Kitabı oxu: «Собрание сочинений. Том 4. Быт»

УДК 821.161.1.09Шкловский В.Б.

ББК 83д(2)6Шкловский В.Б.

Ш66

Отв. редакторы В. С. Отяковский, Д. М. Цыганов

В. Шкловский

Собрание сочинений. Том 4: Быт / Виктор Борисович Шкловский; сост., вступ. ст. и коммент. В. С. Отяковского и Д. М. Цыганова. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.

Четвертый том собрания сочинений Виктора Шкловского – «Быт» – объединяет работы, в которых один из основателей формализма обращается к проблемам повседневности, литературного труда и социального существования литературы. Концептуальным центром тома становится категория «литературного быта», определившая важный этап в развитии позднего формализма в 1920–1930‑е годы. Отход от вопроса «как писать» в пользу формулировки «как быть писателем» был продиктован, с одной стороны, концом революционной эпохи, а с другой – попыткой найти территорию компромисса между формализмом и марксистской критикой. Собранные в этом томе тексты демонстрируют, как Шкловский через исследование литературного быта, истории литературных институтов и культурной повседневности пытался сохранить преемственность с формалистским проектом и одновременно приспособить его к новым идеологическим и культурным реалиям. Первый раздел тома – «Поиск языка» – объединяет редакторское предисловие к книге «Словесность и коммерция», социологическую трилогию «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“», «Матвей Комаров, житель города Москвы» и «Чулков и Левшин», а также журнальные и газетные статьи о литературном и книжном быте. Второй раздел – «Поиск речи» – разворачивает панораму «бытового» письма Шкловского: он включает корреспонденцию 1920‑х годов, книги заметок «Поиски оптимизма» и «Дневник», статьи о советской литературе и национальных литературах и завершается записями бесед с самим Шкловским.

ISBN 978-5-4448-2981-3

Печатается по согласованию с литературным агентством ELKOST International

© В. Б. Шкловский (наследники), 2026

© В. С. Отяковский, Д. М. Цыганов, состав, комментарии, предисловие, 2026

© Д. Черногаев, обложка, макет, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Предисловие
Валерий Отяковский, Дмитрий Цыганов

«Один из видов сопротивления»: Быт Виктора Шкловского

 
Не отвязать неприкрепленной лодки,
Не услыхать в меха обутой тени,
Не превозмочь в дремучей жизни страха.
 

1920 г.

 
Канат рвется,
якорь бьется,
знать, кораблик понесется.
 

1726 г.

Любой исторический слом влечет за собой утопический импульс, в одночасье проникающий в общество и радикально меняющий его структуру. Смена парадигмы открывает множество возможностей, сценариев будущего, и даже самые смелые из них на краткое время могут казаться очень близкими, почти материально ощутимыми. Октябрьский переворот был в своей основе движим именно этой энергией утопии; ведущие художники эпохи, взявшие на свои знамена слово «будущее», грезили, что за политическим переломом последует метафизический, – Бурлюк, Каменский и Маяковский в 1918 году подписали манифест¹, в котором требовали:

Мы пролетарии искусства – зовем пролетариев фабрик и земель к третьей бескровной, но жестокой революции, революции духа.

Требуем признать:

I. Отделение искусства от государства.

Уничтожение покровительства привилегий и контроля в области искусства. Долой дипломы, звания, официальные посты и чины.

II. Передачу всех материальных средств искусства: театров, капелл, выставочных помещений и зданий академии и художественных школ – в руки самих мастеров искусства для равноправного пользования ими всего народа искусства.

III. Всеобщее художественное образование ибо мы верим, что основы грядущего свободного искусства могут выйти только из недр демократической России, до сего времени лишь алкавшей хлеба искусства.

IV. Немедленная, наряду с продовольственными, реквизиция всех под спудом лежащих эстетических запасов для справедливого и равномерного пользования всей России.

Да здравствует третья Революция, Революция Духа!

Но такой силы импульс не мог долго существовать без постоянной подпитки, без, по выражению Троцкого, «перманентной» революции. А эта идея очень скоро была дискредитирована исторической динамикой, которую обрела жизнь в конце 1910‑х – начале 1920‑х. Контуры утопии, еще вчера предметно ощутимые, корректировались с позиции сегодняшнего дня, и очень скоро на смену иссякавшему импульсу стало приходить стремление к нормализации, которая предполагала неизбежность постепенно затвердевавших правил и необходимость обустройства новых форм жизни. Иными словами, нэп повлек за собою регламентацию быта – того самого быта, который в 1920‑х стал «главным героем» стихов чувствительного к эпохе Маяковского²; того, о который в предсмертной записке и разбилась «любовная лодка» поэта: «Я с жизнью в расчете / и не к чему перечень / взаимных болей, / бед / и обид»³.

Виктор Шкловский неоднократно возвращался к этим последним строкам своего друга. Первый отклик на них находим в письме, которое он отправил Юрию Тынянову на следующий день после смерти поэта: «Стихи в письме. Странные, как ты видишь. Они еще тяжелее цыганских романсов Блока. Стихи из большой поэмы обращенной к Лиле Брик. <…> Володя изолировался от своих. Он был искренне предан революции. Нес сердце в руках, как живую птицу. Защищал ее локтями. Его толкали. И он чрезвычайно устал»⁴. Здесь выразилось не столько нарочито отстраненное мнение о судьбе поэта в эпоху крушения революционных идеалов, сколько сложное отношение единомышленника и тягостная неопределенность: Маяковский выстрелом выбрал остаться с революцией, а Шкловский, выбирая жизнь, обрекал себя на поиски нового способа взаимодействия с режимом стабилизации. Год спустя Шкловский, конструировавший новую стратегию поведения, выпустил коллажный сборник статей «Поиски оптимизма» (М.: Федерация, 1931) – одну из самых ярких и болезненных его книг этого периода. Четвертая часть книги представляет собою своеобразную попытку осмысления Маяковского не как биографической фигуры, а скорее как «лирического героя» (попытка эта, разумеется, отнюдь не лишена и авторефлексии пишущего); в этом разделе Шкловский вновь заострял внимание на предсмертных стихах:

Последнее его стихотворение посвящено любви, отчаянию и Млечному пути, названному звездною Окою, и к этой космической поэзии, поэзии облака, идет иронический припев: «…инцидент исперчен, любовная лодка разбилась о быт».

В последнее письмо попал только припев.

Все ясно⁵.

Еще позднее, в книге о Маяковском 1940 года, Шкловский, перед тем как процитировать те же строки, рассказал о своей последней встрече с поэтом: «Пошел Владимир, задержался на минутку. Заговорил. Начал хвалить бытовые коммуны, которым раньше не верил. Убедили, значит»⁶. Прекрасно знавший космическую высоту полета «поэзии облака», Шкловский не мог не видеть, как нарочно примитивизировал свои интересы поэт, как он заставил себя отдаться «бытовым коммунам». Несмотря на абсолютно официальный статус книги, вышедшей в издательстве «Советский писатель» к 10-летию со дня самоубийства «лучшего, талантливейшего поэта нашей советской эпохи», он не сдержался от скептичного: «Убедили, значит». Тема «лодки быта» намеками дается Шкловским на протяжении всего рассказа о биографии Маяковского: «Узкая, похожая на тупоносую лодку комнатка, камин. Это та лодочка, в которой плыл Маяковский»⁷; «Холодно, трудно, трудно было нашей стране. Поэт плывет в маленькой лодке, в которой тринадцать метров»⁸. Есть в книге и прямой анализ мотива «лодки дней» в поэзии Маяковского – все прямо ведет к итоговой точке растянувшейся во времени катастрофы. Самое прямое высказывание Шкловского об этом тексте сохранилось в записи его разговора с В. Д. Дувакиным, собиравшим устные мемуарные свидетельства о поэте уже в 1960‑х: «…оно (предсмертное письмо. – В. О., Д. Ц.) написано так, чтобы отвести политические подозрения: „Любовная лодка разбилась о быт… перечень…“ Он дает след, любовный след, понимаете»⁹.

Все это неспроста: Шкловский раз за разом возвращался к этим строкам не только потому, что это строки прощальные, но и потому, что Маяковский использовал слово «быт», в конце 1920‑х оказавшееся одним из центральных понятий «новой» теории литературы. Восхождение «быта» в высоком научном дискурсе началось еще в середине десятилетия, когда реставрация буржуазного образа жизни почти окончательно дискредитировала идею коммунального общежития, а сталинская колхозная панацея еще не была предложена. «Кровь революции превратилась в быт»¹⁰, как писал сам Шкловский. Повседневность и быт стали центральными эпистемами эпохи, но в то же время оказались как бы за скобками вырабатывающихся советских идеологем, отчего привлекли к себе внимание теоретиков, занятых поиском интеллектуального пространства, еще не оккупированного «пролетарской» культурной политикой.

С идеей «литературного быта» выступил близкий друг и коллега Шкловского Борис Эйхенбаум в статье «Литература и литературный быт», опубликованной в рапповском журнале «На литературном посту» (1927. № 9; рубрика «Трибуна»). В специальной литературе о формализме этот «компромисс» принято считать приметой кризиса: исследователи пишут, что предложенный теоретический ход не был принят ни учениками Эйхенбаума, ни даже ближайшими коллегами. Шкловский, например, делился с Якобсоном в 1929 году: «Борис Михайлович в последних работах разложился до эклектики. Его лит<ературный> быт – вульгарнейший марксизм»¹¹. Однако последовательное восстановление контекста появления этой статьи позволяет иначе расставить акценты в вопросе об отношении к ней лидера формалистов. Поскольку корпус работ Шкловского, собранный в настоящем томе, сопряжен с идеей «быта», на идеях Эйхенбаума стоит остановиться подробнее.

В своей манифестарной статье, основные положения которой основываются на сформулированном Шкловским теоретическом фундаменте, Эйхенбаум старается сформировать теоретическую рамку, которая позволила бы вернуться к историзму как к одному из базовых принципов науки о литературе: «История литературы должна быть заново оправдана как научная дисциплина, необходимая для уяснения современных литературных проблем»¹². После упорной работы по культивированию имманентного текстового анализа и вытеснению «внелитературных рядов» из размышлений о словесном искусстве, которую вели формалисты в предыдущее десятилетие, этот методологический поворот казался отступлением на некогда оставленные позиции. Эйхенбаум хотел создать такую модель историко-литературной рефлексии, которая сможет включить в текстуальный анализ «смежные ряды», но в то же время будет иметь своей отправной точкой понимание специфичности процесса по-тыняновски понятой «литературной эволюции», то есть хотел наделить ранний формализм тем объемом, от которого в период «бури и натиска» опоязовцы намеренно отказывались. Именно эта метаформалистичность отличает концепцию Эйхенбаума как от традиционной академической всеядности, воспринимавшей любую незначимую деталь прошлого в качестве достойного изучения факта¹³, так и от вульгаризировавшегося схематического квазимарксистского социологизма, который стремительно захватывал позиции идеологического лидерства в сфере культурной теории. Эйхенбаум указывал, что такой поворот продиктован именно сдвигом в организации литературного сообщества, революционной метаморфозой способа взаимосвязи писателя с читателем. Едва ли не в самом известном фрагменте своей статьи он прокламирует: «Вопрос о том, „как писать“, сменился или, по крайней мере, осложнился другим – „как быть писателем“. Иначе говоря, проблема литературы, как таковой, заслонилась проблемой писателя. <…> Можно сказать решительно, что кризис сейчас переживает не литература сама по себе, а ее социальное бытование»¹⁴.

Эта статья не только конструировала теоретическую рамку литературного быта, но и перформативно демонстрировала ее овеществление самим способом публикации. Впервые текст появился в журнале «На литературном посту» под названием «Литература и литературный быт», и для погруженного в контекст теоретических споров современника этот шаг представлял собой отчетливый вызов: сочетание имени Эйхенбаума с названием одного из самых оголтелых органов пропаганды пролетарской литературы уже производило подлинно остраняющий эффект. Новые документы позволяют понять, как же была «сделана» эта публикация.

Прежде всего, стоит упомянуть, что разработка проблемы литературного быта имела институциональные корни. В документах Института истории искусств, где в тот момент работали Эйхенбаум и Тынянов, мы находим следы будущей теории, берущей истоки в творческой лаборатории ученого: сначала в 1927 году Эйхенбаум в подведомственной ему Секции художественной словесности начал разрабатывать «проблемы литературной среды и быта»¹⁵ (в отчете этот пункт дан с пометой: «последняя тема, организуемая Б. М. Эйхенбаумом, является новой»), затем в план работ Комитета современной литературы была включена «разработка проблем литературного творчества и техники, в связи с изучением литературного быта и условиями литературного труда и современности», причем этот проект вели Тынянов и Б. В. Казанский, а затем термин попал и в название тщательно готовившегося силами формалистской молодежи «Сборника „Современной литературы“ (о современном литературном быте)». Судя по всему, в 1927 году вопрос о конвергенции искусства и быта стал важен для всех отделов института, причем свидетельствует об этом линейка институтского издательства «Academia» – за этот год в нем вышел ряд книг, дисциплинарное деление которых соответствовало разным секторам института. Во-первых, были запущены издательские серии «Памятники литературного быта» и «Театральные мемуары. Судьбы театра и театральный быт в освещении деятелей сцены», которые просуществовали несколько лет и сделали доступным для читателей научно подготовленный корпус документальной литературы XVIII–XIX веков, а во-вторых, увидели свет сборник «Музыка и музыкальный быт старой России» (книга отмечена как первый том, но продолжения не последовало¹⁶) и исследование Александры Мюллер «Быт иностранных художников в России». Все эти издания по-разному резонировали с трансформацией быта в 1920‑х, но, кажется, только Эйхенбауму удалось развить отдельные наблюдения в цельное научное высказывание.

Сохранились короткие записки, которыми Шкловский обменялся с Эйхенбаумом на литературном вечере Михаила Зощенко 7 марта 1927 года: Шкловский: «А я знаю, что сейчас пишут марксисты»; Эйхенбаум: «Догадываешься или знаешь? Что именно»; Шкловский: «Рецензию-донос. Двойной гонорар. Я был в „К<расной> Г<азете>“. Пиши в „Л<итературном> посту“ = литер<атура> в ссоре с этой журнали<стикой>». Несмотря на рекомендацию обратиться в «На литературном посту», Шкловский, очевидно, рассчитывал, что новая концептуальная статья Эйхенбаума появится в близком по духу авангардном издании, борющемся за «литературу факта». 19 марта он писал ему: «Не дашь ли ты Лефу на обычных условиях куска литературного быта». Изначально Эйхенбаум поддержал эту идею и в ответном письме от 22 марта сообщил: «Пишу статью, программную, но не тороплю – дело серьезное. Собираюсь дать ее в „Звезду“ (она будет, вероятно, большая), но, может быть, и для „Лефа“ состряпаю». В «Звезде» (1927. № 5) появилась статья «Литература и писатель», развивавшая идеи «Литературного быта», но вместо эстетически близкого «Нового Лефа» Эйхенбаум решил посредством своей статьи проникнуть на территорию противника. Судя по предпринятым шагам, он осознанно стремился представить новую работу именно в печатном органе РАПП, который придерживался радикально иных идеологических и методологических позиций. 6 апреля он записал в дневнике: «31‑го <марта> я послал эту статью в журнал „На литературном посту“ (от них была телеграмма) – не знаю, как они это переживут и как напечатают», а неделей позже сообщил Шкловскому: «Отправил в „Литер<атурный> Пост“ статью „Литература и лит<ературный> быт“ (не слышал ли чего о ней?)».

Редакция пролетарского журнала, опасавшаяся контрабанды чужого метода на своих страницах, решила вступить в полемику со статьей Эйхенбаума и подготовить редакционный ответ (он должен был появиться в номере, следующем за тем, в котором была напечатана статья), что нейтрализовало бы для автора эффект от «вылазки» на чужую территорию и лишний раз подчеркнуло чуждость Эйхенбаума налитпостовскому контексту: вместо триумфа формализма, проникающего даже на страницы чуждого журнала, получалось классическое для пролетарской печати снисходительное похлопывание по плечу «попутчика», обезвреженного окриком догматической передовицы. И без того неблагоприятная ситуация усугубилась тем, что в ближайшем выпуске журнала появилась статья Осипа Бескина «Кустарная мастерская литературной реакции („Третья фабрика“ В. Шкловского)», в которой мемуары последнего оцениваются как «издевательство рафинированного литературного барина»¹⁷. Эта статья была идеологически и риторически «верным» ответом на кардинально иную по тону брошюру «Творчество Виктора Шкловского: О „Третьей Фабрике“» (Баку: [Б. и.], 1927), написанную в октябре 1926 года учеником формалистов Теодором Грицем. После появления пасквиля Бескина стало ясно, что публикация Эйхенбаума в журнале, где только что обругали «главного» опоязовца, могла быть использована для раскола тесного содружества формалистов и для расшатывания той монолитности их выступлений, которую они неоднократно прокламировали в печатных выступлениях не только посредством ссылок на работы друг друга, но и через сложно устроенную систему взаимных посвящений в книгах и статьях. Эйхенбаум, оценивая вероятные риски, сомневался в правильности предпринятого шага и писал Шкловскому 8 мая:

Читал статью мелкого Бескина о тебе. Написал в «Пост» письмо о том, что не желаю, чтобы они печатали мою статью со своими ответами (о таком их плане сказал Рахтанов), и прошу, если у них есть такое намерение, вернуть статью. Они пока молчат. Не знаешь ли ты чего-нибудь об этом? После статьи о тебе печатать там, кажется, не следовало бы.

Эйхенбаума пугала мысль о том, что его статья будет воспринята читателями журнала как покаянная и, следовательно, продолжавшая намеченную Бескиным критику литературного проекта формалистов. Не успев отправить письмо, на следующий день он дописал:

Получил из «Поста» ответ. Пишут, что не собираются устраивать критический погром по моему адресу и поместят деловую ответную статью, корректуру которой предлагают прислать. Я написал, что ответом редакции удовлетворен, но прибавил несколько слов по поводу статьи Бескина о тебе. Меня все-таки очень тяготят это обстоятельство, как ты на него реагируешь? Напечататься мне сейчас в «Посту», конечно, очень важно, но статья о тебе опять спутала карты. Что это за выходка и что за ней стоит?

Юра тоже отдал свою статью о литературной эволюции в «Пост» – она пойдет, вероятно, без возражений: в ней трудно редакции понять что-либо, напечатают из уважения. Он тоже смущен статьей Бескина – напиши нам, тебе виднее.

Из этого письма видно, что Эйхенбаум планировал публикацией в пролетарском журнале не только продемонстрировать новый виток формалистской рефлексии, но и утвердить всеохватность опоязовской методологии, однако редакционные козни дезавуировали этот ход, угрожая публичному единству формалистов. Тем не менее к «Литературе и литературному быту» присоединился еще один манифест позднего формализма – статья Тынянова «Вопрос о литературной эволюции» (1927. № 10; она была также напечатана в рубрике «Трибуна»), о чем автор писал Шкловскому:

Ко мне месяца 1 ½ назад обратился «Пост», нет ли статьи – я и Боря послали. У меня теоретическая, читал ее в Институте.

«Пост» был как пост, и все-таки лучше <Красной> Нови и <Красной> Нивы. Значит, можно было печататься.

Теперь, говорят, мелкий бес тебя там облаял. Между тем статью мою там приняли.

Я беса еще не читал, но не сомневаюсь, что гнусь. Не знаю обстоятельств, кто тут в центре – бес или Пост, «личность» или неприличность. Если 2-ое, придется написать, что не могу у них печататься.

В итоге публикация формалистов в двух соседних номерах рапповского журнала все-таки состоялась¹⁸, причем редакция ограничилась нейтральным примечанием, лишь слегка отгородившись от опоязовской фронды: «Считая настоятельно необходимой серьезную проработку вопроса о так называемой формальной школе в литературоведении и переживаемой этой школой эволюции, ре<д>акция дает место статьям Б. М. Эйхенбаума и Ю. Тынянова. Редакционная статья будет помещена в № 10 журнала вместе со статьей Тынянова»¹⁹; анонсированного возражения так и не последовало. Тем не менее двусмысленность ситуации все-таки сохранялась в том, что выступление, последовавшее за статьей Бескина, было проведено «дуэтом», а не «ревтройкой». Возможно, это зияние вкупе с недружелюбным контекстом и сподвигло автора «Литературы и литературного быта» перепечатать текст уже в ином обрамлении.

В 1929 году статья вошла в сборник работ Эйхенбаума «Мой временник» (Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1929), открывая в ней раздел «Наука», служивший теоретическим стержнем книги. Этот сборник был стилизован под старинный любительский журнал, где автор-редактор заполнял своими текстами все разделы: «Словесность», «Наука», «Критика» и «Смесь». Издание такого типа предполагало, что в нем возможна публичная полемика, но редактор при этом сам определяет ее правила; он как бы удаляется от журнального шума в уединенное место и там создает литературу с нуля. «Он знал не только искусство писать, но и искусство быть писателем. Упорно отстаивая свою архаистическую позицию, он, со стороны и издалека, но тем более зорко, как бы в бинокль, вглядывался в детали малейших движений эпохи <…>. Сила его позиции заключалась в том, что, противопоставляя себя эпохе, он не отворачивался от нее»²⁰ – эти слова в «Моем временнике» Эйхенбаум посвятил Толстому, главному герою собственных многолетних штудий. Конечно, выпуск стилизованной книги в Издательстве ленинградских писателей несопоставим с толстовским бегством от мира в Ясную Поляну, но типологически оба эти предприятия сближались благодаря использованию условий быта в качестве полемического аргумента, – и эффективность этого аргумента проявлялась в том, что явление «ближайшего ряда» становилось литературным фактом.

В «Моем временнике» Эйхенбаум воздает должное и Шкловскому – содержательную часть сборника завершала главка «О Викторе Шкловском»²¹, в которой к нему прямо применялась формула «литературного быта». Именно чувствительность к обстоятельствам окололитературной жизни оказывалась, по Эйхенбауму, главным его свойством: «Шкловский – не только писатель, но и особая фигура писателя. В этом смысле его положение и роль исключительны»²². Иначе говоря, теоретические построения Эйхенбаума, связанные с идеей литературного быта, так или иначе отстраивались от литературных и поведенческих экспериментов Шкловского, поскольку он служил образцом автора нового типа, который метко проблематизирует «социальное бытование» литературы. «Очень мне интересно, как ты оценишь мою статью, когда я ее кончу», – писал Эйхенбаум Шкловскому 22 марта 1927 года, в самый разгар работы над «Литературным бытом».

За три года до появления эйхенбаумовской статьи слово «быт» впервые возникло в переписке формалистов, и раньше всех его использует именно Шкловский. В письме от 22 октября 1924 года он предлагает коллегам сделать книгу в форме теоретической переписки ОПОЯЗа «по текущим вопросам». В представлении Шкловского эта книга не будет абстрактным обсуждением оторванных от актуальной культурной работы проблем, а вберет в себя факты изменчивой повседневности: «И всадим <в книгу> академический быт, и быт вообще, наших жен и проч. проч.». В годы сворачивания нэпа Шкловский ощутил необходимость стилистического «обытовления» теории, и этот шаг был вполне закономерным: «высокая» литературная наука все больше отрывалась от конкретного материала, становясь для многих «птичьим языком», а литературная критика сближалась с огульной политической публицистикой в передовицах партийных газет. Это размежевание открывало для Шкловского «срединный путь», на котором не приходилось толкаться плечами с бывшими «академиками» и занятыми очередной бюрократической расправой рапповцами. Намечался тот самый «промежуток», о котором написал свою прославленную статью Тынянов.

Яркий дебют и последовавший успех формальной школы 1919–1921 годов пришлись на время революционных потрясений, когда конвенциональная сфера «старой» науки стала мишенью для критических атак: оторванность последней от насущных вопросов и нарочитое пристрастие к чуждому современности материалу послужили точкой опоры для формалистов при осуществлении задуманного ими «коперниканского переворота» в культурной теории. Формалисты сместили фокус внимания с идеи на факт. Провозглашенный метод работы помещал в центр внимания саму литературу, освобождая ее из-под гнета сухих академических конструктов, под которыми она долгие годы была погребена. Так обозначился путь преодоления кризиса в литературной науке тех лет, суть которого Шкловский передал еще в 1923 году, когда написал: «…сейчас же классики, увы, – только иллюстрации к своим комментаторам»²³. Занятие наукой о литературе перестало представлять собой абстрактное усвоение неких априорных истин и их последовательное применение к тому или иному литературному материалу. Еще до эмиграции в 1922 году Шкловский привык к «журнальной» науке, которая, выходя за академические рамки, подключалась к обсуждению литературных вопросов современности и сама становилась фактом литературной жизни²⁴. Возвратившись в Советский Союз и вновь предприняв попытку оседлать волну теоретической мысли, он скоро увидел существующие в научных кругах ревизионистский тренд и склонность к реставрации традиционных академических норм. В этой ситуации Шкловский предпочел занять нейтральную позицию и не спешил примкнуть ни к одной из активно функционирующих в те годы научных институций. Он лишь издали следил за друзьями-опоязовцами, которые окопались в Институте истории искусств – пространстве также вполне авангардном и несводимом к складывавшемуся академическому стандарту. Словом, Шкловский пытался снова вывести обсуждение проблем высокой теории в публичное поле полемики и делал это с намеренным «снижением» обсуждавшегося предмета, превращая частный разговор в общедоступный факт²⁵. Этим он как бы продолжал эксперимент по причудливому переустройству границ между собственным амплуа «ученого литератора» и своим же «лирическим героем» – эксперимент, столь успешно воплотившийся в «Zoo» (1923), но начатый еще раньше, когда в журнале «Книжный угол» появилось «Письмо к Роману Якобсону», начинавшееся так: «Дорогой Рома! Надя вышла замуж. Пишу тебе об этом в журнале, хотя и небольшом, оттого, что жизнь уплотнена. Если бы я захотел написать любовное письмо, то должен был бы сперва продать его издателю и взять аванс»²⁶. Опубликованное письмо заигрывало с конвенцией частного, и сразу за ним в журнале была напечатана вполне академическая заметка брата автора, Владимира Борисовича Шкловского «От литературного „письма“ к фельетону (Генезис формы)»; в ней читателю предлагался краткий очерк функционирования эпистолярного текста как литературной формы на французском материале XVII–XVIII веков²⁷. В некотором смысле обе эти публикации и были пролегоменами к эйхенбаумовским штудиям о «литературном быте»: как из старого французского эпистолярия вырастает магистральный для эпохи жанр фельетона (о котором в советском контексте позже будет размышлять и Виктор Шкловский²⁸), так и публикуемое письмо к Якобсону своим мерцающим отношением к литературно-бытовой материи открывает дорогу новому уровню искренности послереволюционной литературы, свободно говорящей «про это».

В следующий раз в переписке слово «быт» использовал уже Эйхенбаум в привычном для нас контексте. Он, делясь своими рабочими планами, сообщал Шкловскому 10 июля 1926 года: «Думаю работать над Смирдиным (из истории русского литературного быта)». Эта фраза также имеет за собою важный сюжет, связанный с состоянием формалистского сообщества во второй половине 1920‑х и с местом Шкловского в этом сообществе. Книга о лавке Смирдина действительно вышла через несколько лет под названием «Словесность и коммерция», однако написал ее не Эйхенбаум, а сразу трое молодых авторов – Теодор Гриц, Владимир Тренин и Михаил Никитин²⁹. Прямая связь с формалистским проектом в этой монографии манифестируется сразу на нескольких уровнях: она вышла под редакцией Эйхенбаума и Шкловского, последний написал к ней короткое предисловие (оно открывает настоящий том собрания сочинений), а перед титульным листом книги помещено лаконичное посвящение «Опоязу»: этим не только декларируется преданность учеников, но и стилизуется распространенный прием «мэтров», регулярно посвящавших друг другу статьи и книги, как уже было отмечено выше. Появление этой книги, развивавшей оброненную одним из учителей идею, на деле оказалось совершенно закономерным фактом истории науки и встраивалось в намеченный и отчасти воплощенный к тому моменту план формалистов по созданию новой, принципиально отличающейся от предыдущих, масштабной истории литературы.

Тот историзм, который в своей статье «воскрешал» Эйхенбаум, должен был стать эпистемологической платформой последнего коллективного проекта пост-ОПОЯЗа. В переписке формалистов конца 1920‑х постоянно упоминается подготовка работы по истории литературы, причем выражается их текущая деятельность исключительно фигурами волеизъявления, а не какими-то конкретными предложениями по организации планомерного написания книг и статей: «История Русской Литературы ждет нас» (31 марта 1928 года); «Я думаю об истории русской литературы» (12 ноября 1928 года); «Очень думаю об истории литературы» (15 ноября 1928 года); «Что думаешь ты об истории русской литературы» (25 апреля 1929 года); «Нужно писать Ист<орию> Русской литературы» (26 апреля 1929 года) – и еще целый ряд подобных упоминаний. Некоторые методологические установки выдвигает Тынянов: «Необходимо осознать биографию, чтобы она впряглась в историю литературы, а не бежала, как жеребенок, рядом» (5 марта 1929 года) – и он же наводит справки с целью узнать возможное отношение издателя к проекту, но главным движителем будущей истории литературы оказывается именно Шкловский.

Последнее может показаться парадоксальным, поскольку его научный темперамент как будто не подразумевал такой кропотливой, усидчивой коллективной работы; не обладал он и имеющимися у ленинградцев институциональными ресурсами; у него не было ни своего семинара, который посещали бы молодые талантливые ученые, готовые собирать и обрабатывать материал, ни специального библиографического кабинета, снабжавшего разнообразными справками сотрудников Института истории искусств. (Хотя помощниками Шкловского выступали искренне заинтересованные в его творческой работе люди, тяготевшие скорее не к научной, а к литературной области занятий³⁰.) Но именно Шкловский взялся за будущую историю литературы с настоящим пылом, попутно декларируя в письме Эйхенбауму от 16 января 1928 года: «Я молод потому, что в четыре месяца ворвался в историю литературы и в год буду знать ее матерьял». Ему же принадлежит и единственное прямое указание на порядок работы – 29 марта 1929 года он писал Эйхенбауму: «Для истории литературы нужно написать очень много монографий, и только потом можно будет сводить». Это указание чрезвычайно важно, поскольку даже в самом зачаточном виде будущий проект замышлялся дискретным, монтажным, многосоставным; его единство должно было обеспечиваться не формально-стилистическим, а содержательным единством – единством замысла и единой же стратегией полижанрового воплощения. В эти годы вся «ревтройка» погрузилась в историю для того, чтобы писать как научные, так и художественные книги: история литературы мыслилась как проект практический, не только меняющий отношение к этому материалу, но и вносящий изменение в его структуру. Тынянов после успеха «Кюхли» (1925) собирал орнаментальное полотно «Смерти Вазир-Мухтара»³¹ (1927–1928), Эйхенбаум готовился приступить к роману о «чудаке» XVIII века «Маршрут в бессмертие» (1933), а Шкловский напечатал «Краткую, но достоверную повесть о дворянине Болотове» (1930) и «Житие архиерейского служки» (1931). Исторические произведения сопровождали научные работы, в них на разнообразном документальном материале воплощались теории и интуиции, которым не было места в лапидарных статьях. Вероятно, «История литературы» не должна была обрести законченную форму в виде одной книги, а представляла бы собою своеобразный конгломерат текстов, ряд отдельных работ, связанных концептуальным единством, системой внутренних перекличек и распределением материала внутри группы авторов-единомышленников.

Если к написанию художественных текстов подключились и Тынянов с Эйхенбаумом, то работа над собственно научной частью задуманного проекта почти полностью легла на плечи Шкловского – именно ему принадлежит основной массив написанного в рамках этого проекта. С конца 1920‑х он печатал одну за другой историко-литературные монографии, и каждая из них сложным образом присоединялась к предыдущей, развивая методологический аппарат позднеформалистского историзма, все теснее смыкавшегося с методологическими и практическими наработками литературной социологии. Он издал исследование «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“» (1928), затем книгу «Матвей Комаров, житель города Москвы» (1929), а чуть позднее – монографию «Чулков и Левшин» (1933).

Работа Шкловского не характеризовалась хронологической последовательностью избираемых сюжетов: «историческим» работам была присуща иная – концептуальная – целостность, ставившая под сомнение пролетарский постулат прогрессизма, отлично усвоенный «младоформалистами»³². В его планах по организации собственной работы диахроническая модель сталкивалась с трансформацией метода – после книги о Толстом последовала книга о писателе XVIII века Матвее Комарове, а за ней должно было появиться исследование творческой практики Александра Вельтмана и беллетристики уже XIX столетия; по этому поводу Шкловский переживал в письме Эйхенбауму: «Я не знаю, что делать дальше. Если писать о Вельтмане, то нарушится линия 18‑го века и начнутся прыжки. <…> Если взять Вельтмана, то кто займется историей русского анекдота, кто займется описанием сказки 18‑го века. А без этого нельзя написать истории русской литературы». В итоге Шкловский предпочел хотя бы условное хронологическое единство и начал работать над «Чулковым и Левшиным».

К концу 1920‑х годов обстановка в двух столицах предельно усложнилась из‑за того, что разногласия участников культурной жизни получали институциональное воплощение, а участки сферы литературного производства были компромиссно поделены между влиятельными организациями. Формалисты, как уже было сказано, не стремились примкнуть к наиболее сильному «игроку», напротив, они держались за свою маргинальную позицию, позволявшую им с равным успехом взаимодействовать и с «пролетариями», и с «попутчиками». В этом отношении примечательным оказывается вопрос о том, какими институциональными каналами пользовался Шкловский, чтобы обеспечить наибольшую устойчивость своему историко-литературному проекту. Опубликованные в конце 1920‑х – начале 1930‑х книги были напечатаны в издательстве ФОСП «Федерация», в «Прибое», где находили свое место сборники младоформалистов и издания университетских ученых, а также в «попутническом» Издательстве писателей в Ленинграде. Такое разнообразие должно было оградить начатый проект от упреков в субъективизме и «цеховости»: новая история литературы не была завязана на стремлении к межеванию культурного поля, а представляла вненаправленческий взгляд, учитывавший сложный интеллектуальный рельеф рубежа первых двух десятилетий ХX века. Взятый формалистами на вооружение методологический плюрализм (ср. в письме Эйхенбаума Шкловскому от 3 октября 1927 года: «Ты собираешься писать о „Войне и мире“. Не стыдно ли спрашивать у меня разрешения? Не страшно, если и оба напишем – Толстой только порадуется») ограждал их от критики по части методологической ограниченности и создавал обманчивое впечатление окончательной дезинтеграции разгромленного ОПОЯЗа, выводя его участников из-под огня рапповской критики. Более того, Шкловский точно угадывал, какой изгиб приобретет вектор литературной политики в отношении к их сочинениям, о чем писал Эйхенбауму 24 февраля 1929 года: «Я очень страдаю. Тяжело знать все наперед, что будет написано о твоей (моей) книге. У меня подушка во рту. Твоего Льва в „На посту“ будут хвалить, а моего Льва очень ругать. Б…и»³³.

Всего за восемь дней до этого было написано и отправлено часто цитируемое письмо к Якобсону (частично приведенное выше), в котором Шкловский характеризовал эйхенбаумовский «литературный быт» как «вульгарнейший марксизм». Обсуждаемые в настоящей статье материалы ставят под сомнение тезис о том, что историко-бытовой поворот ленинградского формалиста ослабил его методологическую и идеологическую связь с московским, – вероятно, Шкловский был движим не столько принципиальными теоретическими расхождениями, сколько эмоциями, будь то ревность к успеху перформативной стратегии Эйхенбаума, который умело конвертировал свой новый методологический этап в приемлемую для налитпостовского контекста фронду, или желание укрепить вновь наметившуюся связь со своим вечным соперником Якобсоном, лингвистической парадигме которого вряд ли мог быть близок бытовой разворот, особенно неуместный в контексте разговоров о воскрешении ОПОЯЗа на протоструктуралистских началах, прокламированных в «Пражских тезисах» Тынянова – Якобсона. Несмотря на отзыв о «вульгарнейшем марксизме», идейная платформа Шкловского в этот момент была весьма близка эйхенбаумовской, а его риторика встраивалась в социологические дебаты эпохи столь органично, что в ответ на письмо о страдании от «подушки во рту» Эйхенбаум сообщал Шкловскому: «Между прочим, я слышал, что Горбачев страшно хвалит твою книгу о Толстом, говорят, что это настоящая марксистская работа и что он готов солидаризироваться с тобой для борьбы с Переверзевым». Георгий Горбачев – один из ярких литературоведов-троцкистов, в этот период еще боровшихся за гегемонию в культурном пространстве; факт его готовности к сближению с, казалось бы, эпистемологическим противником в пику «классово близкому» социологу Переверзеву чрезвычайно показателен³⁴: в ярлык «вульгарнейшего марксизма» Шкловский мог вкладывать не только оскорбительную интенцию, но и скрытое восхищение³⁵. В конце того же 1929 года он публикует заметку «Факт быта и факт литературы», в которой уже по-марксистски прямо пишет: «Быт сейчас – это тактика, а строительство – стратегия»³⁶.

Очевидно, Шкловский обладал амбициями высокого толка: не написание академической истории литературы было его подлинной целью, но «изобретение традиции», создание «предыстории» советского культурного проекта. Радикализм в отношении к «старой» академической элите (ср. эпизод в воспоминаниях Н. Я. Эйдельмана: «Шкловский <рассказывал>: „Я только помню, что мы ходили по бесконечному (1 км) коридору 12-ти коллегий, не ходили на лекции, но знали все“. Тогда Венгеров проводил опрос – зачем поступаете? Шкловский написал: „чтобы создать новое литературоведение и уничтожить Венгерова“»³⁷) сочетался у Шкловского с благоговейным трепетом перед всем новым, что еще лишь показалось из‑за поворота Истории. Пренебрежение «готовым» знанием и тяга к конструированию культуры были своеобразным выражением правомерного пафоса теоретика-революционера, признававшего тем не менее примат культурного эволюционизма. Осознание, что «новая» культура жадно ищет свои истоки, приводило Шкловского в научный восторг: именно он мог оказаться человеком, которому удастся перепридумать российскую (и не только!) культурную историю, чем он и продолжит заниматься в 1930‑х³⁸.

И все же истоки «новой» литературы, несмотря на демонстративное пренебрежение хронологией, Шкловский видел в XVIII веке – в художественной практике писателей «второго ряда»³⁹. Вступая на территорию, к тому моменту уже занятую «учениками», он иначе ставил вопрос о литературной динамике: его научная задача состояла не в последовательной реконструкции обстоятельств творческого процесса минувших эпох, но в попытке увязать актуальную полемику с материалом, на первый взгляд прямо с ней не связанным. Именно этим, например, объяснялось появление главки «О литературном языке пушкинской эпохи и о языке Пушкина» в книге «Чулков и Левшин» (Л.: Издательство писателей в Ленинграде, 1933), вышедшей в самый разгар инициированной Горьким дискуссии о литературном языке. В статье Горького «О прозе» язык писателей-«попутчиков» – Андрея Белого, Кузьмы Петрова-Водкина, Федора Гладкова, Федора Панферова, Бориса Пильняка, Мариэтты Шагинян – противопоставлялся языку «классиков». Горький писал:

Основным материалом литературы является слово, оформляющее все наши впечатления, чувства, мысли. Литература – это искусство пластического изображения посредством слова. Классики учат нас, что чем более просто, ясно, четко смысловое и образное наполнение слова, – тем более крепко, правдиво и устойчиво изображение пейзажа и его влияния на человека, изображение характера человека и его отношения к людям⁴⁰.

Немногим позднее риторика Горького, по выражению Панферова, «рабски преданного классическому прошлому»⁴¹, обрела более радикальный оттенок, о чем свидетельствует «Открытое письмо Ал. Серафимовичу», напечатанное 14 февраля 1934 года в «Литературной газете»: «Необходима, – писал Горький, – беспощадная борьба за очищение литературы от словесного хлама, борьба за простоту и ясность нашего языка, за честную технику, без которой невозможна четкая идеология». Те же акценты были расставлены в итоговой статье «О языке» (опубл.: Правда. 1934. № 76 (5962). 18 марта). Шкловский понимал, что спор этот не был пустым схоластическим разбирательством, – на кону стоял вопрос о том, кого из писателей-современников «возьмут в будущее». Иными словами, в этом споре писалась новая история литературы, и Шкловский никак не мог упустить возможность поучаствовать в этом деле⁴².

Вполне осознанный шаг Шкловского по обытовлению историко-литературных опытов не был компромиссным: вместе с сознательным приобщением собственных работ к общему ходу культурной дискуссии он существенно наращивал и экспансивный потенциал собственного «метода», – разговор о «стиле» Льва Толстого непременно связывается и с анализом «матерьяла» его романа. Отметим, что эта принципиальная позиция в те годы была общей для формалистов. Так, Эйхенбаум писал Шкловскому 3 мая 1928 года:

Как мне быть с бытом (у нас ходит шутка: «Быт или не быт? вот в чем вопрос»), я еще не придумал. Меня несколько огорчило не то, конечно, что вы завели у себя эту работу, а то, что ты как-то «коварно» говоришь о ней со мной – точно подсмеиваясь. А я хочу только наладить это дело так, чтобы не было лишних повторений и труда. По-видимому – мне надо будет написать книгу принципиальную, теоретическую, чтобы прекратить разговоры о том, что мы от «формального метода» перешли к «социологическому».

Книги и статьи Шкловского все больше обретали определенную степень идеологической нюансировки, а сам он очень быстро считал наметившийся поворот и отреагировал на него усилением социологической перспективы собственных текстов. Шкловский стал прибегать к усложненным практикам монтажа и сшибки текстовых фрагментов в рамках некоторого идейного целого; он стремится создать сложноустроенное разножанровое единство, в сердцевине которого – проблема движения литературы. В этом отношении вопрос нюансировки текстов обретал не столько характерологическое (как описание «улучшения» или «ухудшения» способа производства знания), сколько идеологическое измерение: каждый из написанных текстов должен был воплощать в себе двуединую функцию – существовать как самостоятельный отдельный текст, вписываться в актуальную полемику и, напротив, прихотливо прирастать к уже написанному корпусу. По-видимому, в этом Шкловский видел путь ухода от науки «старого типа», о чем писал Эйхенбауму 8 ноября 1928 года, призывая к наращиванию коллективных усилий по созданию эволюционного нарратива о литературе:

Пишу работу о Матвее Комарове, писать начинаю сегодня, позавчера кончил работу о Болотове. Нужно, кроме того, писать сценарий «Смерть Вазир-Мухтара», и вообще завален.

Больше всего нам нужно работать вместе, я чувствую каждый день преимущество коллективного хозяйства над однолошадным середняцким. <…> Завален мыслями о деньгах. Литературный быт нужно рассматривать как один из видов сопротивления, тогда, вероятно, получится, а что получится, мне неизвестно. Я очень боюсь, как бы не получилось из Комарова работы старого типа.

Однако Шкловский хорошо понимал, что уход от обсуждения актуальных вопросов культурной политики в перспективе означал бы утрату необходимого административного влияния и, следовательно, возможности участия в организации новой литературы. Начавшаяся в конце 1920‑х ревизия аналитического аппарата формалистов была связана отнюдь не только с необходимостью противопоставить свой теоретический арсенал марксизму, но и с желанием сохранить сильную позицию в дискуссии о параметрах новой реалистической культуры. Шкловский осознавал ужесточающиеся условия, однако метод этого действия по-прежнему оставался его прерогативой. Дискуссия эта была специфической по способу организации: втянутой в нее оказались как литературные критики и писатели, чьи тексты служили предметом обсуждений, так и теоретики искусства, ученые и философы, параллельно занимавшиеся рассмотрением смежных вопросов культурного производства. Иными словами, полемика устраивалась сразу на нескольких дисциплинарных уровнях, а реплики ее участников приобретали как бы множественную адресацию. В этой обстановке даже самая выхолощенная политическая инвектива получала теоретическое измерение и становилась весомым интеллектуальным жестом вне зависимости от изначального замысла ее автора. С этим Шкловскому приходилось считаться. Именно поэтому публикуемый в настоящем томе цикл его социологических работ конца 1920‑х – начала 1930‑х годов хотя и сохраняет риторическое преемство с проблематикой более ранних работ, содержательно выводит разговор за пределы формальной поэтики, наделяя понятие стиля⁴³ вполне определенными контекстуальными особенностями.

Реализация проекта «советской многонациональной литературы», оформлявшегося с середины 1920‑х, требовала не столько подготовки писательских кадров, сколько создания особой писательской культуры. Таким образом, оба измерения литературной жизни – институциональное и персональное – накладывались друг на друга, образуя объемную разветвленную сеть разнонаправленных контактов и связей. Это обстоятельство, с одной стороны, определило характер культурной политики начала 1930‑х годов, основное направление которой было связано с переустройством «литературного быта», а с другой – подвигло творческое сообщество к более пристальному изучению (с целью последующего присвоения) доставшегося ему литературного наследства. Примечательна в этом смысле сугубо институциональная деталь эпохи: литературно-бытовая серия, выходившая с 1927 года в издательстве «Academia», на протяжении шести лет своего существования несколько раз сменила название. Начав с заголовка «Памятники литературного быта», который, очевидно, брал идею Эйхенбаума за основу, уже на втором году существования серия включила в название более традиционную историко-литературную формулу, которая в незначительной степени нейтрализовывала формалистский термин, – некоторые книги стали выходить под грифом «Литературный быт и творчество русских писателей» или еще более академическим «Литературный быт и творчество русских писателей по воспоминаниям, дневникам и письмам». После разгрома Института истории искусств и практически официального запрета формального метода серия сместила акцент на социологическую материю, поместив быт в пространство идеологии: в 1931 году вышла первая из книг, составивших ряд «Памятников литературного и общественного быта» (параллельные серии «Памятники театрального быта» и «Памятники художественного быта» также включили в название многозначительную характеристику «общественного»). В 1933 году «Памятники общественного быта» стали отдельной серией, уже прямо заменившей эйхенбаумовскую формулу устойчивой идеологемой, и тогда же лаконичное и эффектное изначальное название окончательно расплылось в рыхлом бюрократизме: последние три книги серии, не выдерживавшей конкуренцию ни с зильберштейновским «Литературным наследством», ни с бонч-бруевичскими «Звеньями», вышли под грифом «Русские мемуары. Воспоминания, дневники, письма и материалы по истории литературы, обществ<енной> мысли и быта». В такой обстановке попытки Шкловского сконструировать культурную традицию, прихотливо подверстывающуюся под советский культурный проект, не могли не вызывать опасения у пролеткритиков и марксистски ориентированных ученых, потому как претендовали на роль не идеологической надстройки, но материального базиса. Иными словами, Шкловский посягал на роль создателя альтернативной (хотя и сонаправленной) концепции истории русской литературы, опиравшейся именно на бытовое постижение жизни и культуры как ее бытового же проявления.

