х... клац. Ух-х... клац. Ритм, от которого челюсти сжимались сами собой. Если ты работал здесь больше года, ты переставал считать секунды. Твое тело просто качалось вперед и назад: левая рука кладет заготовку из холоднокатаной стали на наковальню, правая нога давит на педаль, штемпель идет вниз, гидравлика выдыхает маслянистый перегар, левая рука щипцами с длинными губками выдергивает готовую деталь и бросает ее в деревянный ящик на колесиках.

Положил — нажал — убрал. Не думай о Саре. Положил — нажал — убрал. Не думай о том, что она забрала даже банку с арахисовым маслом.

В 3:42 третий пресс захлебнулся.

Звук был неправильный. Не металлический лязг клина, не хруст лопнувшей шестерни, а мягкий, глухой толчок — словно поршень ударил не по штамповочной плите, а во что-то плотное, упругое и влажное, вроде мешка с мокрым зерном.

Педаль под тяжелым ботинком Гарри провалилась в пустоту и не вернулась обратно.

— Твою мать, — сказал Гарри в пространство между защитными очками и респиратором.

Респиратор был старый, серый от металлической пыли; резинка с правой стороны лопнула две недели назад и держалась на ржавой канцелярской скрепке, которая больно колола кожу за ухом каждый раз, когда он поворачивал голову.

Он выпрямил затекшую спину. Позвонки в пояснице отозвались сухим щелчком, похожим на перелом сухой ветки. Сосед по линии, рыжий парень по фамилии Маккейб — племянник окружного констебля, которого пристроили на завод, чтобы он не сел за угон отцовского трактора, — даже не повернул головы. Маккейб монотонно совал болванки под свой штамп, тупо уставившись слезящимися от сквозняка глазами в цинковый лист ограждения. На нем были огромные оранжевые наушники, и он жевал резинку с таким остервенением, будто пытался перекусить собственный язык.

Гарри потянулся к главному рубильнику на станине. Тяжелая эбонитовая рукоять, отполированная сотнями чужих ладоней до жирного блеска. Он дернул ее вниз.

Мотор третьего пресса завыл на понижающей ноте, сбавляя обороты маховика: у-у-у-о-о-м-м-м...

Стало слышно, как за тонкой фанерной перегородкой конторки мастера капает вода из старого умывальника. Кап. Кап. И где-то далеко, на эстакаде готовой продукции, скрипят колеса ручной тележки.

— Эй, Джимми! — крикнул Гарри в сторону конторки.

Никто не ответил. Джимми Оутс, скорее всего, сидел ногами на столе, читал засаленный номер «Пентхауса» трехлетней давности и цедил виски из плоской фляжки, спрятанной в коробке из-под предохранителей. Все знали, что Джимми пьет на смене с тех пор, как его старший парень сгорел в вертолете под Могадишо, но пока дневная норма выполнялась, руководство завода смотрело на это сквозь пальцы. В этом углу штата Мэн у каждого взрослого мужика была какая-нибудь своя трещина, через которую сочилась дрянь, и если увольнять всех, кто глушит тоску дешевым пойлом или снотворным, у станков некому будет стоять.

Гарри сдвинул защитные очки на лоб, оставив на переносице два глубоких красных следа. Взял с верстака фонарик — тяжелый инспекционный «Мэглайт» на четыре батарейки, которым при случае можно было проломить череп бродячей собаке, — и щелкнул кнопкой. Желтый луч полоснул по станине.

Матрица пресса застряла в нижней трети хода. Штемпель весом в четверть тонны не дошел до плиты дюйма на три.

Между зеркальными губками штампа не было заготовки.

Там лежало что-то другое.

Гарри моргнул, чувствуя, как под респиратором скапливается липкий пот. Воздух в цехе всегда пах одинаково — горелым машинным маслом марки «Шелл», окалиной и железной стружкой. Но сейчас, перебивая привычную вонь, в нос шибануло чем-то чужим.

Запах был сладким. Не химическая сладость и не цветочная отдушка мыла из супермаркета «Ай-Джи-Эй». Так пахло в кладовке у бабки Гарри в городке Скайлер-Фоллс, когда в августе в эмалированном тазу начинало бродить перетертое с сахаром черничное варенье, на которое сверху села пара зеленых мух. Сладковатый, подгнивающий душок с привкусом уксуса.

Он наклонился ближе, уперев ладонь в холодный чугун станины.

Под тяжелым штемпелем лежало пальто.

Старое мужское пальто из грубого драпа цвета болотной тины, с широкими лацканами и пластмассовыми пуговицами, какие пришивали на дешевую одежду для бедных в конце пятидесятых. Пальто было не просто зажато прессом — оно было сложено. Аккуратно, угол к углу, рукава уложены на груди крест-накрест, словно портной приготовил его к отправке заказчику.

Только воротник был мокрым.

Ткань пропиталась темной, почти черной жижей, которая медленно капала сквозь технологическое отверстие плиты прямо в поддон для стружки.

Кап.

Кап.

Гарри замер, держа фонарь на весу. Луч света слегка подрагивал.

Откуда здесь пальто?

Смена заступила пять часов назад. Никто не подходил к его станку, кроме уборщика — полуслепого канадца по имени Морис, который в два ночи протащил мимо свою швабру с ведром серой воды. На заводе действовало строгое правило: никакой верхней одежды в рабочем пролете. Все бушлаты, куртки и кепки оставались в раздевалке у проходной, в узких железных шкафчиках с навесными замками «Мастер Лок».

— Джимми! — позвал Гарри громче. На этот раз голос сорвался, прозвучав визгливо, по-бабьи.