Социологической «трилогией» – «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“» (1928), «Матвей Комаров, житель города Москвы» (1929), «Чулков и Левшин» (1933) – и примыкающим к ней редакторским предисловием к книге «Словесность и коммерция» открывается теоретический блок раздела «Поиск языка» в настоящем томе. За ним следует подраздел «Фабрика быта», включающий журнальные и газетные статьи, посвященные быту книжному. В них Шкловский погружался в пучину литературной журналистики и в задорно-полемическом тоне рассуждал о проблемах издания классиков от Пушкина и Толстого до Демьяна Бедного. Завершают раздел несколько статей 1960‑х годов, в которых уже постаревший автор встречает новую литературную и научную жизнь (статьи об Аркадии Белинкове и Андрее Колмогорове). Второй раздел – «Поиск речи» – разворачивает панораму «бытового» письма Шкловского. Начинается раздел избранными теоретико-бытовыми письмами 1920‑х, которые сам Шкловский неоднократно предполагал напечатать. Рамку раздела задают две кардинально разные по интонации книги заметок: «Поиски оптимизма» (1928) и «Дневник» (1939). Промежуток между ними заполнили газетные статьи о «литературных генералах» – в чем-то живые и интересные, а в чем-то служащие сугубо бюрократическим целям. Отдельный интерес представляет цикл статей Шкловского о гениях «национальных литератур», создававшийся в рамках специфического советского проекта «мировой литературы». Завершается раздел цитатной выборкой, зафиксировавшей живую бытовую речь автора в ученых беседах с Александром Чудаковым и Александром Галушкиным.

***

В 1928 году в газете «Вечерняя Москва» (№ 257 (1467). 3 ноября) появилась карикатура, высмеивающая распад «Нового Лефа»⁴⁴. На ней изображена тонущая лодка ЛЕФа, входящая в высокую волну; с нее бегут крысы с лицами Маяковского, Кирсанова, Брика и Асеева. Хоть как-то пытается рулить суденышком Сергей Третьяков, с которого от напряжения слетает шляпа, но сухим из этой ситуации сможет выйти только Шкловский, залезший как можно выше на мачту и едко на ней ухмыляющийся.

Спустя девять лет в «Литературной газете» появился еще один групповой шарж на схожие мотивы: тоже корабль, тоже полный писателей⁴⁵. Но вместо нескольких ссорящихся авангардистов на нем представлен весь цвет советской литературы в лице тридцати пяти основных ее авторов, а вместо тонущего утлого челна изображен вполне комфортабельный пароходик, идущий по каналу Москва – Волга, выстроенному с помощью рабского труда заключенных. Загнанные в строгие рамки комфортного сталинского общежития, писатели уже начинают по одному выбрасывать коллег со своего парохода, наблюдая их барахтанье за бортом.

Шкловскому нашлось место и на этой карикатуре: он изображен самым последним, забившимся в укромный уголок на корме и погруженным в какую-то рукопись. В девять лет, прошедшие между двумя картинками, уложилось все: разгром формализма, выстрел Маяковского, исчезновение брата на строительстве Беломорканала. Вместо смелых и мрачных «Поисков оптимизма» Шкловский пишет юбилейные «Заметки о прозе Пушкина» (М.: Советский писатель, 1937) и наверняка с очень сложным внутренним чувством читает хрестоматийное: «Куда ж нам плыть?»

1
Поиск языка
Теория быта

От редакции. <Предисловие к книге «Словесность и коммерция»>

Авторы этой книги не предполагают вовсе, что так называемый литературный быт (термин Б. М. Эйхенбаума) является первопричиной литературной эволюции. Но они считают, что анализ литературного быта может дать нам материал для анализа изменения функции литературы в разное время.

Понятия: писатель, автор, сочинитель и понятия: <sic!; пропуск в тексте> и нуждаются в уточнении. Пересмотру подлежит прежде всего объем этих понятий в отношении канонизированной литературы к литературе неканонизированной.

Понятия: писатель, автор, сочинитель и понятия: творчество, литературный труд тоже все время изменяются, и некоторые следы подобных изменений мы видим в гонорарных книгах Смирдина.

Как текучее понятие стремится укрепиться в слове, так литературная эволюция тяготеет к фамилиям, к условным знакам, создавая этим легенды.

Цель книги товарищей Грица, Тренина и Никитина – это рассредоточить Смирдина. Отделить сложный факт появления профессионального писателя от «Новоселья» в лавке на Невском.

Ценным в книге моментом является намечающаяся связь Смирдина с так называемой лубочной литературной. Под этим углом зрения Смирдин становится понятным, и его биография социологизируется.

Новый класс перенанял руками Смирдина писателей, не создав для них новые условия труда, а распространив уже выработанные для своей литературы нормы.

Одновременно мы видим вместо переворота в литературе вытеснение одного течения другим и понимаем причины такого вытеснения.

Большое место в книге занял до-Смирдинский период. Это произошло потому, что понадобилось разрушать легенды о чисто дворянской литературе Екатерининского времени.

Необходимость вводить новые материалы, собирать их сузила пределы анализа в книге. Труд товарищей является, таким образом, предварительным. Но уже в нем им удалось избегнуть психологизма и биографизма.

Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир»

Юрию Тынянову

Приношу благодарность товарищам, помогшим мне в моей работе:

В. В. Тренину, с которым вместе мы прошли все этапы написания книги, Л. Я. Гинзбург, сделавшей для меня сверку толстовского текста с Тьером, М. Никитину, просмотревшему Михайловского-Данилевского.

Юрия Тынянова, Осипа Брика, Бориса Эйхенбаума благодарю за ряд указаний.

Роману Якобсону привет.

Предисловие

В начале своей книги я должен сделать несколько оговорок. Эта книга – не юбилейная. Юбилей же обычно состоит в безотчетном прославлении и принятии писателя, изолированного от своей эпохи, как определенного эстетического целого. Это неправильно.

Толстой 60‑х годов ближе связан с Боткиным 60‑х годов, чем с Толстым 1910 года.

Толстой создан своим временем, и он удачник из своей семьи.

Тентетников, по мнению Чичикова, в своей деревне мог бы писать историю отечественных генералов. Это было, очевидно, типовым или типообразным занятием ученого дворянина в деревне.

Гениальный Толстой эту книгу написал. Связь Льва Николаевича с его временем, с бесчисленными книгами, изданными, по словам Толстого, «иждивением правительства», увлекла меня, и я посвятил большую часть своей работы выяснению вопроса связи Толстого с его классом. Это увлечение объясняется влиянием на меня нового, непривычного для меня материала. Менее отчетливо удалось провести мне в моей работе вопросы жанра.

Факт должен быть принят жанром. Здесь нет никакого идеализма, мы знаем, например, что в Англии работают старые машины; к качеству товара, производимого на них, привык потребитель, и хотя можно поставить новые машины, более продуктивные, но машины (жанр) не меняются. Попадая в литературу, факт глубоко деформируется в самой своей тематике, попадая в систему и окрашиваясь эмоциональным тоном ряда. Возьмем пример: Лев Николаевич Толстой свою еще не опубликованную целиком биографию начинает рассуждением о том, что ее можно написать различными способами, например в стиле исповеди Руссо, и тогда это будет соблазнительная книга, и тут же упоминает о том, что первый раз он описал свое детство в стиле Стерна и Тепфера.

Еще не опубликованная толстовская биография литературно очень высококачественна, но, конечно, большое умение автора в ней не освобождает его от изменения материала. Отрывок написан Львом Николаевичем с выделением деталей. Берется какая-нибудь деталь и проводится через большой отрывок, который ею как бы инструментируется. Целый отрывок жизни мальчика то уравнивается запаху орехов, то на первый план выводятся восхитительные мыльные пузыри на руках моющейся бабушки. Таким образом, и это последнее слово у Льва Николаевича о своем детстве является всего только последним словом его литературного умения.

Приведу еще пример. Мы все знаем знаменитый рассказ Толстого о «муравейных братьях и о зеленой палочке», где детская игра через ассоциации с масонством, отмеченная самим Толстым, доводится до какого-то благородного заговора в пользу мира.

У Бирюкова рассказ о «муравейных братьях» приводится дважды, причем, вероятно, это объясняется тем, что цитата не совсем выходила.

Приведу вторую цитату и обращаю внимание особенно на ее конец:

Выражалось это чувство вот как: мы, в особенности я с Митенькой и девочками, садились под стулья, как можно теснее друг к другу. Стулья завешивали платками, загораживали подушками и говорили, что мы «муравейные братья», и при этом испытывали особенную нежность друг к другу. Иногда эта нежность переходила в ласку, гладить друг друга, прижиматься друг к другу, но это было редко, и мы сами чувствовали, что это не то, и тотчас же останавливались (Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого. Берлин, 1921. Т. I. С. 94).

Это совершенно не так невинно, как можно подумать. И Толстой, со своей ранней сексуальностью, конечно, это понимал.

Разгадаем фразу: «Прижимались друг к другу».

…В эту эпоху жизни совершенно постепенно, само собой, невольно появляется влечение к другому полу. Оно выражается в стремлении к прикосновению (напр., к объятиям) без прямого участия половых органов уже до настоящей половой зрелости (Сборник «Сексуальная педагогика». М.: Берлинский центральный институт воспитания, 1926. С. 18).

Точно так же и стегание молодым Толстым самого себя веревкой тоже может быть разгадано не как религиозное истязание, а как эротическое. И Лев Николаевич с громадной привычкой к анализу, конечно, знал эти две разгадки душевного состояния, тем более что прямые ответы он мог бы найти у Руссо, но он написал свою книгу в определенном жанре и выбрал жанр как систему определенной деформации материала, не пожелав написать другую, соблазнительную книгу. Поэтому не нужно думать, что простая установка известных истин, например указание на то, что Толстой был помещик, что Толстой был «военный», могли бы объяснить толстовское творчество. Здесь сказался спрос литературной истории, которая позволила некоторым чертам толстовского характера осуществиться в литературе.

Тот материал, который привожу я, несколько противоречит основным толстовским легендам, но он предварительно должен быть проверен на новом материале, еще не опубликованном. Это – одно из предисловий к 96-томному изданию Толстого, материал которого, к сожалению, мне, не по моей вине, неизвестен, и поэтому я предлагаю всю свою книгу только как материал для обсуждения.

Я думаю, что дневники Толстого покажут нам всю разницу между писателем и человеком и сложность закона стилевого превращения материала.

Глава первая. Л. Н. Толстой в эпоху написания «Войны и мира»

Тот человек, о котором я буду писать сейчас, – это не просто Лев Николаевич Толстой, а это – Лев Николаевич Толстой 60‑х годов. Тот самый Толстой, от которого другой, позднейший Лев Николаевич, отказывался. И люди, которые уважают Льва Николаевича Толстого и безусловно его принимают, должны сказать себе, какого именно Толстого они принимают. Безусловно принятый Лев Николаевич Толстой – явление более позднее.

Так делали либералы начала ХX века. Еще Михайловский принимал Толстого постольку поскольку, и традицию его в своей статье восстанавливал Плеханов:

Прежде, скажем, в эпоху покойного Михайловского, Толстого любили передовые русские люди именно только «отсюда и досюда». И это было гораздо лучше (Плеханов Г. В. Статьи о Л. Толстом. М.: ГИЗ, 1923. С. 70).

Итак, напомним о времени.

Шло так называемое освобождение крестьян. В более далеком прошлом было Крымское сражение и восстание Польши. Сознание неустойчивости положения было общее в дворянском обществе.

Шли шестидесятые годы – время реформ под угрозой революции, уже не предчувствуемой, а твердо знаемой. Бакунин ждал ее назавтра… это было неверно. Но вот 24 июля 1860 года А. В. Головнин из села Гульки (нужно только предупредить, что этот Головнин вскоре стал министром народного просвещения) пишет:

Признаюсь, что будущее кажется мне крайне беспокойным… Что же делало правительство в то же самое время, для этих же мест взамен всех податей? Ничего для церкви, которая существовала народными приношениями (свечной сбор), ничего для народного просвещения, ничего для дорог, так как они находятся в том же положении, в котором они находились во времена нашего предка Рюрика. А так как каждая несправедливость всегда наказывается, то я уверен, что наказание это не заставит себя ждать. Оно настанет, когда крестьянские дети, которые теперь еще только грудные младенцы, вырастут и поймут все то, о чем я только что говорил. Это может получиться в царствование внука настоящего государя… (писано в начале царствования Александра II).

Вопрос о крестьянстве, о его революционном настроении был очень злободневен. Именно поэтому Л. Толстой о нем не писал. Он вытеснил предчувствие бунта изображением его подавления. Дворянин Ростов легко разогнал крестьян. Н. Ростов здесь идеальный исправник. Этот административный способ ликвидации беспорядков был отмечен как дворянская и чиновничья мечта еще Гоголем.

На это полицеймейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в отвращение его существует власть капитан-исправника, что капитан-исправник, хоть сам и не езди, а пошли только на место себя один картуз свой, то один этот картуз погонит крестьян до самого места их жительства.

Фет – мировой судья – с горем рассказывает о том, как он быстрыми распоряжениями об аресте прекратил забастовку на железной дороге и как потом оказалось, что поступил он по закону неправильно. Дадим ему слово:

…в 8 часов вечера, в чудесный июньский день, вошел уже к орловскому прокурору, которого застал за семейным чайным столом. Когда я вкратце изложил ему свое дело, он с воодушевлением воскликнул: «Вы поступили прекрасно, энергично и разумно! – и прибавил как бы про себя: Но незаконно».

…Бегу к губернатору.

Орловским губернатором на этот раз был мой давнишний знакомый и приятель Логинов.

– Как я рад! – воскликнул входящий Логинов. – Садитесь, будем чай пить.

Я объяснил ему дело.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Общественное сооружение и явное сопротивление властям. Я обязан дать вам в помощь военную команду; на это прямой закон, я вам сейчас его покажу, – продолжал он, направляясь к книжной полке и снимая толстый том.

Порывшись некоторое время, он сказал уже минорным тоном: «А ведь я должен вам сказать предосадную вещь: команда высылается только в случае сопротивления при сборе казенных податей. А в данном случае я оказываюсь бессильным».

Дело кончается вздохом.

Я отпустил их, и на другой день все рабочие с Золотаревской трубы разбежались (Фет А. Мои воспоминания. Ч. II. С. 140–152).

Вот эта самая жажда непосредственного действия и выразилась в поступке Николая Ростова. Поэтому он так болезненно ощущался современниками, и современники связали Николая Ростова еще тогда с исправником (см. «Искра» 1869 г.; текст и рисунки М. Знаменского (Василия Курочкина)).

Организационно это вылилось впоследствии в институт земских начальников.

Обычно говорят о том, что Лев Николаевич Толстой, несмотря на то что он был помещиком, и крупным помещиком, смог создать «Войну и мир». Это неверно.

Лев Николаевич именно поэтому и смог создать «Войну и мир», т. е. эта вещь создана особенностями его психики, его способа хозяйствовать, его манеры жить. Лев Николаевич Толстой – самый помещичий писатель. Другое дело, как были прочтены его произведения через много лет. Здесь мы попытаемся рассказать, что представлял собой в это время Лев Николаевич Толстой.

Прежде всего – Лев Николаевич не профессиональный писатель. Ко времени появления «Войны и мира» Толстой переживал период литературного упадка. Вообще он проходил в русской литературе стороною, но к шестидесятым годам этот писатель, которого всегда, упоминая, оговаривали как явление забытое или как явление, не отмеченное критикой, этот писатель был забыт на самом деле. Лев Николаевич ревновал к своей литературной славе. Об этом он сам пишет так:

…Репутация моя пала или чуть скрипит, – и я внутренно сильно огорчился; но теперь я спокоен, – я знаю, что у меня есть, что сказать, и силы сказать сильно; а потом, что хочешь, говори, публика (Бирюков. Биография. Т. I. С. 347).

К стр. 45. Глава I

Рисунок из журнала «Искра» 1869 г. № 5. Карикатура относится к серии пародий на «Войну и мир» – «литературно-рисовальное попурри М. Знаменского» (Василия Курочкина). Рисунок восстанавливает традиционную вытесненную Толстым тему бедности русской деревни. Под иллюстрацией в журнале был текст:

Покончив с Москвою на время, хочу повести вас в деревню. Не бойтесь, настолько эстетику знаю, что чувство изящного я не нарушу – не патриот я, избушек мужицких показывать вам не намерен. Герои мои покрупнее.

PS. Разве уж выйдет случай такой, что барские ручки работы запросят насчет зуботычин – ну тогда и крестьяне на сцену!

К стр. 46. Глава I

Из того же журнала, того же автора, напечатана в № 15 за 1869 г. Карикатура любопытна использованием толстовского приема передачи через героя. Сам Толстой использовал Лаврушку для снижения Наполеона, карикатурист распространил Лаврушку-пересказчика на передачу Николая. Текст под карикатурой:

Я так полагаю, «что весь мир разделен на два неравные отдела. Один – наш Павлоградский полк, а другой – все остальное». С эфтим и их с-во граф Ростов согласны. А все в мире разделяется на три темпа. Сие последнее они от того говорят, что оченно к музыке пристрастны, и когда им в Москве удалось взять втору в терции высокой ноты, то в душе их тронулось что-то лучшее, что только было в душе их, и тут они подумали, что можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым.

Одначе мой барин Денисов поехал насчет провианту переговорить и встретимши там чиновника провиянтского и там сейчас же, «как ты нас с голоду моришь?!» «А… распротакой, сякой», и начали катать. Тогда их отдали под суд, и они сделались через энто самое несчастными.

Его тетка в том же периоде отмечает неуверенность Льва Николаевича. И совпадение этих двух показаний чрезвычайно характерно:

…В эту зиму он приносил нам иногда кое-что из своих неизданных сочинений. Так, например, «Семейное счастье», «Три смерти» были впервые читаны у нас. Читал он плохо, застенчиво, – и благодушно выслушивал всякое замечание. Скрывал ли он свое самолюбие или его еще тогда не было, – кто может сказать?..

Всего вероятнее, что в то время он смотрел еще на себя, как на дилетанта-писателя, сам не ожидая, что из него выйдет.

Иначе, как мог бы он беспрестанно увлекаться совершенно посторонними предметами… (Толстовский музей. Т. I. С. 14).

Итак, пункт 1‑й – писатель-дилетант, не профессионал.

Профессионализм Льва Николаевича – явление более позднее, чем начало работы над «Войной и миром». В эпоху «Анны Карениной» Лев Николаевич уже профессионал. С этим моментом совпадает изменение его общественной установки и «роман» с Михайловским. Но в той своей части, в которой Л. Н. и является писателем, Лев Николаевич не просто писатель, а военный писатель, как оценивают его все современники. О Толстом как о военном писателе пишут самые разнообразные люди: Дудышкин, Сычевский и т. д. и т. д.

Лев Николаевич хотел даже издавать военный журнал, причем чрезвычайно преувеличил количественную значимость военного сословия. Для него военные – половина читательской публики.

В письме к Н. А. Некрасову, написанном Толстым, когда судьба его журнала уже решилась и об этом узнал и сам Л. Н., говорится, что

основная мысль этого журнала заключалась в том, что ежели не бо́льшая часть, то верно бо́льшая половина читающей публики состоит из военных, а у них нет военной литературы, исключая официальной военной литературы, почему-то не пользующейся доверием публики и потому не могущей ни давать, ни выражать направления нашего военного общества. Мы хотели, – пишет он, – основать листок, по цене и по содержанию доступный всем сословиям военного общества, который бы, избегая всякого столкновения с существующими у нас военно-официальными журналами, служил бы только выражением духа войск (Толстой – 1850–1860 / Ред. Срезневского. Л.: Изд. Академии наук СССР, 1927. С. 35).

Тема Севастопольских рассказов сперва была темой для группы военных писателей, она выражала необходимость сословия писать. Стихотворение, вышучивающее русские неудачи, скомпрометировало имя Л. Н., и в журнале ему было отказано.

Элемент военности и сдвинул Толстого, вероятно, при выборе темы. Он хотел писать нечто историческое, причем начал двигаться вдоль истории, от декабристов назад. От декабристов к преддекабристам, т. е. к военным людям 12‑го года и от 12‑го года к 1805 году с мотивировкой, что ему неудобно писать о победах, не написав предварительно о поражениях.

Отношение 12‑го года к восстанию декабристов для Толстого не отношение причины к следствию, потому что у Л. Н. его офицеры за границей не реагируют на окружающий мир. Николай Ростов разделяет всю вселенную на Павлоградский полк и все остальное, что резко осмеивали карикатуристы. Это деление неверное для эпохи Л. Н. Толстого.

Обычно упрекают Л. Н. в том, что он делал людей 12‑го года слишком сложными, что они слишком много знают. Об этом много писал Константин Леонтьев.

Это верно отчасти потому, что люди «Войны и мира» – это люди Крымской кампании, берущие реванш в истории. Но с другой стороны – герои Толстого проще своих исторических прототипов: беднее и глупее.

Скромный Радожицкий – артиллерист, выигравший своей батареей сражение и знающий об этом, – сложнее Тушина. Радожицкий не имеет крепостных крестьян, но он не такой маленький забитый человек; он читал Шиллера, Гёте, он понимает, как бедна Россия, и, возвращаясь обратно домой, чувствует если «не гнев, то сострадание».

Лев Николаевич эти моменты взаимоотношения русских с заграницей вытеснил из своего романа, и поэтому Денису Давыдову у него незачем вспоминать о Тугендбунде и нечего с ним спорить, он его не заметил. Тут важно сказать, что Васька Денисов любопытнейший пример толстовского снижения. Денис Давыдов, переписывающийся с Вальтер-Скоттом, теоретик партизанской войны, друг Пушкина, скептик в истории (смотрите его отношение к легенде «О девице-кавалеристе»), этот Денис Давыдов не принял бы в свою компанию Ваську Денисова.

Итак, выбор темы 12‑го года был подсказан не только реваншными соображениями Льва Николаевича, но и явно военными интересами. Формулирую еще раз: «Войну и мир» писал писатель-дилетант, он же военный писатель. Это был человек отдельный от своей эпохи, правда, живущий в ней, но отдельно, со своей отсталой группой. И ему человек с купеческими интересами, Боткин, должен был многое объяснить в смысле происходящего.

Иностранец с острым взглядом по карточке замечал отличие Толстого от современных ему писателей:

…На одном портрете 1856 года он изображен среди группы писателей – Тургенева, Гончарова, Островского, Григоровича, Дружинина. Рядом с их непринужденными фигурами он поражает своим аскетическим, грубым видом, костлявым лицом, впалыми щеками, угловато сложенными руками. Он стоит в офицерской форме позади этих писателей, и кажется, что он скорее сторожит этих людей, чем принадлежит к их компании: так и кажется, что он собирается отвести их обратно в тюрьму (Сюарес. Толстой. 1899).

Постоянные ссоры Тургенева с Толстым – это ссоры людей, которые живут одновременно, но как будто бы принадлежат к разным эпохам.

Перед смертью профессиональный писатель И. Тургенев обратился к Толстому с профессиональным трогательным призывом – писать.

Мы знаем холодный отстраняющий ответ Толстого в словах, сказанных им через много лет.

Почему великий писатель земли русской? Почему не воды? Я никогда этого не мог понять! (Лев Толстой в последние годы его жизни. С. 202.)

Итак, отставной военный небольшого чина вернулся в свое имение. Для нас Лев Николаевич – граф и большой писатель, и поэтому мы воспринимаем его как помещика, крупного по быту, но житье в имении Толстых было гораздо тише. Пустели дворянские усадьбы. Брат Льва Николаевича, Николай Николаевич, жил совсем скромно среди диванов с ситцевой обивкой и мух и мешал свой салат железным ножом, черня его окисью железа. Сергей Николаевич жил в Пирогове, и там было запустение.

Гораздо позднее, осматривая Ясную Поляну, хитрый Розанов точно определил отношение быта Льва Николаевича Толстого к тому быту, который описывал граф Толстой.

Я еще раз посмотрел на пустые, далекие от великолепия комнаты. Здесь не стала бы танцевать Анна Каренина (Розанов В. Поездка в Ясную Поляну. С. 296).

Братья Толстые жили дружно. Они ездили друг к другу в желтой коляске. Откуда эта коляска? Мы знаем. Она описана в первом томе бирюковской биографии как карета бабушки. Желтая она была потому, что тогда (во время бабушки) других не было (Бирюков. Биография. Т. I. С. 28).

Эта же коляска описана Фетом:

…его желтая коляска, запряженная тройкою серых, нередко останавливалась перед нашим крыльцом.

Не могу пройти молчанием этого экипажа, которого никак не могу в воспоминании отделить от прелестной личности его владельца. Хотя мы и называли этот экипаж коляской, но это была скорее большая двухместная пролетка без верха, но с дверцами, повешенная на четырех полукруглых рессорах. Коляска эта явилась на свет в те времена, когда желто-лимонный цвет был для экипажей самый модный и когда экипажи делали так прочно, что у одного, даже многолетнего поколения не хватало сил их изъездить. Блестящим примером тому могла служить наследственная Никольская коляска, у которой все четыре рессоры самым решительным образом подались вправо, так, что левые колеса вертелись на виду у седоков, тогда как правые были скрыты надвинувшимся на них кузовом, и кучер сидел на козлах не против коренной, а против правой пристяжной. Раза с два приходилось мне впоследствии проехать с Н. Н. Толстым в этой коляске на почтовых под самую Тулу и обратно, и не было примера утраты малейшего винта или гайки. Я как-то заметил Н. Н., что его коляска – эмблема бессмертия души. С тех пор братья Толстые иначе ее не называли (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 238).

Эта коляска не случайна. Она изображает отсталость быта, выключенность отдельных участков России из ее общего хода. Фет – помещик вновь заводящийся, когда едет мимо железной дороги, едет на таком же мастодонте:

В виду возможности переезда по летнему пути, я еще с осени купил старинный четвероместный дормез, каких при железных дорогах и менее выносливых лошадях теперь уже не делают, – с раскидными постелями, с большим зеркалом, выдвигающимся на место передних стекол, со всевозможными туалетными приспособлениями и ревербером для ночного чтения. К счастью нашему, нам приходилось ехать по Тульско-Орловско-Харьковскому шоссе, и доведенные до изнеможения почтовые были в состоянии везти четверкой громоздкую, но легкую на ходу карету без затруднения (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 325).

Такая коляска, таким образом, была как будто гербом определенной культурной группы, и тут, конечно, сказывалась и старомодность вкусов и отсутствие денег, тем более что к коляскам не было и хомутов.

Но вот обед кончился, и я попросил слугу приказать запрягать.

– Да, да, всем запрягать! – восклицал граф, – тройкой долгушу, и мы все вместе пятеро поедем вперед, а ваш тарантас за нами.

Прошло более часу, а экипажей не подают. Я выбежал в сени и, услыхав от слуги обычное «сейчас!», на некоторое время успокоился. Однако через полчаса я снова вышел в сени с вопросом: «Что же лошади?» На новое «сейчас» я воскликнул: «Помилуй, брат, я уже два часа жду! Узнай, пожалуйста, что там такое?»

– Дьякона дома нет, – горестно ответил слуга. Я не без робости посмотрел на него.

– Извольте видеть, их сиятельства приехали сюда четверкой, а тут когда нужен коренной хомут, то берут его на время у дьякона, а сегодня, как на грех, дьякона дома нет (Фет А. Мои воспоминания. Ч. II. С. 76).

Впоследствии быт Льва Николаевича изменился. Ясная Поляна разбогатела, но во многом она осталась музейной усадьбой, местом, где сохранился неизменный помещик. И многое, что кажется в Толстом новым и происшедшим в результате какого-то кризиса, на самом деле является антикварным и объясняется как остаток старого, случайно закрепленного быта, фон которого изменился.

Вокруг этого быта, вокруг усадьбы жили крестьяне, с которыми, в сущности говоря, не знали, что делать. Фет все время и ищет землю без крестьян, и в результате купил такую. Толстой в письмах пишет ему об этом же, предупреждая его:

…Я уверен, что вы будете отличный хозяин. Но дело в том, что вам купить? Ферма, о которой я говорил под Мценском, далеко от меня и, сколько я помню, продавалась за 16 тысяч. Больше ничего о ней не знаю. А есть рядом со мною, межа с межой, продающееся имение в 400 дес. хорошей земли, и к несчастью еще с семидесятью душами скверных крестьян. Но это еще не беда, крестьяне охотно будут платить оброк, как у меня, 30 рублей с тягла; с 23 тысяч – 660 и не менее, ежели не более, должно получиться при освобождении (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 316).

Вопрос острый. Конечно, Лев Николаевич готов решить вопрос так: освобождение крестьян без земли, и тут происходит любопытнейшая история. Приведу цитату – кусок проекта Толстого.

…Пускай только правительство скажет, кому принадлежит земля. Я не говорю, чтобы непременно должно было признать эту собственность за помещиком (хотя того требует историческая справедливость), пускай признают ее часть за крестьянами или все даже. Теперь не время думать об исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать все здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля. И признаюсь, я никогда не понимал, почему невозможно определение собственности земли за помещиком и освобождение крестьян без земли? Пролетариат! Да разве теперь он не хуже, когда пролетарий спрятан и умирает с голоду на своей земле, которая его не прокормит да и которую ему обработать нечем, а не имеет возможности кричать и плакать на площади: «Дайте мне хлеба и работы». У нас почему-то все радуются, что мы будто доросли до мысли, что освобождение без земли невозможно и что история Европы показала нам пагубные примеры, которым мы не последуем. Еще те явления истории, которые произвел пролетариат, произведший революции и Наполеонов, не сказали свое последнее слово, и мы не можем судить о нем, как о законченном историческом явлении. Бог знает, не основа ли он возрождения мира к миру и свободе (Толстой Л. Н. Избр. произв. Вступит. статья. С. 12).

Здесь Лев Николаевич поднимается до пророческих предсказаний. Может показаться странным: человек, так уважающий пролетариат, в то же время настаивает на освобождении крестьян без земли, и откуда Л. Н. был известен «Коммунистический манифест»? Лев Николаевич «Коммунистический манифест» мог знать через Анненкова, а спор шел такой: левые требовали освобождения крестьян с землей. Правые пугали левых пролетариатом (возможность возникновения пролетариата) и даже одно время запугали их.

В правых журналах поэтому печатались социалистические статьи, чему удивляется Евгеньев-Максимов.

Таким образом, «левость» Толстого диалектически самая правая.

Это легко понять, учтя диалектику политических требований и то, что так называемые левые и правые все время перемещаются в зависимости от изменения интересов класса.

Самого левого фланга, фланга коммунистического, который утверждал бы, что обезземеление крестьян и пролетаризация их в большом плане выгодны на территории России, в русской литературе не существовало. Но Л. Н., полемизируя с левыми, становится еще более левым и защищает обезземеливание крестьян (в пользу помещика) высокой ролью пролетариата. Здесь есть бессознательная ирония.

Итак, хорошо было бы иметь поместье без крестьян.

В комическом плане эту дворянскую мечту дал Салтыков-Щедрин в сказке «О глупом барине». Пришлось остановиться на отрезках и на полупролетаризированном крестьянстве. «Анна Каренина», а также «Хозяин и работник» в очень большой степени посвящены вопросу о том, как же устроить взаимоотношения между так называемым вольнонаемным рабочим и помещиком (Осип Брик). Но в этот период это временное равновесие было еще не достигнуто. Крепостное право осталось мечтою, и Толстой в своем послесловии к «Войне и миру» хотел дать бой по вопросу о крепостном праве. Крепостнические выходки впоследствии были выкинуты. Вот что пишет об этом Грузинский:

Выкинуты были и две выходки в начале, затронувшие горячий тогда (в начале 60‑х годов) вопрос о злодействах старых помещиков и о 19 февраля; мы сохранили оба места, как очень характерные для тогдашнего настроения Толстого. Усиленное подчеркивание в обществе и в печати ужасов крепостного права и погоня за демократичностью стали так легки, безопасны и модны, что нередко вырождались в шаблон и дешевую фразу, бьющую на популярность. Все это так претило своеобразной натуре Толстого, что вызывало его по духу противоречия на выставление себя помещиком и аристократом еще больше, чем он был на самом деле. В конце V отрывка он объясняет, почему в «Войне и мире» действуют графы и князья. Это объяснение возникло из того же духа противоречия и высказано в других черновиках (по иному, случайному поводу – кутеж у Анатоля) значительно подробнее, резче и решительнее. Толстой там открыто признается в любви к высшим классам и с бравадой предупреждает читателя, что еще есть время захлопнуть книгу и объявить автора идиотом, ретроградом и Аскоченским.

Грузинский утверждает, что в своем предисловии, неопубликованном, Толстой хотел казаться более консерватором, чем он был. Это неверно, потому что Л. Толстой не напечатал эту свою заметку, а запросил сперва мнение Бартенева. Ответ Бартенева неизвестен. Вероятно, однако, что именно он удержал Л. Толстого от слишком резких выпадов.

Работа Л. Н. над вариантами «Войны и мира», браковка некоторых, уже готовых кусков объясняется той же невозможностью выговориться до конца и тем, что определенные бытовые положения крепостного права были настолько уже выяснены в общественном мнении, что дать их в повышенном тоне было невозможно. Сам Л. Н. отрицает правдивость обычной картины крепостного права.

Изучая письма, дневники, предания того времени, я не находил всех ужасов этого буйства в большей степени, чем нахожу их теперь или когда-либо. Ежели в понятии нашем составилось мнение о характере своевольства и грубой силы того времени, то только оттого, что в преданиях, записках, повестях и романах из того времени до нас наиболее доходили выступающие случаи насилия и буйства. Заключить о том, что преобладающий характер того времени был буйство, так же несправедливо, как несправедливо заключил бы человек, из‑за горы видящий одни макушки деревьев, что в местности этой ничего нет, кроме деревьев. Есть характер того времени (как и характер каждой эпохи), вытекающий из большей отчужденности высшего круга от других сословий, из царствующей философии, из особенностей воспитания, из привычки употреблять французский язык и т. д. И этот характер я старался, сколько умел, выразить (Русский архив. 1868. Вып. III).

Но Толстому пришлось для такого отрицания фактов подправить кое-что в своих работах; в частности, он выкинул крепостную любовницу старика Болконского, потому что крепостная любовница и ребенок, отправленный в воспитательный дом, были уже закреплены в сознании как нечто осужденное.

Это нельзя было ввести, это снизило бы и скомпрометировало бы Николая Болконского.

Он прошел в кабинет и написал письмо в воспитательный дом облагодетельствованному им чиновнику о приеме в воспитательный дом младенца девицы Александры, на письмо, написанное твердым, деловым, крупным почерком, положил деньги, 100 рублей, которые сам достал из сундука, и, хлопнув в ладони, кликнул Петрушку, а Петрушка – Якова.

Александра была горничная княжны, младенец был сын князя. Это был уже пятый, и все они были отправлены в воспитательный дом, а мать возвращалась назад. Все знали это, но князь делал вид, как будто этого не было, и все делали такой же вид, и, когда возвращалась Александра, все сомневались, в самом ли деле это все было. Дети у Александры начали рожаться 1 ½ года после вдовства князя.

Александра заменена француженкой Бурьен.

Здесь видно колебание расчета на читателя.

По Салтыкову-Щедрину мы знаем обычный ключ такого отправления младенца в воспитательный дом, где поступок (бытовой) приписан Иудушке в качестве одного из тягчайших обвинений.

Крепостная любовница была и у Андрея Болконского, и предполагалось дать к ней ревность Сони, но это было вытеснено потребностью идеализации быта.

Хозяйство же Николая Ростова – идеальное помещичье хозяйство – это то самое хозяйство, которое хотел бы вести и не смог вести Николенька Нехлюдов, он же граф Лев Николаевич Толстой. Современники чувствовали этот крепостнический тон вещи Л. Н., и сравнительно невинные замашки старика Болконского были точно отмечены в статьях Навалихина и Пятковского.

Для окончательного принятия романа в литературное сознание понадобился Страхов, который дал к нему комментарии и подыскал ключ обличительства, под которым, хотя бы условно, можно было ввести Л. Н. в общий ряд. Это переключение на другой тон, разгадка другими значениями, этот, так сказать, перевод – обычная черта русской публицистической критики. Заслуга Страхова перед Толстым поэтому была очень велика, и Страхов навсегда гордился тем, что он разгадал «Войну и мир».

Пока еще не было ни «Войны и мира», ни Страхова, Л. Н. не был счастлив. Он жил в своем имении, но время Николая Ростова прошло, и кругом появились разночинцы. Л. Н. вытеснил их из своего романа, хотя его упрекали, как я покажу это в следующей главе, даже в отношении 12‑го года.

В 60‑х годах было хуже. У Льва Николаевича от этого времени в неопубликованных вещах сохранились несколько характеристик разночинцев и их роли, причем разночинцев мы видим здесь в двух видах: чумазый и, условно говоря, интеллигент. Чумазый Шкалик дан Львом Николаевичем настолько резко, что и в ненапечатанном произведении он был зачеркнут.

…Но каково же видеть Алешек и Куприяшек, успешно разрабатывающих незаслуженную нищету и невинную простоту народа, которые одни причиною их удачи, их спекуляций. Алешки и Куприяшки, не в том, так в другом виде, всегда будут существовать, но разве не от помещиков зависит ограничить круг их преступной деятельности? (Толстой Л. Н. Из «Романа русского помещика». С. 31).

Реагирует на этого человека Л. Н. необычайно по-ростовски. Я здесь не хочу обличать Л. Н. (это было бы смешно), но я говорю о том материале, который лег в основу взаимоотношений героев в «Войне и мире», и о том материале, который был впоследствии поглощен художественным методом, т. е. о том, что намерения Л. Н. Толстого в «Войне и мире» не были осуществлены.

Дворянская агитка не удалась. И со Страховым, и без Страхова литературное произведение, созданное определенной политической установкой, воспринимается вне той обстановки, и ею наслаждаются те самые люди, против которых был направлен удар. И только с этими оговорками я решаюсь привести нижеследующую цитату:

– Помилуйте, васясо, – отвечал Шкалик, снимая шляпу и отступая, – мы люди маленькие, темные.

Минутное волнение изобразилось на лице Шкалика при виде больших рук Николеньки, которые, выскочив из карманов и сделав грозный жест, энергично сложились за спиной. Казалось, руки эти напрашивались на другое употребление (Толстой Л. Н. Избранные произведения. Из «Романа русского помещика». М.: ГИЗ, 1927. С. 32).

Разночинный интеллигент изображен Л. Н., может быть, еще с большим презрением, но меньшей ненавистью. Этот тип, со всеми его обычными заболеваниями, с его судьбою, был известен Л. Н. через редакцию «Современника». Конечно, у Л. Н. разночинец снижен, он всего только подпольный адвокат, но некоторые черты сходства с высшим типом, вероятно, были ценны Льву Николаевичу и были им подчеркнуты в отрывке.

– В сочинении такого рода бумаг для безграмотных людей и состояли с незапамятных времен его средства к существованию в то короткое время года, в которое он не пил запоем, или, как, смягчая это выражение, говорили о нем, – не бывал болен.

Мы не беремся решать вопроса, действительно ли существует эта болезнь, к которой особенно склонен известный класс русского народа, но скажем только одно: по нашему замечанию, главные симптомы этой болезни составляют беспечность, бесчестный промысел, равнодушие к семейству и упадок религиозных чувств, общий источник которых есть полуобразование (Толстой Л. Н. Из «Романа русского помещика». С. 42).

Итак, почти в осажденной усадьбе, среди угрюмых и грозных крестьян, которые, по словам Тургенева, уже тогда были готовы повесить помещика, дав ему только с гостями допить чай, среди ненавистной буржуазии, – вот в этой деревне, которую никак нельзя было очистить от крестьян, жил Лев Николаевич. У него от земли и крестьян уже осталась только земля. Тут замечательное отношение к земле: отношение это совершенно не пейзажное. Л. Н. о своей Ясной Поляне говорил следующее:

Без своей Ясной Поляны трудно могу себе представить Россию и мое отношение к ней. Без Ясной Поляны я, может быть, яснее увижу общие законы, необходимые для моего отечества, но я не буду до пристрастия любить его (1858 г.) (Толстой Л. Н. Избр. произв. С. 7).

Еще лучше он писал об этом в письме к Фету:

Друг – хорошо; но он умрет, он уйдет как-нибудь, не поспеешь как-нибудь за ним; а природа, на которой женился посредством купчей крепости или от которой родился по наследству, еще лучше. Своя собственная природа. И холодная она, и несговорчивая, и важная, и требовательная, да зато уж это такой друг, которого не потеряешь до смерти, а и умрешь – все в нее же уйдешь (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 369).

«Природа по купчей крепости» – вот формулировка Л. Н. Толстого.

Положение Толстого было очень тяжелое, и исход как будто бы был один; и Тургенев верил только в выкуп.

Многое мог объяснить Толстому Боткин, человек иного – купеческого мира. Но Толстой не принимал объяснения.

Боткин писал:

…Вас приводит в недоумение новый путь, который приняла наша журнальная беллетристика; – но разве вы забыли, что Россия переживает первые дни после Крымской войны, ужаснувшей ее неспособностью, безурядицей и всяческим воровством (Толстой. Памятники творчества и жизни. 4. С. 48).

Оторванностью от окружающих, заключенностью в свое собственное хозяйство и объясняется очень любопытная черта в быте Л. Н. и его общества. Л. Н. все изобретает, это лучше всего видел со стороны Кнут Гамсун:

«Война и мир», «Анна Каренина» – более великих произведений в своем роде никто не создавал. И нет ничего удивительного в том, что впечатлительный коллега даже на своем смертном одре просил великого писателя создать еще больше таких произведений. Но против чего я по своему разумению восстаю, так это против тщеславной попытки великого писателя сочинять философию, мышление. Вот это-то и искажает его положение в позу. Один крестьянин из Гудбрандсдаля размышлял всю свою жизнь, и все только о нем и говорили, какая у него хорошая голова. Между прочим он самостоятельно выдумал часы, которые показывали время зараз на все четыре стороны. Однажды он был в горах и вез домой сено для скота, и вот тогда-то он выдумал эти часы (Гамсун. В сказочной стране. СПб., 1910. Т. III. С. 564).

Действительно, в среде Л. Н. до всего додумывались сами. Вот, например, размышление Тургенева о часах:

Однажды проснувшись оба в ночной темноте, мы как-то разболтались, и, вероятно, вследствие вопроса «который час?» Тургенев вдруг стал экзаменовать меня насчет причины, заставляющей двигаться часовые механизмы. На ответ мой, что в часах с гирями движущей силой является тяготение, а в карманных – стремление насильно закрученной пружины развернуться до прежнего нестесненного состояния, – Тургенев с хохотом воскликнул:

– Ах, какой он вздор говорит! Раскройте, батюшка, любые часы, и вы увидите прыгающий маятник, движимый волоском. Этот-то волосок посредством маятника и заставляет двигаться часы.

Напрасно старался я доказать Тургеневу, что его волосок выходит причиною самого себя. На это он возражал, что такою же причиной самого себя является и моя пружина; и я только тогда успел заставить его замолчать, когда обратил внимание на то, что не заведенные ключом часы продолжают упорно стоять, невзирая ни на какое раскачивание маятника (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 267).

Сам Фет, который здесь так благоразумно объясняет все Тургеневу, не избежал этой болезни. Он изобретал велосипед, которым был заинтересован и Лев Николаевич.

…Интересен мне очень «Заяц». Посмотрим, в состоянии ли будет все понять хотя не мой Сережа, а 11-летний мальчик. Еще интереснее велосипед (Фет. Мои воспоминания. 1848–1889. Ч. II. С. 48).

Еще раньше, когда Л. Н. начал заниматься музыкой, он начал музыку сначала, начал все изобретать:

Определение музыки

…Музыка есть совокупность звуков, поражающих нашу способность слуха в трояком отношении: 1) в отношении пространства, 2) в отношении времени, 3) в отношении силы.

Слово «музыка» имеет троякое значение: 1) оно означает факт, и в этом случае определение оной предыдущее, 2) музыка есть наука, и в этом случае это есть знание законов, по которым соединяются звуки в трояком отношении, 3) музыка есть искусство, посредством которого соединяются звуки в сих трех отношениях. Есть четвертое значение музыки – значение поэтическое. Музыка в этом смысле есть средство возбуждать через звуки известные чувства и передавать оные (Толстовский ежегодник 1913 года. О музыке. С. 13).

Он изобретал физику, как мы видим из переписки со Стасовым. Правда, письма Л. Н. об этом нет, но ответ Стасова достаточно убедителен:

Мне кажется, я понимаю вашу мысль, бесценный Лев Николаевич, и даже готов согласиться, что она справедлива, но прибавив, что она не доказана и что ее очень трудно доказать. Вы называете тяжестью то, что обыкновенно называется массою; может быть, это действительно одно и то же, но это тождество еще не выведено.

Это стремление все сделать самому создавало у Л. Н. не только собственную педагогику, но и собственную арифметику, собственную геометрию и собственный способ доказывать пифагорову теорему, правда, взятый от браминов, но чрезвычайно сложный и хороший только тем, что он иной: доказательство вдвое длиннее обычного и малопонятно даже для знающего геометрию.

В хозяйстве Л. Н. изобрел способ кормить свиней, и все время, и каждый день изобретал собственную нравственную систему. В этом есть деревенское недоверие к чужой мысли и деревенская замкнутость.

Из этого недоверия в конце концов родилась трагическая тема Лескова «Загон»: рассказ о России, которая сидит во тьме, гордясь этим, что ей, будто бы, не нужны плуги, избы с трубами и многие другие простые и необходимые вещи.

Но творчеству Л. Н. Толстого, всей его изобретательности принесли пользу недоверчивость и свежесть писательского глаза – невключенность его в обычную систему восприятия. Л. Н. в своем творчестве – человек из деревни, рассказывающий и пересказывающий чужую жизнь.

В этой атмосфере иначе звучали литературные традиции, и Гулливер Свифта попал у Л. Н. Толстого в перевоплощение.

Если Гулливер переживал английскую политическую жизнь как бесконечно уменьшенную и смеялся над капельными интересами лилипутов, пересказывал великанам интересы английского парламента, как будто бы становясь на его сторону, рассказывал английскую всечеловеческую жизнь лошади, то у Льва Николаевича лошадь с остатком прежней мотивировки рассказывает человеческую жизнь. Эта лошадь не включена в систему человеческих отношений, так же как Левин не включен, сидя в деревне, в товарооборот мира. Ей не нужна культура, так же как Левину не нужны пути сообщения. Лошадь не доверяет человеческой жизни. В конце рассказа, как я говорил об этом в своей работе «Искусство как прием», лошадь умирает, но прием ее переживает. Толстой и без лошади, способом недоверия к человеческим словам, рассказывает бессмысленность их жизни.

Холодной лошадиной иронией пропитаны строки «Войны и мира».

Прием, созданный при определенной мотивировке, отделился от него и спокойно пересказывает историю – область наибольшей традиционности тогдашнего мышления. Конечно, прием пересказа не общ для «Войны и мира»; он не распространяется на Александра I, на бал и на помещичью деревню.

В «Анне Карениной» он распространится еще дальше и перейдет уже на пересказывание и симпатичных Толстому сцен. Он сумел к тому времени уже отделить прием от его первоначального тембра.

Прошло время. Время шло быстрее, чем Л. Н. Толстой. Время развивалось, развивало свои отношения и, разрушив быт барина, начало разрушать быт мужика. Изменилось и восприятие Л. Н. Толстого со стороны читателя. Смысл многих моментов, их историческая значимость была утрачена, они стали орнаментальны: значимость их изменилась. Чрезвычайно любопытно, что для трудолюбивого Михайловского Л. Н. Толстой в 40–60‑х годах кажется либералом.

Так, менее трудолюбивый, но более талантливый Суворин оценивал статьи Белинского о Грибоедове как статьи либерала в то время, когда они были именно статьями консерватора.

Изменению разгадки Толстого, может быть, способствовало изменение всей экономической обстановки времени. Любопытно отметить, что в этой статье, в этом самом разделе, Н. Михайловский защищает кустарные промыслы и право делать крестьянами карандаши, не подвергаясь капиталистической конкуренции («Записки профана»).

Левое народничество Толстого, к которому с таким справедливым недоверием отнеслась Ортодокс, это – явление изменения не столько писателя, сколько читателя.

Глава вторая. Количество и качество материала, которым располагал Л. Н. Толстой при написании романа «Война и мир»

«Везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами, из которых во время моей работы образовалась целая библиотека книг, заглавия которых я не нахожу надобности выписывать здесь, но на которые всегда могу сослаться». Так написал Лев Николаевич в «Русском архиве», отвечая своим критикам.

В настоящее время мы знаем список книг, которыми пользовался Л. Н. в это время. Список этот я привожу в конце книги.

Как видите, это количество книг приблизительно на две полки – количество не очень большое. Для сравнения нужно сказать, что в имении Дениса Давыдова было книг по истории Наполеона собрано до полутора тысяч томов. Мнение, что Л. Н. имел очень большое количество материала на руках, это мнение теперешних исследователей; во время написания романа оно не было распространено.

«Искра» поместила при выходе романа карикатуру, где изображался Лев Николаевич Толстой с источниками, причем среди источников был роман Загоскина «Рославлев» и книга «Леонид» Рафаила Зотова. Как мы теперь знаем, обе эти книги действительно находились в библиотеке Толстого, причем здесь нет ничего странного. «Рославлев» нравился и А. С. Пушкину, который писал о нем князю Вяземскому:

То, что ты говоришь о «Рославлеве» – сущая правда; мне смешно читать рецензии наших журналов; кто начинает с Гомера, кто с Вальтер-Скотта; пишут книги о романе, которого ты оценил в трех строчках совершенно полно, но к которым можно прибавить еще три строчки: что положения, хотя и натянутые, занимательны; что разговоры, хотя и ложные, живы и что все можно прочесть с удовольствием (итого 3 строки ½) (Соч. Пушкина. Письма. Изд. «Просвещение». Т. VIII. С. 262).

Пушкин даже писал вещи, полемизирующие с «Рославлевым», вернее, он хотел дать действиям героини Полины другую мотивировку. И «Рославлева» мы действительно должны считать в числе основных источников «Войны и мира», что нельзя сказать про «Леонида» Рафаила Зотова. Все это будет выяснено в особой главе. Но уж одно упоминание этих романов показывает нам на некоторую старомодность начитанности Толстого. Лев Николаевич и здесь был человеком отдельным от своего времени; его оценка источников расходилась с общепринятой. Вот что он пишет:

Часто, изучая два главные исторические произведения этой эпохи, Тьера и Михайловского-Данилевского, я приходил в недоумение, каким образом могли быть напечатаемы и читаемы эти книги? Не говоря уж об изложении одних и тех же событий самым серьезным, значительным тоном, с ссылками на материалы, диаметрально-противоположные один другому, я встречал в этих историках такие описания, что не знаешь, смеяться ли или плакать, когда вспомнишь, что обе эти книги единственные памятники той эпохи и имеют миллионы читателей.

Война и миръ. Рис. А. М. Волкова. Глава II. 1868, № 16. Литературные источники и художественные оригиналы, послужившие автору материалами при создании эпопеи. (гр. Л. Н. Толстой)

Действительно, мы видим, что Л. Н. широко пользовался цитатами Михайловского-Данилевского и вел по нему историческую линию своего романа. Гораздо меньше он пользовался Тьером.

Что же представляет собой Михайловский-Данилевский?

Михайловский-Данилевский – официальный военный историк, манера писания которого, казалось, уже устарела для Кутузова и Сергея Глинки.

Михаил Ларионович Кутузов зорким глазом высмотрел способность его соображать обстоятельства и предлагать их. Увлекаясь живостью воображения, нынешний историограф 1812 года употреблял иногда пышность слога восточного. А Кутузов говорил: «Это лиризм! Это ода! Где дело – там простота, там ясность». Простой намек одного судьи стоит целой риторики, даже и аристотелевой, которая также попала в Лету мифическую (Глинка С. Записки. С. 68–69).

Денис Давыдов в письме к Пушкину упрекает Михайловского-Данилевского в грубых выходках против Наполеона.

…Но неужели нельзя хвалить русских войск без порицания Наполеона? Это порицание причиною того, что все сочинение отзывается более временем 1812 года, слогом Сергея Глинки, когда ненависть к посягателю на честь и существование нашей родины внушала нам одни ругательства на него, чем нашим временем, когда вражда к нему забыта и гений его оценен бесспорно и торжественно. Эти все выходки Данилевского для чего? Он оттого похож на тех французов, которые при вступлении нашем в Париж, навязав веревку на шею бронзовой статуи великого человека, тащили ее с вершины колонны на мостовую (Соч. Д. Давыдова. Т. III. С. 210).

Сравните здесь более поздний отзыв генерала А. Липранди:

…В рассматриваемом мною сочинении («Описание Отечественной войны 1812 года») находится много разных мест, в которых, по моему мнению, допускаются слова и выражения неверные, преувеличенные или натянутые, выходящие из размеров беспристрастного исторического повествования: даже встречаются нередко фразы и целые картины, едва ли приличные эпохе происшествий, названных автором мировыми событиями, каковыми они и были действительно. Вообще к Наполеону, его маршалам и ко всему его войску автор питает какую-то непримиримую злобу и ожесточение, выражая это почти на каждой странице словами вовсе недостойными ни важности истории вообще, ни тем более истории, для составления которой само правительство предоставило все способы и средства (Замечания на некоторые выражения, встречающиеся в «Описании Отечественной войны 1812 года». СПб., 1855. С. 195).

Белинский упоминает Михайловского-Данилевского два раза очень лестно, но каждый раз совершенно в тех же самых выражениях, и, вероятно, эти выражения были принужденные.

…Воспоминания о графе Милорадовиче, статья нашего военного Тита Ливия и Плутарха, генерала Михайловского-Данилевского отличается сколько занимательностью содержания, столько и мастерским изложением… (статья «Сто русских литераторов»).

Вяземский записывает о Михайловском-Данилевском следующий анекдот.

Какое несчастье пошло у нас на баснописцев, – говорит граф Сакен. – Давно ли мы лишились Крылова, а вот теперь умирает Данилевский (Собр. соч. П. А. Вяземского. Т. VIII. С. 112).

С легкой иронией говорит о Михайловском-Данилевском сам Толстой в рассказе «Набег».

… – И чего вы не видали там? – продолжал убеждать меня капитан. – Хочется вам узнать, какие сражения бывают? Прочтите Михайловского-Данилевского «Описание войны» – прекрасная книга: там все подробно описано – и где какой корпус стоял, и как сражения происходят.

– Напротив, это-то меня и не занимает, – отвечал я (Толстой Л. Набег. Т. II. С. 6).

Михайловский-Данилевский – чрезвычайно устаревший писатель для времен написания Толстым романа. Несмотря на то что он был писатель официально утвержденный, понадобилось написание новой истории, написанной генералом Богдановичем. Правда, Толстой ругает и Михайловского-Данилевского, и Тьера:

…Приведу только один пример из книги знаменитого историка Тьера. Рассказав, как Наполеон привез с собой фальшивых ассигнаций, он говорит:

«Relevant l’emploi de ces moyens par un acte de bien-faisance digne de lui et de l’armée française, il fit distribuer des secours aux incendiés. Mais les vivres, étant trop précieux pour être donnés à les étrangers, la plupart ennemis, Napoléon aima mieux leur fournir de l’argent et il leur fit distribuer des roubles papier».

Здесь Толстой упрекает Тьера за то, что тот в высоком стиле рассказал о распространении фальшивых ассигнаций Наполеоном, но это толкование строки вчитано Толстым в строки Тьера по наущению Михайловского-Данилевского, потому что из прямого смысла строк Тьера не получается положительное утверждение о распространении фальшивых денег. Это утверждение категорически отрицает Богданович, за что Липранди резко напал на историка.

Мнение о негодности текста работы Михайловского-Данилевского – общее. Вот что пишет о нем военный историк Витмер:

По нашему мнению, Тьер и Михайловский-Данилевский не единственные и даже не главнейшие произведения этой эпохи. Мало того, оба эти писателя, включая сюда и графа Сегюра, – писатели наиболее красноречивые, но едва ли не наименее достойные веры из всех, писавших войну 1812 года…

Дальше А. Витмер перечисляет пятнадцать главных исторических трудов на иностранных языках по войне двенадцатого года и кончает так:

На русском – Ермолов, Батурин и, наконец, Богданович, сочинение которого, вместе с Шамбре и Бернгарди, может по справедливости считаться главным источником для изучения эпохи двенадцатого года (Витмер. 1812 год в «Войне и мире». С. 7).

В газете «Голос» под инициалами М. Б., которые правильно раскрыты Владимиром Владимировичем Трениным как подпись самого Богдановича, мы находим следующее:

…Мы не станем защищать ни Тьера, ни Данилевского, к трудам которых автор относится с таким презрением и которые действительно были баснописцами в истории; однако ж полагаем, что оба они пользовались лучшими и более обильными материалами, нежели те, которые послужили для сочинения «Войны и мира». Не сомневаемся также и в том, что библиотека их по исторической части богаче и дельнее, нежели та, которая образовалась во время работы графа Толстого. Каким образом эти историки пользовались своими материалами – это иной вопрос (М. Б. За и против // Голос. 1868).

Как видите, две строчки Толстого вызвали раздражение историков. Отзыв Витмера об этом звучит издевательством:

Владея целой библиотекой материалов (с. 523, ссылка на «Русский архив»), автор называет двумя «главными историческими» произведениями этой эпохи Тьера и Михайловского-Данилевского и, приходя в недоумение, каким образом могли быть напечатаемы и читаемы эти книги, тем не менее прилежно изучает их, будучи, по видимости, вполне убежден, что лучшего нигде и ничего найти невозможно…

Напрасно также не вывел автор, из нелепостей, встречаемых у Тьера и у Михайловского-Данилевского, заключения о том, что писатели эти не «главные» для изучения этой эпохи.

Впрочем, гр. Толстой, вероятно, потому не пришел к такому простому умозаключению, что, по его мнению, это не только главные, но и единственные памятники той эпохи (Витмер А. С. 4–5).

Толстой имел те книжки, на которые ему указывал Витмер, т. е. у него были на руках Богданович, Ермолов и т. д.

Почему же он воспользовался материалом Михайловского-Данилевского? Вероятно, это вызвано тем, что всякий писатель деформирует материал, включая его в свое построение, и он выбирает материал не по принципу достоверности, а по принципу удобства материала.

Место в «Войне и мире», в котором указывается, что Наполеон думал написать на всех богоугодных заведениях «Дом моей матери», – заимствовано Толстым из совершенно недостоверного источника.

Все радуются морозам в Москве, ибо улицы завалены мертвыми телами, коих не хоронят.

Еще сказывал мне офицер, бежавший из Москвы, что прекрасный дом графа Разумовского, на Гороховом Поле, с садом сожжен, а равно домы всех присутствующих в комитетах и многих других. Также сожжен театр.

На всех домах богоугодных заведений Наполеон написал: «Mason de ma mere», также и в сумасшедшем доме; не знают, что он сим разуметь хочет.

Церковь и кладбище раскольников целы, потому что они встретили французов с хлебом и солью и просили пощады.

Преосвященный Платон, узнав о взятии Москвы, умер апоплексическим ударом в церкви, в Вифании (Выписка известий из Москвы от 18 сентября // Русский архив. 1866. С. 789).

Неправильности известия о смерти Платона явные; преосвященный Платон не умер, а уехал из Москвы, очень недружелюбно провожаемый населением, и скончался не 18 сентября, а 11 ноября. Кроме того, перевернув страницы «Русского архива», мы через две страницы («Русский архив» печатается в две колонки) получаем опровержение ряда сообщений, причем это опровержение дается тем же анонимным автором. Оказывается, что дом графа Разумовского на Гороховом Поле цел.

Краткая записка оставшимся в целости зданиям в Москве.

От Никитских и до Тверских ворот – восемь домов; от них вниз до Охотного Ряда – большая часть строений целы. Равно Малая Дмитровка, Кузнецкая, Лубянка, часть Сретенки, Мясницкая, Покровка, Воспитательный дом, Шереметева странноприимный дом, вся почти линия от Тверских до Покровских ворот, также по левой стороне от них, около Харитония в Огородниках, на Гороховом Поле и дом графа Разумовского остались целы (С. 798).

Таким образом, сообщение о «матери Наполеона» взято Львом Толстым из источника, сомнительность которого была для него явна. Но оно корреспондировало с условным типом француза, данным Львом Толстым. Поэтому он в корректуре еще усиливает это место.

…В том месте, где Наполеон думает, что он посвятит богоугодные заведения своей матери, после слов нет просто: à ma mère, надо прибавить, думал он, как думали все французы, непременно приплетающие mère, и ma pauvre mère ко всем тем обстоятельствам жизни, где они хотели быть патетичны (Апостолов Н. Л. Толстой и П. Н. Бартенев // Толстой. Памятники творчества и жизни. М., 1920. С. 178).

Таким образом, все сообщение сводки чрезвычайно подозрительно. Я не проверил только первого, хотя и утверждение о морозе 18 сентября тоже чрезвычайно подозрительно.

Но это место необходимо Толстому потому, что сентиментальный француз, думающий о своей матери, уже был введен Толстым как протекающий образ и был закреплен в мыслях француженки m-elle Бурьен.

M-elle Bourienne в этот вечер долго ходила по зимнему саду, тщетно ожидая кого-то и то улыбаясь кому-то, то до слез трогаясь воображаемыми словами pauvre mère, упрекающей ее за падение (Толстой. Война и мир. Т. I).

Место, взятое из плохо проверенного источника, попало в полосу наибольшего благоприятствования.

Впоследствии, рассматривая появление Пьера на Бородине в штатском костюме, мы покажем, как исторический намек, опираясь на литературную традицию, развертывается в целую картину, причем данное положение реализуется до конца и «штатский» человек оказывается «человеком в штатском».

Я должен сделать оговорку: «Война и мир» для Толстого полная и безусловная удача, поэтому мы не судим Толстого и не упрекаем его в чем-нибудь, а только выясняем обстановку этой удачи. Но так как у нас часто относятся к литературным произведениям как к историческим источникам, не учитывая деформирующей силы художественной формы, всей механики творчества и первоначальной целевой установки автора, то нужно дать несколько указаний на то, что историческим источником или средством для познания по истории двенадцатого года «Война и мир» ни в коем случае служить не может.

В следующих главах я выясню, каким способом пользовался Толстой тем материалом, который у него был на руках.

Сейчас же я приведу только пример деформирующей силы определенного положения: Гёте указывал (в разговоре с Эккерманом), что у Шекспира в «Макбете» леди Макбет оказывается одновременно и имеющей детей, и не имеющей детей, причем один раз неимение детей нужно было для характеристики чудовищной женщины, а другой раз – имение детей нужно было для контраста.

…Когда леди Макбет подбивает своего мужа на убийство, то говорит: «Я кормила грудью детей». В дальнейшем развитии действия, когда Макдуфф получает известие о гибели своей семьи, он с дикой яростью восклицает: «У него нет детей». Эти слова Макдуффа противоречат словам леди; но Шекспир об этом не заботился. Он заботился о силе каждой данной речи, и как леди Макбет, чтобы придать своим словам больший вес, должна была сказать: «Я кормила грудью детей», так ради той же цели Макдуфф говорит: «У него нет детей». Вообще не следует понимать в слишком уж точном и мелочном смысле слово поэта или мазок живописца (Разговоры Гёте, собранные Эккерманом. Т. I. С. 340).

Точно так же у Льва Николаевича Толстого Наполеон, сидящий перед портретом римского короля (своего сына), – итальянец, и тот же Наполеон через несколько страниц, ждущий депутацию бояр, оказывается типичным французом.

Толстой, конечно, знал историю Наполеоновских войн, но ему нужно было доказать в описании Бородина, что Бородино было не похоже ни на какое другое сражение, и он дает изумление Наполеона перед упорным сопротивлением русских и перед тем, что так долго не решается судьба сражения.

…Прежде, после двух-трех распоряжений, двух-трех фраз, скакали с поздравлениями и веселыми лицами маршалы и адъютанты, объявляя трофеями корпуса пленных, des faisceaux de drapeaux et d’aigles ennemis, и пушки и обозы, и Мюрат просил только позволения пускать кавалерию для забрания обозов. Так было под Лоди, Маренго, Арколем, Иеной, Аустерлицем, Ваграмом, и так далее, и так далее. Теперь же что-то странное происходило с его войсками (с. 310–311).

Вот как на это реагирует историк:

…Под Иеной и Аустерлицем, действительно, почти так было; но так не было ни при Лоди, ни при Маренго, ни под Арколе, ни под Ваграмом.

Под Лоди дело ограничивалось простым форсированием переправы во время преследования армии Болье, не имевшим никаких решительных результатов.

…Под Ваграмом так же, ни множества трофеев, ни корпусов пленных взято не было… Что же касается до Маренго и Арколе, то под Маренго Наполеон с самого начала даже потерпел поражение, то есть после упорного боя принужден был начать отступление…

…Наконец, сражение при Арколе было одним из самых неудачных в продолжение всей военной карьеры Бонапарта.

После сказанного нельзя не сделать предположения, что автор составил себе понятие о сражении при Арколе по банальным гравюрам, а о Лоди, Ваграме и Маренго по историческим… романам французских борзописцев. Мы далеки от того, чтобы упрекать в этом художника; но зачем же с такими познаниями напускать на себя вид человека в деле компетентного, судьи непогрешимого? (Витмер А. 1812 г. в «Войне и мире». С. 107–109.)

Конечно, возможно возражение, что Л. Н., не имея многих книг у себя дома, мог читать их в библиотеке; но вот выписки из его собственных сообщений о пребывании его в библиотеке.

1864 г. 2 декабря.

…Сегодня утром я диктовал немного Тане, читал книги для романа и перебирал бумаги из Архива, которые, по протекции Сухотина, они приносят на дом. Но несмотря на богатство материалов здесь или именно вследствие этого богатства, я чувствую, что совсем расплываюсь, и ничего не пишется (Письма графа Л. Н. Толстого к жене. С. 29).

1864 г. 7 декабря.

…Я ужасно нравственно опустился эти последние три дня; ничего не делаю, даже не съездил в библиотеку, куда мне нужно, ни к Каткову переговорить о романе, а с утра до вечера шляюсь по комнатам и уныло слушаю невеселые, 50‑е шуточки Александра Михайловича (Там же. С. 33).

1864 г. 8 декабря.

…В Архиве почти нет ничего для меня полезного. А нынче поеду в Чертковскую и Румянцевскую библиотеки (Там же. С. 36).

1864 г. 8 декабря.

Завтра намерен идти в Румянцевскую публичную библиотеку, а вечером дома и писать (Там же. С. 39).

1866 г. Вторник, 15 ноября.

После кофе пошел в Румянцевский музей и сидел там до 3‑х, читал масонские рукописи, очень интересные. И не могу тебе описать, почему чтение нагнало на меня тоску, от которой не мог избавиться весь день. Грустно то, что все эти масоны были дураки (Там же. С. 61).

1866 г. Среда, 16 ноября.

С утра пошел в Румянцевский музей. Чрезвычайно интересно то, что я нашел там. И второй день не вижу, как проходят там 3–4 часа. Это одно, чего мне, кроме Берсов, будет жалко в Москве (Там же. С. 61).

Может быть, Лев Николаевич еще несколько раз был в библиотеке, но самое характерное в его цитатах это то, что Лев Николаевич не видит, «как проходят 3–4 часа». Это изумление перед четырехчасовым пребыванием два раза в библиотеке показывает, что для человека библиотека непривычна.

Относительно сбора материала Львом Николаевичем Толстым специально мы имеем одно показание:

Во время печатания этого произведения Л. Н. заходил в Чертковскую библиотеку. Однажды он попросил меня разыскать все, что печаталось о Верещагине, который в двенадцатом году был отдан Ростопчиным народу на растерзание как изменник. Помню, я собрал множество рассказов об этом собрании, газетных и других, так что пришлось поставить особый стол для всей этой литературы. Л. Н. что-то долго не приходил, а когда пришел и я указал на литературу о Верещагине, то он сказал, что читать ее не будет, потому что в сумасшедшем доме встретил какого-то старика, очевидца этого события, и тот ему рассказал, как это происходило (Из книги «О Толстом». Статья Н. П. Петерсона «Из записок бывшего учителя». С. 261).

Как видите, Лев Николаевич не использовал предложенный ему материал; может быть, это произошло оттого, что Лев Николаевич боялся изобилия материалов, как он писал: «Именно вследствие этого богатства, я чувствую, что совсем расплываюсь, и ничего не пишется».

Материал, полученный Толстым от сумасшедшего старика, вероятно, остался им не использован или использован в вариантах. Нужно отметить, что вообще варианты у Льва Николаевича Толстого более похожи на его биографические источники и на литературные параллели, чем <на> то, что он оставил в окончательном тексте своего романа.

Я сделаю небольшое отступление. Толстой пользовался не только не очень большим материалом, но он пользовался материалом традиционным.

Книжка И. Р. (Ильи Радожицкого) «Походные записки артиллериста с 1812 по 1816 год» была источником и для Толстого, и для Загоскина. Сегюр просто введен Загоскиным как действующее лицо. Взрыв Долоховым – Фигнером порохового погреба в Москве есть в книге Радожицкого, есть он у Рославлева, есть у Толстого, но только в забракованном варианте. Поэтому, может быть, изустный рассказ сумасшедшего старика и дал какие-то черты убийства Верещагина, которые мы не находим в романе, но то, что мы читаем в каноническом тексте, разлагается на тот печатный материал, который находился в руках в Толстого в его небольшой библиотеке. Даже деталь – синий цвет шубы Верещагина – могла быть взята Толстым у Загоскина. Работает же описание убийства Верещагина не историческим материалом, а художественным приемом, найденным Толстым во время писания романа и годящимся для обновления даже небольшого и ненового материала. Прием вытеснил у Толстого в романе материал, и материальность романа чем дальше, тем более иллюзорна. В следующих главах этот вопрос будет подробно разработан; остановимся также на выяснении, какую работу выполняют детали, вносимые Толстым в его произведение.

Легенда о большом количестве находившихся в распоряжении Толстого материалов объясняется, во-первых, его собственным добросовестным заблуждением, потому что он думал, что пятьдесят названий – это много, а во-вторых – тем, что людям, пишущим о Толстом, хотелось снабдить его всеми хорошими качествами и они не столько его описывают, сколько хвалят, поэтому и возникают совершенно необоснованные легенды.

У Гусева в книге «Толстой в расцвете художественного гения» (с. 48) есть следующее место:

Драгоценнейшим материалом для своей работы считал Толстой газеты 1812 года. Он много хлопотал, чтобы где-либо достать их себе в деревню, но безуспешно. Наконец, в «Московских ведомостях» появилось объявление такого приблизительно содержания: «За 2000 рублей серебром желают приобрести полный экземпляр „Московских ведомостей“ со всеми к ним приложениями. Доставить на Тверскую в номера Галяшкина». Неизвестно, имело ли успех это объявление.

Объявления этого не существует; во всяком случае при перелистывании «Московских ведомостей» оно не обнаружено, несмотря на то что просмотрены и год, и два, и три.

Все утверждения Гусева основаны не на объявлении, а на заметке об объявлении, которую мы и приводим:

КАК ПИСАЛАСЬ «ВОЙНА И МИР»⁴⁶

(Маленькая историческая справка)

Как внимательно относился Л. Н. Толстой к собиранию материала для романа «Война и мир», можно судить отчасти по следующему случаю.

За год или за два до появления в свет этого романа было напечатано объявление приблизительно следующего содержания:

«За 2000 рублей серебром желают приобрести полный экземпляр „Московских ведомостей“ со всеми к ним приложениями. Доставить на Тверскую в номера Галяшкина (теперь это дом Фальц-Фейна)».

Я показал тогда эту публикацию А. Н. Плещееву и от него я узнал, что «Ведомости» за 1812 год требуются для гр. Л. Н. Толстого, который пишет роман «Война и мир» (Бочаров Н. Русское слово. 1903. 28/VIII. № 237).

Из него мы видим, что как будто бы когда-то было какое-то объявление (не найденное). Адрес указан фантастический: не толстовский и не берсовский; но самое главное, что у Толстого до издания «Войны и мира» не было двух тысяч серебром. Вот приблизительно характеристика его денежных дел:

1866 г. 27 сентября.

Я занимаю 1000 рублей у Перфильева и потому буду богат и куплю и шапку, и сапоги, и все, что велишь. Знаю, что ты рассердишься на то, что я занимаю. Не сердись, я занимаю затем, чтобы это первое время зимы быть свободным и нетревожимым денежными делами, и с этой целью намерен эти деньги беречь как можно и иметь их только на то, чтобы знать, что есть деньги, чтобы расчесть невыгодного и лишнего человека и т. п. (Письма Л. Н. Толстого к жене. С. 52).

Этих рабочих, которых нужно было рассчитывать на занятые деньги и которые получали в год (женщины) 12 рублей, их-то все-таки было трудно рассчитать. Итак, у Толстого к этому времени таких денег не было, но если бы они и были, как они были у него после напечатания романа, то Лев Николаевич вряд ли бы направил их на покупку газеты, комплекты которой, очевидно, могли быть материалом не только для «Войны и мира», но и для истории восемнадцатого-девятнадцатого веков.

Семнадцать тысяч книг толстовской библиотеки – главным образом книги дареные, а при покупке книг разговор был другого характера. Приводим другой пример. Страхов покупает несколько книг и пишет следующее:

5 февраля 1876 г. Петербург.

С книгами, которые я Вам раньше послал и теперь посылаю, Вы можете поступить, как угодно. Хотите – оставьте их у себя, хотите – пришлите назад. Юм французский стоит 1 р. 50 к.; Юм английский – 1 р.; Бэкон – 3 р. Из прежних книг, если Вам не нужен Григорьев (со всеми непристойностями, которые я, помню, вписал), то пришлите при случае (Толстовский музей. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. 1870–1894 гг. С. 76).

Через десять дней Толстой возвращает ему книги:

15 февраля 1876 г. Ясная Поляна.

Очень благодарен Вам, дорогой Николай Николаевич, за присылку книг, денег, статьи и за письмо. Юма французского я пришлю назад, если Вам не неудобно (Толстовский музей. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. 1870–1894 гг. С. 77).

Таким образом, возвращение книги ценою в полтора рубля все-таки стоило двух строк письма.

В другой раз Толстой заказал Страхову пословицы Даля; к сожалению, мы имеем не письма Толстого, а ответы Страхова. Вот первый отрывок:

17 октября 1877 г. Петербург.

Пословицы оказываются делом нелегким. Даль продается по 15 рублей, так как все издание разошлось. Оказывается, что это одни из самых любимых русскими читателями книг и за бесценок их не купишь. Издание Заикина считается хорошею книгою; я заплатил в магазине 1 р. 50 к. (Письма Н. Н. Страхова Л. Н. Толстому. С. 133).

Как видите, книга не была куплена, и только через два года она была прислана Толстому по более дешевой цене.

8 мая 1880 г. Петербург.

Послал я Вам также Даля и Садовникова – простите, что поздно – ни за что не хотел платить за Даля 15 или 20 рублей и заплатил 3. Ваших денег у меня, впрочем, довольно; от Стасюлевича придется получить больше 50 (на этот раз немного), да вашей азбуки я продал на 12 рублей (Письма Н. Н. Страхова Л. Н. Толстому, Т. II. С. 255).

Таким образом, расход в 12 рублей заставил задержать высылку книг на два года, – это объясняется тем, что книга нужна была не непосредственно в работу; но и тогда, когда нужна была книга для написания романа, то разговор шел не о сотнях, а о десятках книг. Список книг, составленный Стасовым для Толстого, как материал к истории Петра Великого, обнимает всего тридцать одно название, причем очень скоро Толстой получает от своих музейных друзей полужалобу.

…Стасов немного сетует на вас, но не велел мне сказывать, а все-таки просил написать, что будто бы Пыпин мне говорил о трех любопытных для Вас вещах…

…Вы видите, как усердно гробокопатели (такое у нас им прозвище) предлагают Вам свои услуги; предчувствую, что они останутся Вами недовольны – Вы не так цените их сокровища, как они желали бы (Толстовский музей. Письма Н. Н. Страхова Л. Н. Толстому. 1878. Т. II. С. 178–179).

Таким образом, мы видим, что «Война и мир» основана на сравнительно небольшом историческом материале, причем этот материал своеобразно подобран.

Мое мнение, что Л. Н. нужен был прежде всего материал для оспаривания. Ему нужен был человек, точка зрения которого на описываемую эпоху вызвала бы у него протест; на это мельком указал Бороздин:

…Для Толстого Тьер имел значение по некоторым фактическим данным, самое же освещение событий французским историком, быть может, являлось одним из побудительных мотивов к тому, чтобы взглянуть на эти события прямо с противоположной точки зрения (Минувшие годы. СПб., 1908. Октябрь. № 10. С. 87).

Михайловский-Данилевский – официальный лгун – был удобней как раздражитель, чем умный Богданович; может быть, Толстого оттолкнул от Богдановича, с другой стороны, его некоторый скептицизм. Толстой по тематике своей был реставратором. Восприятие войны двенадцатого года человеком, писавшим книгу в 1856 году, было для Толстого слишком современно; не годилось для него и восприятие 20‑х годов, потому что оно слишком реально. Нужны были 40‑е годы, годы наибольшей героизации событий, время написания книг о войне Михайловским-Данилевским.

Мнение об исторической достоверности «Войны и мира» современниками не поддерживалось. Обыкновенно при этом приводят Норова; но Норов был очень умный человек, который обиделся на Толстого стилистически. Ему показался неправильным реалистический подход к героям двенадцатого года⁴⁷.

Эти сословия в романе Толстого суть не что иное, как Панургово стадо, где по мановению Ростопчина плешивые вельможи и старцы и беззубые сенаторы, проводившие жизнь с шутами и за бостоном, поддакивали и подписывали все, что им укажут…

…Еще остались дети тех плешивых старцев-вельмож и беззубых сенаторов, которые также теперь беззубые и плешивые, но которые помнят, как их отцы и матери посылали их еще юношами одного на смену другого, когда первый возвращался на костылях или совсем не возвращался, положив свои кости на поле битвы, и как их отцы, хотя плешивые, но помнившие Румянцева и Суворова, сами становились во главе ополчений. Их имена остались еще и останутся в наших летописях в укор их насмешникам. Там можно также прочесть, что делали тогда толстые откупщики и узкобородые с желтым лицом головы, кричавшие: и жизнь, и имущество возьми, Ваше Величество! (Норов А. С. Война и мир, 1805–1812. С. 33–34.)

Норов обиделся, так сказать, жанрово; для него нужно было писать так, как говорил Константин Леонтьев.

…Во времена Аустерлица и Березины – в чужую душу слишком далеко не углублялись (разве из практических целей, чтобы кто-нибудь «не подвел бы»); если замечали у кого-нибудь прыщик, то в созерцание его, вероятно, не находили долгом современности погружаться; Гоголя еще не читали; и сам Гоголь (т. е. малороссийский средней руки дворянин) не стал бы и писать тогда о «Шинели» и «Мертвых душах», а, вероятно, писал бы оды о каких-нибудь «народовержущих волканах» и, познакомившись с генералом Бетрищевым, не стал бы описывать подробно, как он «умывается», а воспел бы его храбрость в стихах…

В этом роде:

«Восстань, бесстрашный вождь, Бетрищев благородный».

…Не этот ли неверный «общий дух», не эта ли, слишком для той эпохи изукрашенная и тяжелая в своих тонкостях «манера» Толстого возбудила покойного Норова, как очевидца, возразить Толстому так резко и… вместе с тем так слабо? Не умели русские люди того времени ни так отчетливо мыслить, ни так картинно воображать, ни так внимательно наблюдать, как умеем мы. Силой воли, силой страсти, силой чувства, силой веры – этим всем они, вероятно, превосходили нас, но где же им было бы равняться и бороться с нами в области мысли и наблюдения! (Леонтьев К. О романах Л. Н. Толстого. Анализ, стиль, веяние. СПб., 1911. С. 107.)

Гораздо серьезней возразил Толстому князь Вяземский, которому чрезвычайно не понравился следующий кусок Толстого:

…А в каком виде представлен император Александр в те дни, когда он появился среди народа своего и вызвал его ополчиться на смертную борьбу с могущественным и счастливым неприятелем? Автор выводит его перед народ – глазам своим не поверишь, читая это – с «бисквитом, который он доедал»: «Обломок бисквита, довольно большой, который держал государь в руке, отломившись, упал на землю. Кучер в поддевке (заметьте, какая точность во всех подробностях) поднял его. Толпа бросилась к кучеру отбивать у него бисквит. Государь подметил это и (вероятно, желая позабавиться) велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать их с балкона…»

Если отнести эту сцену к истории, то можно сказать утвердительно, что это – басня; если отнести ее к вымыслам, то можно сказать, что тут еще более исторической неверности и несообразности. Этот рассказ изобличает совершенное незнание личности Александра I. Он был так размерен, расчетлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, так был во всем обдуман, чинен, представителен, оглядлив до мелочи и щепетливости, что, вероятно, он скорее бросился бы в воду, нежели бы решился показаться перед народом, и еще в такие торжественные и замечательные дни, доедающим бисквит. Мало того, он еще забавляется киданием с балкона Кремлевского дворца бисквитов в народ, – точь-в-точь как в праздничный день старосветский помещик кидает на драку пряники деревенским мальчишкам! Это опять карикатура, во всяком случае совершенно неуместная и несогласная с истиной. А и сама карикатура – остроумная и художественная – должна быть правдоподобна. Достоинство истории и достоинство народного чувства, в самом пылу сильнейшего его возбуждения и напряжения, ничего подобного допускать не могут. История и разумные условия вымысла тут равно нарушены…

Не идем далее: довольно и этой выписки, чтобы вполне выразить мнение наше (Кн. П. А. Вяземский. Воспоминания о 1812 годе // Русский архив. 1869. Вып. I. С. 192).

В раздражении Вяземского есть какое-то ощущение оскорбленного хорошего тона; причем в заметке Вяземского мы видим личный вызов Толстому. Вяземский требует доказательств. Толстой утверждал, что «везде, где у него есть исторические лица», он пишет на основании документов. Толстой вызов принял и написал Бартеневу, в журнале которого «Русский архив» была напечатана цитируемая статья Вяземского, следующее письмо:

1869 г. февраль 6. Я. П. (На отдельном листке.)

…В напечатанном в № Р. А. мною объяснении было сказано, что везде, где в книге моей действуют и говорят исторические лица, я⁴⁸ не выдумывал, а пользовался⁴⁹ известными материалами. Князь Вяземский в № Р. А.⁵⁰ обвиняет меня в клевете на характер И[мператора] А[лександра] и в несправедливости моего показания. Анекдот о бросании бисквитов народу почерпнут мною из книги Глинки, посвященной Государю Императору, страница такая-то (Толстой и о Толстом. Письма Л. Н. Толстого к П. И. Бартеневу / Прим. М. Цявловского. М.: Издательство «Толстовского музея», 1928. Сб. 4).

Затем идет второе письмо:

(1869. Конец февраля – начало марта. Я. П.)

Петр Иванович! Сделайте милость, напечатайте в «Р. А.» мою заметку. Мне необходимо это. Ежели вы не нашли того места, то только потому, что не брали в руки. Записки Глинки посвящены (кажется, Государю) 1‑го ратника ополчения. Пожалуйста, найдите и отпечатайте. У меня на беду и досаду пропала моя книга Глинки. И напечатайте поскорее, чтобы вышло вместе с 5‑м томом. В №… К[нязь] В[яземский] не указывает, на основании каких материалов или соображений сомневается в справедливости описанного мною случая о бросании Государем бисквитов народу. Случай этот описан там-то так-то. Пожалуйста, любезный Петр Иванович, потрудитесь взглянуть в книгу эту и напечатайте это. Очень меня обяжете. Ваш Л. Толстой.

Ответ Бартенева на это письмо не сохранился. Переписка обрывается, потому что места о бисквитах у первого ратника московского ополчения – Сергея Глинки – нет, Толстой сделал то, что в типографском деле называется «подхватить строку», когда одна фраза составляется из двух. А есть у Глинки вот что:

…Благовест продолжался. Государь двинулся с Красного крыльца. Двинулось и общее усердие. На каждой ступени, со всех сторон, сотни торопливых рук хватали за ноги Государя, за полы мундира, целовали и орошали их слезами. Один кричал: Отец! Отец наш! Дайте нам на себя наглядеться! Другие восклицали: Отец наш! Ангел наш!

…На Красном крыльце во время государева обеда происходил непрерывный прилив и отлив народа. Государь обращал взоры к зрителям и дарил их улыбкою приветливою. Июля 13-го, Петр Степанович Валуев, находясь в числе приглашенных к обеду и привыкнув говорить с Государем голосом сердечным, сказал: «Государь, смотря на вас и на народ, взирающий на вас, скажешь, что общий отец великого народа русского вкушает хлеб-соль среди радостной, родной своей семьи» (Глинка Сергей. Записки о 1812 годе. С. 14–15).

Вкушение хлеба-соли реализировалось в следующую картину:

…За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:

– Народ все еще надеется увидать ваше величество.

Обед уже кончился, государь встал, доедая бисквит, и вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.

– Ангел, батюшка! Ура! Отец!.. – кричали народ и Петя; и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастья.

Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перила балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле: старушка ловила бисквиты и не попадала руками. Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как будто боясь опоздать, опять закричал: «ура!» уже охрипшим голосом (Толстой. Война и мир. Т. III. С. 74).

Толстой ссылается на место правильно, потому что в этом месте есть «государев обед» и есть «хлеб-соль», и поэтому не нужно искать какого-то другого места. Если бы оно было, то издатель «Русского архива», в то время интересовавшийся двенадцатым годом, несомненно, нашел бы; но этой сцены даже произойти не могло, потому что Александр I в момент наступления Наполеона не был популярен.

…На слова Нелединского, который смотрел довольно мрачно на совершающиеся события и на последствия, которыми могут они отозваться в России, великая княгиня с живостью возразила ему: «Но однако же брат мой любим народом». – «Конечно, – отвечал Нелединский, – государь любим, но любовь поддерживается доверием, а доверие рождается от успехов» (Собр. соч. кн. П. А. Вяземского. Т. VIII. С. 70).

Об этом же свидетельствуют и записки графа Ф. В. Ростопчина:

…Простой же народ казался равнодушным, потому что не допускал и мысли о том, что Наполеону можно будет войти в Москву (Записки гр. Ростопчина о 1812 г. // Русская старина. 1889. Т. 64. С. 670).

Конечно, эта непопулярность увеличилась после сдачи Москвы, и самый факт назначения Кутузова указывает на подорванность положения Александра I. Но для Толстого Александр I – идеальный монарх, что равняется идеальному помещику; и он вчитал в сцену собственное свое содержание, разгадал исторический материал на основании собственного своего социального словаря, реализовав фразу Сергея Глинки о вкушении хлеба-соли по-помещичьи. Вяземский, знающий настоящее положение дела, оттого и говорит в таком резком тоне.

«Война и мир» вообще носит на себе черты одновременно модернизирования героев и их архаического идеализирования.

Глава третья. Что именно вытеснял Толстой из того материала, который был у него на руках

Материал, находившийся во время написания «Войны и мира» на руках Л. Н. Толстого, подвергался им систематической обработке.

Через несколько недель работы над Толстым и его источниками вы, почти наверное, можете указать, какой кусок из источника может войти в произведение Толстого и какой нет. Это делается не только на основании знания толстовского текста.

Мне пришлось просмотреть толстовские материалы и сделать пометки для себя; причем я выписывал тот материал, на который Толстой обратил внимание, а не только тот, который он должен был выписывать. Эти пометки при проверке в Толстовском музее с пометками Толстого в очень большой степени оказались совпадающими.

Наиболее простой вопрос – об использовании Толстым материала – это вопрос о системе пропусков. При разрешении этого вопроса мы одновременно сталкиваемся с вопросом о том, как воспринимался двенадцатый год до Толстого. Я напомню читателю отношение к двенадцатому году и к Кутузову – Пушкина. Пушкин высказывался о Кутузове вскользь, он выдвигал другую фамилию – Барклая де Толли в следующих стихах:

 
О вождь несчастливый! Суров был жребий твой:
Все в жертву ты принес земле тебе чужой.
Непроницаемый для взгляда черни дикой,
В молчаньи шел один ты с мыслию великой… и т. д.
И тот, чей острый ум тебя и постигал,
В угоду им, тебя лукаво порицал…
 

Пушкину пришлось в этих стихах самому сделать пропуск, который восстанавливается Анненковым следующим образом:

 
Вотще! Преемник твой стяжал успех, сокрытый
В главе твоей, – а ты, не признанный, забытый
Виновник торжества, почил, – и в смертный час
С презреньем, может быть, воспоминал об нас.
 

(Соч. и письма А. С. Пушкина. Изд. «Просвещение». Т. II. С. 551.)

Официальная критика отметила резкими выпадами заметку Пушкина, и ему пришлось извиниться в «Современнике», в своей известной заметке «Объяснение» (о стихотворении «Полководец»)⁵¹.

Программу отношений к двенадцатому году писателя из дворян 20‑х годов мы имеем в зашифрованных строфах Пушкина, которые восстановлены Морозовым в отрывке из десятой главы «Евгения Онегина» (политической), сожженной 19 октября 1830 года и записанной особым шифром. До нас дошли только первые четверостишия 14 строф, черновики двух строф и черновое начало строфы, которою, по всей вероятности, Пушкин и прервал писание десятой главы:

I

 
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.
 

II

 
Его мы очень смирным знали,
Когда не наши повара
Орла двуглавого щипали
У Бонапартова шатра.
 

III

 
Гроза двенадцатого года
Настала – кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
 

IV

 
И чем жирнее, тем тяжеле;
О, русский глупый наш народ,
Скажи, зачем ты в самом деле
…………………………………
 

Здесь мы не видим никакого увлечения Александром; правда, здесь образ Александра, плешивый, несколько анахроничен; т. е. в 12 год передвинут более старый Александр, но пораженчество Пушкина сказывается здесь совершенно ясно в словах: «О, русский глупый наш народ, зачем же ты на самом деле…» Пушкин определенно воспринимает двенадцатый год как поражение. Как поражение воспринимает двенадцатый год и современник Л. Н. Толстого, но придворный дворянин более высшего класса, чем Лев Николаевич, – Алексей Толстой.