Маккейб на соседнем прессе продолжал качаться взад-вперед: ух-х... клац. Ух-х... клац. Его оранжевые наушники глушили всё, кроме низкого баса гидравлики.

Гарри протянул длинные стальные щипцы. Руки действовали машинально, быстрее, чем голова успевала сформулировать вопрос. Он зацепил край драпового рукава губками инструмента и потянул на себя.

Ткань поддалась с влажным, чмокающим звуком — словно сапог выдернули из глубокой болотной грязи.

Пальто свалилось со станины на бетонный пол к ногам Гарри, глухо шлепнувшись о рифленую резину противоусталостного коврика.

И тогда штемпель пресса с грохотом рухнул вниз.

Железо ударило о железо с такой силой, что по цеху прокатилась волна сухого звона, отдавшись в зубах. Если бы пальцы Гарри были там — они превратились бы в паштет толщиной в полтора миллиметра.

Он отшатнулся назад, ударившись крестцом о край верстака. В глазах на секунду потемнело. Металлический ящик с заготовками с лязгом покатился в сторону, высыпав на пол десяток блестящих стальных кругляшей.

— Какого хрена ты творишь, Крейтон?!

Дверь фанерной конторки распахнулась с треском. На пороге стоял Джимми Оутс. Его фланелевая рубашка была расстегнута на волосатой груди, седые редкие волосы стояли торчком, а в красных, налитых кровью глазах читалась та тупая ярость, которая охватывает пьяниц, когда их будят посреди тяжелого, душного сна.

— Ты что, станину расколоть захотел? — заорал Джимми, топая по проходу в своих тяжелых ботинках с железными носками. — Ты педаль зажал на холостом ходу? Ты знаешь, сколько стоит замена направляющей, мать твою перемать?!

— Оно само, — Гарри показал щипцами на пол. Щипцы мелко дрожали, выстукивая дробь о край верстака. — Штемпель заклинило. Там было вот это.

Джимми остановился в трех шагах. Запахло перегаром — дешевым бурбоном «Эзра Брукс» вперемешку с мятными леденцами. Мастер уставился на мокрую кучу драпа на полу.

— Это что за дрянь?

— Пальто, — сказал Гарри. Он сам слышал, как глупо это звучит. — Лежало в штампе. Сложенное.

— Чье пальто, Крейтон? Твое? Ты совсем башкой поехал после того, как от тебя баба свалила? Решил в прессе шмотки сушить?

— Не мое это, Джимми. Ты посмотри на него.

Джимми шумно втянул воздух носом, сморщился и сплюнул коричневую табачную слюну прямо на бетон.

— Воняет, как из могилы, — буркнул он уже тише. Злость начала уступать место обычному заводскому раздражению. — Кто-то из дневной смены пошутил. Эти ублюдки со сборочного вечно тащат всякое говно со свалки. Пни его в угол, смена кончится — выкинешь в бак за котельной. И запускай станок. Норма стоит, Гарри. Если к шести утра не будет четырех сотен кожухов, старик Вэнс с нас обоих шкуру спустит.

Джимми развернулся, чтобы идти обратно в свою конуру, но Гарри не двинулся с места.

— Джимми.

— Ну чего еще?

— Посвети.

Гарри нагнулся и концом щипцов приподнял полу пальто.

Оно не было пустым.

Под тяжелым мокрым сукном что-то лежало во внутреннем кармане — что-то угловатое, жесткое, размером с кирпич. От движения ткани темная влажная жижа пузырчато выступила наружу, и в нос снова ударил этот тошнотворный черничный запах.

Джимми подошел ближе, тяжело дыша. Раздражение на его лице сменилось настороженностью зверя, который почуял капкан. Он вытащил из заднего кармана брюк складной нож, щелкнул лезвием и кончиком клинка подцепил край внутреннего кармана пальто.

Ткань с треском разошлась по истлевшим ниткам.

На резиновый коврик вывалилась жестяная коробка.

Это была старая коробка из-под датского печенья — круглая, с облупившейся синей краской и выцветшим рисунком ветряной мельницы на крышке. Края коробки были наглухо замотаны выцветшей матерчатой изолентой, превратившейся от времени и сырости в липкую серую корку.

А поверх изоленты, прямо на жести, черным водостойким маркером было написано крупными корявыми буквами:

НЕ ВСКРЫВАТЬ ДО ПЕРВОГО СНЕГА. АРТУР СКАЗАЛ, ЧТО ОНИ ВСЁ ЕЩЕ ДЫШАТ.

Джимми Оутс отступил на полшага назад. Его лицо под слоем заводской копоти стало серым, как зола в остывшей печи.

— Господи Иисусе, — прошептал мастер. Вся спесь и пьяная наглость слетели с него в одну секунду. — Этого не может быть.

— Что это, Джимми? — спросил Гарри. Холод от пола, казалось, пробивал подошвы рабочих ботинок, поднимаясь вверх по икрам. — Кто такой Артур?

Джимми не ответил. Он медленно поднял глаза на Гарри, и в этих мутных старческих глазах стоял чистый, первобытный ужас — такой страх бывает у детей, когда они ночью видят, как приоткрывается дверь стенного шкафа.

— Артур Киннейн, — хрипло сказал Джимми. — Тот, который сгорел на старой мукомольне. В шестьдесят шестом. За три дня до того, как тебя привезли в этот чертов город.

За их спинами третий пресс внезапно дернулся.

Без команды. Без нажатия на педаль. Маховик провернулся на четверть оборота, издав короткий металлический визг, словно внутри массивного чугунного корпуса кто-то глубоко, тяжело и с усилием вздохнул.