64

 
Царь Александер первый
Настал ему взамен.
В нем слабы были нервы,
Но был он джентельмен.
 

65

 
Когда на нас в азарте
Стотысячную рать
Надвинул Бонапарте,
Он начал отступать.
 

66

 
Казалося, ну, ниже
Нельзя сидеть в дыре,
Ан, глядь, мы уж в Париже,
С Louis le Désiré.
 

(Русская старина. 1883. Ноябрь. С. 493.)

Двенадцатый год был темой официальной, и легенда о том, что Бородино было победой, вернее, степень доверия к этой легенде, явилась как бы реактивом для определения почтительности граждан. Сами же государи при путешествиях за границу называли себя, когда они путешествовали инкогнито, графами Бородинскими.

Известные реакционные статьи В. Белинского были написаны на две темы: одна содержит анализ критических статей Менцеля, а другая – посвящена Бородинской годовщине и воспринимает Бородинскую годовщину как победу; причем в комплекс Бородинской победы попадает и прославление самодержавия. Любопытно, что эти две, почти одновременно написанные, статьи имели разную судьбу. Твердо запомнилась статья о Бородинском сражении, а статья о Менцеле почти позабыта, и мы не видим, как на нее реагировали. Разность резонанса этих статей объясняется чрезвычайной точностью значения отношений к Бородинскому сражению.

Конечно, мы можем сказать другое, что у Пушкина есть стихотворение «Бородинская годовщина», но это стихотворение относится к разряду, называемому князем Вяземским «шинельных», причем тут «шинельность» нужно понимать не в смысле простой солдатской службы, а гораздо более обидно – это хождение по домам в шинели с выпрашиванием подачек.

Любопытно отметить, что «Бородинская годовщина» Пушкина связана «со взятием Варшавы», и вообще в литературном сознании эпохи Польша и Франция находились в паре. Я думаю, что это объясняется не только тем, что поляки сочувствовали Наполеону. Польский вопрос издавна решал судьбу национализма в России; на польском вопросе потерял свою популярность Герцен, и раскололось так называемое либеральное русское общество. Пара – Польша и Франция – встречаются в стихах в первом номере «Сына Отечества».

…Их сочинил покойный Иван Афанасьевич Кованько, лишь только пришло известие о взятии Москвы. Они оканчивались следующим куплетом:

 
Побывать в столице – слава,
Но умеем мы отмщать:
Знает крепко то Варшава,
И Париж то будет знать.
 

(Греч Н. И. Записки о моей жизни. СПб.: Изд. Суворина.)

Не менее важно отметить отношение к польскому вопросу и Толстого.

…Что вы думаете о польских делах? Ведь дело-то плохо! Не придется ли нам с вами и с Борисовым снимать меч с заржавленного гвоздя? (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 418.)

Тут все интересно, начиная с терминологии. Почему меч? Для артиллериста меч не такой обязательный символ, а вернее, это именно символ, и символ условный, а не оружие. Может быть, можно определить общественное настроение, в котором была создана «Война и мир», как настроение, создавшееся после польского восстания; причем Л. Н. Толстой, уже переживший послекрымское похмелье, разочарованно теперь реставрирует те представления, которые были разрушены Крымом.

Война двенадцатого года – это как бы крымская кампания, но удачно совершенная, причем Толстой сам сознает сказочность своего пересказа. В своей «Яснополянской школе», которую Борис Михайлович Эйхенбаум чрезвычайно удачно определил как литературную школу Толстого, Л. Н. так рассказал будущее содержание своего романа «Война и мир»:

Немец, мой товарищ, стоял в комнате. – А, и вы на нас, – сказал ему Петька (лучший рассказчик). – Ну, молчи! – закричали другие. Отступление наших войск мучило так слушателей, что со всех сторон спрашивали объяснений – зачем? И ругали Кутузова и Барклая: – Плох твой Кутузов. – Ты погоди, – говорил другой. – Да что ж он сдался? – спрашивал третий. Когда пришла Бородинская битва и когда в конце ее я должен был сказать, что мы все-таки не победили, мне жалко было их: видно было, что я страшный удар наношу всем. – Хотя не наша, да и не ихняя взяла! – Как пришел Наполеон в Москву и ждал ключей и поклонов, все загрохотали от сознания непокоримости. Пожар Москвы, разумеется, одобрен. Наконец наступило торжество – отступление. – Как он вышел из Москвы, тут Кутузов погнал его и пошел бить, – сказал я. – Окорячил его! – поправил меня Федька, который, весь красный, сидел против меня и от волнения корчил свои тоненькие черные пальцы. Это его привычка. Как только он сказал это, так вся комната застонала от гордого восторга. Какого-то маленького придушили сзади, и никто не замечал. – Так-то лучше! Вот те и ключи, и т. п. – Потом я продолжал, как мы погнали француза. Больно было ученикам слышать, что кто-то опоздал на Березине, и мы упустили его; Петька даже крикнул: – Я бы его расстрелял, зачем он опоздал. – Потом немножко мы пожалели даже мерзлых французов. Потом, как перешли мы границу, и немцы, что против нас были, повернули за нас, кто-то вспомнил немца, стоявшего в комнате. – А, вы так-то? то на нас, а как сила не берт, так с нами? – и вдруг все поднялись и начали ухать на немца так, что гул на улице был слышен. Когда они успокоились, я продолжал, как мы проводили Наполеона до Парижа, посадили настоящего короля, торжествовали, пировали, только воспоминание крымской войны испортило нам все дело. – Погоди же ты, – проговорил Петька, потрясая кулаками, – дай я вырасту, я же им задам! Попался бы нам теперь Шевардинский редут или Малахов курган, мы бы его отбили… – Больше не будет? – Нет. – И все полетели под лестницу, кто обещал задать французу, кто укорял немца, кто повторял, как Кутузов его окорячил. «Sie haben ganz russisch erzählt (вы совершенно по-русски рассказывали), – сказал мне вечером немец, на которого ухали. – Вы бы послушали, как у нас рассказывают эту историю. Вы ничего не сказали о немецких битвах за свободу!» (Sie haben nichts gesagt von den deutschen Freiheits Kämpfen).

Я совершенно согласился с ним, что мой рассказ не была история, а сказка, возбуждающая народное чувство (Толстой Л. Собр. соч. / Ред. Бирюкова. Т. XIII. Яснополянская школа. Ноябрь, декабрь).

Теперь, сделавши эти предварительные замечания, перейдем к вопросу, что вытеснил Толстой из своих материалов.

«Хамово отродье» – картина русского быта – Ушакова Василия Аполлоновича, – так назывался рассказ о двенадцатом годе, напечатанный в третьем томе «Сто русских литераторов». Содержание этой повести следующее: дворовый воспитывается вместе с барчуком, переносит от него всякие издевательства, но не ссорится с ним, потом становится его лакеем, поворовывает у барина, становится чиновником, богатеет, дает взаймы барину деньги, в результате покупает барское имение, оставляя своего друга барина пожизненным управляющим без отчета. После этого он держит в своем имении свою бывшую барыню, но крестьяне бунтуют против помещика из своей среды, и подьячий вынужден просить ее уехать из своего имения. Дворянка уезжает, увозя с собой икону божьей матери, и проклинает Вязьмина. В исполнение этого самого проклятья сын Вязьмина при вступлении Наполеона в Россию переходит на сторону наполеоновских войск и гибнет при отступлении.

Слова «хам», «хамское», «хамово» чрезвычайно пестрят в этом отрывке. Любопытно отметить, что среди действующих лиц ушаковского рассказа есть Шельме, тот самый Обер-Шельме – торговец модными товарами, который попал к Толстому в «Войну и мир»; правда, вероятно, не из этого источника, а из Жихарева. Из рассказа, может быть, Толстому неизвестного, мы видим возможность такого представления русского разночинца – он во время двенадцатого года переходит на сторону Наполеона, и вообще видим, что классовый вопрос и вопрос о новых соперниках дворянства в двенадцатом году в России чрезвычайно обострился.

Возьмем Рафаила Зотова, роман которого «Леонид, или Некоторые черты из жизни Наполеона» находился в библиотеке Толстого. Основной герой – Леонид-дворянин, но дворянин, только что получивший дворянство. Дворянин из семинаристов. Его так и ругают «семинаристом».

«А угрюмый твой товарищ, которого мы прозвали семинаристом» (с. 4). – Этот Леонид, участвуя в сражениях, потом поставлен перед необходимостью перейти на сторону Наполеона и, правда, не сражается против русских, но находится у Наполеона во французской форме в Москве. Леонид кончает тем, что он становится бароном, графом, и эта его выслуга утверждается наконец Бурбонами.

Таким образом, и для Рафаила Зотова, который не был крупным писателем и поэтому сам не мог придумать ничего чрезвычайно изысканного или необыкновенного, – и для Рафаила Зотова вторжение Наполеона в Россию было моментом, обостряющим взаимоотношения разночинца с дворянством, возбуждающим какие-то надежды разночинца на выдвижение.

Как известно, у Л. Н. в «Войне и мире» разночинцев как будто совсем нет. На это указывали Льву Николаевичу уже его современники. Например, у Анненкова:

…И в самом деле, почти непонятно, как мог автор освободить себя от необходимости показать рядом со своим обществом присутствие элемента разночинцев, получавшего все большее и большее значение в жизни (Анненков П. Воспоминания. С. 383).

Эти упреки (на которые впоследствии Л. Н. Толстой ответил, и довольно резко) были в то время всеобщи. Приведу еще одну цитату:

Между всеми этими личностями, прилично говорящими пустяки или неприлично болтающими свысока о «важных материях», мы не нашли ни одного человека, который мог бы назваться представителем тогдашней русской интеллигенции⁵² (Пятковский. Неделя. 1868).

У Льва Николаевича на это был ответ, и ответ очень резкий, что он этих разночинцев не знает и знать не хочет, но их знала история, и впоследствии мы увидим, что знал о них и Л. Н. Толстой, но они существуют в его произведении в скрытом виде. Разночинцы – это Сперанский и Наполеон. Художественно они связаны у Л. Н. тем, что у обоих белые руки; причем белые руки не заслуженные, не дворянские. Эти белые руки сравнены с белым цветом лица мужика или солдата, который долго сидел в комнате.

Сперанский в эпоху Толстого был совершенно злободневная фигура, и злободневная именно как разночинец. На появление книги барона Корфа о Сперанском, по которой и построен образ Сперанского у Толстого, Чернышевский написал рецензию, в которой подчеркивает поповство, разночинство Сперанского.

Сперанский был сыном священника, как известно читателю, попросту сказать – был бурсак или попович. Барон Корф справедливо выставляет очень рельефным образом это обстоятельство, которому принадлежало значительное влияние на судьбу Сперанского (Чернышевский Н. Г. Собр. соч. Т. VII. С. 294).

Но куски, которые вырезывает Чернышевский из книги барона Корфа, конечно, совершенно другие, чем куски, взятые Львом Николаевичем Толстым. Чернышевский берет героического Сперанского и рассказывает о том, как Сперанский явился на вызов своего начальника-самодура не в форме, а в роскошном фраке серого цвета с кружевными манжетами, чем поразил самодура, который ждал увидеть трепещущего подьячего, а не элегантного молодого человека:

…Сперанский много наслышался о грубом и запальчивом нраве нового своего начальника…

Обольянинов, когда Сперанский вошел, сидел за письменным столом, спиною к двери. Через минуту он оборотился и, так сказать, остолбенел. Вместо неуклюжего, раболепного, трепещущего подьячего, какого он, вероятно, думал увидеть, перед ним стоял молодой человек очень приятной наружности, в положении почтительном, но без всякого признака робости или замешательства и при том, что, кажется, всего более его поразило, не в обычном мундире, а во французском кафтане из серого грограпа, в чулках и башмаках, в жабо и манжетах, в завитках и пудре, – словом, в самом изысканном наряде того времени… Сперанский угадал, чем взять над этой грубою натурою. Обольянинов тотчас предложил ему стул и вообще обошелся с ним так вежливо, как только умел (Барон М. Корф. Жизнь графа Сперанского. Т. I. С. 52–53).

Чернышевский в скрытом виде утверждает, что в основе тенденция деятельности Сперанского была революционна:

…Приверженцы политических людей, при жизни их, стараются обыкновенно выставлять за клевету мнение противной партии о целях и стремлениях деятелей, защищаемых ими. Сами эти люди часто принуждены бывают говорить в таком же смысле. Оно так и бывает нужно, чтобы успокоить общество и выиграть время. Но очень часто историк находит, что государственный человек действительно имел отчасти те стремления, какие приписывались ему врагами. Сперанского называли его враги революционером. Характеристика, взятая нами из книги барона Корфа, показывает, что этот отзыв врагов Сперанского не был совершенно безосновательною клеветою (Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 300).

Сперанский и Наполеон взяты у Толстого одинаковостью акцента, одинаковостью черты, которая их соединяет. Для современника они были связаны ближе: и Сперанский, и Наполеон (хотя Наполеон был из каких-то полудворян) были выскочками, людьми нового класса; и, читая отрывок из мемуаров Сперанского, просто находишь совпадения с мемуарами Наполеона.

В Наполеоне тогдашних русских дворян – правящий класс – поражала незаконность власти, причем вопрос о цареубийстве был поставлен при Наполеоне на повестку дня.

Весь «Леонид» Зотова основан на том, что Леонид работает при Наполеоне, спасая Наполеона от кинжалов немецких революционеров, так как личность миропомазанника – священна. Встретившись до этого с Наполеоном в бою, Леонид не решается в него стрелять по той же причине.

У однорукого генерала Скобелева, который приготовил для Белинского сухой каземат в Петропавловской крепости и был вообще добряком, у этого военного писателя, в его переписке «Инвалидов» есть такое место: во время Бородина пленный генерал под страхом штыков объявляет себя неаполитанским королем. На это Скобелев дает сентенцию о том, что для русского солдата каждый венценосец священен. Положение действительно было трудно. Мюрат в качестве миропомазанника выглядел не традиционно. Но мысль об убийстве Наполеона в то время являлась революционной и по методу, и по объекту. Сознание охранителей двоилось.

Мысль об убийстве Наполеона проходит через записки Радожицкого; попадается в снах Фигнера; она является темой неоконченного романа из наполеоновской эпохи Пушкина, где Полина хотела быть Шарлоттой Корде. Причем русский цензор зачеркивает эту попытку на убийство хотя бы и незаконного, но царя.

Приведу отрывок из статьи С. Венгерова «Русская Шарлотта Корде»:

Когда Наполеон стал направляться к Москве, Полина с родными уехала в деревню. Здесь она лихорадочно, с отчаянием глубочайшим следила за ходом военных событий, т. е. за наступательным движением Наполеона, которое ей, как и всем, казалось не губительным, а победоносным. Целые часы проводила она, облокотясь на карту России, рассчитывая версты, следуя за быстрым движением войск. Странные мысли приходили ей в голову. И вот она однажды объявила подруге «о своем намерении уйти из деревни, явиться в лагерь».

Так печаталось до сих пор подчеркнутое место…

…В подлинном пушкинском тексте Полина не в русский лагерь вздумала отправиться, в подлинном тексте она вот что собиралась сделать (подчеркиваю исчезнувшее из существующих изданий):

Однажды Полина мне объявила о своем намерении уйти из деревни, явиться во французский лагерь, добраться до Наполеона и там убить его из своих рук (Собр. соч. Пушкина. СПб.: Изд. Брокгауз и Ефрон, 1910. Т. IV. С. 558–559).

Эта линия несовершенных цареубийств, как мы знаем, заканчивается тоже несовершенной попыткой Пьера Безухова, но колебания по этому вопросу объясняются нелегитимистской природой власти Наполеона Бонапарте.

Наиболее подробный анализ противоречия мы видим в одной книге, написанной по свежему следу двенадцатого года:

…Никакая история не представляет нам другого примера, чтоб кто-нибудь, даже из величайших государей, мог столь самовластно располагать чужими коронами и венчать ими других по собственному своему произволу.

В самом деле, что может быть непостижимее вопроса, может ли тот раздавать короны, кто сам не имеет оной? Бонапарте в личности своей заключает только все государственные титла, начиная от простого земледельца до фельдмаршала или верховного консула. Но императорское достоинство или власть на королевские дипломы и привилегии не входят в круг государственных достоинств к его особе: следовательно, все действия, которые клонятся к личности одних только монархов, не принадлежат ему. Они должны разрушиться по законам политики, принятым всеми державами: они должны быть признаваемы ничтожными, потому что не принадлежат к сфере действий, предписываемых чистою философиею (Дух Наполеона Бонапарте, или Истинное и беспристрастное изображение всех его свойств. СПб., 1812. Ч. II).

И Толстой совершенно точно и строго последовал за этой схемой, всюду, шаг за шагом оспаривая титулы принцев и королей, окружающих Наполеона, и не просто как титулы, а как титулы, им незаконно принадлежащие.

В этом отношении Л. Н. тоже оказался архаичным по своей природе. Это является причиной того, что весь Наполеон и вся французская линия не рассказаны Толстым, а пересказаны; пересказаны принципом остранения, так что стилистическое построение мест с французами иное, чем стилистическое построение мест с русскими. Сегодняшний читатель ощущает в этом чисто художественный прием. Особенно заметна двойственность отношений Толстого к власти Наполеона и Александра I там, где оба императора встречаются вместе и где реагирует на них простой и квадратный Николай Ростов. Но в вопросе о легитимизме Толстого мы установили, что этот его легитимизм является как бы реставрацией отношений к Наполеону известной части общества. В отношении же идеализации двенадцатого года Толстой, во всяком случае с современниками двенадцатого года, имеет мало общего. У нас сохранился план драмы из эпохи двенадцатого года, написанный Грибоедовым.

Я привожу его конец:

СЕЛО ПОД МОСКВОЙ

Сельская картина. Является М. (ополченец-офицер из крепостных). Всеобщее ополчение без дворян (трусость служителей правительства – выставлена или нет, как случится).

Отделение III

Зимние сцены преследования неприятеля и ужасных смертей. Истязание R. и поседелого воина. Сей юноша показывает пример, и оба умирают героями. Подвиги М. Множество других сцен.

Эпилог

ВИЛЬНА

Отличия, искательства; вся поэзия великих подвигов исчезает. М. в пренебрежении у военачальников. Отпускается восвояси с отеческими наставлениями к покорности и послушанию.

СЕЛО ИЛИ РАЗВАЛИНЫ МОСКВЫ

Прежние мерзости. М. возвращается под палку господина, который хочет ему сбрить бороду. Отчаяние… самоубийство (Грибоедов А. Акад. библиот. рус. писат. Т. I. С. 262).

Вот этот самый план и является как бы планом того, что выбрасывал Лев Николаевич Толстой из своей книги. Грибоедов говорит: 1) ополчение без дворян, 2) недовольство крестьян, 3) злоупотребление в ополчении, 4) истязание французов и прочие мерзости.

У Льва Николаевича все это до такой степени вытеснено, что вообще появление декабристов или настроение декабристов в конце романа совершенно ничем не обоснованы.

Потому что и отношение к России, и отношение к загранице у Толстого совершенно другое, чем у современников двенадцатого года, более элементарное.

Мы будем приводить только тот материал, который находился у Льва Николаевича под руками, т. е. сознательно пропущенный.

Из письма Волковой Толстой заимствовал подробность о «штатском» человеке во время Бородина; рядом с этой заметкой, чрезвычайно усиленной Толстым, в романе находится следующее место:

21 января.

У нас много нового, милый друг. Во-первых, генерал Титов прибыл с тридцатью тысячами ополченцев. Войско это ведет он в Малороссию. Двенадцать тысяч солдат, родом из Пензы, порядочные бунтовщики; стоит того послышать, как Титов о них отзывается.

…Про своих солдат он говорит: «Это бунтующие бунтовщики». Разумовский его иначе не называет, как начальником бунтовщиков. В сущности, его должность весьма неприятная: ему приходится командовать двенадцатью тысячами солдат, которые подняли бунт и не хотели идти в поход, говоря, что у них не обрита борода и их не приводили к присяге, значит, они не настоящие солдаты. Если бы государь нуждался в войске, то велел бы объявить рекрутский набор, говорят они, а в ополчение государственных крестьян не берут, значит, все это выдумка помещиков, которые хотят выдать их французам, и что указ вовсе не от государя, а от их же начальников. Эта история происходила в ста верстах от нас, на границе Пензенской губернии. Пришлось высечь кнутом триста главных мятежников да сотни две прогнать сквозь строй; наконец, принуждены были выстрелить в них картечью, причем пало человек пятьдесят. После этого бунтовщики двинулись, но до сих пор видно, что у них недоброе на уме. Эти молодцы ограбили два города, сожгли несколько деревень и даже имели намерение перерезать своих начальников и помещиков. Эта разбойничья шайка находится теперь в нашем городе, и мы от нее избавимся лишь через три дня. Я желаю, чтобы они ушли подальше: пока они в нашей губернии, я не успокоюсь, хотя за ними и следует батальон регулярного войска и четыре пушки (Из письма М. А. Волковой к В. И. Ланской // Вестник Европы. 1874. Август. № 8).

У Ильи Радожицкого в описании Бородина мы видим, что ратники эти и под Бородиным не сражались. У Толстого, правда, нет упора на то, что они сражались, но ополченцы у Льва Николаевича находятся в Бородине в патриотическом настроении и хотят навалиться на Наполеона «всем народом». Такая фраза существовала, но она принадлежит не ополченцам, а Багратиону и взята Л. Н. следующим образом. Он взял у Михайловского-Данилевского письмо Багратиона к Аракчееву, отрезал конец, просто из соображений компактности, из середины взял фразу «навалиться всем народом» и передал ее народу. Багратион только хотел, чтобы народ так говорил, Багратион хотел «раздразнить чернь».

Ратники ополчения на Бородине сражаться не могли уже потому, что их не решались вооружить.

Приведу свидетельства:

1. Ополчение не сражалось.

Кутузов, не надеясь на стойкость ополчения, оставленного в первоначальном своем составе, по причине недостатка времени на размещение его по полкам, приказал ему заняться перенесением раненых из середины битвы и доставлением их в подвижные больницы, помещенные в тылу сражавшихся войск. Этою благоразумною мерою он усилил армию нашу всеми теми солдатами, которые без того непременно ослабили бы боевые силы ее (Давыдов Денис. Переписка с Вальтер-Скоттом).

2. Ополчение не было вооружено, хотя в Москве оружие было.

Из письма Наполеона Александру:

…Я считаю невозможным, чтобы с вашими правилами, вашим сердцем и светлым образом мыслей Вы допустили такие неистовства, недостойные великого монарха и великого народа. Когда увозили из Москвы пожарные трубы, оставили в ней 150 орудий, 70 000 новых ружей, 1 600 000 патронов, великое множество пороха, селитры, серы, и проч. (Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны 1812 г. СПб., 1840. Т. III. С. 59.)

Выписка из артиллерийской ведомости:

…В Москве оставлено русских и иностранных пушек 156, более 80 000 ружей, карабинов, штуцеров, пистолетов, в том числе половина негодных, слишком 60 000 белого оружия, 20 000 пуд. пороха, 27 000 ядер, гранат, бомб, брандкугелей (Михайловский-Данилевский. Там же. С. 373).

Богданович в своей истории выражает изумление тому, что оружие не было роздано ополченцам, которые были вооружены пиками. Ответ на недоумение Богдановича мы можем иметь в записках Сергея Николаевича Глинки:

…Не сносясь с смоленскими помещиками, и я, по взятии Смоленска, подал графу Ростопчину записку о вооружении охотничьих дружин по уездам Московским, и, излагая, что, начиная от Гжатской пристани, оттуда, по обеим сторонам, тянутся с небольшими промежутками леса, эти лесные дружины могли бы сильно тревожить Наполеона. Граф сперва согласился, а потом сказал: «Мы еще не знаем, как повернется русский народ. Мое дело выпроводить теперь дворян из уездов московских» (Записки Сергея Глинки. СПб.: Изд. журн. «Русская старина», 1895. С. 255).

Ополчение сражаться не хотело, споря, как мы видели в первом пункте, о бородах.

Этот спор о бородах пензенского ополчения имел свой смысл: бороды было приказано не брить вот почему:

При этом отдано было в приказе по армиям, что «принимать воинов ополчения не яко солдат, постоянно в сие звание определенных, но яко на время предоставивших себя на защиту отечества. А по сему воины ополчения московского одежд своих не переменяют, бород не бреют и, одним словом, остаются в прежнем их состоянии и, по исполнении сей священной обязанности, возвратятся в домы свои». (Т. е. останутся крепостными: солдаты, у которых бороды брились, от крепостного состояния освобождались.) (Богданович М. История отечественной войны 1812 г. Т. II. С. 241.)

Таким образом, представление об энтузиазме всех классов населения совершенно неверное; можно говорить о некотором энтузиазме купцов. Например, мы знаем, что крестьяне не везли провизию в русскую армию, и поэтому получались такие картины:

…Вчерась из Калуги прибыл обоз с сухарями, которые велено принять в наш полк; лошаденки так изморены, что чуть плетутся, а на подводчиках синие кафтаны, шелковые кушаки, пуховые шляпы! Вот мы и ну их расспрашивать. Что ж вышло? Настоящие хозяева кто захворал, кто из страха бежал, чтобы не остановить дела, с сухарями поехали купцы (Подарок товарищам, или Переписка русских солдат. Изд. Скобелевым. Письмо XII. С. 69–70).

Любопытно отметить, что после написания «Войны и мира» мысль о народном единодушии двенадцатого года стала общей. Не очень элементарно думающий Михайловский (народник) говорит о единстве интересов населения 1812 года как о чем-то само собой разумеющемся.

Другого мнения был Ростопчин. Приведу конец его последней афиши:

…Ведь опять и капитан-исправники и заседатели везде есть на месте. Гей, ребята! Живите смирно да честно, а то дураки, забиячные головы кричат: Батюшка, не будем! (Ростопчинская афиша 1812 года. С. 54.)

Неверно и представление, которое дает Лев Николаевич о народной войне. Прежде всего, как мы видим у Давыдова, нельзя сказать, чтобы ненависть к Наполеону среди крестьян была всеобщая. Были даже попытки устроить восстание против помещиков. Приведу показания Дениса Давыдова.

…К славе нашего народа, во всей той стране известными и истинными изменниками были одни дворовые люди отставного майора Семена Вишнева и несколько крестьян. Первые, соединяясь с французскими мародерами, убили своего помещика. Ефим Никифоров убил с ними отставного поручика Данилу Иванова, а Сергей Мартынов, указывая неприятелю на известных ему богатых поселян, убил управителя села Городища, разграбил церковь, вырыл из гробов прах помещицы этого села и стрелял по казакам. При появлении моей партии в этой стороне, все первые разбежались и скрылись, но последнего мы захватили 14‑го числа. Эта добыча была для меня важнее двухсот французов; я немедленно распорядился о том начальнику ополчения и решился его примерно наказать.

21‑го я получил повеление расстрелять преступника; тотчас было мною разослано по всем соседним деревням объявление, чтобы крестьяне собирались в Городище. Четыре священника ближних сел были туда же приглашены; 22‑го поутру преступника исповедали, надели на него белую рубашку и привели под караулом к самой той церкви, которую он грабил с врагами отечества. Священники стояли перед нею лицом в поле, на одной черте с ними взвод пехоты. Преступник был поставлен на колени, лицом к священникам, за ним народ, а за народом вся партия, полукружием. Его заживо отпели. Надеялся ли он на прощение? Укоренилось ли в нем безбожие до высшей степени, или им овладело отчаяние, но во все время он ни разу не перекрестился. Когда служба кончилась, я велел поклониться на четыре стороны, а отряду расступиться, он же продолжал глядеть на меня глазами неведения; наконец, я приказал отвести его далее и завязать глаза: при этом он затрепетал; взвод подвинулся и выстрелил разом. Тогда моя партия окружила зрителей, в числе коих, хотя и не было ни одного изменника и грабителя, но были, однако, ослушники начальства. Имея список виновных, я стал выкликать их по одиночке и наказывать нагайками (Давидов Денис. Дневник партизанских действий. 1812. С. 59–61).

Итак, вы видите, что за помощь французам крестьяне расстреливались. Что же делал Давыдов за то же самое с помещиками?

…На рассвете избу мою окружили просители; более двухсот окрестных крестьян пали к ногам моим с жалобой на Масленникова, говоря: «Ты увидишь, кормилец, его село. Ни один хранц (т. е. франц или француз) до него не дотронулся, потому что он с хранцами же грабил нас и посылал все в Вязьму – всех разорил, ни синь пороху не оставил».

Я велел Масленникову оправдываться, но он не мог ничего другого представить, как то, что крестьяне эти – изменники, бунтовщики, разбойники, мошенники и проч.; все эти прозвища не были ими заслужены и не могли оправдать его самого. Я, возвыся голос, сказал: «Глас божий – глас народа!» При этом, разругав его в выражениях весьма сильных, я избавил его от заслуженного им телесного наказания. Совесть меня упрекала в том, что я не наказал старого Масленникова, но признаюсь, не имея верных документов, я не смел в одно и то же время брать на себя роль и судьи, и палача, хотя руки у меня сильно чесались (Давыдов Денис. Там же. С. 92–93).

Убийство русских партизан русскими же было явление самое обыкновенное; причем Давыдов объясняет это тем, что крестьяне путали формы. Объяснение это не вполне удовлетворительно:

…Даже места, в которых еще не было неприятеля, представляли нам немало препятствий. Общее и добровольное ополчение поселян преграждало нам путь. В каждом селении ворота были заперты; при них стоял стар и млад с вилами, копьями, топорами, и некоторые из них с огнестрельным оружием. К каждому селению один из нас принужден был подъезжать и говорить жителям, что мы русские, что мы пришли к ним на помощь, на защиту православных церквей. Часто ответом нам был выстрел или пущенный с размаха топор, от ударов которого судьба спасла нас.

Дальше сноска:

За два дня до моего прихода в село Егорьевское, крестьяне ближней волости истребили команду Тептярского казачьего полка, состоявшую из шестидесяти казаков. Они приняли казаков сих за неприятеля от нечистого произношения ими русского языка. Сии же самые крестьяне напали на отставшую мою телегу, на коей лежал чемодан и больной гусар Пучков. Пучкова оставили замертво на дороге, телегу разрубили топорами, но из вещей ничего не взяли, а разорвали их в куски и разбросали по полю (Давыдов Денис. Там же. С. 42).

Толстой об этих бунтах и недовольствах знал, и поэтому у него есть след вытесненного материала – это попытка бунта, ликвидированного Николаем Ростовым.

Смягчены у Льва Николаевича Толстого и несчастия отступающей французской армии, причем сострадание и великодушие русского народа взяты не из источника; например, выходу капитана N… и барабанщика Винцена соответствует следующее место у Ильи Радожицкого:

Мы заговорили о Наполеоне. Едва имя это коснулось его слуха, как тысячи проклятий: …Sei er verdammt und verflucht in Ewigkeit! – стали изливаться из уст несчастного страдальца на виновника всех бедствий. – Вскоре за ним явился другой, настоящий француз, в шинельке и в кивере, подпираясь костылем; он был ранен в ногу. Этот казался бодрее, хотя также весьма изнурен и слаб. Первое слово его было: Messieurs, du pain! – Тогда длинный немец перестал бранить Наполеона и, видно от ненависти к французам, уступил свое место пришедшему, а сам, поблагодаривши нас, пошел искать иного пристанища. Француз говорил немного и жаловался только на холод. Мы уже отпивали чай, дали ему сухарь не размоченный, но он не в состоянии был грызть его. Видя тщетные усилия француза над русским сухарем, я спросил его, стал ли бы он есть лошадиное мясо. «Почему не так? В нужде закона нет!» – сказал он. Указавши ему на близлежащую лошадь, я предложил, что он может тут же удовлетворить свой аппетит. – «Если б только у меня было, чем отрезать часть», – говорил он. Ему подали топор, и я хотел видеть операцию. Француз с топором поплелся к лошади и, пав на нее коленями, стал тюкать, сколько в нем было силы; но мороз окаменил ее. Видя невозможность добыть себе мяса, бедняк возвратился к огню и, положив топор, сказал весьма равнодушно: «Que faire! il faut mourir!» – Он тут же лег. Последние слова его сделали во мне сильное впечатление. Как в столь жестокой крайности иметь такую твердость духа и с таким равнодушием ожидать смерти! При том без малейшего вопля и стенания, без малейшей жалобы на виновника своих бедствий! Я скрылся в палатку под тулуп, огонь угас – сильный мороз заставил меня в собственной теплоте своей погрузиться в бесчувственность сурка, оставив француза в его бедственной участи (И… Р… С. 264).

Сцены так называемой народной войны были ужасны. У Михайловского-Данилевского есть запись о сельском старосте, который запросил, каким еще способом ему убивать французов, потому что он уже истощил все способы смертей, ему известные. Но в своем способе изображения жалких и ничтожных французов, избиваемых крупным и рослым русским мужиком, Толстой тоже не последовал за источниками. Сцены настоящей войны были ужасней. Приведу отрывок из Ильи Радожицкого:

Забавный анекдот рассказывал нам мужичок о двух французских латниках, зашедших к нам в деревню. Эти кавалеристы были рослые и в полном кирасирском вооружении, а потому мужики боялись подступить к таким рыцарям. Великаны вошли в избу и, показывая крестьянам деньги, давали разуметь, чтоб принесли водки и хлеба. Мужики долго совещались, как бы этих страшных гостей сбыть с рук; наконец, решились накормить и напоить. «После чего, конечно, де, великаны лягут спать, тогда и душу вон». – Тотчас принесли водки, хлеба, молока, и с этими дарами послали к богатырям старую бабу. Французы обрадовались пище и давали бабе деньги, но она их не приняла, боялась, чтобы ее не заморочили ими. «Вот они стали пить, да есть, – говорил мужик, – и, поглядывая на нас, по-своему бормотали. Мы будто бы разошлись и оставили одного парня подсматривать за ними…» История продолжалась таким образом: наевшись и напившись, один кирасир скинул латы, шишак и лег на скамью, положив подле себя обнаженный палаш; другой не ложился и не скинул с себя ни лат, ни шишака, но сел за стол, положив пистолет, и, облокотившись, положил лицо на оба кулака. Богатыри, опасаясь крестьян, довольно взяли предосторожности и, казалось, посменно хотели отдыхать. Но как они оба были чрезвычайно утомлены, то, после порядочного угощения, кирасир, лежавший на скамье, скоро захрапел, да и часовой на кулаках тоже прикорнул. Тогда парень дал знать миру, что заснули. Мужики того и ждали. Собравшись вновь и перешептываясь на дворе, советовались, как поступить. Вызвались охотники: один с топором, другой с затяжною петлею на канате. Оба разулись и, перекрестившись, вошли тихонько в избу; потом подкрались каждый со своим снадобьем к сонным богатырям, и, взглянувшись, разом, один хватил топором в голову лежачего, а другой накинул петлю на сидячего. Первый богатырь только что вздрогнул и протянулся, а другой вскочил, но за концы каната крестьяне уже держались миром при дверях, снаружи: он не успел опомниться и схватить пистолета, как был уже вытащен силою каната за шею вон. Этот богатырь старался только удержать давление петли, чтобы не задушили. Следуя притяжению каната, он сунулся прямо на мужиков, но они ухитрились развести концы каната в разные стороны; тогда богатырь стал между двумя силами: сунется ли к одной стороне, другая его тянет, бросится ли к этой, первая поправится. Таким образом долго они с ним возились, как с добрым медведем, напоследок, боровшись и напрягая силы, «великан, – продолжал мужик, – умаялся батюшко и повалился, как глыба: тут-то мы его доколотили, чем попало».

Слыша такие рассказы, нельзя было не содрогаться ожесточению русского народа против своих разорителей: возбужденный фанатизм выходил за пределы человечества (Радожицкий Илья. Указ. соч. Ч. II. С. 242, 243).

Неверны представления, даваемые Львом Николаевичем Толстым о народной войне, т. е. о том, что французы не последовали примеру русских и не организовали партизанской войны.

И благо тому народу, который, не как французы в 1813 г., отсалютовав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом, грациозно и учтиво передает ее великодушному победителю, а благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотою и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью (Война и мир. Т. IV. С. 99).

Партизанская война, по крайней мере в том размере, в каком она была в России, во Франции была; причем нужно строго установить тот факт, что в России партизанам не удалось занять ни одного этапа и не удалось даже перехватить телеграммы-депеши, как мы видим из показаний Давыдова. Приведу ряд отрывков из Радожицкого, так как эта книга сейчас чрезвычайно редка и уже никогда не будет переиздана, а материал ее чрезвычайно интересен, характерен и хорошо был известен Льву Николаевичу Толстому.

Французский народ, претерпевая разорение от вторжения чужеземных войск, ожесточился и стал вооружаться для защиты собственности. Союзники принуждены были обезоружить жителей и объявить им, что всякий из них, взятый с оружием в руках, будет предан казни, а город или деревня, где встретится сопротивление, будут преданы разорению и огню. Исполнение на самом деле таких угроз еще более ожесточило народ, который едва не воспламенился для национальной войны.

Легкой рысью въехал я верхом, по шалонской дороге, на гору, закрывающую город, и тотчас от ветряных мельниц увидел вершины зданий обширного Реймса, стелющегося по долине вправо, версты на три. Город окружен каменною стеною рыцарских времен и глубоким рвом. Из амбразур выглядывали пушки и, до половины, люди, между которыми можно было заметить женщин с ружьями (Походные записки артиллериста, с 1812 по 1816 г. Война во Франции. Ч. III. С. 67).

Итак, партизанская война была, в ней принимали участие даже женщины. Не было во Франции только русских пространств.

Я не могу выписать всех указаний Ильи Радожицкого о нападениях французских партизан, потому что их очень много.

В вытесненный материал попадает материал и русского военного неумения при очень подробном анализе Бородинского сражения. В этой военной книге «Война и мир», к которой приложены карты и т. д., и т. д., Л. Н. Толстой забывает сказать, что Кутузов во время сражения забыл 300 пушек и не ввел их в действие, чем и объясняется неравенство потерь с обеих сторон. Современники Л. Н. на эту ошибку его указывали:

…Граф Толстой во что бы то ни стало хочет показать образцовыми действия Кутузова и никуда негодными распоряжения Наполеона. Замечая, что русские войска в Бородинском сражении на отдельных пунктах действовали превосходно, а с другой стороны, видя отсутствие распоряжений Кутузова, автор находит, что именно в этом и состоит роль главнокомандующего и что Кутузов сознательно не вмешивался в ход боя. Но так ли действительно это было? В годину Бородинской битвы Кутузов был очень стар, ему недоставало энергии, ему недоставало физических сил, чтобы иногда лично убедиться в положении дел на том или другом пункте; короче, по своим нравственным и физическим условиям, он не мог вполне руководить ходом боя. Оттого, в этот памятный день, единственное оружие, в котором мы имели перевес над французами, – артиллерия – осталась неупотребленною в дело. Французы имели 587 орудий, из которых 160 были полковые, т. е. совершенно ничтожной дальности; мы имели 640 орудий, из которых ¼ часть состояла из батарейных орудий, а между тем 300 орудий нашего артиллерийского резерва почти не были в деле, по крайней мере не были употреблены в массе и не оказали существенного влияния на ход сражения (Статья Н. Л. // Военный сборник. 1868. № 8. С. 81–125).

Может быть, Л.Н-чу этого периода нужно было доказать, что мы можем сражаться, не изменяя своего строя, своего способа командования, потому что указание на лучшее командование, на лучшее оружие в то время было указанием либеральным.

Это были бесконечные упреки кремневым ружьям после Севастопольской кампании.

Л. Н. Толстой в своем романе доказывает, что Россия побеждает превосходством своего духа или особенностью своей национальной организации. Поэтому Толстой не мог написать, что у французов была тоже партизанская война, потому что партизанская война французам не помогла, а кроме того, Л. Н. все время настаивает на разности национального характера, а тут получилось бы сходство.

Замерзающие французы тоже не могли попасть в роман, потому что они, особенно если дать их сражающимися и побеждающими, были бы героями, и поэтому вся часть отступления дана скороговоркой, а поступки Нея и т. д. пересказаны по методу остранения, и от определенного исторического факта остается только его ироническое и недоверчивое воспоминание. Здесь материал деформирован не меньше, чем в случае с крестьянским бунтом.

Я думаю, что приведенного материала достаточно, чтобы показать ненадежность «Войны и мира» как исторического романа.

Это не история – это попытка ее переделать, найти в ней золотой век и обезвредить те черты эпохи, которые этому представлению противоречат.

В качестве заключения приведу только один отрывок из Наполеона: Л. Н. всегда в споре говорил не с человеком, а с куклой. Он придумывал себе противника и его оспаривал: причем придумывал этого противника гениально. У этого противника доводы были не те, которые он имел, а другие – простые до глупости, которые легко можно было довести до нелепости.

Наполеон нужен был Толстому такой, который хочет управлять историей, который убежден, что он управляет историей. В противоположность этому Наполеону Лев Николаевич выдумал Кутузова и этим совершил завет своих предшественников, которые часто вспоминали имя Кутузова, но всегда извиняясь, как за невышедшую легенду.

Тут любопытно проследить, что этот Кутузов Вяземского не похож на стихотворного Кутузова того же автора. Один из них совершенно условный и противоречащий истории: Кутузов не в коляске, а на коне, а другой – состоит из одних оговорок.

 
И Кутузов предо мною,
Вспомню ль о Бородине,
Он и в белой был фуражке
И на белом был коне.
 

(Князь П. А. Вяземский. Поминки по Бородинской битве.)

Это стихи, а вот проза:

Государь не доверял ни высоким военным способностям, ни личным свойствам Кутузова. Между тем он превозмог в себе предубеждение и вверил ему судьбу России и свою судьбу, вверил единственно потому, что Россия веровала в Кутузова.

Можно обвинять Кутузова в некоторых стратегических ошибках, сделанных им во время отечественной войны; но это подлежит разбирательству и суду военных авторитетов. Это вопрос науки и критики. Отечество и народ не входят в подобные исследования. Они видят в Кутузове освободителя родной земли от иноплеменного нашествия: весь дух свой о нем заключают в одном чувстве благодарности. Нет сомнения, что окончательно и Александр не отказал ему в этом чувстве. Государю не было повода раскаяться, что он послушался народного голоса, который на этот раз, и, может, не в пример другим, был точно голос божий (Вяземский П. А. Собр. соч. С. 122–123).

Но Льву Николаевичу Кутузов удался. А между тем та мудрость Кутузова, которую восхваляет Толстой, могла быть найдена у Наполеона, потому что Наполеон не всегда думал, что он управляет событиями; и вот цитата из мемуаров на Св. Елене, которых Л. Н. не принял в извинение для самоуверенного Наполеона:

Я, правда, стоял у кормила (держал руль), но как ни сильна была моя рука – волны внезапные и многочисленные были еще сильнее, и я имел мудрость (благоразумие) им уступать, чтобы не пойти ко дну из желания упорно им сопротивляться.

Таким образом, я никогда не был действительно хозяином самому себе, но всегда обстоятельства управляли мной до того, что вначале моего возвышения, во времена консульства, искренние друзья, мои горячие сторонники, спрашивали меня иногда из лучших побуждений, «до чего я предполагаю дойти» (чего я хочу достичь). И я всегда отвечал, что ничего об этом не знаю, они бывали поражены, может быть, недовольны, а между тем я говорил им сущую правду. Позже, во времена империи, когда было меньше фамильярности, на многих лицах я читал тот же вопрос и мог бы дать им только тот же самый ответ.

Потому что я не был хозяином своих действий, потому что я не имел безумия желать повернуть события по своей системе, а наоборот, я приспособлял (сгибал) свою систему в связи с событиями.

Это создавало мне видимость изменчивости, непоследовательности и заставляло иногда осуждать меня, но было ли это справедливо? (Лас-Каз. Мемориал Св. Елены. Т. II. Гл. II. С. 1317).

Меня могут спросить: если Л. Н. писал, так сказать, оду в новом стиле, если он исполнял задачу времени, если мы можем сказать, что Тентетников у Гоголя «что-то писал» и Чичиков разменял это «что-то» в «истории отечественных генералов», если мы можем сказать, что прославление двенадцатого года – это типичнейшее занятие пишущего помещика в своей деревне, потому что иначе непонятна догадливость Чичикова, если мы можем сказать, что Лев Николаевич превосходно выполнил свой социальный заказ, то почему же современники-дворяне иногда упрекают Толстого?

Тут произошло столкновение литературных вкусов, и люди не узнали определенного мотива в его новом жанре. Вяземский обиделся за Александра I не только за историческую недобросовестность, потому что за это он бы не постоял, а за то, что Александр I жует, а жевать он не должен по законам жанра Вяземского.

Работу этого жанра, его целесообразность, его применение с точки зрения интересов Норова понял только Константин Леонтьев:

Почему я предпочел выше слова «политическая» слову «историческая» заслуга, сейчас скажу. Под выражением «историческая» заслуга писателя подразумевается скорей заслуга точности, верности изображения, чем заслуга сильного и полезного влияния. Вот почему. – Насколько верно изображение эпохи в «Войне и мире» – решить еще не легко; но легко признать, что это изображение оставляет в душе читателя глубокий патриотический след. При нашей же наклонности все что-то подозревать у самих себя, во всем у себя видеть худое и слабое прежде хорошего и сильного – самые внешние приемы графа Толстого, то до натяжки тонкие и придирчивые, то до грубости – я не скажу даже реальные, а реалистические или натуралистические, – очень полезны. Будь написано немножко поидеальнее, попроще, пообщее – пожалуй, и не поверили бы. А когда видит русский читатель, что граф Толстой еще немного повнимательнее и попридирчивее его, когда видит он, этот питомец «гоголевского» и «полугоголевского» периода, – что у Льва Николаевича этот герой (настоящий герой) «засопел», тот «захлипал», тот «завизжал»; один герой – оробел, другой – сынтриговал, третий – прямо подлец, однако за родину гибнет (напр., молодой Курагин); когда замечает этот, вечно колеблющийся русский чтец, что граф Толстой почти над всеми действующими лицами своими немножко и подсмеивается (кажется, над всеми, за исключением: государя Александра Павловича, Андрея Болконского и злого Долохова – почему-то…), тогда и он, читатель, располагается уже и всему хорошему, высокому, идеальному больше верит.

Во-вторых, граф Толстой прав еще и потому, повторяю, что сознательно или бессознательно, но сослужил читателям патриотическую службу всеми этими мелкими внешними принижениями жизни; они это любят и через это больше верят и высокому и сильнее поражаются тем, что у него изящно.

И это был один из коренных моментов признания Толстого, отмеченный умным наблюдателем.

Л. Н. хотел исправить и исправил неувязку «гимназического» и «университетского» знаний истории двенадцатого года.

Вот что говорит он сам.

Всякий русский мальчик, учащийся читать, знает, что Бородинское сражение есть слава русского оружия и что оно выиграно. Но тот же мальчик, возрастая и начиная читать научные военные сочинения, узнает, что сражение, после которого отступило войско, проиграно; вслед за Бородинским сражением войска отступили, и Москва отдана неприятелю. Кто из русских людей, воспитанных на убеждении, что Бородинское сражение есть лучшая слава русского оружия, есть победа, не приходил в тяжелое и грустное недоумение, читая эти научные иностранные и, что еще убедительнее, русские, писанные под иждивением правительства описания этой войны. После Бородина русские отступили, и французы заняли Москву. Следовательно, говорят историки, русские проиграли сражение (Русский архив. 1868).

«Война и мир» по заданию, но не по восприятию читателя, – канонизация легенды.

Глава четвертая. Богучарский бунт

Этот небольшой кусок романа заслуживает иметь отдельную главу в исследовании, потому что здесь единственное место, где истинные герои Льва Николаевича – дворяне – приходят в соприкосновение с простыми людьми.

Мы чрезвычайно привыкли к Л. Н., и поэтому, например, у нашего типового читателя нет никакого возражения против языка Толстого, на который так болезненно реагировали его современники. Герои Толстого кажутся нам не только очень правдоподобными героями, но даже не героями, а живыми людьми. Между тем такой незаинтересованный свидетель, как Британская энциклопедия, пишет следующее:

…Очень много вычурного и ненормального во всех характерах «Войны и мира», но надо принять во внимание, что Толстой направил свои стрелы не на обыкновенных людей, а на ту особую часть общества, к которой он сам принадлежал по своему рождению и связям… (Encyclopaedia Britannica. London, 1902. Vol. XXXIII. P. 369).

Здесь любопытно сознание классовой характеристики толстовских героев, которое, очевидно, утрачено нами в силу привычного восприятия.

Основное построение богучарского бунта состоит в том, что русский бунт дается традиционно, бессмысленно. Для этого дана идеалистическая жизнь крестьян Болконского. Эта идеалистичность была еще сильнее в первоначальных вариантах романа:

Мужики как этой деревни, так и всех других деревень князя без чувства особенного рабского уважения, благоговения почти не вспоминали, и теперь еще – старики – не вспоминают о князе. Строг, но милостив был, – как и всегда, говорят они. Главное, что чувствуется в их похвалах (тоже как и всегда бывает), это благодарность к князю за то, что тот, кому они поклонялись и работали, был князь, генерал-аншеф, человек, совершенно не похожий на них, никогда не доходивший ни до каких подробностей, никогда не приравнивавшийся к ним, гордый и чуждый для них. Как бы мне ни не хотелось расстраивать читателя необыкновенным для него описанием, как ни не хотелось описать противоположное всем описаниям того времени, я должен предупредить, что князь Болконский совсем не был злодей, никого не засекал, не закладывал жены в стену, не ел за 4‑х, не имел сералей, не был озабочен одним поронием людей, охотой и распутством, а напротив, всего этого терпеть не мог и был умный, образованный и столь порядочный человек, что, введя его в гостиную, теперь никто бы не постыдился за него.

…Мельница не переставая молола новину. Крестьяне Лысых Гор, не в обиду будь сказано, 19 февраля работали весело, на хороших лошадях и имели вид благосостояния больший, чем какой теперь встретить можно.

Вероятно, кусок выброшен, потому что эта идиллия совершенно не помещалась в традицию тогдашней русской литературы.

Точно так же отправление стариком Болконским своего сына от крепостной любовницы в воспитательный дом имело очень ядовитые параллели в литературе. Бытовой факт уже имел твердую традицию его восприятия, и Л. Н. попытался, но не решился его изменить.

Для современника Толстого бунт богучарских крестьян был нечто чрезвычайно злободневное, как это можно доказать хотя бы восприятием Пятковского, который определяет подвиг Николая Ростова таким образом:

И эта полиция вне полиции, этот бывший студент и настоящий гусар, мгновенно обратившийся в разъяренного зверя, – неужели не служит замечательным образчиком нашего родимого своевольства, которое (в особенности 40–50 лет тому назад) весьма наивно считало себя положительно правым. Да и почему не считать, когда в каждом цветном околыше фуражки – темный народ провидел свое начальство, властное карать и миловать (Пятковский А. П. Историческая эпоха в романе Толстого // Неделя. 1868. № 22, 23, 26).

Поэтому сатирический журнал «Искра» утверждал, что роман Толстого принадлежит к специально-исправничьему жанру.

…Я уверен, что бывший бирский исправник, напечатавши свое объяснение о поединке с купцом Севастьяновым, лежит теперь дома на диване и добродушно предается чтению богатырского романа графа Л. Толстого «Война и мир»… Да, никто меня не разуверит в том, что этот роман не настольная книга этого секущего исправника. В стране больших и малых исправников только и понятен успех таких романов, как «Юрий Милославский», «Леонид» и «Война и мир»… (Искра. 1868. № 13.)

Цветной околыш – это, конечно, иносказание, это красный дворянский околыш; и в биографических записках Фета мы находим много таких подвигов и постоянное указание на то, что применение закона, а не добровольной полиции бессмысленно и не нужно. Сам Лев Николаевич, говорят, был очень добросовестным мировым посредником, но здесь он выступает не как посредник, а как заинтересованная сторона.

Исторически обстановка отъезда княжны неверна. В действительности русские помещики оставляли Москву, потому что они с Москвой были не очень связаны, но не так легко уезжали из своей деревни.

Ошибка Наполеона состояла в том, что он считал Москву городом как Вена. Москва же была зимним пребыванием дворян. При наступлении Наполеона дворяне, чиновничество и население, их обслуживающее, уехало. Запасы в городе были, но главным образом из колониальных товаров. В Москве были сахар, чай, кофе и рис. Мало было хлеба.

Возможность уехать в деревню создала «патриотический подвиг дворян».

Толстой переносит это настроение и на деревню.

– Поскорее ехать! Ехать скорее! – говорила княжна Марья, ужасаясь мысли о том, что она могла остаться во власти французов.

Чтоб князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреевича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями! Эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще не испытанные ею припадки злобы и гордости. Все, что было только тяжелого и, главное, оскорбительного в ее положении, живо представлялось ей. «Они, французы, поселятся в этом доме; господин генерал Рамо займет кабинет Андрея; будет для забавы перебирать и читать его письма и бумаги. M-lle Bourienne lui fera les honneurs de Богучарово. Мне дадут комнатку из милости; солдаты разорят свежую могилу отца, чтобы снять с него кресты и звезды; они мне будут рассказывать о победах над русскими, будут притворно выражать сочувствие моему горю…» – думала княжна Марья не своими мыслями, но чувствуя себя обязанной думать за себя мыслями своего отца и брата (Война и мир).

Но деревню помещики оставляли не так легко.

Княжна Марья – смоленская помещица. Дворянин Ушаков в своем рассказе «Хамово отродье», бегло и оправдываясь, признает факт, что из деревень смоленские помещики часто и не выезжали.

…Читатель, может быть, захочет возражать мне и утверждать, что никто из смоленских дворян не оставался в своих вотчинах и никто не принимал к себе незваных гостей? – Ответ: я сам имел честь служить в эту достопамятную кампанию и смело говорю, что многие оставались. Может быть, робкие, низкие души? Робкие, низкие души??? Ах, господин читатель! А Энгельгард!.. Извольте почтительно поклониться перед этим именем!.. Я мог назвать и других, не менее достойных почтения, но это не принадлежит к моей истории. Я рассказываю о Никите Вязьмине… Продолжаю (Ушаков В. А. Хамово отродье. С. 556).

Что это за подвиг Энгельгарда, которым защищается Ушаков? Приведу описание его подвига из книжки, снабженной специальной гравюрой, изображающей расстрел Энгельгарда.

…Известный духом истинного благородства и твердости смоленский дворянин Энгельгард не ужаснулся нашествия неприятелей. Соболезнуя о бедствиях родины и желая присутствием своим облегчить горестную участь сограждан, он остался в поместье своем, в Духовском уезде.

Некоторые крестьяне его, недовольные устройством, в котором он содержал их во все время общего беспорядка, негодуя на примерную строгость, с которою он наказывал их за участие в грабеже французов и за ослушание против русских законов, – крестьяне, прельщенные льстивыми обещаниями вольности и золотых источников, решились идти в Смоленск к французскому начальству доносить на своего помещика о лишении им жизни нескольких французов. Просьба крестьян выслушана судьями, произведено следствие, и не найдено никаких следов смертоубийства. Сам предводитель разбойничьей шайки постыдился бы произнести решительный приговор над Энгельгардом. Дела потекли по-прежнему в поместьях сего последнего; но дух злобы не дремал: вскоре бунтовщики, подстрекаемые наполеоновыми прокламациями, соединились в небольшую разбойничью шайку, набрали в окрестностях несколько убитых французов и, бросив их в отсутствие помещика под полы его дома, привели из Смоленска французских комиссаров для вскрытия полов сих и свидетельства мертвых тел. Энгельгард найден виновным в смертоубийстве и призван в верховный суд в Смоленске.

…Приятно мне мечтать об оживлении русского Кодра в памятнике! Пускай смоленское и целой России дворянство, соединяясь единодушными пожертвованиями, соорудит памятник сей тому, кто так славно умер за права и честь дворян; пусть поставят его на одной из площадей смоленских в память сынам и правнукам нашим! Пускай на одной стороне его начертают: «Русскому Кодру»; на другой: «Энгельгарду – Российское Дворянство» (Походные записки русского офицера. М.: Изд. И. Лажечникова, 1836. С. 36–39).

Как видите, даже в этом чрезвычайно пристрастном изложении Энгельгарда расстреливают не за подвиг против французов. Он погибает жертвой недоброжелательности крестьян. Мемуарист утверждает, что Энгельгард французов не убивал. Памятник же Энгельгарду в смоленском рву поставлен дворянами дворянину, а не русскими русскому.

Таким образом, в поступке Марии мы не наблюдаем типового явления. Точно так же нужно сказать, что и поступок Ростовых, отдавших свои подводы под раненых, – явление далеко не типовое и взято Львом Николаевичем из биографии Воронцова.

…По прибытии в дом свой на Немецкой слободе, в Москве, нашед там большое количество подвод, высланных из деревень его, села Андреевского, Владимирской губернии, для свода туда картин, библиотеки и разного рода драгоценностей, в обилии вмещавшихся в доме его предков, он приказал все это оставить в добычу неприятелю и обратить подводы на поднятие раненых воинов, которые не могли все, по огромному числу их, получать нужную помощь (Щербинин. Биография Воронцова. С. 65).

Интересно отметить, что это единственное заимствование, сделанное Толстым из очень большой книги, причем поступок Воронцова – сверхмиллионера – перенесен на Ростовых, которые жертвуют почти последним. Нужно тут отметить, кстати, что дворянство, действительно, в Москве потеряло много имущества и поэтому относилось к Растопчину отрицательно. Те историки литературы и историки просто, которые считают своеобразное изображение характера Растопчина у Л. Н. определенным историческим открытием, неправы, потому что мы имеем здесь типовое дворянское отношение, что можно доказать хотя бы показаниями Вяземского.

Во всяком случае нет сомнения, что негодница Москва была довольна увольнением Растопчина. При возвращении его в Москву, освобожденную от неприятеля, и когда мало-помалу начали съезжаться выехавшие из нее, общественное мнение оказалось к Растопчину враждебным.

Хозяева сгоревших домов начали сожалеть о них и думать, что, может быть, и не нужно было их жечь. Они говорили, что одна из причин, которая погубила Наполеона, заключается в том, что он слишком долго зажился в Москве. Пожар Москвы мог бы испугать его и вынудить идти по пятам отступающей нашей армии, которая с трудом могла бы устоять перед его преследованием. Как бы то ни было, но разлад между Растопчиным и Москвою доходил до высшей степени (Вяземский П. А. Собр. соч. СПб., 1883. Т. VIII. С. 79).

Я не буду цитировать текст богучаровского бунта, но все-таки должен отметить, прежде всего, первое явление: крестьяне у Льва Николаевича не расчленены и не думают. Они показаны чрезвычайно условно. Первоначально имел характер Дрон, но в переделке Л. Н. характеристику его уничтожил. Переделка Толстого характерна уже тем, что ее нельзя объяснить, например, сокращением, так как тексты почти одинаковой величины.

Переделка шла по другой линии.

Произведем же сличение текстов.

Староста Дрон имел у Толстого свою биографию и характер:

Дронушка 23 года тому назад, уже бывши старостой, вдруг начал пить, его строго наказали и сменили из старост. Вслед за тем Дронушка бежал и пропадал около года, обходил монастыри и пустыни, был в Лаврах и Соловецких. Вернувшись оттуда, он объявился. Его опять наказали и поставили на тягло. Но он не стал работать и тотчас же пропал. Через неделю он, изнуренный и худой, едва таща ноги, пришел к себе в избу и лег на печь. Неделю эту Дрон провел в пещере, которую он сам вырыл в горе, в лесу, и которую сзади себя он заложил камнями, смазанными глиной. Он шесть дней, почти без еды и питья, пробыл в этой пещере, желая спастись, но на седьмой день на него нашел страх смерти, он с трудом откопался и пришел домой.

Биография эта, как видите, индивидуальна.

Но она выкинута из корректуры самим Л. Н. Толстым и заменена другой характеристикой типового характера.

Лет тридцать Богучаровым управлял староста Дрон, которого старый князь звал Дронушкой.

Дрон был один из тех крепких физически и нравственно мужиков, которые, как только войдут в года, обрастут бородой, так, не изменяясь, живут до 60–70 лет, без одного седого волоса или недостатка зуба, такие же прямые и сильные в 60 лет, как и в 30.

Дрон вскоре после переселения на теплые реки, в котором он участвовал, как и другие, был сделан старостой, бурмистром, в Богучарове и с тех пор 23 года безупречно пробыл в этой должности (Война и мир. Т. III. С. 118).

Индивидуальный Дрон разрушил бы сцену с княжной, дав реальность мужицкой стороне.

Образ Платона Каратаева условен, более условен, чем солдаты у молодого Толстого. Но и они, как легко проследить в его военных рассказах, составлены из фольклора и говорят притчами и сказками.

Вероятно, это более характеризует литературную зависимость Толстого от «Солдатских досугов» Даля, чем от самих солдат.

Вместо этих сложных построений мы видим каких-то двух «длинных мужиков», совершенно условных.

Настроение Ростова, атакующего крестьян, дано на образах войны и охоты. Я приведу два параллельных момента: Ростов перед атакой и Ростов перед толпой крестьян.

I

Ростов, как на травлю, смотрел на то, что делалось перед ним. Он чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно. Ротмистр, стоя подле него, точно так же не спускал глаз с кавалерии внизу.

– Андрей Севастьяныч, – сказал Ростов, – ведь мы их сомнем.

– Лихая бы штука, – сказал ротмистр, – а в самом деле…

II

– Я им дам воинскую команду. Я их попротивоборствую, – бессмысленно приговаривал Николай, задыхаясь от неразумной, животной злобы и потребности излить эту злобу.

Не соображая того, что будет делать, бессознательно быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может принести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо.

Николай Ростов у Толстого поступает, таким образом, с «благоразумной яростью», и весь эпизод представляет старый вариант рассказа о скифах, которые покорили своих рабов, вздумавших вооружиться, одним хлопаньем бича.

Крестьяне же у Толстого совсем ничего не думают, и действия их кажутся совершенно бессмысленными. Они бунтуют в тот момент, когда княжна предложила им хлеба. В чем же тут дело?

Дело тут совершенно не бессмысленное и могущее быть точно датировано.

К этому времени относятся попытки снять крестьян с земли и обратить их в людей, работающих только за хлеб, т. е. разрушить крестьянское хозяйство до конца и превратить барщинную систему в систему латифундии.

Вот как передает эту систему в трудах Вольного экономического общества профессор Якоб, причем профессор Якоб принадлежит к числу сторонников вольнонаемного труда.

…Так же некоторые господа заставляют работать своих крестьян из одного только пропитания; однако сие случиться может только по малым имениям или по малым частям больших имений и для того едва ли заслуживает особенное внимание. Хотя сим способом владельцы удерживают у себя ту плату, которая следовала вольным наемным людям, однако, с другой стороны, сии принужденные работники мало помышляют о рабочем дне, работа их столько безуспешна, худа, убыточна и требует столько надзора, что вред, сим причиненный, превосходит издержки, нужные на наем вольных работников (Труды Вольного экономического общества. Статья Г. Якоба. СПб., 1814. Ч. XII).

…Много довольны вашими милостями, только нам орать господский хлеб не приходится, – сказал голос сзади.

– Да отчего же? – сказала княжна.

– Чего соглашаться-то, не нужно нам хлеба.

– Что ж нам все бросить-то? Не согласны. Не согласны… Нет нашего согласия. Мы тебя жалеем, и нашего согласия нет. Поезжай сама, одна… – раздалось в толпе с разных сторон.

И опять на всех лицах этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.

– Да вы не поняли, верно, – с грустной улыбкой сказала княжна Марья. – Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас…

Но голос ее заглушали голоса толпы.

– Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!

Княжна Марья старалась уловить опять чей-нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза, очевидно, избегали ее. Ей стало странно и неловко.

– Вишь, научила ловко, за ней в крепость поди! Дома разори да в кабалу и ступай. Как же? Я хлеб, мол, отдам! – слышались голоса в толпе (Война и мир. Т. III. С. 125–126).

Отметим заявление крестьян «только нам орать (пахать) господский хлеб не приходится». Это есть противодействие крестьян против определенной новой системы эксплуатации. Конечно, Толстой, очень интересовавшийся вопросами труда, мог бы объяснить и для читателя поведение крестьян, но тогда бы бунт получился совершенно не бессмысленным и шел бы вопрос о том, что только в данном случае крестьяне ошиблись, и взаимоотношение сил в отрывке и роль Ростова изменились бы.

Утаивая мотивировки, Лев Николаевич Толстой здесь поступает совершенно логично, преследуя определенные цели. Это яркий пример того, как определенный прием в момент своего осуществления преследует могущие быть точно определенными цели. Воспринимается сейчас этот прием и вне толстовской установки. Еще Константин Леонтьев отмечал:

Однажды мне пришлось читать громко «Войну и мир» двум очень молодым, но умным и развитым мужу и жене из крестьян. Мне было неловко и стыдно перед ними в этих местах за автора и за произведение, которое их обоих интересовало и восхищало до того, что по окончании чтения они беспокоились о судьбе Пьера, как о живом человеке. Молодая жена говорила: «Ну слава богу, что Пьер устроился; только бы с его бесхарактерностью – не разорился бы он!» А муж возражал: «Ну, нет, теперь Наташа не даст ему разориться». О крепостном праве они оба и забыли, хоть сами были дети крепостных, до того граф Толстой сумел заставить их полюбить своих дворян (Леонтьев К. О романе гр. Толстого. С. 45).

Читатели Толстого, крепостные, забыли про крепостное право. Художественная форма уничтожала смысловое содержание. В современном восприятии, конечно, весь вопрос о месячине и даже вопрос о поведении Ростова разгружен.

Остается еще один вопрос: насколько Л. Н. Толстой в своем восприятии богучаровского бунта был оригинален.

Мы имеем сейчас очень интересную книгу Н. И. Савина «Волнение крепостных в вотчинах Барышниковых Дорогобужского у., Смолен. губ.» (Дорогобуж, 1926).

Из этой книжки мы узнаем, что волнения в Смоленской губернии в 1812 году были настолько сильны, что в исходящей книге Алексинского правления 1813 г., от 9 октября, волнения эти назывались революцией. Но помещик употребляет иную терминологию.

…к прискорбию моему узнал я, что некоторые неблагодарные крестьяне по глупости и по невежеству сделались ослушными начальству… я никогда не ожидал таковых мерзких поступков от крестьян моих.

Существовала традиция представлять волнения глупым и бессмысленным делом. Обычно так писали не только Иван Барышников и Лев Толстой, но и Александр Пушкин в «Истории Пугачевского бунта».

Глава пятая. Детали «Войны и мира»

Под деталями в этой главе мы будем подразумевать подробности несюжетного характера, главным образом характеризующие эпоху или действующих лиц. Конечно, известная группировка деталей образует характер действующих лиц, и поэтому количество переходит в стилистическое качество, но в пределах известного накопления мы можем говорить о подробности как таковой.

Вопрос о подробностях, о деталях разделил исследователей Толстого, если можно назвать людей, писавших о нем по разным поводам, исследователями, – этот вопрос разделил их на две группы. Одна группа представлена главным образом Тургеневым. Тургенев полагал, что роман хорош, но не теми частями, которые понравятся публике. И слабее всего в романе считал Тургенев то, что восхитит публику. Историческую часть, от которой читатель в восторге, Тургенев считал кукольной комедией и шарлатанством.

Баден-Баден, 1868 г., 2 февраля.

…Я прочел роман Толстого и вашу статью о нем. Сам роман возбудил во мне весьма живой интерес: есть целые десятки страниц сплошь удивительных, первоклассных, – все бытовое, описательное – охота, катанье ночью и т. д.; но историческая прибавка, от которой, собственно, читатель в восторге – кукольная комедия и шарлатанство. Как Ворошилов в «Дыме» бросает пыль в глаза тем, что цитирует последние слова науки, не зная ни первых, ни вторых, чего, например, добросовестные немцы и предполагать не могут, так и Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он все об этом знает, коли даже до этих мелочей дошел, а он и знает только эти мелочи. Фокус и больше ничего, но публика на него-то и попалась. И насчет так называемой «психологии» Толстого можно многое сказать: настоящего развития нет ни в одном характере (что, впрочем, вы отлично заметили), а есть старая замашка передавать колебания, вибрации одного и того же чувства, положения, то, что он столь беспощадно вкладывает в уста и в сознание каждого из своих героев: люблю, мол, я, а в сущности ненавижу и т. д. Уж как приелись и надоели эти quasi-тонкие рефлексии и размышления и наблюдения за собственными чувствами. Другой психологии Толстой словно не знает или с намерением ее игнорирует. И как мучительны эти преднамеренные, упорные повторения одного и того же штриха – усики на верхней губе княжны Волконской и т. д. (Архив Л. Н. Толстого.)

Это резкое мнение было поддержано Мережковским, который взял на себя задачу перечислить исторические детали-штрихи в «Войне и мире». Оказалось, что их действительно не очень много. Вот перечисления Мережковского:

Кажется иногда, что не только читатель, но и сам художник забывает об этой призме и лишь изредка, как будто спохватившись, вводит какую-нибудь подробность исторического быта, но сколь робкую, сколь бедную и беспомощную: кое-где мелькают напудренный парик, лосины, плотно обтягивающие ляжки гвардейского поручика; старый князь Болконский обращается к дочери «сударыня», и однажды графиня Ростова, восхищаясь письмом сына Николушки, восклицает: «что за штиль!»

Но эти тусклые, разрозненные исторические пятнышки и черточки, рядом с главными чертами живой современности – насколько более яркими и выпуклыми! – бледнеют, пропадают бесследно или даже производят действие, обратное тому, которого ждет автор, – удивляют своей неожиданностью, как анахронизмы, выделяясь на общем современном фоне картины и напоминая об отсутствии исторической окраски в основе произведения. О внутренней, домашней обстановке русского вельможи александровского времени встречается на всем протяжении «Войны и мира» одно упоминание, занимающее полстроки: в московском дворце старого графа Безухова «стеклянные сени с двумя рядами статуй в нишах» (Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. 3‑е изд. СПб., 1903. Т. I. С. 206).

С критикой замечания Мережковского выступил историк Бороздин, казалось бы, вполне компетентный. Бороздин дал длинное перечисление деталей, которое я, ввиду его любопытности и фактической полноты, привожу:

…Неужели этот, любезный критику, бытовой «исторический запах» все-таки ни в чем и не чуется, кроме указанных критиком нескольких черточек?

Роман начинается описанием вечера у фрейлины Анны Павловны Шерер, которая нездорова: «у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими)». Первым приезжает князь Василий, «в придворном шитом мундире, в чулках и башмаках, при звездах», говорящий на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды. Его дочь, княжна Элен, приезжает в «белой бальной робе, убранной плющом и мохом», с «очень открытой по тогдашней моде грудью и спиной»; его сын, Ипполит, – «в темно-зеленом фраке, в панталонах цвета бедра испуганной нимфы, как он сам говорил, в чулках и башмаках». Маленькая княгиня Болконская появляется «в сереньком изящном платье, в кружевах, немного ниже грудей опоясанном широкой лентой». За нею вошел Пьер Безухов, «массивный, толстый молодой человек, со стриженной головой, в очках, в светлых панталонах, по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке». При разъезде с вечера князь Ипполит надевает «редингот», который у него по-новому был длиннее пяток. Думается нам, что количество приведенных в эпизоде внешних бытовых подробностей совершенно достаточно: о каждом из более или менее заметных лиц здесь сказано именно то, что рисует его внешний «культурно-бытовой облик».

Перейдем к другим эпизодам первого тома романа. Вот мы на именинах у Ростовых: молодежь поет в квартете какой-то сентиментальный «Ключ», Николай Ростов поет новый романс, в котором есть и лунный свет, и арфа золотая, и другие атрибуты сентиментальной лирики того времени; на балу лихо танцуют экосезы и англезы, а старик, граф Ростов, с Марьей Дмитриевной Ахросимовой поражает всех «Данилой Купором».

В доме графа Безухова, кроме статуй в нишах, отмеченных г. Мережковским, мы видим венецианское зеркало в зале, «приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и портретом во весь рост Екатерины», «большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами», в которой с одной стороны стояла «высокая, красного дерева кровать под шелковыми занавесками, а с другой – огромный киот с образами», и «под освещенными ризами киота длинное вольтеровское кресло». Далее перед нами «в напудренном парике невысокая фигурка» князя Николая Андреевича Болконского, выходящего в назначенный час в «высокую официантскую», где его дожидаются и домочадцы, и почетные гости. Вот его «огромный кабинет», который «наполнен вещами, очевидно, беспрестанно употребляемыми: большой стол, на котором лежали книги и планы, высокие стеклянные шкафы библиотеки с ключом в дверцах, высокий стол для писания в стоячем положении, на котором лежала открытая тетрадь, токарный станок с разложенными инструментами и с рассыпанными кругом стружками». Старик передает дочери письмо от Жюли Курагиной, которую он иронически называет «Элоизой», а также и присланную с письмом мистическую книгу «Ключ таинства». Он доволен, когда княжна Марья в определенный час повторяет на «клавикордах» «Дюссекову сонату». Он называет свою дочь «княжной», «сударыней», когда обращается к ней, говорит ей: «Мне сделали пропозицию насчет вас» (Минувшие годы. СПб., 1908. Октябрь. № 10).

Этим перечислением Бороздин как будто бы решает вопрос в положительную сторону, т. е. исторических деталей у Толстого довольно много, и они, по его мнению, исторически точны. К этому же мнению, т. е. к мнению изобилия и точности деталей, присоединился и Кирпичников:

Л. Толстой писал «Войну и мир» пять лет, а сколько лет он готовился и собирал материал, я не знаю; но могу удостоверить, что всякий, кто хоть несколько знаком с литературой мемуаров того времени и хоть поверхностно следит за русскими историческими журналами, постоянно наталкивается на факты, подтверждающие верность изображения эпохи в «Войне и мире» и очень часто на факты, то крупные, то мелкие, утилизированные Л. Толстым или по преданию, или по документам.

(Приведу три-четыре разнообразных примера: триумфальный обед Багратиону в Английском клубе описан в «Дневнике студента», с. 328 и след.; характеристика Афросимовой встречается там же; там же находим и остроту гр. Ростова относительно Обер-Шельме (с. 6). Как ни кажется странным присутствие штатского Пьера в Бородинском сражении, это – факт, упоминаемый в письме М. Волковой (Вестник Европы. 1874. № 8. С. 606) относительно князя Вяземского; даже ямщик Балага, любимец Долохова и Анатоля Курагина, не выдуман: в «Русской старине» за 1894 г., № 3, современник рассказывает о Балаге, отчаянном ямщике Анатолия Барятинского и т. д.) (Кирпичников А. Очерки по истории русской литературы. М., 1903. Т. I. С. 408).

Правильность утверждения Кирпичникова мы еще разберем, пока же вернемся к Бороздину. Список деталей, приведенный им, можно одновременно и развернуть, и опорочить.

Я в перечислении Бороздина, в упрек его наивности, подчеркнул безразличные эпитеты. Ими Толстой пользовался широко. Для читателя они убедительны, и только это и доказал своим примером Бороздин. Приведем еще отрывок для уяснения метода применения безразличных эпитетов у Толстого.

…В столовой, громадно-высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой в руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских… В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голоском отозвались в гостиной другие (Война и мир. Т. I. С. 97).

Деталей как будто бы довольно много, но и в этих деталях, как и во всем списке Бороздина, любопытна следующая вещь. Характеристики главным образом мнимые. Они занимают место характеристики и ничего не характеризуют. Особенно это относится ко 2‑му отделу перечислений Бороздина: чем выделен дом графа Безухова? Большой бюст, большая разделенная колоннами и арками комната, высокая кровать, огромный киот с образами, высокая официантская.

А у Николая Андреевича Болконского – огромный кабинет, большой стол, высокие стеклянные шкафы, высокие столы, столовая Болконского громадно-высокая, картина огромная в громадной раме, а часы большие. Это не характеристики, это, по определению Брика для стихов, – безразличные эпитеты.

Но и там, где мы имеем у Толстого реальное перечисление, нужно сделать две оговорки.

Первое: детали. В частности, детали костюмов у Толстого даны неравномерно. Он сперва одевает героев. Как-то Софья Андреевна про подготовку романа из жизни Петра Великого писала, что герои одеты и рассажены, но еще не дышат. Если бы они задышали, то интерес к их костюмам у Толстого исчез бы. Толстой одевает своих героев, но не всех. Например, костюм Андрея Болконского при его появлении вообще не дан; в продолжении романа он его одел зимой при появлении его во время родов жены.

Описаны гротесковые костюмы Пьера и Ипполита; причем костюм Ипполита дан так, что его читатель представить себе не может. Толстой дает старинное название цвета, очевидно – за его причудливость. Это название, может быть, характеризует Ипполита, но никак не характеризует цвет.

Из-за самоуверенности, с которой он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, что он сказал. Он был в темно-зеленом фраке, в панталонах цвета cbuisse de nymphe effrayée, как он сам говорил, в чулках и башмаках (Т. I. С. 14).

Кроме того, любопытно отметить, что Толстой не переодел героев в эпилоге. Между тем как раз в этом периоде произошла революция мужских костюмов, а именно: появление длинных панталон.

…В 18‑м или 19‑м году, в числе многих революций в Европе, совершилась революция и в мужском туалете. Были отменены короткие штаны при башмаках с пряжками, отменены и узкие в обтяжку панталоны с сапогами сверх панталонов; введены в употребление и законно утверждены либеральные широкие панталоны, с гульфиком впереди, сверх сапог или при башмаках на балах. Эта благодетельная реформа в то время еще не доходила до Москвы. Приезжий N. N. первый явился в Москву в таких невыразимых на бал М. И. Корсаковой. Офросимов, заметя его, подбежал к нему и сказал: «Что ты за штуку тут выкидываешь? Ведь тебя приглашали на бал танцевать, а не на мачту лазить; а ты вздумал нарядиться матросом» (Собр. сочинений кн. П. А. Вяземского. Т. VIII. С. 221).

Описание костюма князя Василия тоже мнимое, потому что он не может быть иначе как в коротких штанах в 1805 году, за неимением длинных. Эта мнимость толстовских характеристик и в то же время их литературность, их словесная сказочность, а не так называемая художественная нарисованность была точно отмечена Вяземским, при разборе описания костюма Растопчина.

…К чему выводить en toutes lettres гр. Растопчина, лицо еще более известное и в Москве и в истории 1812 года? И выводя эту энергическую и резко выдающуюся личность, можно ли ограничиться некоторыми внешними приметами, как в виде, выданном от полиции, или отметкою о том, что он был в генеральском мундире и с лентой через плечо? Да он и был генерал и, следовательно, не мог быть иначе, как в генеральском мундире. В чрезвычайном собрании и в присутствии государя должен был он быть неминуемо и с лентой через плечо, как и все прочие, имевшие орденские знаки. Что это за характеристика? А между тем тут обнаруживается притязание или поползновение придать картине исторический оттенок. Вот что должно сбивать легковерного читателя и что, по моему мнению, нехорошо и непростительно (Кн. Вяземский. Воспоминания о 1812 годе).

Когда Льву Николаевичу нужно дать, например, остранение смерти и войны, то ему нужно только детализировать ее, сделать не войну вообще и не убийство вообще, а убийство реального человека; причем Лев Николаевич, совершенно овладев приемом, может вызывать и осуществлять его с минимальными художественными затратами. Как пример приведу сцену ошибки Ростова с французом:

…Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтобы увидеть, кого он победил. Драгунский французский офицер одной ногой прыгал на земле, другой зацепился в стремени. Он, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое, комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: je me rends (сдаюсь). Он, торопясь, хотел и не мог выпутать из стремени ногу и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова…

Дырочка становится протекающим образом, и поэтому она была отмечена современниками (Искра. 1869).

…Когда Ростова потребовали к графу Остерману, он, вспомнив о том, что атака его была начата без приказания, был вполне убежден, что начальник требует его для того, чтобы наказать его за самовольный поступок. Поэтому лестные слова Остермана и обещание награды должны бы были тем радостнее поразить Ростова; но все то же неприятное, неясное чувство нравственно тошнило ему. «Да что бишь меня мучает? – спросил он себя, отъезжая от генерала. – Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем-нибудь? Нет, все не то. – Что-то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И как я помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее».

К стр. 106. Глава IV. Из «Искры» 1869 г.

Схематизм рисунка обнажает первоначальную семантику поступка Ростова, который Толстым замаскирован подробным психологическим анализом. Текст в этом и в следующем рисунке дан карикатуристом от лица Лаврушки:

Опять за сеном мы поехали, а мужичье это необразованное из Богучаровой, княжну Болконскую не пущают… Ну наш граф сейчас царап их по рылу… выпустили… За энто самое богатеющая княжна Болконская в них влюбилась – и мы, хоша тоже допреж сего были влюблены, тоже влюбились потому, одно слово, богатеющая.

К стр. 116. Глава V. Из «Искры» 1869 г.

Из карикатуры мы видим ощутимость толстовских деталей и тот план, в котором первоначально воспринималась идеология романа (сцена Лаврушки с Наполеоном).

Мы «звуча шлепанием копьем» на француза ходили – и граф взял в плен «француза с дырочкой» – и так ему жалко было энтого француза с дырочкой, «что хоша ему за него награду дали, одначе неясное чувство нравственно тошнило ему».

И так как меня опять, касательно этого первобытного блаженства, отпороли и в деревню за курами послали, то я и попался, как кур во щи, французу и с Бонопартом ихним говорил и турусы на колесах ему разные представил и Тьер все это прописал; но хоша француза и обманешь – графа Толстого никогда, так уж он меня, раскусимши, описал.

Ростов увидал отвозимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с дырочкой на подбородке…

Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, и никак не мог понять чего-то. «Так и они еще больше боятся нашего! – думал он. – Так только-то и есть всего то, что называется геройством? И разве я это сделал для отечества? И в чем он виноват со своей дырочкой и голубыми глазами?»

Как видите, весь смысл этого куска в том, что Толстой напал не просто на француза, а на француза с дырочкой на подбородке. Эта дырочка даже не деталь: она – метка, она замена детали, но меченый француз – это уже достаточно для возбуждения к нему жалости.

Детали, которыми восхищаются Кирпичников и т. д., взяты у Жихарева. И пока Толстой шел по Жихареву, у него был бытовой материал, за которым он следовал. Но и в этих местах характеристики платья, например, продолжают оставаться внебытовыми. Например, платье Наташи или платье Сони – это условное девичье платье вообще. Между тем костюм подростка 1805 года нечто весьма характерное. Но позднее, т. е. при переходе от «1805 года» к «Войне и миру», у Толстого не было бытового источника, как книга Жихарева, и это объясняется не тем, что Л. Н. Толстой не смог достать такого источника, а тем, что источник ему больше не понадобился. Художественный прием все больше и больше стабилизировался в романе, и манера изложения заменяла бытовую деталь, т. е. Толстой мог создавать художественную систему, которая очень сильно отличалась от обыденной системы, от обычной передачи действительности и которая тем самым могла быть воспринята и как историческая. Но для этой системы ему уже не нужно было исторических данных. Это нахождение нового составлялось в приеме остранения, т. е. выведения вещи из обычного восприятия; причем мы можем для выведения вещи из обычного восприятия изменить ее внешность, а можем и изменить способ передачи вещи.

Для усиления этого приема Лев Николаевич несколько раз повторяет определение. Точно так же, показывая появление адъютанта Мюрата и отправляя его обратно в бой, Лев Николаевич повторяет его характеристику, и эта характеристика тем самым выделяет мальчика. Она служит ему дырочкой на подбородке и закрепляет его. Тем же самым приемом Лев Николаевич дает и смерть Верещагина:

* Как здесь, так и в дальнейших параллельных текстах цифры, набранные петитом, указывают на тексты из исторических источников, повторенные и развернутые в романе Толстого.

* Сводка текстов не оставляет темных мест. Совершенно неясно, что же узнал Лев Николаевич от старика из сумасшедшего дома.

Заметим здесь повторение фразы: «молодой человек в лисьем тулупчике» – повторено 8 раз. Фраза: «Руби его!», взятая из источников, повторяется четыре раза. Уже самый факт повторения вещи, повторения слова выводит его из ряда и остраняет его. Многократное повторение слов, как отмечалось самим Толстым, является сильным художественным приемом.

Лев Николаевич сгущал прием, вся его художественная работа последних томов, все разрушение им романтики французского наступления основано на пониженном значении повторения. Возьмите проезд Мюрата у Тьера.

Мюрат встречается с Балашевым. Характеристики Мюрата у Толстого и у Тьера почти совпадают, но вспомните, сколько раз Толстой повторил одно и то же выражение: он выделил его и разрушил.

Этот способ характеристики не нужно смешивать с неоднократно отмечаемым у Льва Николаевича способом изображать героев. Вот что пишет об этом Мережковский:

…У княгини Болконской, жены князя Андрея, как мы узнали на первых страницах «Войны и мира», «хорошенькая с чуть черневшими усиками, верхняя губка была коротка по зубам, но тем милее она открывалась и тем еще милее вытягивалась иногда и опускалась на нижнюю». Через двадцать глав губка эта появляется снова. От начала романа прошло несколько месяцев; «беременная маленькая княгиня потолстела за это время, но глаза и короткая губка с усиками и улыбкой поднималась так же весело и мило». И через две страницы: «княгиня говорила без умолку, короткая верхняя губка с усиками то и дело на мгновенье слетала вниз, притягиваясь, где нужно было, к румяной нижней губке, и вновь открывалась блестевшая зубами и глазами улыбка». Княгиня сообщает своей золовке, сестре князя Андрея, княжне Марье Болконской, об отъезде ее мужа на войну. Княжна Марья обращается к невестке, ласковыми глазами указывая на ее живот: «Наверное?» Лицо княгини изменилось. Она вздохнула. – «Да, наверное. – сказала она. – Ах! это очень страшно!»… И губка маленькой княгини опустилась. На протяжении полутораста страниц мы видели уже четыре раза эту верхнюю губку с различными выражениями. Через двести страниц опять: «разговор шел общий и оживленный, благодаря голоску и губке с усиками, поднимавшейся над белыми зубами маленькой княгини». Во второй части романа она умирает от родов. Князь Андрей вошел в комнату жены; она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было в этом прелестном детском личике с губкой, покрытой черными волосиками: «я вас всех люблю и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали?» Это происходит в 1805 году: «Война разгоралась, и театр ее приближался к русским границам». Среди описаний войны автор не забывает сообщить, что над могилой маленькой княгини был поставлен мраморный памятник, изображавший ангела, у которого «была немного приподнята верхняя губа, и она придавала лицу его то самое выражение, которое князь Андрей прочел на лице своей мертвой жены: „ах, зачем вы это со мной сделали?“» Прошли годы. Наполеон совершил свои завоевания в Европе. Он уже переступил через границу России. В затишье Лысых Гор сын покойной княгини вырос, переменился, разрумянился, оброс курчавыми, темными волосами, и сам не зная того, смеясь и веселясь, поднимал верхнюю губку хорошенького ротика так же, как ее поднимала покойная маленькая княгиня» (Мережковский Д. С. Творчество Л. Толстого и Достоевского. Ч. II. Гл. I. С. 175–176).

«Губка» делает княгиню личностью. Это умирает она, а не рожающая женщина вообще. Работает это место так же, как место о плененном Ростовым французе с дырочкой на подбородке.

Здесь обычная для Толстого работа на приеме-минимуме. Толстой применяет часто один знак системы⁵³, если этого достаточно. Дырочка на подбородке может быть заменена эпитетом «кудрявый», как мы это видели в описании адъютанта Мюрата. Важно выделить деталь, и случайность, мелочность ее даже увеличивает частность героя. Сравните у позднего Льва Толстого:

Иван Ильич видел, что он умирает, и был в постоянном отчаянии.

В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он не только не привык к этому, он просто не понимал, никак не мог понять этого.

Тот пример силлогизма, которому он учился в логике Кизеветтера: Кай – человек, люди смертны, потому Кай смертен, – казался ему во всю его жизнь правильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай, человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо; но он был Ваня, с мама, с папа, с Митей и Володей, с игрушками, с кучером, с няней, потом с Катенькой, со всеми радостями, горестями, восторгами детства, юности, молодости. Разве для Кая был тот запах кожаного с полосками мячика, который так любил Ваня? Разве Кай целовал так руку матери, и разве для Кая так шуршал шелк складок платья матери? Разве он бунтовал за пирожки в правоведении?

И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но мне Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами, мыслями, – мне это другое дело. И не может быть, чтобы мне следовало умирать. Это было бы слишком ужасно.

Здесь прием не только применен, но и обнажен самим автором.

Далее Мережковский говорит о повторении эпитета «белый» при описании рук Наполеона.

«Белая пухлая ручка» Наполеона, так же, как все жирное выхоленное тело, по-видимому, означает в представлении художника отсутствие телесного труда, принадлежность «героя»-выскочки к сословию людей «праздных», «сидящего на плечах рабочего народа», этой «черни», людей с грязными руками, которых он с такой беспечностью, одним движением белой ручки своей, посылает на смерть, как «мясо для пушек».

У Сперанского тоже «белые пухлые руки», при описании которых этим излюбленным приемом повторений и подчеркиваний Л. Толстой, кажется, несколько злоупотребляет: «князь Андрей наблюдал все движения Сперанского, недавно ничтожного семинариста и теперь в руках своих – этих белых, пухлых руках – имевшего судьбу России, как думал Болконский». «Ни у кого князь Андрей не видал такой нежной белизны лица и особенно рук, несколько широких, но необыкновенно пухлых, нежных и белых. Такую белизну и нежность лица князь Андрей видел только у солдат, долго пробывших в госпитале» (Мережковский Д. Указ. соч. С. 182–183).

Наблюдение Мережковского верно, но не расчленено. Белые руки Сперанского работают на точном словесном смысле и играют роль понижающего фактора. Отсюда эта их навязчивость и сгущенность.

Этот прием акцентирования, выделения деталей очень резко ощущается современниками Толстого. Кроме приводимых в книге карикатур, об этом свидетельствует статья в сатирическом журнале «Искра» за 1868 г., не отмеченная в прежней толстовской библиографии. Привожу из нее цитату:

…Если бы какой-нибудь художник пожелал воспроизвести на полотне знаменитую битву под Аустерлицем по роману «Война и мир», то был бы, вероятно, в большом затруднении составить картину из материалов, которые дает ему гр. Толстой в своем описании этой битвы. Придерживаясь строго и добросовестно этого описания, художник должен будет изобразить следующую картину:

Во-первых, солнце Аустерлица, солнце, как известно, вовсе не похожее на обыкновенное солнце.

Во-вторых, дым. Нельзя же не быть дыму на сражении.

В-третьих, двух бегущих солдат и одного раненого офицера. Остального войска за дымом не видно.

И в-четвертых, наконец, «белую маленькую ручку» Наполеона, которого тоже в дыму не видно. Вот и вся картина по плану Льва Толстого (Искра. 1868. № 13).

Характеристика же княгини через ее губку – факт другого рода. Во-первых, это мы можем определить как протекающий образ, причем этот образ или эта смысловая величина все время попадает в разное значение, в разные контексты, и поэтому она несколько раз доигрывает сама себя. Эта губка работает на законе неравенства, а белые руки Сперанского работают на законе равенства. В сюжетном же построении романа оба эти приема могут сливаться, потому что они суть приемы акцента. И тут нужно объяснить разницу характеристики действующих лиц у Толстого, в зависимости от их метража, как сказал бы кинематографист, или, скажем, от количества строк, на них отведенных.

Вот в чем основная ошибка людей, применяющих в своих работах достижения так называемых формальных методов.

Они начинают интересоваться вопросами портретов у Толстого в «Войне и мире», а вырезать какую-нибудь часть из вещи можно только с громадным наблюдением, и то возможны ошибки. Нужно видеть вещь в механизме целого или, вернее, видеть, как она создает механизм целого, и поэтому вопроса о портретах нет. Сейчас же нужно задать вопрос: какие портреты, в каких местах портреты, для чего портреты?

Размеры «Войны и мира» – необыкновенные; т. е. сравнительно необыкновенные, если считать на русский масштаб, т. е. количество героев и большой исторический материал, требующий включения, давили на Льва Николаевича. Правда, он мог Андреем Болконским и Ростовым двигать исторический материал, т. е. эти герои Толстого могли существовать при исторических событиях, видеть их; они так и делали. Но Льву Николаевичу для присутствования нужен был непонимающий человек, случайный наблюдатель, как я это разовью дальше, а к Андрею Болконскому, по выражению Анненкова, все приходили «позироваться».

Итак, Толстой должен был двигать большой материал и не мог сильно пользоваться смотрением нейтрального героя на историческое событие.

Если годился на это кто-нибудь из героев, то это Пьер; на второстепенных героев оставалось еще меньше места, и тогда Толстой давал им акцент. Они имели только одну черту, по ней их узнавали, как по знамени; причем акцентированные приметы имеют именно второстепенные действующие лица, потому что главные действующие лица в этом не нуждаются. Их, по условиям литературной техники, можно было изложить шире и другим способом. Поэтому Андрей Болконский, Наташа Ростова ходят без акцентов, не разработаны в этой технике.

В заключение нужно оговориться еще об одной функции подробности, которая имеется в романе «Война и мир».

Это именно та, против которой так протестовал Константин Леонтьев:

Но, когда Пьер «тетешкает» (непременно тетешкает, почему же не просто «нянчит»?) на большой руке своей (эти руки!) того же ребенка, и ребенок вдруг марает ему руки, – это ничуть не нужно и ничего не доказывает. Это грязь для грязи, «искусство для искусства», натурализм сам для себя. Или когда Пьер в той же сцене улыбается «своим беззубым ртом». Это еще хуже. На что это? – Это безобразие для безобразия. И ребенок не ежеминутно же марает родителей; и года Пьера Безухова (даже и в конце книги) еще не таковы, чтобы непременно не было зубов; могли быть, могли и не быть. Это уже не здравый реализм; это «дурная привычка», вроде привычки русских простолюдинов браться не за замок белой двери, а непременно «захватать» ее пальцами там, где не нужно.

В этом замечании Леонтьев неправ, потому что он опять-таки учитывает деталь художественного произведения вне ее композиционного значения.

Не нужно думать, что Л. Н. был переполнен наблюдениями и что он вообще не знал, куда их деть и что с ними сделать. Толстому часто приходилось даже повторять целые описания, характеристики и сцены самоповторением.

Например, в известном параде войск Кутузова есть офицер, который шире от спины к груди, чем от плеча к плечу – это очень индивидуальная характеристика.

Полковой командир был пожилой, сангвинический, с седеющими бровями и бакенбардами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому.

Эта характеристика перенесена из «Севастопольских рассказов».

Офицер был невысок ростом, но чрезвычайно широк, и не столько от плеча до плеча, сколько от груди до спины; он был широк и плотен, шея и затылок были у него очень развиты и напружены.

Между тем полковой командир этот весь целиком, а не только это его свойство, никак в дальнейшем романе не работает; но здесь есть закон реализма.

Для возбуждения доверия читателя ему нужно сообщить лишнее, это какая-то бытовая прописка на фальшивом паспорте. Кроме того, сообщение черты вызывает у читателя впечатление созданного портрета, и ему кажется, что он видит действующее лицо. Отсюда эти купцы, появляющиеся на две строчки во время разгрома Москвы, но появляются с авторским упоминанием прыщей около их носа.

К стр. 121. Глава V. Из «Искры» 1868 г.

В тексте пояснение рисунка. Над карикатурой была надпись:

ДУМЫ И МЫСЛИ КНЯЗЯ АНДРЕЯ,

возведенные в перлы создания, для уяснения причин, почему он уехал, оставив союзников одних бороться с шипящей интригою старцев.

Под отдельными рисунками были следующие четыре текста:

Сперанского рука – белая и пухлая – не понравилась Болконскому.

Сперанского взгляд тоже не понравился Андрею.

Сперанского смех окончательно не нравился князю Андрею Болконскому.

А главное – ему совестно сделалось за себя, когда он вспомнил, как он озабоченно переводил статьи римского и французского свода. И для кого же все эти права!? Для какого-нибудь старосты Дрона!!!

И словом – событие это должно было быть потому, что ему надлежало свершиться.

К стр. 122. Глава V. Из «Искры» 1869 г.

Текст к этой карикатуре работает на материале толстовской патетики и толстовского детализма, которые в современном сознании слиты, а тогда ощущались противоречивыми.

 
Пою от варваров Россию свобожденну.
Попранну галлов власть и гордость униженну…
 

– Дядюшка, – детки меня прерывают, – барышня ноздри зачем раздувает?

– Тише, малютки. То Анета Шерер пишет записки, гостей приглашая, желает вам их показать, ноздри ж у ней воинственным жаром раздуты, время, в то время, такое уж было.

 
О вы, ликующи теперь в местах небесных!
Во прежних видах мне явитеся телесных.
 

Вот и приехали гости, таких уже нынче в сказках не пишут: княгиня Болконская; вместе с усами, дар необычный от автора дан ей; чуть на нее старичек полюбуется, тотчас ей уподобится.

Повторения же у Л. Толстого (раз мы об них заговорили) обычны. На повторенных «Севастопольских рассказах» построено Бородино (русская часть). Приведу пример:

Таким образом, мы видим два вида деталей: 1) безразличные; 2) обращенные.

Тенденцию толстовской подачи подробностей вскрывает нам следующее место у К. Покровского, сравнивающего первоначальный (журнальный) и последующие тексты.

Если внимательно, слово за слово, прочесть первые главы романа, то не трудно натолкнуться на целый ряд мелких несообразностей. Так, например, в самом начале разговора князя Василия и Анны Павловны мы читаем: «В середине разговора про политические действия Анна Павловна разгорячилась. – Ах, не говорите мне про Австрию…» и проч. Во-первых, князь Василий и Анна Павловна едва успели к этому времени обменяться приветствиями, и никакого политического разговора еще не было; во-вторых, князь Василий ни слова не говорил про Австрию, так что горячность Анны Павловны мало понятна. Но первоначально был и «политический разговор», была и шутка князя Василия относительно Австрии, так раздражившая его собеседницу.

Отметим еще один пример. «Я конченный человек, – сказал князь Андрей. – Что обо мне говорить, давай говорить о тебе, – сказал он (Пьеру), помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям». Между тем в его словах, перед этим сказанных, не было ровно ничего утешительного, наоборот, очень много мрачного. Но первоначальный текст и в этом случае добавляет, что «по высоко и гордо поднятой красивой голове и яркому блеску взгляда видно было, как мало он верил в то, что говорил», что он говорил одно, а думал другое. Вероятно, Толстой, сокращая и переделывая текст, невольно помнил про себя смысл пропущенного отрывка, чем и можно объяснить ряд таких мелких шероховатостей и противоречий (Покровский К. История работы Л. Н. Толстого над романом «Война и мир». С. 104).

Это мнение характерно по своей окончательной наивности.

Как мы уже показали и покажем дальше, Лев Толстой в своей работе пользовался противоречивостью деталей.

Все построение психологии героев у него основано на противоречии между причиной и поводом-предлогом. Психология состоит в подбирании оснований для уже принятых решений.

Этот метод осознавался Л. Н. Толстым.

Осознав его, он с ним вернулся назад – переделал начало произведения.

Толстому именно нужно было, чтобы человек улыбался, говоря про мрачное.

Толстовская работа тут и состояла в увеличении деформации обычного рассказа. Мнение наивного читателя К. Покровского тем и любопытно нам, что мы в нем видим ощутимость толстовского приема. Поддаться приему безотчетно помешало К. Покровскому знание первоначального текста. Художественная наивность исследователя заставляет его поэтому рассматривать толстовскую работу как толстовские ошибки.

Детали у Толстого часто обращенные, перевернутые. Эйхенбаум заметил в «Севастопольских рассказах» некоторую толстовскую нарочитость в том, что люди, считающие себя убитыми, – ранены, и люди, считающие себя ранеными, – убиты. Это один из приемов толстовской обращенности.

В этом отношении любопытна переработка Толстым одного куска из записок Перовского:

Весь кусок, как видите, почти повторен, но Лев Николаевич Толстой изменил вкус мяса. Он не мог сделать это на основании показаний Перовского, не мог он сделать это и на основании своих других материалов. О вкусе мяса, посыпанного порохом, вот что пишет Михайловский-Данилевский:

Редко удавалось фуражирам пригонять рогатый скот и овец, а потому войско принуждено было питаться конским падалищем, валявшимся по полям и в лагере. Всего более нуждались в соли, и вместо ее употребляли порох, но от такого соления происходили неутолимая жажда и поносы, заставившие отказаться от пороха. Масла и сала вовсе не было; клали в пищу сальные свечи, предварительно вынимая из них светильни (Михайловский-Данилевский. Т. 3. Ч. III. С. 156).

Доктор Роосс, на которого он ссылается, пишет следующее:

Соли не хватало часто, но в особенности теперь. Поэтому иногда вместо нее употреблялся порох. При варке порох разлагался на свои составные части, так что уголь и сера всплывали черными пятнами и их снимали, селитра же растворялась в похлебке. Посол селитрой бывает острым, едким, неприятным; от него развивается жажда и понос; вот почему пришлось приучаться обходиться совсем без соли. Масла никогда не было, вместо него пускали в ход сало, иногда даже сальные свечи.

…Даже прислуга короля в конце концов кормилась исключительно кониной. Навар от овечьего и коровьего мяса мы пили, как чай или кофе (Роосс Генрих. С Наполеоном в Россию. С. 173–174).

Таким образом, мы видим, что, по мнению свидетелей, чему легко поверить, конское мясо, посыпанное порохом, невкусно. Правда, Толстой руководился в последних частях своего романа показаниями Липранди. Липранди же нужно было доказать военные причины разгрома Наполеона, т. е. он был в числе установителей новой легенды, клонящейся к славе русского оружия. Поэтому Липранди доказывал, что у Наполеона в войсках голода не было, а так как было уже доказано, что наполеоновские войска ели в Москве конину, то Липранди приступил к реабилитации конины, не затронувши, однако, вопроса о вкусе галок и ворон, которых ели французы в Москве. Вот что пишет об этом современник войны 12‑го года Ф. Корбелецкий:

ОДА

 
Треть России ты прошедши,
Голод, наготу терпел,
И, провизию изведши,
Лошадей всех переел.
Вместо полевой дичины
Рад кусочку мертвечины,
Где на падаль попадал;
А в Москве был даже жалок,
Где грачей, ворон и галок,
Как голодный волк, глотал⁵⁴.
 

Сочинитель, находясь у французов в плену при свите Наполеона с 30 августа по 27 сентября, т. е. до вшествия его в Москву и в бытность в оной, был вышеописанному очевидный свидетель. Еще до Москвы идучи, французы ели лошадиное мясо, и даже гвардия Наполеона не имела хлеба, а употребляла на походе пареную пшеницу и вассер-суп, т. е. суп, в котором на полведерный котел воды положено полфунта ржаной муки» (Корбелецкий Ф. Краткое повествование о вторжении французов в Москву. СПб., 1813. С. 9).

Об этом же говорит и Михайловский-Данилевский.

…Армейские солдаты добывали пропитание насилием, ходили по городу на охоту стрелять ворон и употребляли их в пищу; ели также лошадину и кошек (Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны 1812 года. Ч. III. С. 137).

Тут интересно, как одно и то же историческое показание, в зависимости от установки историков, различным образом используется. Таким образом, карикатуристы издеваются над голодающими французами в Москве, а Липранди доказывает, что французы очень неплохо питались, но и Липранди может доказать только, что жеребенок, специально откормленный, довольно вкусен.

Не говоря о прежних сделанных мною кампаниях, во время Турецкой (1828 и 1829) войны мне неоднократно случалось отведывать конину, в особенности мясо жеребенка, и когда у которого-нибудь из казачьих начальников оно приготовлялось, многие спешили, как на праздник (Липранди И. П. Некоторые замечания о действительных причинах гибели наполеоновских полчищ в 1812 году. СПб., 1855. С. 15).

Таким образом, утверждение хорошего вкуса конского мяса, посыпанного порохом, остается целиком на ответственности Льва Николаевича Толстого.

Другой пример обращенности следующий:

…Проехав егерский полк, в рядах киевских гренадер, молодцеватых людей, занятых теми же мирными делами, князь Андрей недалеко от высокого, отличавшегося от других балагана полкового командира наехал на фронт взвода гренадер, перед которыми лежал обнаженный человек. Двое солдат держали его, а двое взмахивали гибкими прутьями и мерно ударяли по обнаженной спине. Наказываемый неестественно кричал. Толстый майор ходил перед фронтом и, не переставая и не обращая внимания на крик, говорил:

– Солдату позорно красть, солдат должен быть честен, благороден и храбр; а коли у своего брата украл, так в нем чести нет; это мерзавец. Еще, еще!

И все слышались гибкие удары и отчаянный, но притворный крик.

– Еще, еще, – приговаривал майор.

Молодой офицер, с выражением недоумения и страдания в лице, отошел от наказываемого, оглядываясь вопросительно на проезжавшего адъютанта (Т. I. С. 166).

Здесь любопытно, что наказываемый кричит притворно. У Толстого даже раненые стонут притворно; Толстой здесь настаивает. У него два раза определяется крик: один раз как неестественный, другой раз как притворный, причем молодой офицер, которого не наказывают, очевидно, страдает искренно.

В свое время Л. Н. так же описал сцену между Нехлюдовым и его слугой, на безобразность которой тогда же указал Писарев. Толстой сострадает здесь Нехлюдову, а не человеку, которого Нехлюдов побил. Там, конечно, сказалась классовая установка Толстого. Но в приведенном у нас примере установка Толстого и смогла выразиться так отчетливо потому, что она попадала на общий толстовский стилистический прием. Еще легче проследить прием у Толстого в описании пожара Москвы. Конечно, лучшими сценами в романе оказались те, где стилевые навыки и приемы Толстого получили наилучшую мотивировку, – это сцена умирания Андрея Болконского, когда мир остранен тем, что распалось его обычное восприятие, т. е. Андрей Болконский, умирая, болен стилистическим приемом Толстого.

Вот как Андрей Болконский реагирует на пожар Москвы:

Ей рассказывали, что Москва вся сгорела, совершенно; что будто бы…

Наташа остановилась: нельзя было говорить. Он, очевидно, делал усилия, чтобы слушать, и все-таки не мог.

– Да, сгорела, говорят, – сказал он. – Это очень жалко, – и он стал смотреть вперед, пальцами рассеянно расправляя усы (Война и мир. Т. IV. С. 48).

Здесь мы можем сказать, что Андрей Болконский болен перитонитом и, может быть, так воспринимают войну раненные в живот. Но вот интересно отметить, что не раненая Наташа так же относится к пожару Москвы. Правда, она находится в состоянии аффекта по поводу того, что Андрей Болконский здесь недалеко и умирает.

…– Ах, какой ужас! – сказала, возвратившись со двора, иззябшая и испуганная Соня. – Я думаю, вся Москва сгорит; ужасное зарево. Наташа, посмотри, теперь отсюда из окошка видно, – сказала она сестре, видимо желая чем-нибудь развлечь ее.

Но Наташа посмотрела на нее, как бы не понимая того, что у ней спрашивали, и опять уставилась глазами в угол печи.

– Посмотри, Наташа, как ужасно горит, – сказала Соня.

– Что горит? – спросила Наташа. – Ах, да, Москва.

И как бы для того, чтобы не обидеть Соню отказом и отделаться от нее, она подвинула голову к окну, поглядела так, что, очевидно, не могла ничего видеть, и опять села в свое прежнее положение.

– Да ты не видела?

– Нет, право, я видела, – умоляющим о спокойствии голосом сказала она (Т. III. С. 306).

Эти два отрывка дают перевернутое восприятие пожара Москвы: здесь же видна стилистическая настойчивость, хотя и очень хорошо мотивированная.

Глава шестая. Передача события через героя как один из методов остранения

Отдельный, связанный с землею купчей крепостью, а с государством через землю, не нуждающийся в путях сообщения архаический и анархический Толстой боролся с законом причинности.

Мне пришлось ездить по Чехии, и я убедился в том, что это трудное занятие.

Дороги по Чехии идут через нее на Вену. В стране остались не связанные или связанные потом, сходящиеся где-то вовне отрезки.

Пути истории для Толстого были как пути чешских железных дорог.

Жизнь для него была внезаконна, и он не смог связаться с телеграфами и войнами. Перенесенное в искусство, это мировоззрение дало установку на недоверие к жизни и потребность ее пересказать, остранить. Основным приемом здесь оказалась примерка вещи на человеке, не связанном с ней, передача игры через человека вне игры.

Поэтому очень большое количество событий у Толстого «передается через героя». Этот герой нужен Толстому для непонимания событий. Он и воспринимает обычно события по-особенному. Правильно, канонично воспринимает жизнь, верит в ее связанность из всех семейных героев у Толстого одна Вера. Она говорит все правильно и умно, и все ее за это презирают.

Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, что она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивилась, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость (Т. I. С. 42).

По классовому признаку Вера иная, чем Ростовы. В сущности говоря, она и не дворянка, она Берг, а не Ростова, жена военного чиновника. (Берг, конечно, офицер, но не обычный.) Жизнь Веры городская и состоит в устраивании квартиры. Сама же Вера как будто место пересечения координат, ненавистное Толстому обычное восприятие.

Метод передачи через героев был в наивной форме отмечен у Толстого уже при появлении романа.

Автор не рассказывает о событиях и происшествиях, а как бы рисует и живописует их перед глазами читателя. На крупный исторический факт у него смотрит всегда кто-нибудь из самых обыкновенных смертных, и по впечатлениям этого простого смертного уже составляется художественный материал и оболочка события (Северная пчела. СПб., 1969. Март. № 12. Отдел: Критика. Статья Н. С-ва (Страхова)).

Степень деформации материала при этом очень различна.

Очень много проведено через Ростова. Это восприятие среднего человека. Здесь остранение дано не недоверием, а частным отношением и ощущением неосуществляющихся схем.

Государь, Россия не остранены для Толстого, остранен Наполеон, сражение. Занятость Ростова в романе и занятость «героев» у Толстого вообще – это вовлечение и изменение материала, а не проявление себя. Не знаю, как во всей литературе, но у Л. Н. роль героя, таким образом, вторична, он вызывается действием, а не определяет действие.

Роль Ростова при Тильзите простая: он стягивает куски романа и переносит в обстановку придворного торжества, к довольному Наполеону и Александру, воспоминания – очень смягченные – о солдатах, гниющих в госпиталях, и о всей неудаче. Остранение боя Ростовым делается несколько иначе. Здесь Толстой прибегает к приему двойственности. Он сводится к одновременному осуществлению двух рядов, не зависящих друг от друга и остраняющих взаимно. Например, зажгут мост – люди стоят и едят пирожки.

Солдаты под огнем идут по мосту и думают о женщине. Старый князь сообщает Мари о смерти сына – и визжит колесо. Сюда же можно отнести и деформированный песней разговор между идущим в строю Долоховым и Жерковым.

Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которой говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.

– Ну, как ладишь с начальством? – спросил Жерков.

– Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?

– Прикомандирован, дежурю.

Они помолчали.

«Выпускали сокола, да из правого рукава», – говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни (Война и мир. Т. I. С. 115).

В каждом отдельном случае прием не исполняет той своей первоначальной, иногда даже единичной функции, которую он имел при своем создании. Генезис приема не равен его функции. Может случиться даже, что прием, как раскраска в лубочной картинке, перейдет свой контур или даже примет в своем применении противоположное направление. У Толстого в результате остраненным оказалось именно то общество, которое он хотел реабилитировать. Это заметил уже Салтыков-Щедрин.

…Не могу не привести комичный, желчный отзыв о «Войне и мире» М. Е. Салтыкова.

В 1866–1867 гг. Салтыков жил в Туле, равно как и мой муж. Он бывал у Салтыкова и передал мне его мнение насчет двух частей «1805 года». Надо сказать, что Лев Николаевич и Салтыков, несмотря на близкое соседство, никогда не бывали друг у друга. Почему, не знаю. Я в те времена как-то не интересовалась этим. Салтыков говорил:

– Эти военные сцены – одна ложь и суета… Багратион и Кутузов – кукольные генералы. А вообще – болтовня нянюшек и мамушек… А вот наше, так называемое, «высшее общество» граф лихо прохватил… (Кузминская Т. А. Записки прошлого. Ч. III. С. 43).

И это было одной из причин принятия романа в мягкой форме, в форме обычного для русской публицистической критики пересказывания и перенаправления художественной формы. Это сделал уже Страхов.

Если смотреть на «Войну и мир» с этой точки зрения, то можно принять эту книгу за самое яркое обличение Александровской эпохи, – за неподкупное разоблачение всех язв, которыми она страдала. Обличены – своекорыстие, пустота, фальшивость, разврат, глупость тогдашнего высшего круга; бессмысленная, ленивая, обжорливая жизнь московского общества и богатых помещиков, вроде Ростовых; затем, величайшие беспорядки везде, особенно в армии, во время войн; повсюду показаны люди, которые, среди крови и битв, руководятся личными выгодами и приносят им в жертву общее благо; выставлены страшные бедствия, происходившие от несогласия и мелочного честолюбия начальников, – от отсутствия твердой руки в управлении; выведена на сцену целая толпа трусов, подлецов, воров, развратников, шулеров; ярко показана грубость и дикость народа (в Смоленске муж, бьющий жену; бунт в Богучарове).

Так что, если бы кто-нибудь вздумал написать по поводу «Войны и мира» статью, подобную статье Добролюбова «Темное царство», то нашел бы в произведении гр. Л. Н. Толстого обильные материалы для этой темы (Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом. С. 240–241).

Но перейдем к Ростову, которого Толстой не опрокинул и не хотел опрокинуть. Двойственность переживаний Ростова состоит в том, что он все время боя своим восприятием выпадает из батальной традиции. Здесь есть аналогия с героями Стендаля.

Высвободив ногу, он поднялся. «Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?» – он спрашивал себя и не мог ответить. «Уж не дурное ли что-нибудь случилось со мной? Бывают ли такие случаи, и что надо делать в таких случаях?» – спросил он сам себя, вставая; и в это время почувствовал, что что-то лишнее висит на его левой онемевшей руке. Кисть ее была как чужая. Он оглядывал руку, тщетно отыскивая на ней кровь. «Ну, вот и люди», – подумал он радостно, увидав несколько человек, бежавших к нему. «Они мне помогут!» Впереди этих людей бежал один в странном кивере и в синей шинели, черный, загорелый, с горбатым носом. Еще два и еще много бежало сзади. Один из них проговорил что-то странное, не русское. Между задними такими же людьми, в таких же киверах, стоял один русский гусар. Его держали за руки; позади него держали его лошадь.

«Верно, наш пленный… Да. Неужели и меня возьмут? Что эти за люди?» – все думал Ростов, не веря своим глазам. «Неужели французы?» Он смотрел на приближавшихся французов и, несмотря на то что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно. «А, может, и убить!» Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения. Передний француз с горбатым носом подбежал так близко, что уже видно было выражение его лица, и разгоряченная чуждая физиономия этого человека, который со штыком наперевес, сдерживая дыханье, легко подбежал к нему, испугала Ростова. Он схватил пистолет и вместо того, чтобы стрелять из него, бросил им во француза и побежал к кустам, что было силы. Не с тем чувством сомнения и борьбы, с каким он ходил на Энский мост, бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь владело всем его существом (Т. I. С. 179).

Еще раньше другой бой остраняется традиционно небом.

…Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцевито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса… Там тихо, счастливо (Т. I. С. 141).

Кроме восприятия Ростова в дело, как я уже говорил, введено восприятие свитских офицеров, смотрящих на мост, и словесное остранение через слова не умеющего говорить по-русски командира.

Я разбирал уже в своих прежних книгах чрезвычайно интересно мотивированное остранение через героя, данное Толстым в линии Наташи. Недоверчивость к обычному восприятию распространяется Толстым вообще на всех его героев, и можно сказать, что традиционное восприятие у толстовских героев есть только тогда, когда их восприятие вообще не анализируется. Толстовское остранение мало может быть оценено как метод характеристики героя; оно вообще – метод характеристики события.

В линии Наташи ярко выраженное остранение встречается два раза. Это Наташа в церкви и Наташа в опере.

Почти не остранена Соня, но зато Толстой один раз изменил ее гримом и мужским костюмом.

…Николай оглянулся на Соню и пригнулся, чтобы ближе рассмотреть ее лицо. Какое-то совсем новое, милое лицо, с черными бровями и усами, в лунном свете, близко и далеко, выглядывало из соболей.

«Это прежде была Соня», – подумал Николай. Он ближе взглянул в нее и улыбнулся.

– Вы что, Nicolas?

– Ничего, – сказал он и повернулся опять к лошадям (Т. II. С. 226).

Не создавая характеристики героя, остранение все-таки увеличивает его вес, и поэтому Соня, так безжалостно обобранная Толстым и служившая эталоном для Наташи, ее фоном, не могла быть использована писателем для применения любимого приема.

Я уже, кажется, говорил про случай не остраненной передачи через героя. Это рассказ о толках в городе, переданный через вестовщика; он целиком и полностью взят из книги Корфа о Сперанском.

Лев Николаевич создает мнимого вестовщика. У него есть определенная цитата, нуждающаяся во введении в книгу. Ее можно было бы ввести безлично, но Лев Николаевич вместо этого, с настоящей скупостью мастера, дает след человека; только знак системы появления этого человека; этот человек появляется, рассказывает что-то и сейчас же исчезает. Ввиду характерности приведу это место вместе с его источником:

Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывший во всех обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и озабоченный вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают направление, как платье – по моде, но которые поэтому-то кажутся самыми горячими партизанами направления. Он озабоченно, едва успев снять шляпу, вбежал к князю Андрею и тотчас же начал говорить. Он только что узнал подробности заседания государственного совета нынешнего утра, открытого государем, и с восторгом рассказывал о том. Речь государя была необычайна. Это была одна из тех речей, которые произносятся только конституционными монархами. «Государь прямо сказал, что совет и сенат суть государственные сословия; он сказал, что правление должно иметь основанием не произвол, а твердые начала. Государь сказал, что финансы должны быть преобразованы и отчеты быть публичны», – рассказывал Бицкий, ударяя на известные слова и значительно раскрывая глаза.

– Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, – заключил он (Т. II. С. 165–166).

Александр провозглашал перед лицом России, что «законы гражданские, сколько бы они ни были совершенны, без государственных установлений не могут быть тверды; совет и сенат прямо названы были сословиями; впервые всенародно выражено сознание, что положение государственных доходов и расходов требует неукоснительного рассмотрения и определения; впервые возвещено, что разум всех усовершений государственных должен состоять в учреждении образа правления на твердых и непременяемых основаниях закона; наконец, все образование совета, в котором была особая глава под названием коренных его законов, носило на себе явный отпечаток понятий и форм, совершенно новых в нашем общественном устройстве (Барон Корф. Жизнь графа Сперанского. М., 1861).

Замечу здесь же, что Л. Н. довольно часто вводил таких людей для реплики – людей, характеризуемых только цитатой.

Так, человек больших достоинств в салоне Анны Павловны Шерер характеризует запаздывание мнений, т. е. – он мера вчерашнего дня, от него отсчитывается изменение политического или салонного настроения.

Еще любопытнее введение русского писателя в другой салон. Этот писатель появляется только для того, чтобы выразить мнение, что выражение «удовольствие быть» – галлицизм. Характеристики этот человек не имеет. Рядом с ним находится Сергей Глинка, но писатель этот – не Сергей Глинка. Это Толстой, просунувшийся в роман, но говорящий свою реплику через условный знак маски.

Таким образом, героя нет, есть только знак героя. Но одно упоминание – намек на характеристику позволяет воспринимать исторические сведения как нечто романное и создает все-таки слабый сдвиг исторического события, некоторый комизм серьезности сообщения. Таким образом, герой может остранять событие, почти не существуя сам.

Имя героя во многих случаях может с успехом заменить его характеристику. Но встречаются и противоположные примеры: герой может двигать сюжет, оставаясь безымянным или даже не имея одного, твердо установленного, имени.

Во всех частях «1805‑го года», напечатанных в «Русском вестнике», и в 3 первых томах «Войны и мира» Пьер называется: граф Безухий или (гораздо реже) Граф Безухой. Не только фамилия Пьера, но и его титул не были окончательно выяснены Л. Н. Толстым, потому что они не имели конструктивного значения в романе. Отсюда – колебания между графом Безухим и князем Безухим.

…Разговор зашел о главной городской новости того времени, о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени, старого графа Безухого, и его незаконном сыне, Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер (1805 год. С. 106).

В то же время на с. 122 «…вот князь Кирилл Владимирович Безухий живет один…».

На той же странице «…Двор известного, с колоннами дома графа Кирилла Владимировича Безухого…».

На с. 126 (гл. XX) «…по завещанию графа Безухого».

На с. 133 (гл. XXII) «когда Анна Михайловна уехала с сыном к князю Кириллу Владимировичу Безухому…» (Русский вестник. 1865. Кн. I).

На с. 602 (XXXIV) «…est la mort du vieux comte Безухой; дальше – par cosequent comte Безухой, est devenue comte Безухий» (Русский вестник. 1865. Кн. 2).

И только в I томе «Войны и мира» на с. 97 (изд. 1868 г.) Пьер Безухий неожиданно становится Пьером Безуховым.

Фамилия Пьера, бывшая до этого времени вполне нейтральным материалом, здесь выдвигается в новой конструктивной функции: сумма ее букв должна составить «звериное число», связывающее Пьера с Наполеоном.

Суффиксы «ий» или «ой» давали значительно большие числа и поэтому были заменены суффиксом «ов».

Конец пребывания Наташи в церкви представляет локальный момент. Обычное течение службы нарушено, и молятся о победе над французами. Тут использование необычайности молитвы подчеркнуто знанием службы Наташей. Дан момент: неожиданный вынос скамеечки, который является как бы вывешиванием дощечки о необыкновенной службе. В молитве просят о победе над врагами.

В том состоянии раскрытости душевной, в которой находилась Наташа, эта молитва сильно подействовала на нее. Она слушала каждое слово о победе Моисея на Амалика, и Гедеона на Мадиама, и Давида на Голиафа, и о разорении Иерусалима твоего, и просила бога с тою нежностью и размягченностью, которой было переполнено ее сердце; но не понимала хорошенько, о чем она просила бога в этой молитве. Она всей душой участвовала в прошении о духе правом, об укреплении сердца верою, надеждою и о воодушевлении их любовью. Но она не могла молиться о попрании под ноги врагов своих, когда она за несколько минут перед этим только желала иметь их больше, чтобы молиться за них. Но она тоже не могла сомневаться в правоте читаемой коленопреклонной молитвы. Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас пред наказанием, постигшим людей за их грехи, в особенности за свои грехи, и просила бога о том, чтобы он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и счастья в жизни. И ей казалось, что бог слышит ее молитву (Т. III. С. 63).

Наташа, несмотря на противоречивость молитвы христианской схеме, молится за покорение врагов, за которых она только что молилась. Тут ирония Толстого тоже превышает рамки его романа, и все изображение церкви предвосхищает его будущее отношение к официальной религии. Художественный прием продолжен Толстым на материале, который, казалось бы, для него был запрещен.

Для анализа традиционного остранения любопытно просмотреть изображение восприятий Наташи. Неузнавание вещей Наташей мотивировано здесь тем, что она попала в Москву из деревни. Прием осуществлен следующим образом: вещи не узнаются и описываются методами других рядов.

На сцене были ровные доски посредине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками.

Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолчали, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчины и женщины на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться (Т. II. С. 261).

Второй отрывок еще более деформирован. В первом отрывке еще осталась будочка суфлера и сцена. Были переложены своими словами только «кулисы» (крашеные картинки) и «актеры». Во втором акте переложено все, кроме первых слов «во втором акте», которые должны ввести театральность и которые просто нельзя было выкинуть. Дальше идет пересказ не действия, производимого на публику, а техники действия, причем все мотивировки выкинуты. Это типичный случай остранения, и в этом отрывке лежит календарный план книги Толстого «Что такое искусство», потому что существует несколько искусств. Есть искусство цитатное, работающее на привычной эмоциональности образов и комбинирующее эти образы. В одном из своих ответвлений это искусство называется романтизмом; это искусство, работающее необычайными вещами. И существует искусство, делающее вещи необычайными, основанное на недоверии к вещам; и таким было искусство Льва Николаевича Толстого:

Во втором акте были картины, изображающие монументы, и была дыра в полотне, изображающая луну, и абажуры на рампе подняли, и стали играть в басу трубы и контрабасы, и справа и слева вышло много людей в черных мантиях. Люди стали махать руками, и в руках у них было что-то вроде кинжалов; потом прибежали еще какие-то люди и стали тащить прочь ту девицу, которая была прежде в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три раза во что-то металлическое, и все стали на колени и запели молитву. Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей (Т. II. С. 263).

Наташа принадлежит к романной линии произведения, она – скрещение интересов действующих лиц, и поэтому место в опере, сперва недоверие Наташи, а потом вера к опере могут быть объяснены как характеристика Наташи, причем любопытно, что остранение в церкви и остранение в театре дано главным образом через автора и только потом оно связано с отношением Наташи к Анатолю.

Между тем в первоначальной толстовской характеристике про Наташу сказано, что она хочет замуж и вообще. К этому «вообще» профессор Грузинский, специальность которого вообще история литературы, поставил знак вопроса. Между прочим, в этом «вообще» нет ничего странного. Сам Толстой пишет: «Наташе нужен муж, а не-то и два». Она хочет жить с мужчинами; у нее есть любовь, и она подбирает любовника. Поэтому дополнительные мотивировки к Наташиной измене ни в каком театре не были нужны: мотивировка измены физиологическая; и вот на эту физиологическую линию мотивировки сильно сердились современники Толстого. Таким образом, и сцена в театре может быть слабо использована как характеристика изменения психики Наташи. И вообще говорить, что определенный эпизод служит для характеристики определенного героя, человеку, знающему механизм романа, нельзя. Это лишь ретроспективное ощущение, ощущение уже получившегося: эпизод переходит от героя к герою совершенно просто.

Я уже указывал на неудачный отрывок толстовской прозы, названной автором «Сон». Он предлагался в романе то Пьеру Безухову, то Николаю Ростову. Таким образом, этот «Сон» не может быть уже характеристикой героя, если он, по мнению Толстого, мог присниться в разное время разным героям. Но, конечно, здесь можно возразить, что он не приснился, что он не привился роману – это пример толстовской неудачи.

Приведу здесь показание Срезневского:

«Сон» – небольшая вещица: в первой редакции его в нем около 600 слов, в последней всего около 430. В «Сне» Толстой в один из первых раз применил тот им излюбленный впоследствии прием изложения, который применял очень часто в течение своей деятельности до конца своих дней, – изображение ощущений героя или своих мыслей как бы вне действительной жизни, как сон или бред.

Он стоял на каком-то странном возвышении, белом, колеблющемся, над громадной, как море, толпой, и, гипнотизируя эту толпу, говорил ей.

И вот во время вдохновенной речи он вдруг ощутил на себе чей-то взгляд – «чужой, свободный», не похожий на взгляды восхищенных им людей: в толпе, не соединяясь с ней, шла женщина. В ней, в этой женщине, было все, что любят. И к ней «сладко и больно» его тянула непреодолимая сила. Она посмотрела и отвернулась, и во взгляде ее была «кроткая насмешка и чуть заметное сожаление». – Она ничего не понимала из того, что он говорил, и не жалела об этом, а жалела только о нем. Ему стало стыдно от ее взгляда. Он хотел говорить еще, но слов уже не было. Он весь ушел в нее и не мог «вынуть из себя ее взгляда». Она же была полна счастья, ей никого не нужно было, и потому он чувствовал, что без нее нельзя жить. Но мрак закрыл ее от него, и он заплакал; он плакал о прошедшем, о чужом счастье… но в слезах его было и счастье – настоящего… (Толстой 1850–1860 / Ред. Срезневского. Материалы, статьи. Л., 1927. С. 73.)

…Через пять лет, в 1863 г., какие-то обстоятельства опять вызвали «Сон» к жизни. Толстой снова его пересмотрел, переправил, дал переписать и на этот раз решился предложить его издать. Он остановился и, конечно, неудачно на Иване Сергеевиче Аксакове, редакторе славянофильского «Дня». Впрочем, и тут своего имени он не захотел связать со «Сном», считая его, может быть, произведением слишком далеким от тех, которые дали ему известность, слишком идущим с ними вразрез и своим стилем, и течением мыслей. Он решил скрыться за другое лицо и послал свой «Сон» от имени Натальи Петровны Охотницкой, как первый ее «литературный опыт».

Этой попыткой передать «Сон» гласности дело не ограничилось. Слова Толстого, что он знает, что написал свой «Сон» хорошо, записаны были им в дневнике не по-русскому. Через год или два, в 1864 или в начале 1865 г., во время работы над «Войной и миром», тогда еще называвшимся «1805‑м годом», он вспомнил про свое произведение и решил включить его в роман. В рукописи «Войны и мира» нашелся вложенный листок с третьею редакцией «Сна», написанный не тем почерком, которым Л. Н. писал в эпоху «Войны и мира», а более ранним, с поправками почерка времени «Войны и мира»; в этих поправках главное место занимаются переправки стоящих везде в «Сне» оборотов в первом лице на обороты в третьем: вместо «Я во сне стоял на колеблющемся возвышении» «он во сне стоял…» и пр. «Сон» должен был войти в главу, в которой рассказывается о падении Николая Ростова, и, как и вся эта глава, в печатный текст не вошел.

Но и на этот раз Толстой не хотел помириться с мыслью о возможности забыть «Сон». Продолжая работу над «Войной и миром», он предположил связать его с Пьером (Толстой 1850–1860 / Ред. Срезневского. С. 77).

Есть чрезвычайно любопытная история о сватовстве Сперанского. Привожу ее:

Незнакомка была дочь вдовы Стивено, Елисавета. Сперанский до тех пор не только никогда не видел ни матери, ни дочери, но даже не знал об их существовании (Барон Корф. Жизнь графа Сперанского. С. 71).

…Девушка говорила с сидевшею возле нее дамой по-английски, и обворожительно гармонический голос довершил действие, произведенное на меня ее наружностью. Одна лишь прекрасная душа может издавать такие звуки, подумал я, и если хоть слово произнесет на знакомом мне языке это прелестное существо, то оно будет моею женою. Никогда в жизни не мучили меня так сомнение и нетерпеливость узнать мою судьбу, пока на вопрос, сделанный кем-то из общества по-французски, девушка, закрасневшись, отвечала тоже по-французски, с заметным, правда, английским ударением, но правильно и свободно. С этой минуты участь моя была решена и, не имея понятия ни о состоянии и положении девушки, ни даже о том, как ее зовут, я тут же в душе с нею обручился (Барон Корф. Указ. соч. С. 72).

Толстой использовал ее, и использование находится именно в этом отрезке романа, но использовал он ее, передав не Сперанскому, а Андрею Болконскому:

«Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой», – сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее. Она подошла прежде к кузине (Т. II. С. 164).

Разница в характеристике между Сперанским и Болконским очевидна, но отрывок перешел удачно.

Мнение Кузминской о «биографическом» происхождении эпизода ни на чем не основано и представляет собой обычную ошибку этого мемуариста-беллетриста. Вся книга Кузминской для человека, занимающегося фольклором, – собрание легенд.

Лев Николаевич в романе «Война и мир» взял тип сватовства жениха Тали – Мебеса. Мебес, увидя Талю в первый раз в ложе театра, прельстясь ею, сказал себе: «Das soll mein Weid warden» (эта должна быть моей женой), и действительно менее, чем через год, он женился на ней (Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. 1863–1864. Ч. II. С. 39).

Как видите, приведенное Кузминской воспоминание не совпадает с толстовским местом, так как у Кузминской нет загадывания.

Но наиболее прославленный и наиболее разработанный случай остранения имеет реального носителя – это пересказ части Бородина через восприятие штатского человека – Пьера. Любопытно отметить, что Пьер, композиционно говоря, выехал на Бородино не в первый раз. Толстой уже применял этот прием, выпустивши в один из боев вместо Багратиона аудитора, т. е. штатского человека. Аудитор появился только для создания контраста, но по своей телесной характеристике и по композиционной роли он совершенно совпадает с Пьером.

За князем Багратионом ехали: свитский офицер, личный адъютант князя, Жерков, ординарец, дежурный штаб-офицер на энглизированной красивой лошади и статский чиновник, аудитор, который из любопытства попросился ехать в сражение. Аудитор, полный мужчина с полным лицом, с наивной улыбкой радости оглядывался вокруг, трясясь на своей лошади, представляя странный вид в своей камлотовой шинели на фурштатском седле среди гусар, казаков и адъютантов.

– Вот хочет сражение посмотреть, – сказал Жерков Болконскому, указывая на аудитора, – да под ложечкой уж заболело.

– Ну, полно вам, – проговорил аудитор с сияющею, наивною и вместе хитрою улыбкой, как будто ему лестно было, что он составил предмет шуток Жеркова, и как будто он нарочно старался казаться глупее, чем он был в самом деле.

– Très drôle, mon monsieur prince, – сказал дежурный штаб-офицер. (Он помнил, что по-французски как-то особенно говорится титул князь, и никак не мог наладить.)

В это время они все уже подъезжали к батарее Тушина, и впереди их ударило ядро.

– Что же это упало? – наивно улыбаясь, спросил аудитор.

– Лепешки французские, – сказал Жерков.

– Этим-то бьют, значит? – спросил аудитор. – Страсть-то какая!

И он, казалось, распускался весь от удовольствия. Едва он договорил, как опять раздался неожиданно страшный свист, вдруг прекратившийся ударом во что-то жидкое, и ш-ш-ш-шлеп – казак, ехавший несколько правее и сзади аудитора, с лошадью рухнулся на землю. Жерков и дежурный штаб-офицер пригнулись к седлам и прочь поворотили лошадей. Аудитор остановился против казака, со внимательным любопытством рассматривая его. Казак был мертв, лошадь билась (Т. I. С. 170–171).

Присутствие Пьера на Бородине показалось натянутым современникам Льва Николаевича Толстого. О нем есть целая литература возражений, например возражение «Петербургской газеты»:

…Здесь мы должны объяснить читателю, какую роль играет Пьер Безухов в этой кровавой трагедии. Он участвует в Бородинской битве просто как любитель; приехал туда на дрожках, в зеленом фраке и белой шляпе, безо всякого оружия, и отправился прямо на батарею Раевского, на ту самую, которую французы называли: La redoute du centre, la grande redoute, la fatale redoute… На этой-то роковой батарее, вокруг которой (по словам автора) были положены десятки тысяч людей и на которой, наконец, был сосредоточен огонь всей французской артиллерии, – Пьер Безухов разгуливает, как на маневрах под Красным Селом… Впрочем, мы сомневаемся, что и на маневрах позволено было какому-нибудь фрачнику толкаться около орудий и мешать солдатам! (Петербургская газета. 1869. № 3. С. 1–2.)

 
ПАРОДИЯ «ИСКРЫ»
 
 
Безухой, главный член романа,
Явился в поле утром рано
И стал смотреть из шарабана:
Полна французами поляна,
        И всех врагов не счесть…
Под ранним солнцем блещут ружья.
С Безухим не было оружья.
Подумал он: «и так ведь дюж я,
        Неустрашим, как слон…»
Безухой был в сраженьи этом
Одет легко, как будто летом.
Вооружась одним лорнетом,
Он любовался, как балетом,
        Военною стрельбой.
Средь пушек, касок, пик, фуражек,
Блестящих блях, стволов и пряжек:
«Вот так веселенький пейзажик!»
Сказал Безухой Пьер.
 

Прошу припомнить, что граф Безухой выехал на Бородинское поле, как на прогулку, с одной тросточкой и лорнетом (Искра. 1868. № 16. Примечание автора пародии Д. Минаева, писавшего под псевдонимом «Михаил Бурбонов»).

Возражения не прекращены, даже когда роман был канонизирован. Вот что пишет Орест Миллер:

…Также недостаточно обусловленным в психологическом смысле оказывается и присутствие Пьера, в качестве зрителя, на Бородинском поле. Говорят, что такой факт действительно был и что автор почерпнул его в каких-то, прочитанных им в рукописи, современных записках. Но он как бы и остается у нашего автора голым фактом, недостаточно, по крайней мере, освещенным психологически (Миллер О. Русские писатели после Гоголя. 1915. Т. II. С. 335).

Л. Н. Толстой точно указывает литературную традицию присутствия Пьера – это Фабриций Стендаля, присутствующий на Ватерлоо и ничего не понимающий. Таким образом, мы видим здесь один из истоков приема Льва Николаевича, но то, что было факультативно у Стендаля, для Льва Николаевича Толстого легло в основу романного приема.

Позднейшие исследования (см. выше) указывали, что Лев Николаевич здесь использовал исторический факт присутствия князя П. Вяземского на Бородине в штатском костюме; основывались они на небольшой заметке из письма Волковой:

…Кстати о полке Мамонова: в нем находится большая часть известной московской молодежи: тут Левашев, Гусятников и князь Вяземский. Сей последний возымел дерзкую отвагу участвовать в качестве зрителей в Бородинском сражении. Под ним убили двух лошадей, и сам он не раз рисковал быть убитым, потому что Валуев пал возле него. По окончании сражения он вернулся в Москву. Не слыхав никогда пистолетного выстрела, он затесался в такое адское дело, которому, как говорят, не было подобного (Вестник Европы. Письма М. А. Волковой к В. И. Ланской. 1784. Август. Кн. 8).

Указания этих историков литературы, к сожалению, основаны только на этом куске, потому что они называют Вяземского «каким-то», а это не какой-то Вяземский, а очень известный писатель Вяземский, который, однако, написавши возражения на «Войну и мир» Толстого, не заметил собственного своего участия в Бородине, не узнал себя в Пьере, и вот почему. Князь Вяземский был на войне необстрелянным офицером. Но он был в форме, форма его состояла из синего чекменя с голубыми обшлагами и из большого кивера с высоким султаном. Кивер этот, похожий на французский, впоследствии заменял фуражки. Вяземский присутствовал в бою в качестве ополченского офицера и адъютанта Милорадовича. Пьер же присутствует в битве совершенно штатским: в зеленом фраке и в белой шляпе, т. е. штатский человек Вяземский обратился в человека в штатском. Произошла своеобразная реализация метафоры, т. е. определенный исторический факт, попавши в полосу наибольшего реалистического благоприятствования, совершенно исказился и обратился в факт стилистический.

Нужно же было Льву Николаевичу во всей этой истории восприятие непонимающего человека и пересказывание своими словами, что такое редут и что такое атака. Как видно из прилагаемого отрывка:

Курган, на который взошел Пьер, был то знаменитое (потом известное у русских под именем курганной батареи или батареи Раевского, а у французов под именем la grande redoute, la fatale redoute, la redoute du centre⁵⁵) место, вокруг которого положены десятки тысяч людей и которое французы считали важнейшим пунктом позиции.

Редут этот состоял из кургана, на котором с трех сторон были выкопаны канавы. В окопанном канавами месте стояли десять стрелявших пушек, высунутых в отверстие валов.

В линию с курганом стояли с обеих сторон пушки, тоже беспрестанно стрелявшие. Немного позади пушек стояли пехотные войска. Всходя на этот курган, Пьер никак не думал, что это окопанное небольшими канавами место, на котором стояло и стреляло несколько пушек, было самое важное место в сражении (Т. III. С. 188).

В то время как Пьер входил в окоп, он заметил, что на батарее выстрелов не слышно было, но какие-то люди что-то делали там. Пьер не успел понять того, какие это были люди. Он увидел старшего полковника, задом к нему лежащего на валу, как будто рассматривающего что-то внизу, и видел одного замеченного им солдата, который, порываясь вперед от людей, державших его за руку, кричал: «братцы!» и видел еще что-то странное.

Но он не успел еще сообразить того, что полковник был убит, что кричавший «братцы» был пленный, что на глазах его был заколот штыком в спину другой солдат. Едва он вбежал в окоп, как худощавый, желтый, с потным лицом человек, в синем мундире, со шпагой в руке, набежал на него, крича что-то. Пьер, инстинктивно обороняясь от толчка, так как они, не видав, разбежались друг против друга, выставил руки и схватил этого человека (это был французский офицер) одной рукой за плечо, другой за горло. Офицер, выпустив шпагу, схватил Пьера за шиворот (Т. III. С. 192).

По манере описания эти куски очень близки к «Севастопольским рассказам», что можно легко показать.

Нова в них лишь мотивировка остранения.

Глава седьмая. Первоначальный метод включения исторического материала

Толстой утверждал, что «везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалом». В другой главе я разобрал качество и количество этого материала. Пользование Л. Н. Толстым материалом, хотя и не очень обильным, несомненный факт. Конечно, пользоваться фактами истории ему удавалось более всего там, где фактов записано много, т. е. в фиксированных местах, в «событиях».

Правда, Л. Н. Толстой стремился открыть бесконечно малые величины в истории – законы движения масс. Но характер материала и заинтересованность Л. Н. Толстого определенным кругом людей не давали возможности осуществить эти намерения.

Опустелая Москва дана не фактами, а длинной метафорой улья, солдаты под Бородиным характеризованы фразой, взятой у Багратиона, и несколькими замечаниями исторического характера⁵⁶, официозность которых была настолько ясна Толстому, что он вложил их в уста отрицательного персонажа, Бориса Друбецкого.

Самое количество страниц, которое уделил Толстой на массы, очень невелико. Это отсутствие героев крестьян было при появлении романа отмечено сразу же в прогрессивной юмористической журналистике.

Рассуждения же Льва Николаевича о народном характере войны двенадцатого года тоже не лично его, а «видовые».

«Народность» поражения Наполеона противопоставлялась случайности. То есть она нужна для славы народа-государства.

Ген. Липранди в книге «Некоторые замечания о действительных причинах гибели наполеоновских полчищ в 1812 г.» (СПб., 1855), а раньше его Денис Давыдов с цифрами и выкладками доказывали, что французы погибли не от морозов. Причем партизан Давыдов доказывал, что причиной гибели отступавшей армии был голод, а Липранди выставлял причиной партизанскую войну.

Толстой в своих рассуждениях скорее следует за Липранди, чем за Давыдовым.

До какой степени спор о причинах поражения Наполеона был типовой, доказывает весьма цветное место у Гоголя:

…После второго блюда генерал заговорил с Тентетниковым о его сочинении и коснулся двенадцатого года. Чичиков струхнул и со вниманием ждал ответа. Тентетников ловко вывернулся. Он ответил, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12‑й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал, как один человек, в защиту отечества; что все расчеты, интриги и страсти умолкли на это время; важно, как все сословия соединились в одном чувстве любви к отечеству, как каждый спешил отдать последнее свое достояние и жертвовал всем для спасения общего дела; вот что важно в этой войне, и вот что желал он описать в одной яркой картине, со всеми подробностями этих невидимых подвигов и высоких, но тайных жертв! Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как бриллиант чистейшей воды, повисла на седых усах. Генерал был прекрасен; а Улинька? Она вся впилась глазами в Тентетникова; она, казалось, ловила с жадностью каждое его слово; она, как музыкой, упивалась его речами; она любила его, она гордилась им! Испанец еще более потупился в тарелку; англичанка с глупым видом оглядывала всех, ничего не понимая. Когда Тентетников кончил, водворилась тишина, все были взволнованы… Чичиков, желая поместить и свое слово, первый прервал молчание. – «Да, – сказал он, – страшные холода были в 12‑м году». – «Не о холодах тут речь», – заметил генерал, взглянув на него строго. Чичиков сконфузился (Гоголь Н. В. Мертвые души).

Здесь мнение Чичикова оказалось недостаточно патриотичным. Л. Толстой же примыкает по своим доказательствам к Тентетникову.

Описание боя ко времени «Войны и мира» было уже традиционно для Толстого.

Обычный материал этого описания – это страх смерти и страх трусости. Повторение одного и того же мотива здесь один из любопытнейших видов самоповторения у Толстого. Тургенев отметил эти повторения.

Но они пережили Толстого и революцию. Русский психологический роман, особенно если он большое полотно, всегда повторяет эти приемы, они стали штампами художественности. Любопытно было бы проследить дальнейшую работу этих приемов, хотя бы по «Железному потоку» Серафимовича.

Платон Каратаев совсем фольклорен, он состоит из одних пословиц.

Интересно сравнить его со злыми, недоверчивыми, не говорящими пословицами мужиками из «Утра помещика».

По счету Тихона Полнера на 1821 печатную страницу «Войны и мира» едва наберется 150 страниц, отведенных на народ (в счет входит и убийство Верещагина, и пожар Смоленский, и Богучаровский бунт).

Поэтому исторический материал гуще всего использован Толстым в изображениях битв, особенно в Бородине, вообще во всей линии Наполеона и, в частности, в описании поездки Балашева с мирными предложениями.

К разбору методов использования исторического материала в этом куске мы и приступаем.

Характеризуя приемы Л. Н. Толстого, мы всегда должны отмечать то, что прием изменяется не только в пределах творчества одного писателя, но и в пределах одного произведения. Как я уже неоднократно указывал в своих прежних книгах, классическим примером может служить появление психологии у Дон Кихота Сервантеса. В этом романе двойственность материала, т. е. эксцентрика выходок сумасшедшего и нанизывание мудрых изречений, в результате создало то, что называется «сложным психологическим типом».

Способ использования исторического материала подвергался в «Войне и мире» сложному изменению. Можно сказать, что дело, грубо говоря, сводилось к увеличению деформации материала. В самых ранних примерах применения исторического материала – материал почти совершенно не деформирован, а только развернут.

Типичным примером может быть описание начала Аустерлицкого боя у Михайловского-Данилевского и у Толстого.

Изменение, которое претерпел здесь материал, сводится к введению характеристики Наполеона, к описанию его наружности. (В дальнейшем в отрывок вводится проходящая деталь Наполеона: его белые руки.) В то же время точечные моменты источника преобразуются в линейные моменты художественной прозы: развернут упомянутый историком туман, дано описание солнца. Может быть, этот нажим на солнце был вызван тем, что солнце Аустерлица поговорный образ, образ, имеющий на себе ударение… Смысл сражения Толстым в данном случае не развернут, может быть, потому, что военная теория Толстого еще не вылилась в окончательную форму, а может быть, потому, что случай Аустерлица чрезвычайно не подходит к толстовским выкладкам.

Наполеон разбил русских, как хотел, т. е. план битвы был в продолжение битвы выполнен. У Толстого от этого осталось воспоминание в виде беглой фразы: «его предположения оказывались верными».

У Михайловского-Данилевского есть место, которое Толстой использовал дважды, как видно из приводимой ниже сводки. Средина отрывка (о наполеоновском плане) выпала у Толстого. Исторический материал оказался неудобным для деформации, а кроме того, метод деформации еще не был хорошо разработан Толстым. Впоследствии Толстой обрабатывал эту вещь чисто стилистическими приемами и добился нужного ему эффекта.

Во втором использовании прилагаемого отрывка разведка передана герою, герою романному, т. е. мы имеем довольно обычный прием исторического романиста.

Несколько сложнее переработка материала в отрывке с фразой Кутузова: «Я подожду». Здесь, при сличении, сразу бросается в глаза то, что отрывок художественной прозы значительно длиннее того исторического материала, который лег в его основу. Происходит это от следующих причин. Обычно Толстой в отдельном отрывке до конца использует определенное сравнение или противоположение. Так, например, сцена битвы и атаки Ростова построена на охотничьей терминологии. Прилагаемый же отрывок основан на противопоставлении молодости государя и его свиты и старости Кутузова, причем противоположение дается четыре раза. Кроме того, мы имеем развертывание картинное, довольно любопытное. Вообще, как я уже отмечал, Л. Н. располагал не очень большим количеством исторических деталей. И исторические детали у него обычно, раз попадая в поле его зрения, используются им уже до конца.

Любопытно отметить поэтому, что, желая выбрать у него детали, всякий исследователь указывает на одни и те же, потому что они выгодно расположены, и исследователь оказывается в роли читателя; они так и поставлены, чтобы он их заметил. В этом отношении Толстой напоминает Наполеона, который в данном участке боя, который ему нужен, имел всегда превосходство сил, если даже общее взаимоотношение сил воюющих сторон складывалось не в его сторону. В этом отношении Л. Н. использует деталь белых австрийских мундиров. До этого он использовал их уже три раза: первые два раза использована странность мундира белого среди черных, а в третий – впечатление резюмируется как разноцветность.

По широкой, обсаженной деревьями, большой, бесшоссейной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью ехала высокая голубая венская коляска цугом. За коляской скакали свита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрийский генерал о чем-то тихо говорили, и Кутузов слегка улыбнулся, в то время как, тяжело ступая, он опускал ногу с подножки, точно как будто и не было этих 2000 людей, которые не дыша смотрели на него и на полкового командира (Война и мир. Т. I. С. 110).

– А другой-то, австрияк, с ним был, словно мелом вымазан. Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят!

– Что, Федешоу… – сказал он, – что ли, когда сражения начнутся, ты ближе стоял. Говорили все, в Брунове сам Бунапарте стоит (Т. I. С. 114).

…По дороге из Працена скакал как бы эскадрон разноцветных всадников. Два из них крупным галопом скакали рядом впереди остальных. Один был в черном мундире с белым султаном на рыжей энглизированной лошади, другой – в белом мундире на вороной лошади. Это были два императора со свитой. Кутузов, с аффектацией служаки, находящегося во фронте, скомандовал «смирно» стоявшим войскам и, салютуя, подъехал к императору (Т. I. С. 262).

Кроме того, Толстой в конце отрывка изменяет или, вернее, углубляет смысл фразы Кутузова, подчеркивает ее мимикой и интонацией Кутузова и мимикой государя. Появляется второй план действия; и то, что для Михайловского-Данилевского лицо, для Толстого – маска.

КУТУЗОВ И РАЗГОВОР ЕГО С АЛЕКСАНДРОМ

У Михайловского-Данилевского:

В десятом часу прибыли на поле сражения император Александр и Франц. Государя сопровождали генералы: Сухтелен и граф Аракчеев, генерал-адъютанты: граф Ливен, Винценгероде и князь Гагарин, тайные советники: князь Чарторижский, граф Строганов и Новосильцев. Подъехав к Кутузову и видя, что ружья стояли на козлах, император Александр спросил его: – Михайло Ларионович, почему не идете вы вперед? – Я поджидаю, – отвечал Кутузов, – чтобы все войска колонны пособрались. – Император сказал: – Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки. – Государь, – отвечал Кутузов, – потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете. – Приказание было отдано. Войско начало становиться в ружье и пр. (Михайловский-Данилевский. Указ. соч. С. 155).

У Л. Толстого:

На Ольмюцком смотру он был величавее, здесь он был веселее и энергичнее. Он несколько разрумянился, прогалопировав эти три версты, и, остановив лошадь, отдохновенно вздохнул и оглянулся на такие же молодые, такие же оживленные, как и его, лица своей свиты. Чарторижский, и Новосильцев, и князь Волконский, и Строганов, и другие, все богато одетые, веселые молодые люди на прекрасных, выхоленных, свежих, только что слегка вспотевших лошадях, переговариваясь и улыбаясь, остановились позади. Император Франц, румяный длиннолицый молодой человек, чрезвычайно прямо сидел на красивом вороном жеребце и озабоченно и неторопливо оглядывался вокруг себя. Он подозвал одного из своих белых адъютантов и спросил что-то. «Верно, в котором часу они выехали», – подумал князь Андрей, наблюдая своего старого знакомого, с улыбкой, которую он не мог удержать, вспоминая свою аудиенцию. В свите императоров были отборные молодцы-ординарцы, русские и австрийские, гвардейских и армейских полков. Между ними велись берейторами в расшитых попонах красивые запасные царские лошади.

Как будто через растворенное окно вдруг пахнуло свежим полевым воздухом в душную комнату, так пахнуло на невеселый кутузовский штаб молодостью, энергией и уверенностью в успехе от этой прискакавшей блестящей молодежи.

– Что же вы не начинаете, Михаил Ларионович, – поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.

– Я поджидаю, ваше величество, – отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.

Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая вид, что он не расслышал.

– Поджидаю, ваше величество, – повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа в то время, как он говорил это «поджидаю»). Не все колонны еще собрались, ваше величество.

Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему, он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцева, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.

– Ведь мы не на Царицыном лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, – сказал государь, снова взглянув в глаза императору Францу, как бы приглашая его если не принять участия, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал.

– Потому и не начинаю, государь, – сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что-то дрогнуло. – Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде и не на Царицыном лугу, – выговорил он ясно и отчетливо.

В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. «Как он ни стар, он не должен бы, никак не должен бы говорить эдак», – выразили эти лица.

Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, с своей стороны, почтительно нагнул голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.

– Впрочем, если прикажете, ваше величество, – сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала (Война и мир. Т. I. С. 262–263).

Знаменитая сцена попытки атаки под предводительством Болконского сделана тоже по материалам Михайловского-Данилевского и, так сказать, инсценирована Толстым увеличением количества деталей. Эта сцена, вероятно, и вызвала появление фамилии Волконских (Болконские в романе); к ней мы подготовлены автором мечтою Андрея о Тулоне, и здесь, в сущности говоря, и должен был быть конец эпизодической роли Болконского.

Действия и интонация Кутузова детализированы и остранены. Кутузов мычит и шепчет.

Андрей кричит детски-пронзительно и с наслаждением слушает свист пуль; его эмоция представляет обычное остранение храбрости. Таким образом, в этих примерах мы видим сложную психологизацию исторического события, но не видим еще последовательно проведенной деформации материала и изменения смысла событий.

…Громады французов валили на высоты с разных сторон. Кутузов понесся вперед и был ранен пулею в щеку. Император Александр послал ему лейб-медика Виллие.

– Поблагодари государя, – сказал Кутузов врачу, – доложи, что моя рана не опасна, но смертельная рана вот где, – прибавил он, указывая на французов.

Неприятели были так близко, что Кутузов мог видеть лица их. Облитый кровью, под пулями отдавал он приказания, слабо внимаемые в суматохе. Австрийский генерал Юрчек, шефы малороссийского гренадерского полка Берг и новгородского Репнинский были ранены. Любимый зять Кутузова флигель-адъютант граф Тизенгаузен, с знаменем в руках, повел вперед один расстроенный батальон и пал, пронзенный насквозь пулей…

…В то время, когда приехал к нему Кутузов с дежурным генералом князем Волконским, бригада графа Каменского была опрокинута. Князь Волконский схватил знамя Фанагорийского полка, велел бить сбор и устроил бригаду. Яростно атаковала она неприятеля, причем Фанагорийский полк взял два орудия, но вновь обращена назад, с потерю отбитых у французов пушек, и опять собрана князем Волконским (Михайловский-Данилевский. Указ. соч. С. 157–159).

Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. ¹⁾Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него. – Вы ранены? – спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.

– Рана не здесь, а вот где, – сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. – Остановите их, – крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.

Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.

… – Остановите этих мерзавцев, – задыхаясь проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.

Французы атаковали батареи и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший со знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат. Солдаты без команды стали стрелять.

– Ох! – с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. – Болконский, – прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, – что же это?

Но прежде, чем он договорил эти слова, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступившие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.

– Ребята, вперед! – крикнул он детски-пронзительно. – «Вот оно», – думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.

– Ура! – закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненною уверенностью, что весь батальон побежит за ним.

Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его (Война и мир. Т. I. Гл. XVI. С. 266).

Близкое следование материалу и последующая психологизация его – вот способ отношения Толстого к своему материалу в это время.

Толстой обычно (в начале романа) пользуется источником подряд и не изменяет его мизансцен.

Пользование Тьером такое же, как и Михайловским-Данилевским. Нужно запомнить это место, чтобы потом сравнить его с последующим использованием материала.

Нарастание деформации исторического материала по мере развития романа очень любопытно и сравнительно компактно. Его можно проследить по тому, как Толстой использовал или, вернее, как он изменял пользование одного из своих основных источников – Тьера. Первоначально Тьер был для него исторический источник, впоследствии Тьер сделался объектом полемических выпадов и традицией, подлежащей разрушению. Вот первое упоминание о Тьере:

Тут произошла та атака, про которую Тьер говорит:

«Les russses ses se conduisirent vaillamment, et chose rare à la guerre, on vie deux masses d’infanterie marcher résolument l’une contre l’autre sans qu’aucune des deux céda avant d’être abordée»; а Наполеон на острове святой Елены сказал: «Quelques bataillons russes montrèrent de l’intrépidité» (Война и мир. Т. I. С. 176).

Теперь посмотрим психологизацию Тьера.

Толстой все время пользуется готовыми ситуациями французского текста: Буксгевден стоит, Милорадович молчит, Дохтуров внимателен и т. д., только психологизует их.

Наибольшее совпадение дает сцена разговора Наполеона с пленными русскими офицерами. Здесь снижение исторического материала дано только прилагательными и иным построением фразы. Вместо «смело, но выразительно» ответил Сухтелен оказалось «проговорил обрывающимся голосом Сухтелен».

Это место, как видите, целиком исторично. Способ его включения и метод обработки довольно традиционен. Но не традиционно равнодушие Андрея к Наполеону.

Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле, и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека – jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.

– Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? – обратился он к нему, – как вы себя чувствуете, mon brave?

Несмотря на то что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему (Т. I. С. 279).

Место это повторяет встречу Наполеона с раненым Андреем. Сама встреча традиционна, такие мы знаем у Р. Зотова и Ф. Булгарина, традиционна и фраза Наполеона: «Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и свезти на перевязочный пункт». Это место повторяет аналогичное положение Петра Выжигина перед Наполеоном в записи Фаддея Булгарина.

Адъютант, отведите этого храброго и благородного офицера к доктору Ларрею, чтобы он осмотрел его рану… (Петр Иванович Выжигин, нравоописательный исторический роман XIX века Фаддея Булгарина. СПб., 1831. Т. III. С. 148).

Ново здесь только отсутствие реплики Андрея. Я не думаю, конечно, что Лев Толстой заимствовал сцену у Ф. Булгарина. Но он принужден был, по законам жанра, осуществить эту типовую сцену, по-своему переработав ее.

Бытовой материал для Толстого, в частности изображение дворянской жизни в Москве, не подвергался у Льва Николаевича сильным изменениям. Та ирония, которую он вкладывал в свои описания, не идет выше и дальше иронии мемуаристов. Известия о поражении под Аустерлицем даны по Жихареву. Введено только ироническое замечание о причине выбора Багратиона как героя.

На другой день, 3‑го марта, во 2‑м часу пополудни, 250 человек членов Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких-нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось все, что было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как-то: граф Растопчин, Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, гр. Марков, князь Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреевич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно и потому лучше молчать. Но через несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты, появились и тузы, дававшие мнение о клубе, и все заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пржебышевского и француза Ланжерона, неспособности Кутузова и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве и был чужой. В лице его отдавалась должная честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского похода с именем Суворова. Кроме того, в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.

«Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l’inventer», – сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шепотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром.

По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Растопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем идти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише. Со всех сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненный в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед (Война и мир. Т. II. С. 12–13).

…В Английском клубе заметили, что некоторые notabilités, например князь Ю. В. Долгорукий, П. С. Валуев, генерал Марков и др., как-то все особятся и долго о чем-то втихомолку рассуждают. Многих ежедневных посетителей Английского клуба вовсе не видно. И. И. Дмитриев, Карамзин и князья Оболенские вечера проводят у князя Андрея Ивановича Вяземского; Ю. А. Нелединский и Обрезков тоже там (Записки Жихарева. С. 105–106).

…Я сегодня воспользовался воскресеньем и объездил почти всех знакомых, важных и неважных, и у всех только и разговору слышал, что о Багратионе. Сказывали, что генерал Кутузов доносил о нем в необыкновенно сильных выражениях. Кажется, что мы разбиты и принуждены были ретироваться по милости наших милых союзников; но там, где действовал один, и в самой ретираде войска наши оказали чудеса храбрости. Так и должно быть (Записки Жихарева. С. 112).

…Старички, которые руководствуют общим мнением, пораздумали, что нельзя же, чтобы мы всегда имели одни только удачи; не даром есть поговорка: «лепя, лепя и облепишься», а мы лепим более сорока лет и, кажется, столько налепили, что Россия почти вдвое больше стала (Записки Жихарева. С. 112).

Граф Растопчин говорит, что русская армия такова, что ее не понуждать, а скорей сдерживать надобно, и если что может заставить иногда страшиться за нас, так это одна ее излишняя храбрость и даже запальчивость. Он уверяет, что нашим солдатам стоит только сказать перед сражением: «За бога, царя и святую Русь», чтобы они без памяти бросились в бой и ниспровергли все преграды; но что с французами и немцами надобно говорить умеючи. Так, Генрих IV говаривал первым: «Господа, вы французы, и неприятель перед вами»; а с последними генерал Цитен рассуждал: «Государи мои, сегодня у нас сражение, следовательно, все должно идти как по маслу». Suum cuique. Балагур! (Записки Жихарева. С. 101.)

Совершенно не деформирован материал праздника в честь Багратиона; изменение зависит только от введения романных героев в исторические события; причем романные герои не действуют во время введения исторического материала. Происходит только персонализация истории и усвоение определенных поступков героями романа. Так, например, старый граф Ростов оказывается устроителем вечера.

Несколько усилено, сравнительно с мемуаристами, снижение образа Багратиона – подчеркиванием в его фигуре наивно-праздничного.

Отдельные, точно взятые из истории, мотивы используются и обыгрываются, как сказал бы сейчас кинематографист, в личных отношениях героев. Так, с следующей главы, сунутый в руку гостю экземпляр стихотворения потом служит причиной ссоры между Пьером и Долоховым, с некоторыми изменениями, правда, смысла источника, так как факта выдачи текста кантаты почетным гостям и намека на оскорбление в том, что Долохов взял чужой листок, мы не находим в обстановке вечера, где кантата Кутузова раздавалась всем гостям. Здесь романисту понадобилось как-нибудь вплести исторический момент или, вернее, бытовую деталь в сюжетное построение для того, чтобы она не казалась лишней, чтобы подробность подчинилась генерализации:

 
Гость: – Благодарю за угощенье
За ласку и за все про все. —
Мысль хороша, но исполненье (в сторону)
Мне кажется ни то, ни се.
 

Из оперы «Откупщик-хлебосол».

Конечно, князь Багратион не только сказать, но и подумать этого не может. Прием торжественный, радушие небывалое, энтузиазм неподдельный и угощение подлинно на славу: вот что вчера встретил желанный гость в Английском клубе.

Стол был накрыт кувертов на 300, т. е. на все число наличных членов клуба и 50 человек гостей; убранство великолепное, о провизии нечего и говорить. Все, что только можно было отыскать лучшего и редчайшего из мяса, зелени, вин и плодов, – все было отыскано и куплено за дорогую цену; а те предметы, которых по раннему времени года у торговцев в продаже не было, доставлены богатыми владельцами из подмосковных оранжерей бесплатно: все наперерыв старались оказать чем-нибудь свое усердие и участие в угощении.

Ровно в два часа пополудни (обыкновенное время обедов в клубе) приехали: князь Багратион, градоначальник и генерал-адъютант Уваров и вместе вошли в большую гостиную. Члены клуба, жадничая увидеть ближе героя, так столпились вокруг его и в дверях, что старшины, предшествовавшие ему и градоначальнику по обязанности, в качестве хозяев насилу могли проложить им дорогу.

Князь Багратион имеет физиономию чисто грузинскую: большой с горбинкой нос, брови дугой, глаза очень умные и быстрые; но в телодвижениях он показался мне не очень ловким.

Лишь только отворили двери в столовую, оркестр заиграл тот же вечный польский, которым всегда начинаются танцы в Благородном собрании: «Гром победы, раздавайся», а старшины поднесли князю на серебряном подносе приветные стихи и тотчас же потом начали раздавать, или, вернее, совать в руки прочим присутствующим. Мне досталось три экземпляра этого высокопарного произведения Николаева, в котором, разумеется, не обошлось без Тита, Цезаря, Алкида и прочих нехристей. Вот последние стихи:

 
Славь тако Александра век
И охраняй нам Тита на престоле.
Будь купно страшный вождь и добрый человек,
Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле.
Да, счастливый Наполеон,
Познав чрез опыты, каков Багратион,
Не смеет утруждать Алкидов русских боле.
 

За обедом князь сидел между двумя Александрами: А. А. Беклешовым и А. Л. Нарышкиным. За Нарышкиным особенно ухаживали князья Цицианов и Грузинский и В. А. Всеволожский, потчевая его то тем, то другим, и надо ему отдать справедливость, что он не обижал отказом. С Уваровым не расставался красавец-генерал, князь Андрей Иванович Горчаков, племянник Суворова, командующий здесь каким-то полком, чуть ли не Нашебургским.

С третьего блюда начались тосты, и когда дежурный старшина, бригадир граф Толстой, вставая провозгласил: «Здоровье государя императора», все, начиная с градоначальника, встали с мест своих, и собрание разразилось громким «ура», что, кажется, встрепенулся бы и мертвый, если б в толпе этих людей, одушевленных такою живою любовью к государю и отечеству, мог находиться мертвец. За сим последовал тост в честь князя Багратиона, и такое же громкое «ура» трижды опять огласило залу. Но вместе с этим «ура» грянул хор певчих, и вот раздалась, наконец, кантата Павла Ивановича Кутузова:

 
Тщетны Россам все препоны;
Храбрость есть побед залог;
Есть у нас Багратионы:
Будут все враги у ног.
 

В продолжение пения этих комплетцов, как называл их умный циник З. Н. Поснецов (вместо куплетцов), сочинитель поминутно вскакивал из‑за стола, подбегая то к градоначальнику, то к князю Багратиону и к другим начальным лицам и оделял всех, кто только попадался под руку, экземплярами своей кантаты. Простодушный старец Бабенов, которому достался также экземпляр этой кантаты, прочитывая ее несколько раз, никак не мог вразумиться, кому именно принадлежат эти ноги, у которых будут враги, упоминаемые в последнем куплете, и адресовался к многим с просьбой разрешить его недоумение.

«Тут нечего и думать», – преважно заметил ему красноносый весельчак Дружинин, и смысл этого стиха (будут все враги у ног) есть тот, что все враги будут побеждены нами, т. е. русскими. Конечно, автор мог бы сказать это яснее: «будет враг у наших ног», но как быть? В пылу поэтического вдохновения немудрено ошибиться выражением. Ай-да толки! Вот что значит пересыпать из пустого в порожнее.

Между тем тосты продолжались: сперва в честь почтенного начальника Александра Андреевича, А. Л. Нарышкина и генерал-адъютанта Уварова, потом некоторых других почтенных москвичей: князя Долгорукова, Апраксина, Валуева и многих других и, наконец, старшин клуба и всех его членов. Эти тосты были причиною, что многие нечувствительно понаклюкались. По окончании обеда гости перешли в гостиную, и там старшины объявили князю Багратиону, что он единогласно и без баллотировки избран членом клуба в воспоминание того дня, в который он осчастливил клуб своим посещением.

Этой церемонии я не видел, потому что в гостиную попасть не мог et pour cause.

Многие уверяли, что генерал Уваров прислан от государя с секретным поручением узнать мнение московской публики насчет несчастного Аустерлицкого сражения и делаемых приготовлений к новой войне с французами. Не думаю: это просто пустые разглагольствования. Государь, вероятно, знает и без того, что мнение Москвы состоит единогласно в том, чтобы не иметь никакого мнения, а делать только угодное государю, в полной к нему доверенности (Записки Жихарева. С. 162).

3‑го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривающих голосов, и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились в мундирах, фраках и еще кое-кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудреные, в чулках и башмаках, ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди, с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей, преимущественно молодежи, в числе которых были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что все-таки за нами будущность…

Пьер, одетый по-модному, но с грустным и унылым видом ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования, с рассеянной презрительностью обращался с ними.

По годам он бы должен был быть с молодыми, но по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому. Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Большие кружки составлялись около графа Растопчина, Валуева и Нарышкина. Растопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.

Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга для того, чтобы узнать мнение москвичей об Аустерлице.

В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании Австрийского военного совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видно, и этому нетрудному искусству – кричать по-петушиному – не мог выучиться у Суворова: но старички строго посмотрели на шутника, давая ему тем почувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить про Кутузова.

Граф Илья Андреевич Ростов озабоченно, торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно одинаково здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и, изредка отыскивая глазами своего стройного молодца-сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым он недавно познакомился и знакомством которого он дорожил. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохова.

– Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком… вместе там… вместе геройствовали… А, Василий Игнатьич… здорово, старый, – обратился он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как все зашевелилось, и прибежавший лакей с испуганным лицом доложил: «Пожаловали».

Раздались звонки: старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной, у дверей залы.

В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе, с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире, с русскими и иностранными орденами и с георгиевской звездой на левой стороне груди. Он, видимо, сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, что невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что-то наивно-праздничное, дававшее в соединении с его твердыми, мужественными чертами даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтобы он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и, наконец, Багратион все-таки прошел вперед. Он шел, не зная, куда девать руки, застенчиво и неловко по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и, не дождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреевич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: «Пусти, mon cher, пусти, пусти», протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почтеннейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреевич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтобы он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно обеими руками взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так идти к столу) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», – как будто сказал Багратион и, устремив усталые глаза на бумагу, стал читать со сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.

 
        Славь тако Александра век
И охраняй нам Тита на престоле.
Будь купно страшный вождь и добрый человек,
Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле.
        Да, счастливый Наполеон,
Познав чрез опыты, каков Багратион,
Не смеет утруждать Алкидов русских боле…
 

Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: «Кушанье готово». Дверь отворилась, загремел из столовой польский: «Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый Росс», и граф Илья Андреевич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров – Беклешова и Нарышкина, – что тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее – поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.

Перед самым обедом граф Илья Андреевич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреевич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.

Граф Илья Андреевич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угощал князя, олицетворяя в себе московское радушие.

– Здоровье государя императора! – крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажнились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: «Гром победы, раздавайся». Все встали с своих мест и закричали «ура», и Багратион закричал «ура» тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из‑за всех 300 голосов. Он чуть не плакал. «Здоровье государя императора, – кричал он, – ура!» Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться и, улыбаясь своему крику, переговариваться. Граф Илья Андреевич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки, и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона, и опять голубые глаза графа увлажнились слезами; «ура» опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова:

 
Тщетны Россам все препоны,
Храбрость есть побед залог,
Есть у нас Багратионы,
Будут все враги у ног и т. д.
 

Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых все больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и, наконец, отдельно, за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался (Война и мир. Т. II. С. 12–17).

Нова вся эта сцена только благодаря композиционной обработке. Л. Толстой не только ввел в нее своих героев, но и дал им другое действие, сцена остранена мыслями Пьера об измене жены, его колебаниями перед вызовом.

Глава восьмая. Деформация исторического материала в романе

Рассматривая источники «поездки Балашева» и толстовский текст ее, мы видим, что материала стало больше, Толстой уже начал сводить источники, контаминировать их. Одновременно изменялся и способ использования источника.

Толстовское отношение к истории изменилось, он начал борьбу с ее традиционными построениями.

Начало «поездки» как будто представляет переходный этап от манеры «Аустерлица» к новой манере. Развертыванию подвергается все тот же Михайловский-Данилевский, но установка автора дана на снижение исторической фразы.

Михайловский-Данилевский:

…Скучая однообразно жизнью, генерал-адъютанты просили его величество удостоить своим присутствием приготовленный ими в тот день бал в Закрете, ¹⁾загородном доме Бенигсена. Во время бала приехал курьер с донесением, ²⁾что неприятели наводят мосты на Немане. ³⁾Министр полиции Балашев, к которому явился курьер, тихонько доложил государю о полученном известии. Император приказал Балашеву хранить его в тайне. Бал длился еще около часа. Никто не догадывался о важности привезенного донесения.

Большая часть ночи с 12 на 13 проведена государем в трудах и без сна. Ему одному предлежало подъять исполинское бремя защиты империи и прав человечества.

…13‑го июня в 10 часов вечера император велел позвать к себе Балашева и сказал ему:

«Ты, верно, не ожидаешь, зачем я тебя призвал. Я намерен отправить тебя к Наполеону. Я сейчас получил донесение из Петербурга, что нашему министерству иностранных дел прислана нота от французского посла графа Лористона, с изъяснением, что неотступное требование паспортов князем Куракиным для выезда из Франции принимается за разрыв и вследствие того дано приказание Лористону просить пропусков и ехать из России.

Итак, в первый еще раз я вижу причину, хотя весьма слабую, которою пользуется Наполеон, как предлогом к войне, но и та ничтожна, потому что князь Куракин требовал паспортов сам собою, не имея от меня на то повеления. Он видел, что все едут из Парижа, и Наполеон, и Мааре, и заключая, что после них не от кого будет получить паспорта, настоятельно требовал его прежде отъезда Наполеона.

Наполеон прислал ко мне своего генерал-адъютанта графа Нарбонна, который когда-то был военным министром; в соответственность сего я решился отправить тебя. Хотя, впрочем, между нами сказать, я не ожидаю от этой посылки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы. Я дам тебе письмо к Наполеону. Будь готов к отъезду».

Во втором часу пополуночи государь опять послал за Балашевым, прочитал ему свое письмо к Наполеону и, отдавая оное, велел сказать Наполеону словесно, что если он намерен вступить в соглашение, то переговоры могут тотчас же начаться, однако, с одним непременным условием, чтобы армии его отступили за нашу границу. ⁴⁾ – В противном случае, – присовокупил государь, – даю Наполеону обещание: пока хоть один вооруженный француз будет в России, не говорить и не принимать ни одного слова о мире (Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны. Ч. I. С. 168–172).

Л. Толстой:

После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал-адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал-адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал-адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее была приятна государю, была приглашена быть хозяйкой бала. Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13‑го июня был назначен бал, обед, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, ¹⁾загородном доме графа Бенигсена.

В тот самый день, в который Наполеоном ²⁾был отдан приказ о переходе через Неман и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена – на бале, даваемом генерал-адъютантами.

Государь не танцевал; он стоял в дверях и останавливал то тех, то других теми ласковыми словами, которые он один только умел говорить.

…³⁾При начале мазурки Борис видел, что генерал-адъютант Балашев, одно из ближайших лиц к государю, подошел к нему и не придворно остановился близко от государя, говорившего с польской дамой. Поговорив с дамой, государь взглянул вопросительно и, видно поняв, что Балашев поступил так только потому, что на это были важные причины, слегка кивнул даме и обратился к Балашеву. Только что Балашев начал говорить, как удивление выразилось на лице государя. Он взял под руку Балашева и пошел с ним через залу, бессознательно для себя расчищая с обеих сторон сажени на три широкую дорогу сторонившихся перед ним. Борис заметил взволнованное лицо Аракчеева в то время, как государь пошел с Балашевым. Аракчеев, исподлобья глядя на государя и посапывая красным носом, выдвинулся из толпы, как бы ожидая, что государь обратится к нему. (Борис понял, что Аракчеев завидует Балашеву и недоволен тем, что какая-то, очевидно, важная, новость не через него передана государю.)

Но государь с Балашевым прошли, не замечая Аракчеева, через входную дверь в освещенный сад. Аракчеев прошел шагах в двадцати за ними.

Пока Борис продолжал делать фигуры мазурки, его не переставала мучить мысль о том, какую новость привез Балашев и каким бы образом узнать ее прежде других.

В фигуре, где ему надо было выбирать даму, шепнув Элен, что он хочет взять графиню Потоцкую, которая, кажется, вышла на балкон, он, скользя ногами по паркету, выбежал в входную дверь в сад и, заметив входящего с Балашевым на террасу государя, приостановился. Государь с Балашевым направились к двери. Борис, заторопившись, как будто не успел отодвинуться, почтительно прижался к притолке и нагнул голову.

Государь с волнением лично оскорбленного человека договаривал следующие слова:

⁴⁾  – Без объявления войны вступить в Россию! Я помирюсь только тогда, когда ни одного вооруженного неприятеля не останется на моей земле, – сказал он.

Как показалось Борису, государю приятно было высказать эти слова, он был доволен формой выражения своей мысли, но был недоволен тем, что Борис услыхал их.

– Чтоб никто не знал! – прибавил государь, нахмурившись.

Борис понял, что это относилось к нему, и, закрыв глаза, слегка наклонил голову. Государь опять вошел в залу и еще около получаса пробыл на бале.

Борис первый узнал известие о переходе французскими войсками Немана и, благодаря этому, имел случай показать некоторым важным лицам, что многое, скрытое от других, бывает ему известно, и через то имел случай подняться выше во мнении этих особ (Т. III. С. 10–12).

Итак, мы видим, что кусок построен на материале книги Михайловского-Данилевского.

Роман развертывает упоминание историка о том, что извещение о вторжении Наполеона в Россию было получено во время бала.

Для ввода сообщения в роман использовано подслушивание Бориса. Элен, приехавшая неизвестно для чего в Вильно, также служит для пришивания отрывка к личной линии в романе.

Использование Борисом сведений для поднятия мнения о себе служит той же цели и одновременно дает или должно давать историческое событие в сниженном бытовом плане. Ту же роль играет злоба Аракчеева. Благодаря «слушателю» Толстой может дать разговор государя с пропуском, т. е. только конец.

Пропущенное место использовано дальше в разговоре Балашева с Наполеоном. «Изречение» Александра дается, таким образом, сразу и получает акцент. После этого оно обращается в проходящий мотив.

Для удобства подачи материала фраза рождается тут же на балу, а не при втором приходе Балашева. Что же касается бала, то он играет роль «второго действия». Сочетание бала с сообщением о войне и смерти выгодно для романиста. Толстой использовал материал исторический, но у Загоскина в «Рославлеве» известие о войне приходит в поместье тоже во время бала. Толстой, вводя бал исторически, его конкретизирует и развивает, так как исторический материал совпал с требованием жанра.

В другом месте Толстой уже с чистым произволом художника монтирует смерть старика Безухого с балом у Ростовых.

Зато выкинут из описания бала сюжетно не увязывающийся случай с падением построенной колоннады. Не привожу этой истории, чтобы не загромождать текста.

От изучения Шишкова получил Толстой указание о значении фразы Александра, о влюбленности императора в нее.

Фраза эта в дальнейшем использована Толстым чрезвычайно характерно. Заметив ее невключенность в письменную ноту, он работает все время на то, что Балашев хочет ее передать и не может. Унижение Балашева впоследствии все время Толстым преувеличивается, а возможность произнести «исторические слова» дает расстояние между положением Балашева (фактом) и изречением. Изречение Александра и история его передачи как бы персонализируют ту борьбу, которую ведет Толстой против строя обычной истории.

Вообще же прием Толстого состоит в том, что он, передавая событие, доказывает, что оно произошло совершенно не так или вовсе не произошло.

Любопытно отметить, что фраза Александра, как это видно из текста Тьера, очевидно, была передана.

Но непереданной она нужней Л. Толстому. Повторяясь, она все время остраняется и играет ту же роль, как характеристика Мюрата, к которой мы сейчас перейдем.

* Здесь и в дальнейшем мы даем толстовские подстрочные переводы французских фраз для того, чтобы можно было их сравнить с источниками, переведенными на русский язык.

Построение этого отрывка и построение в нем исторического материала ясно из одного сопоставления текстов.

Во-первых, описание костюма Мюрата, достаточно характерное само по себе, остранено повторением четыре раза. Также повторяются (19 раз) выражения «король», «королевский» и т. д.

Теза доказывается Толстым здесь та, что Мюрат не настоящий король; здесь обычный толстовский, очень архаичный, легитимизм. Прием, которым доказывается теза, двойной.

Во-первых – повторение и усиление. Перья и костюм, расшитый золотом, обращены в браслеты, перья и ожерелья.

Во-вторых – апсихологизм Мюрата. В источниках Мюрат хитрит. Хитрость Мюрата мог знать и Толстой, хотя бы по письмам Билибина. Но здесь Толстой этого не знает, у него Мюрат имеет внешнее проявление эмоций, но не имеет вообще эмоций.

Он не только не хитрит, он даже не думает, не переживает, он только телесно подражает выражению разных эмоций.

Этот прием для Толстого вместе с повторением – основной. На нем построен Наполеон, и вообще это прием отрицательной характеристики у Толстого.

В приведенном отрывке интересно введение характеристики маршала Даву.

Она и желание усилить унижение Балашева, которое должно, вероятно, контрастировать с будущим торжеством Александра, сгустили краски отрывка. Не вошла в отрывок суровая любезность Даву (предоставление квартиры). Обстановка Даву сделана еще суровей, чем в источниках. Прибавлен сарай при избе, причем неудобность помещения (о котором нет упоминания в источниках) специально оговорена как характеристика Даву. Перейдем к свиданию с Наполеоном.

Речь Наполеона перед Балашевым построена Толстым по материалу целиком.

Здесь мы видим следующую обработку:

1) Введено телесное проявление эмоций Наполеона, описано, как он выглядит тогда, когда говорит.

Деталь дрожащей икры введена с чуть пародийным переводом.

«La vibration de mon mollet gauche est un grand signe chez moi» – не обязательно переводить: «движение левой икры у меня – великий признак».

Здесь ирония достигается переводом grand через «великий» и сопоставлением этого слова со словом «икра», да еще точно «левая», чуждым по семантическому тону. Можно было бы перевести – «важный», и смысл изменится. Менее важны жесты Наполеона с табакеркой и т. д. Дальнейшая обработка заключается в обращении фразы «каким прекрасным могло бы быть царствование Александра» через ряд повторений в припев.

Как я уже говорил, у Толстого Балашев не передает исторической фразы.

Главный же смысл толстовских переделок в том, что Наполеон, по заданию, у него говорит не то, что хотел сказать, его захватила фраза, он сердится на себя за ложь и не может удержаться.

Получается впечатление, что Наполеон хотел заключить мир, и только не сумел.

Вероятно, это связано с толстовской мыслью об обреченности Наполеона.

Нужно отметить, что в разбираемом куске Наполеон имеет психологию.

Наполеон играет с Балашевым, как лев с мышкой.

Таким образом, самое главное – недоверие, здесь от Толстого, а не от источников.

Здесь Толстой работает приемом остранения, мотивируя его эгоистическим автоматизмом Наполеона, который относится к Балашеву как к французу. Вся линия доигрывается жестом Наполеона.

В конце всего эпизода Толстой повторяет приемы «недоверия к исторической фразе».

Балашев произносит ряд острот. Толстой подчеркивает, что они не звучали в гостиной Наполеона, несколько расходясь в этом вопросе с Тьером.

Построение сцены основано также на том, что Наполеон говорит, не чувствуя собеседника. Колебание в себе, типичное для героев Толстого и являющееся его основным приемом построения психологии, отсутствует у Наполеона (толстовского).

Наполеон относится к Балашеву как к своему придворному, эта ошибка в отношении должна была, вероятно, дискредитировать Наполеона. Кульминационным пунктом отрывка и в то же время типичнейшим случаем деформации исторического материала является перенесение объектов.

Наполеон говорит фразу и щиплет за ухо не своего придворного, а Балашева, что подчеркивается: «поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала».

«Поднял руку к лицу» имеет тон оскорбления. Здесь Наполеон по воле Толстого осуществляет привычки и навыки своего двора на человеке другой среды. Это создает и увеличивает странность поступка. Таким же невероятным образом перенесена фраза: «Eh bien, vous ne dites rien admirateur et courtisan de l’empereur Alexandre», которую Наполеон в действительности сказал Коленкуру, бывшему в то время французским послом в России.

Эта историческая неточность была отмечена при появлении романа военным историком ген. Богдановичем.

Но хотя мы и согласны с автором «Войны и мира» насчет несовершенной достоверности и отсутствия здравой критики в трудах Данилевского и Тьера, однако ж, все-таки, верим им более, нежели художественному представлению, основанному на исторических документах, графа Толстого. Иначе мы бы поверили ему, что Наполеон взял за ухо прибывшего к нему в качестве доверенного лица российского монарха генерал-адъютанта Балашева.

(Наполеон, беседуя с Балашевым, взял за ухо Коленкура. «А вы что скажете, угодник императора Александра?» – сказал он ему. (Подлинная записка генерал-адъютанта Балашева, хранящаяся в архиве главного штаба).) (Богданович М. Б. За и против // Голос. 1868. № 129.)

Мне кажется, что благодаря введению в речь Наполеона «психологии», то есть благодаря созданию в его ряду своего рода причинности, отрывок не удался и читатель не принимает в целом (в этом месте) снижения Наполеона.

…Сцена приема Балашева Наполеоном и затем следующая за нею, в которой описывается послеобеденная беседа Наполеона с русским генерал-адъютантом, принадлежит к лучшим страницам романа. Несмотря на затаенное желание выставить Наполеона тщеславным и ограниченным человеком, художник граф Толстой невольно проговаривается, и Наполеон рисуется далеко не согласно с философией автора… Перед энергичной фигурой Наполеона Балашев кажется таким маленьким, в особенности во время неофициального обеда, когда Наполеон «милостиво шутит» с ним, как лев с котенком, не замечая знаменитых острот генерала насчет множества церквей в России и Испании и насчет дорог, ведущих к Москве. Описывая этот разговор с большим искусством, граф Толстой вставляет от своего лица некоторые комментарии, которыми старается опошлить Наполеона и придать мелкое значение его словам, но если эти комментарии оставить в стороне, то сцена, изображенная романистом, оставляет относительно личности Наполеона именно то впечатление, на какое мы указали… (Z. Библиография. «Война и мир» соч. гр. Толстого, т. 4, реценз. // С.-Петербургские ведомости. 1886. Апрель. № 86).

Во всем отрывке Наполеон занимает столько места, что уже как будто становится героем произведения.

Но несмотря на то что в романе уже во время его писания вошла новая композиционная задача – противопоставление Александра Наполеону, – Наполеон не связан с остальными героями романа фабульно.

Как будто остатком прежнего приема (от которого не удержался бы традиционный романист) остаются места (два) с Наполеоном перед раненым Андреем. Рана изменяет обычное восприятие и мотивирует общение героев личной линии с исторической… Особенно заметно это в описании второй встречи, где непринятие Наполеона Андреем резко контрастирует с «исторической болтовней» кавалергардов.

В дальнейшем Толстой строит еще более нетрадиционные сцены.

Балашев уехал при Борисе Трубецком, т. е. условно связан с романом.

Сцена Балашева с Наполеоном связана со сценой бала повторением обстановки (та же комната). Но Наполеон при Бородине фабульно не связан с личными линиями романа. Качественно от героев романа Наполеон отличается тем, что ему не придано психологии. По тенденции (жанровой) сцены с Наполеоном на Бородине стремятся обратиться в историческую статью, в ней появляются ссылки, это сцена с цитатами.

Удобнее всего проследить изменение метода пользования материалом у Толстого на его цитатах из Тьера. Первая цитата, как я уже указывал, просто призывает Тьера в свидетели русской славы, причем в это время скептицизм Толстого на атаку не простирается. В дальнейшем дело изменяется. Тьер становится олицетворением официальной истории. Цитаты из него (как и первая) снабжены фамилией автора (этого Толстой никогда не делает с Михайловским-Данилевским). Для удобства полемики сами показания Тьера несколько изменяются. Приведу примеры.

В последних томах своего сочинения Лев Николаевич пользует материал Тьера с упоминанием его фамилии много раз. Некоторые из этих случаев разобраны отдельно, а сейчас дам краткую сводку. Справа я привожу текст Тьера, слева – Толстого, с указанием размеров отступления от подлинника, на которые идет Толстой для дискредитации историка:

Можно подумать, что Тьер красноречиво говорит о поддельности денег. Таким образом, сама манера цитировать источник его искажает.

К этому обвинению в распространении фальшивых денег и к этой фразе Тьера Толстой возвращается несколько раз. Нужно отметить, что даже русскими военными историками, печатающимися, как говорил Толстой, иждивением правительства, обвинение Наполеона в распространении фальшивых денег поддерживалось весьма неохотно. От обвинения этого отказался, например, генерал Богданович, что вызвало ряд нападок несколько доносительного характера со стороны Липранди.

Толстой, вчитывая в Тьера определенную свою историческую концепцию и не находя ее, называет лицемерной не поддающуюся толкованию тьеровскую фразу. Два раза задевает Толстой Тьера по поводу термина «гениальный», умело остраняя показания Тьера и иронически давая понять нелепость спора о дате плана, выполнение которого привело в результате к небывалому разгрому армии.

(Тьер ничего подобного не доказывает. У Фена не 4 октября, а 16, 17 сентября. У Тьера именно начало октября, а не 15, которое есть срок предполагаемого выполнения плана. Следовательно, Толстой перевирает все цифры.)

Этот способ дискредитировать противника, оспаривая его придаточные предложения и не точно их передавая, – проявление обычного приема, и можно сказать, что неточность пересказа у Толстого была в это время правилом. Он распространил влияние одних кусков на другие, например чутье офицера Мюрата обращается у Толстого в ненавистный ему эпитет «гениальность», что после комической характеристики, даваемой несколько раз Мюрату, производит снижающий эффект.

Иногда деформация сводится к введению не существующей у источника реплики.

У Тьера Наполеон вовсе не говорит, что «это хорошо».

Ко времени деформации Тьера относится и построение толстовского Бородина, но к описанию Бородина Толстой пришел со сравнительно большим (максимальным для него) материалом. Не изменяя прием деформации, Толстой изменяет ее методы, он переводит точно, не остраняет мест подлинника повторением, но зато сталкивает цитаты, перенакапливает события вокруг Наполеона, в то же время лишая его психологии. Наполеон становится куклой, танцующей без музыки.

Комизм показа Наполеона здесь достигается путем сгущения деталей и перестановкой их, а также путем умалчивания мотивировок и выкидывания психологии.

Я должен извиниться здесь перед своим читателем в том, в чем я не виноват: в чрезвычайной трудности анализа прозы, благодаря величине объекта. В прозе определенный стилистический прием осуществляется и может быть прослежен только на большом пространстве. Выборки не достигают своей цели, потому что изолированный языковой факт выглядит иначе, чем в контексте. Самый факт непрерывности пользования Толстого литературой – парад источников, который он здесь производит, настолько характерен, что в пропуске он сильно снизил бы значение анализа. Начало Бородина открывается у Толстого описанием туалета Наполеона, причем деформация материала состоит в том, что эти процедуры исторически верны не для Бородина, а для комнатной жизни Наполеона, а странными кажутся потому, что происходят на поле битвы.

Здесь совершенно ясна тенденция автора: снижение. Для нас отрывок не вырывается из общего тона толстовской прозы. Но современники очень точно реагировали на это место почти в одинаковых выражениях.

…Но взгляд автора на Наполеона, начиная с изображения его в обнаженном виде, фыркающего под руками камердинеров, вытирающих одеколоном его тучное тело, 24 августа, и кончая описанием его фигуры в конце сражения, где он сидел на Шевардинском кургане: желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, утрирован до крайности.

Мы нисколько не сомневаемся, что приведенные факты не подлежат сомнению, но самый подбор их указывает на натяжку и лишает эти места в романе той художественной правды, которая составляет за этими исключениями отличительные черты таланта графа Толстого (Н. Л. Война и мир, т. 4. // Военный сборник. 1868. № 8. С. 114).

В видах посрамления венценосного корсиканца, силою своей творческой фантазии граф Толстой заставляет в своем романе императорского камердинера растирать эту спину накануне Бородинской битвы одеколоном и жесткими щетками (Отечественные записки. Отд. «Новые книги». 1869. Апрель. № 4. С. 295–296).

Автор представляет накануне Бородинского сражения сцену вытирания императора щетками и опрыскивания одеколоном и следующее затем одевание. Описыванием подобных подробностей граф Толстой думает, по всей вероятности, низвести Наполеона из сана великого человека на степень обыкновенного смертного и, разумеется, не достигает этой цели (Петербургская газета. 1869).

Намеренность «голого Наполеона» станет нам ясна, если мы сообразим, что хотя он и «цитатен», но цитаты перенесены в иной контекст. Наполеон обтирался одеколоном на острове св. Елены в жару, во время безделья, а не под Москвой, перед боем. Наполеон у Толстого слишком мало делает и возится с собой. Накопление забот о себе, так же как и накопление изречений, делает Наполеона комичным.

Далее идет остраненный пересказ аудиенции Наполеона с Фабвье и иронический пересказ поведения Наполеона перед портретом своего сына. Сам портрет описывается методом остранения, начиная от описания способа исполнения картины: «яркими красками написанная». Дальше остранение распространяется на титул и на сюжет картины. Дальнейшее остранение состоит в том, что Наполеон перед портретом своего сына не испытывает, по словам Толстого, никаких эмоций, а благодаря применению этого приема только телесно их имитирует. Если бы вставить сюда психологию, т. е. что Наполеон мог любить своего сына, то цель Толстого здесь не была бы достигнута.

Отрывок второй построен опять на нескольких источниках. Остранение здесь достигнуто накоплением изречений Наполеона, фактически им сказанных в разное время и в разных местах. Они скоплены в одном месте, и Наполеон обращается в какое-то собрание изречений.

Основным приемом этого отрывка и других отрывков является толстовская недоверчивость к связи Наполеона с тем, что происходит на поле сражения. Наполеон оказывается не занятым человеком, а имитирующим занятость.

В комичный мотив превращена беседа Наполеона о выдаче риса гвардии и его сомнение по поводу того, что приказание его выполнено. Здесь опять выдвинута мотивировка наполеоновского сомнения. Дело в том, что французская армия, наступая на Москву, как раз перед Москвой испытала острейшую нужду в съестных припасах, что Толстой хорошо знал по книге Липранди, находившейся у него в библиотеке. Голод во французской армии перед Москвой был сильнее, чем первое время после отступления от Москвы, и сомнение Наполеона в выдаче риса исторически вполне законно, но не соответствует художественному намерению автора, который остраняет это поведение полководца, умалчивая о мотивах поступка.

Образы, данные в этом отрывке: «игра в шахматы» и т. д. – развертываются Толстым в линии из точечных указаний истории и становятся рефреном.

В последнем отрывке любопытно выведение из автоматизации восприятия мальчика с донесением, благодаря подчеркиванию деталей: черные волосы и т. д., и комическое использование Толстым эпитета «любящий путешествовать». Эта фраза, неожиданно попадая в новый контекст, совершенно обессмысливается и производит нужное снижающее впечатление. Я не буду продолжать дальше анализа Бородина, так как русская часть описания дается Толстым в другом приеме и анализирована у меня в главе «Передача события через героя».

Любопытно отметить, однако, здесь, что Толстой подробно анализировал Бородино, дал чертеж боя и сделал ценные указания о плане Наполеона. Оценка Бородина и, в частности, указание на первоначальную позицию, которую хотели занять русские, – эта оценка получила почти единогласное признание военных авторитетов как правильная. Но, несмотря на это, Бородино все-таки литературная битва, потому что основные военные особенности боя, то есть разность поведения русских и французских солдат, разность методов тактики и стратегии, различного способа пользования пехотой и неумения русских маскировать огонь, – все это оказалось вытесненным из толстовского восприятия. В центре толстовского восприятия оказалось то, что битва заикалась – ее нерешительный характер, – который так подробно передан в тягостном ожидании Наполеона.

Перейдем к совету в Филях.

¹ Хороша ли, дурна ли моя голова, а положиться не на кого, как на нее.

Здесь описания картины далеко уходят по количеству и качеству подробностей от той, которую мог фиксировать ребенок.

Некоторая субъективность восприятия сохранена только в изображении Кутузова.

Остальные генералы даны традиционно (наружность их описана по «Военной галерее Зимнего дворца» 1844–1847 гг.).

Малашка почти не дана сама, или, вернее, дана в минимуме, количество которого, однако, достаточно для того, чтобы читатель принял мотивированный ею ракурс.

Ввод Малашки, кроме того, позволяет Толстому делать пропуск в описании.

Установка же дана не на «героя», а на материал. Фигура Малашки вызывает у нас, так сказать, условно-литературный рефлекс.

Так зритель шекспировского театра, прочтя на дощечке, выставленной на сцене, «море», если не видит, то принимает море.

Малашка не снабжена другими признаками, кроме – «младенческой наивности». Это так же условно, как образ «рассказчика новеллы». Поэтому Малашка успевает прочесть на своей печи большую сводку исторических описаний и мемуаров (Богданович, Михайловский-Данилевский, Ермолов).

Глава девятая. Язык романа «Война и мир»

I. ЯЗЫК ТОЛСТОГО

Монография об определенном произведении упирается очень часто в неразрешенность общих вопросов. Одним из самых важных предметов анализа должен был бы быть вопрос о языке романа. К сожалению, мы не имеем еще базиса, на котором можно было бы построить исследование о языке отдельного писателя, так как у нас нет объективного анализа общелитературного языка определенных участков нашей литературы. На канонизации разности лексики в связи с жанром основана поэтика времен Ломоносова. Факт, на котором базировалась эта поэтика, все еще не изжит. Жанр тесно связан с «языком». «Жанровое» единство в этом случае крепче «личного». Как известно, один писатель может писать сразу в нескольких жанрах, причем лексика в произведениях различных жанров – различна.

В своей работе профессор Гревс указывает на то, что Тургенев в своих письмах пользовался совершенно иными образами и оборотами речи, чем в своих романах. Мнение Гревса нам тут интересно как проверка определенного факта на среднем читателе.

Если мы возьмем толстовские письма, то все те образы и ту фразеологию, которую мы встречаем у Тургенева в его письмах, мы встретим у Толстого. Таким образом, при разнице характера у Тургенева и Толстого мы можем сказать, что совпадение относится к жанру или что определенные снижающие образы, вытесненные из высокой литературы того времени, жили в жанре писем.

Я не привожу этих отрывков с определением поэзии и прозы как разных способов и[зъяс]няться⁵⁷, потому что они должны были восприниматься на фоне высокой литературы и поэтому в цитате будут выглядеть неправильно.

Уже несколько раз было убедительно доказано, что различные линии гоголевского повествования, имеющие за собою различные традиции, лексически отличаются; например, «Лирическое отступление» относится к высокой ораторской речи 18 века. Язык «Переписки» Гоголя с друзьями иной, чем язык «Миргорода». Но это тот же самый язык, что язык «Арабесок», и Гоголь, как известно, хотел вставить некоторые статьи из «Арабесок» в «Переписку с друзьями»⁵⁸, т. е. для Гоголя «Переписка с друзьями» представляет собою непрерывную линию жанра, и мы имеем не изменение автора, а изменение жанра; причем автор, как мы видим, иногда оказывается жертвой жанра. И Гоголь сам несколько смущен эффектом «Переписки», он сказал не то, что хотел, потому что бытие литературного жанра в конечном счете определяет писательское сознание, не доходя целиком до его так называемой психики.

Язык Л. Н. Толстого тоже имеет несколько различных линий. Это замечал сам Л. Н., причем нужно отметить, что язык его поздних философских и богословских произведений не новый язык Льва Николаевича, а язык его старых философских рассуждений.

…Л. Д. Семенов прочел выдержку из записной книжки Льва Николаевича 1865 г. о том, что задача России – освобождение земли от частной собственности. Когда Л. Д. Семенов кончил чтение, Льву Николаевичу как будто все еще не верилось, что когда-то видел он такой сон, и он в удивлении сказал:

– Это то же самое, что я пишу теперь; тут даже – а писал я тогда скверным языком – тот же самый язык, каким я пишу теперь. Это показывает мне то, – продолжал Лев Николаевич радостным голосом, – что мы ошибаемся, представляя себе жизнь души во времени, а она одна, она вся уже есть (Гусев Н. Н. Толстой в расцвете художественного гения).

К постановке вопроса о языке «Войны и мира» мы можем только сделать несколько общих замечаний.

Первое – традиция, на которой ощущался толстовский язык, – это традиция тургеневская. Именем Тургенева упрекают обыкновенно Толстого. Женщина тургеневской языковой традиции Александра Толстая, когда ей пришлось переписывать толстовские вещи, прямо начала править их во имя Тургенева.

…Совсем неожиданно вдруг стали попадаться такие неуклюжие фразы, что я невольно вспомнила «непроходимые болота», как выразился раз о Толстом Тургенев, и не могла решиться ни переступить болота, ни передать печати в этом виде; Кузминский хотя и соглашался со мной, но считал невозможным простым смертным поправлять Толстого. Я, однако ж, настояла на своем (Толстовский музей. Т. I. С. 41⁵⁹).

Отличие толстовской речи от традиционно-литературной ощущалось и рецензентами.

…Нам кажется, что после Пушкина и Лермонтова, Гончарова и Тургенева писать порядочным слогом не большая трудность для даровитого романиста. Между тем что за язык в последнем романе г. Толстого. Речь его, там, где идет рассказ от лица самого автора, сплетается часто из нагроможденных одно на другое предложений в такие безобразные периоды, с таким частым повторением одних и тех же слов, что напоминает невольно средневековую латынь или писание наших старых приказных. Неужели после стройной и изящной речи Пушкина и Лермонтова можно опять воротиться к языку докарамзинского периода (Сын Отечества. СПб., 1870. № 3).

Причем рецензент настаивает, как видите, на традиции приказной.

Мнение, что язык Толстого плох, поддерживалось и другими рецензентами, но без указания традиций.

…Где же хваленый, блестящий слог гр. Толстого? – спросим мы каждого грамотного русского человека (Петербургская газета. 1869. № 4).

Приведем отрывок из Толстого с курсивом рецензента (Толстой. С. 46, 77).

«…Изредка он взглядывал на знакомую полку, окружающую его, и опять на свои ноги. И то и другое одинаково свое и знакомое ему».

«…Будем совсем, совсем друзьями».

Это относительно блестящего слова – совсем, совсем хорошо! (П. Рецензия на VI том «Войны и мира» // Петербургская газета. 1870. № 2).

Причем рецензент, как видите, здесь протестует против частых повторений одного и того же слова.

Щебальский в своей статье, напечатанной в «Русском вестнике», т. е. в том журнале, где был напечатан роман, протестует против толстовского слога по той же причине.

…Совершенно противоположный упрек принуждены мы сделать относительно внешней стороны романа: она положительно страдает недостатком отделки. Неправильности в слоге автора нередки, повторение сряду одного слова часто встречается (Щебальский П. Русский вестник. 1868. № 1).

Здесь мы видим явление особого характера. Толстовский язык испытывает влияние общетолстовского стилевого построения, т. е. здесь элементы композиционные прорастают в элементы бытовые. Бесконечные повторения существуют действительно, но они соответствуют стилевым заданиям автора в данном отрезке романа.

Для самого Тургенева фраза Толстого представляется чем-то искусственным.

Тургенев из Баден-Бадена писал от 6 августа 1841 года:

…Я очень рад, что Толстому лучше и что он греческий язык так одолел, что делает ему великую честь и приносит ему великую пользу. Но зачем он толкует о необходимости создать какой-то особый русский язык? Создать язык! – создать море… (Фет А. Мои воспоминания. Ч. II. С. 237).

Дружинин в своем раннем письме к Толстому дает блестящий, по мнению Толстого, анализ толстовского стиля:

…Каждый ваш недостаток имеет свою часть силы и красоты, – почти каждое ваше достоинство имеет в себе зернышки недостатка. Слог ваш совершенно подходит к этому заключению, вы сильно безграмотны, иногда безграмотностью нововводителя и сильного поэта, переделывающего язык на свой лад и навсегда, иногда безграмотностью офицера, пишущего к товарищу и сидящего в каком-нибудь блиндаже… Главное только – избегайте длинных периодов. Дробите их на два, на три, не жалейте точек… С частицами речи поступайте без церемонии, слова: что, который и это марайте десятками (Толстой. Памятники творчества и жизни / Ред. Срезневского. Т. II).

Причем тут любопытно следующее: Дружинин устанавливает традицию Толстого, традиция эта офицерская. Нужно отметить, что речь Толстого, как речь унтерскую, т. е. с тем же указанием на официальную военную стихию, определяли довольно часто.

Читая военные сцены романа, постоянно кажется, что ограниченный, но речистый унтер-офицер рассказывает о своих впечатлениях в глухой и наивной деревне (Навалихин. С. 211. Ч. III; Зелинский В. Русская крит. лит. о произведениях Л. Н. Толстого).

При этом Дружинин, особенно в начале отрывка, указывает, что основной недостаток Толстого связан с его достоинствами, т. е. та внелитературная или младшелитературная линия, из которой Толстой заимствовал свои языковые особенности, и делала его речь неправильной с точки зрения тургеневской традиции, и она же, путем развития в нее положенных особенностей, создавала новые художественные ценности. Несомненно, что язык Толстого, особенно во время написания «Войны и мира», был сильно окрашен языком мемуаров и военных книг. Присутствие у Л. Н. в тексте неизменных кусков Михайловского-Данилевского, при этом присутствие, не замечаемое читателем, показывает, что языковые характеристики кусков совпадают.

Чернышевский сравнивает Толстого со Скобелевым, знаменитым инвалидом-писателем, находя, что военные рассказы Толстого очень сильно отличаются от рассказов Скобелева, но все-таки ставит их в один ряд.

Тут интересно отметить, что промежуток между Толстым и Скобелевым можно было бы заполнить солдатскими и матросскими досугами Даля, и тогда разрыв был бы не так велик.

Общность языка Толстого с официально-военным языком его времени можно видеть по тем кускам, которые он включил в свои книги из источников. (Введены в приводимый отрывок, правда, тучи с эпитетом «черно-лиловатые».)

Эта лиловая вставка Толстого является минимальным знаком художественной системы. Толстой, как это показал Апостолов, пользовался лиловым цветом как цветом условно-художественным.

«ВОЙНА И МИР»

Была осенняя ночь с черно-лиловатыми тучами, но без дождя. Земля была влажна, но грязи не было, и войска шли без шума, только слабо слышно было изредка бренчание артиллерии. Запретили разговаривать громко, курить трубки, высекать огонь; лошадей удерживали от ржания.

МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ

Смеркалось, облака покрыли небо. Погода была сухая, но земля влажная, так что войска шли без шума, даже не слышно было артиллерии. Запретили разговаривать громко, курить трубки, высекать огонь, лошадей удерживали от ржанья; все приняло вид таинственного предприятия.

Темно-лиловый цвет попадался Толстому при необходимости что-нибудь окрасить. Таким образом, разность между двумя отрывками не в языковых изменениях, а в введении эстетического признака, ненужного Михайловскому-Данилевскому, и потом в некотором изменении установки. Михайловский-Данилевский описывает обстановку с военной точки зрения, т. е., например, мягкость почвы мотивирует у него бесшумность продвижения войска, а у Толстого сырая земля дана как эстетический признак. Некоторые куски мемуаров, не вошедшие в произведение Толстого, тем не менее настолько близки к его языку и манере изображения, что я думаю, они могли бы быть введены в роман без ощущения вставки. Приведу пример из Радожицкого:

…Ядра неприятельские, ударяя вблизи моих пушек, засыпали нас землею, а гранаты разрывались в воздухе с адским визгом. Заметив, что французы стреляют по моим пушкам довольно цельно и убили еще одного канонера, я подвинулся шагов на десять вперед; тогда большая часть смертоносных ядер стали пролетать через меня; но зато они вырывали ряды из стоявшей позади пехоты. Вместо одного подбитого орудия, французы против моих двух выставили еще два и стали крепко жарить по мне из четырех. Между оглушительным стуком пушечных выстрелов и пороховым дымом внимание мое развлеклось. Неприятельские ядра жестоко били стоявшую позади меня пехоту; тогда я вздумал обратить свои выстрелы на неприятельские колонны, которые в это время стали двигаться вперед по большой дороге. Канонеры, повернув пушки вправо, пустили рикошетом так удачно, что содействием своих выстрелов с среднею батареею произвели замешательство в неприятельской пехоте, которая не пошла далее (С. 79–80).

К стр. 221. Глава IX. Из «Искры» 1869 г.

Обе карикатуры дают реализацию толстовских образов. Карикатура подчеркивает персонификацию дуба. Подпись к первой карикатуре была:

С князем Болконским дуб говорил в том костюме, в каком мать-природа его породила:

– Весна, и любовь, и счастие! И как не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман, все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон, смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинаковые, вот и я растопырил свои обломанные пальцы, где ни выросли они – из спины, из боков; как выросли, так и стою и не верю вашим надеждам и обманам (Т. II. С. 124).

Под второй карикатурой была подпись:

При следующем свидании дуб преображенный млел и колыхался в лучах вечернего солнца, и при его виде на князя Андрея нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления.

К стр. 221. Глава IX. Из «Искры» 1869 г.

Карикатура эта была снабжена следующей краткой подписью:

Дело дошло до того, что даже «глаза целовались».

В подписи любопытна ее точная прикрепленность к определенному месту произведения Толстого. Она показывает, что так называемая общепонятность и простота языка классиков есть только результат притупленности восприятия их стиля у последующих поколений читателей.

Я не утверждаю здесь полного совпадения стиля Ильи Радожицкого со стилем Толстого. Есть отличие в лексике, например Толстой не употребляет архаического (или профессионального?) слова «цельность», в смысле попадания в цель. Но совпадение есть, правда затемненное тем, что толстовская фраза сложней и обычно содержит в себе повторяющиеся эпитеты. Язык Льва Толстого в «Войне и мире» – результат взаимодействия языка мемуарного и языка официальной истории.

Выводы из этого чрезвычайно беглого обзора я могу наметить только следующие:

Общеязыковой фон, на котором воспринимался язык Л. Н. Толстого и от которого отталкивался, – это язык тургеневский. Языковая традиция, от которой Лев Николаевич Толстой исходил, которая окрашивает его литературные произведения, – это традиция военных мемуаров 30–40‑х годов. Язык его литературных произведений играет подчиненную роль в тех случаях, когда Лев Николаевич давал установку на самый язык; он вводил мотивировки восприятия: так, например, с мотивировками дается у Толстого заумь, т. е. внесемантическое восприятие языка.

Каламбуры у Толстого тоже сосредоточены на определенных героях и не даются как авторские.

Из словесных приемов Толстой в «Войне и мире» широко пользуется реализацией метафоры, что отчетливо отмечалось современниками. Гудящие, как веретена, разговорщики в салоне для нас не выделяются из современно-литературной традиции; они были отчетливо отмечены Кузминской (Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Ч. III. С. 24).

Так же обратило на себя внимание современников следующее место у Толстого:

Анна Павловна, очевидно, угощала им своих гостей. Как хороший метрдотель подает, как нечто сверхъестественно-прекрасное, тот кусок говядины, который есть не захочется, если увидеть его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям сначала виконта, потом аббата, как что-то сверхъестественно-утонченное (Война и мир. Т. I. С. 12).

Виконт, сервированный как кусок мяса, вызвал карикатуру «Искры». Точно так же карикатурой откликнулись и на образ Толстого – оживающий дуб, причем карикатура коснулась не только самого дуба, но и почти незаметного для нас оттенка в слове «елки сидели». Что касается локальных признаков языка Толстого, т. е. стиля эпохи, то язык сильно модернизирован, как это отмечают поклонники Толстого.

Словечки, которые должны были бы локализировать роман во времени, как слова «штиль» и т. д., выделяются из романа. Язык действующих лиц романа – это не язык людей 12‑го года, а язык людей, вспоминающих о 12‑м годе.

Отношение самого автора к своему языку двойственное. С одной стороны, мы видим бесчисленные корректурные помарки, сводящиеся очень часто к перестановке слов, с другой стороны – мы видим, что Толстой разрешает корректировать свой роман Бартеневу, т. е. Лев Николаевич колеблется между желанием оттолкнуться от языкового фона и страхом, что форма окажется литературно-неприемлемой. Это – колебание между младшей линией и традицией.

II. ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК У ТОЛСТОГО В «ВОЙНЕ И МИРЕ»

У Льва Николаевича еще в «Детстве и отрочестве» есть подробная характеристика, кто такой «comme il faut». Приведу эту чрезвычайно убедительную характеристику:

…Род человеческий можно разделить на множество отделов – на богатых и бедных, на добрых и злых, на военных и статских, на умных и глупых и т. д., и т. д., но у каждого человека есть непременно свое любимое главное подразделение, под которое он бессознательно подводит каждое новое лицо. Мое любимое и главное подразделение людей в то время, о котором я пишу, было на людей comme il faut и на comme il ne faut pas. Второй род подразделяется еще на людей собственно не comme il faut и простой народ. Людей comme il faut я уважал и считал достойными иметь со мной равные отношения; вторых – притворялся, что презираю, но, в сущности, ненавидел их, питая к ним какое-то оскорбленное чувство личности; третьи для меня не существовали – я их презирал совершенно. Мое comme il faut состояло, первое и главное, в отличном французском языке и особенно в выговоре. Человек, дурно выговаривавший по-французски, тотчас же возбуждал во мне чувство ненависти. «Для чего же ты хочешь говорить, как мы, когда не умеешь?» – с ядовитою насмешкой спрашивал я его мысленно.

Как видите, умение правильно говорить по-французски было главной характерной чертой, создающей тип людей этого рода. Не нужно думать, что Лев Николаевич в тот период времени был особенно недемократично настроен.

Наоборот. Его «Детство и отрочество», напечатанное в журнале «Современник» и вообще осуществленное в послекрымскую эпоху, представляло ослабленную социальную характеристику автора. Это доказывается позднейшим признанием Льва Николаевича:

…В особенности же не понравились мне теперь последние две части: отрочество и юность, в которых, кроме нескладного смешения правды с выдумкой, есть и неискренность, желание выставить как хорошее и важное то, что я не считал тогда хорошим и важным, – мое демократическое направление (Бирюков П. И. Л. Н. Толстой. Биография. Ч. I).

Сейчас мы в этой характеристике выделим знание французского языка. К этому времени и ко времени, непосредственно предшествовавшему, французский язык в России был языком определенной социальной группы. В очень забавной форме это дано у Гоголя в «Женитьбе», где герой удивляется тому, что за границей мужики говорят по-французски. Комизм положения усиливается здесь тем, что французская речь дана вместо итальянской.

Еще более характерна выписка из «Походных записок» Ильи Радожицкого. Здесь мы уже не видим юмористического восприятия факта, а чувствуем точное ощущение современника.

…Странно видеть какого-нибудь оборванного в синем кителе мужика, или запачканную бабу, или мальчишку-нищего, говорящих чисто по-французски, языком, которым у нас щеголяют все модники большого света; между тем здесь всякая дрянь им болтает: вот где ничтожность нашей моды (Радожицкий И. Походные записки артиллериста. С. 37).

Итак, для времени 30‑х годов французский язык был языком не Франции, а языком определенной социальной группы.

Л. Н. Толстой ввел этот язык в свой роман из соображений классовых. Это – ориентация на читателя определенного круга, заявление о своей принадлежности к группе comme il faut и вызов остальным группам. Так и восприняли дело толстовские современники, которые, просто говоря, обиделись на французский язык в таком чрезвычайном количестве. Градации недовольства были разные, начиная от людей типа Щебальского, дающих отзыв о Толстом в том же журнале, где был напечатан «1805 год», и объясняющих факт применения французского языка как факт социальной характеристики, но уже отжившего характера.

Оглянитесь, и вы не найдете вокруг себя ни старо-гусарского типа, который выведен в лице Денисова, ни помещиков, которые разорялись бы так же добродушно, как граф Ростов (ныне тоже разоряются, но при этом сердятся), ни доезжачих, ни масонов, ни всеобщего (мы говорим – всеобщего) лепета на языке, представляющем смесь «французского с нижегородским». А с другой стороны, сколько осязательной связи с настоящею, теперешнею современностью (Щебальский П. Русский вестник. 1869).

Более резкие заметки дали «Голос» и Петербургская газета»:

Заметим автору, что в книге его странным кажется не это употребление французских фраз вместе с русскими, а чрезмерное, сплошное наполнение французской речью целых десятков страниц сряду. Для того чтобы показать, что Наполеон или другое какое-либо лицо говорит по-французски, достаточно было бы одну первую его фразу написать по-французски, а остальные по-русски, исключая каких-либо двух-трех, особенно характеристических оборотов, и мы без труда догадались бы, что вся тирада произнесена на французском языке (Голос. СПб., 1868. № 105).

Еще отзыв:

…Здесь мы бы желали знать, почему вздумалось гр. Толстому испестрить свой роман французскими фразами? Нельзя же требовать от каждого русского читателя, чтобы он знал непременно французский язык; но, вероятно, автор это сделал для колорита, рисуя перед нами тогдашнее высшее общество, в котором преобладал французский язык (Петербургская газета. 1869. № 4).

И наиболее резкие отзывы мы находим в «Искре».

…Новый роман «Война и мир» есть не что иное, как рассказ о двух сражениях – Аустерлицком и Бородинском. В антрактах между этими сражениями какие-то миленькие офицерики влюбляются в не менее миленьких барышень, а старики очень дурно говорят по-французски, а гр. Л. Толстой в выносках переводит их слова на русский язык. Полюбивши барышень и поболтавши по-французски, офицерики начинают сражаться с французами, но как прежде не умели осилить французского языка, так на сражении не умеют осилить французского воинства (Искра. 1868. Апрель. № 13).

Пятковский, по резкости своего отзыва, приближается к характеристике «Искры»:

…Герои гр. Толстого большею частью упражняются в стрельбе, то есть находятся на войне; в мирное время они съезжаются то у фрейлины Шерер, то у гостеприимных графов Ростовых (семейство очень любезное автору), пьют, едят, часто танцуют и болтают на ужасном французско-нижегородском наречии самые незначительные и пустые вещи.

К стр. 223. Глава IX. Из «Искры» 1868 г.

Здесь нам интереснее вторая карикатура, которая подчеркивает инверсивность толстовских подробностей. Подпись к первой карикатуре была следующая:

Верьте мне, дети – добродетель в сем мире всегда получает награду. Примером вам может Безухий служить: денег теперь у него нет и счету. Да сверх того шарф преотличный Катишь ему вяжет.

Подпись под второй карикатурой:

Безухого чувства, когда он Наташу Ростову увидел, роли свои позабыли; так что глазами пришлось ему слушать. Что ж, посудите, с Пьером случилось – как голую спину Елена, дочь лысого князя Василья, к носу ему поднесла! В восторге он слышит тепло ее тела, запах духов осязает, скрип корсета ее обоняет.

К стр. 224. Глава IX. Из «Искры» 1868 г.

Под первой карикатурой была следующая подпись:

Гости уж все собрались – и на блюде горячем Виконт де Мортмарт был предложен.

Не бойтесь, детки, кушать его ведь не будут.

Это сравненье – в эстетической сказке своей эстетике дань отдаю я.

Под второй карикатурой была подпись:

Виконт де Мортмарт был зело благодарен за то, что так вкусно его приготовить в России решились (в Париже виконтов не так-то изящно готовили люди). Нам сообщил он за это, слогом изящным, как герцог Энгиенский принужден под белье был забраться, и как похититель престола – злодей корсиканец – в обморок пал у актрисы.

Карикатура показывает, насколько ощущалась современниками толстовская метафора. Любопытно сравнить карикатуру и подпись к ней с ощущением сравнения салона Анны Павловны с прядильной мастерской.

Лев Николаевич два раза писал ответ на эти замечания. Одно появилось в «Русском архиве» и содержит в себе некоторое признание чрезмерности увлечения.

…3) Употребление французского языка в русском сочинении. Для чего в моем сочинении говорят не только русские, но и французы, частью по-русски частью по-французски. Упрек в том, что лица говорят и пишут по-французски в русской книге, подобен тому упреку, который бы сделал человек, глядя на картину и заметя в ней черные пятна (тени), которых нет в действительности. Живописец не повинен в том, что некоторым тень, сделанная им на лице картины, представляется черным пятном, которого не бывает в действительности; но живописец повинен только в том, ежели тени эти положены неверно и грубо. Занимаясь эпохой начала нынешнего века, изображая лица, русские, известного общества, и Наполеона, и французов, имевших такое прямое участие в жизни того времени, я невольно увлекся формой выражения того французского склада мысли больше, чем это было нужно. И потому, не отрицая того, что положенные мною тени, вероятно, неверны и грубы, я желал бы только, чтобы те, которым покажется очень смешно, как Наполеон говорит то по-русски, то по-французски, знали бы, что это им кажется только оттого, что они, как человек, смотрящий на портрет, видят не лицо с светом и тенями, а черное пятно под носом.

Другое объяснение менее либерально и, вероятно, поэтому осталось при авторе, т. е. не было опубликовано нигде. Причем в этом опубликованном отрывке вопрос поставлен с чисто толстовской резкостью и соединен уже не только с стилистическим вопросом, а слит с вопросом о классовой направленности вещи.

Еще несколько слов оправдания на замечание, которое, наверное, сделают многие. В сочинении моем действуют только князья, говорящие и пишущие по-французски, как будто вся русская жизнь того времени сосредоточивалась в этих людях. Я согласен, что это неверно и нелиберально, и могу сказать один, но неопровержимый ответ. Жизнь чиновников, купцов, семинаристов и мужиков мне не интересна и на половину не понятна; жизнь аристократии того времени, благодаря памятникам того времени и другим причинам, мне понятна, интересна и мила.

Мне кажется, что, как и вообще в «Войне и мире», судьба применения французского языка, метод этого применения изменялся в течение романа. Бергсон очень точно как-то сказал, что для того, чтобы получить сахарную воду, недостаточно воды и сахара, а нужно еще время на таяние. И роман и создается, и прочитывается, т. е. вообще осуществляется, в определенный временной промежуток; формы его существуют в определенной временной последовательности и таким же образом создаются.

Обычно ощущение писателя после окончания вещи, что вот теперь бы ее и нужно начать писать. Это происходит оттого, что к этому времени материал уже подчинен стилю, найдены приемы и хочется вернуться назад, чтобы использовать свои открытия.

Первоначально французский язык являлся в романе как момент авторской классовой характеристики героев; причем это особый французский язык – это не французский язык 12‑го года.

Это не французский язык Франции, по крайней мере Толстой его таким не ощущал и начал свое неопубликованное письмо к Анатолю Франсу с извинения в качестве своего французского языка.

Но когда определенное задание начало осуществляться, то результатом его явился двуязычный роман, и Толстой начал пользоваться стилистическими эффектами, от этого получившимися.

Итак, начнем с первого периода применения материала. Князь Василий – придворный высокой марки, и на первой же странице своего романа Лев Николаевич характеризует своего героя и его язык следующим образом:

…Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды.

В первых же главах и Болконский охарактеризован как comme il faut. Толстой сам признавался, что Андрей Болконский в первых частях un home comme il faut.

…Я помню, что порадовался, напротив, вашему суждению об одном из моих героев – князе Андрее – и вывел для себя поучительное из вашего суждения. Он однообразен, скучен и только un home comme il faut во всей 1‑й части. Это правда, но виноват в этом не он, а я (Письмо Л. Н. Толстого Фету // Фет. Мои воспоминания. М., 1890. С. 107).

И эта характеристика поддерживалась такими способами:

…Le general Koutouzoff, – сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff, как француз, – a bien voulu de miu pour aide-de-camp…

Вообще герои у Льва Николаевича Толстого в «Войне и мире» делились на два разряда: на хорошо говорящих по-французски и на плохо говорящих по-французски; причем у Толстого была какая-то средняя линия произношения comme il faut, которая, очевидно, не совпадала с иллюзорно осуществленным французским произношением. По крайней мере, он иронизирует над произношением Анны Павловны Шерер.

– Eh, mon cher vicomte, – вмешалась Анна Павловна, – l’Urope (она почему-то выговаривала l’Urope как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом), l’Urope ne sera jamais notre alliée sincère.

Французы, говорящие по-французски в романе, воспринимаются Толстым не как идеал французского языка; в частности, он упрекает м-ль Бурьен в картавости, а Бонапарте в слишком отчетливой артикуляции.

– J’ai écris áma pauvre mere, – заговорила быстро, приятным, сочным голосом улыбающаяся m-lle Bourienne, картавя на р и внося с собой в сосредоточенную грустную и пасмурную атмосферу княжны Марьи совсем другой легкомысленно-веселый и самодовольный мир.

– Sire, je vous demande la permission de donner la Légion d’honneur au plus de vos soldats, – сказал резкий, точный голос, договаривающий каждую букву.

Интересно отметить здесь, что артикуляция француза вообще отчетливее и энергичнее артикуляции русского и, может быть, это уклонение от французско-русского языка и внесено здесь Толстым. Во всяком случае, Толстой использовал в характеристике наполеоновского говора общефранцузскую черту и не использовал возможность итальянского акцента.

Русский язык используется для остранения, и употребление его специально оговаривается.

Марья Дмитриевна всегда говорила по-русски.

… – Имениннице дорогой с детками, – сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом.

Плохо по-французски говорит Милорадович; причем факт этот Лев Николаевич отмечает даже в бою, вдвигая эту характеристику в описание Михайловского-Данилевского.

Здесь недовольство человеком, который хочет говорить «так, как мы» (см. цитату из «Детства»).

Также характерен и дежурный штаб-офицер.

…Très drôle, mon monsieur prince, – сказал дежурный штаб-офицер. (Он помнил, что по-французски как-то особенно говорится титул «князь», и никак не мог наладить.)

Плохо говорит по-французски Сперанский; причем вопрос сводится опять к выговору.

…Si vous encidagez la question sous ce pont vue, – начал он, с очевидным затруднением выговаривая по-французски и говоря еще медленнее, чем по-русски, но совершенно спокойно.

Не носит снижающей характеристики замечание Толстого о том, что старый граф Илья Ростов не обладал хорошим произношением. Он говорил

…иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека, шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать.

Интереснее языковая характеристика Долохова. Долохов, как отмечал еще Константин Леонтьев, в романе человек особенный, Толстой его не остраняет. Может быть, это объясняется богатым литературным прошлым типа Долохова и точной стандартизацией его в предшествующих вещах. Долохов по-французски говорит плохо.

Я держу пари (он говорил по-французски, чтоб его понял англичанин, и говорил не слишком хорошо на этом языке). Держу пари на пятьдесят империалов, хотите на сто? – прибавил он, обращаясь к англичанину.

Но Толстой к этому относится без укоризны. Вообще социальная характеристика Долохова основана на том, что он хотя и не был comme il faut, хотя и не был богачом, но был принят в самом лучшем обществе; он, так сказать, comme il faut honoris causa.

Эта речевая характеристика обозначает, что хотя Долохов и говорил не слишком хорошо, но все-таки он был в хорошем обществе.

В результате вторжения в роман второго языка получилась двуязычная схема романа, и Лев Николаевич начал этим пользоваться.

Выделенное слово вообще интересовало Льва Николаевича; так, он неоднократно отмечал, что люди говорят, слушая сами себя, и авторски заставляет прислушиваться к слову и читателя. Так выделяет он слово, передавая его немцу.

…Полковник, – сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь к врагу Ростова и оглядывая товарищей, – велено остановиться, мост зажечь.

– Кто велено? – угрюмо спросил полковник.

– Уж я и не знаю, полковник, кто велено, – серьезно отвечал корнет, – но только мне князь приказал: «поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост»…

– Вы сказали, господин штаб-офицер… – продолжал полковник обиженным тоном.

– Полковник, – перебил свитский офицер, – надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.

Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб-офицера, на Жеркова и нахмурился.

– Я буду мост зажигайт, – сказал он торжественным тоном…

– …Доложите князю, что я мост зажигал, – сказал полковник торжественно и весело.

– А коли про потерю спросят?

– Пустячок! – пробасил полковник: – два гусара ранено, и один наповал, – сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал.

Выделение слова подготовлено неправильным словоупотреблением немца. Читатель уже насторожился. Немецкий язык вообще вошел в роман с комической эмоциональной окраской, что является обычной функцией вкрапленной иностранной речи; для увеличения остранения иностранной речи она дается в русской обработке. В этом отношении характерен следующий кусок.

…Der Krieg muss um Raum berlegt warden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben, – говорил один.

– O, ja, – сказал другой голос, – der Zweck ist nur den Feind zu schwächen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privat-Personen in nehmen.

– O, ja, – подтвердил первый голос.

– Да, im Raum verlegen, – повторил, злобно фыркая носом князь Андрей, когда они проехали. – Im Raum-то у меня остался отец и сын, и сестра в Лысых Горах.

Действенность этой цитаты объясняется русской приставкой «то» при слове «Raum». Перебивка русской речи французской, французско-нижегородской речью, которой упрекали Льва Николаевича, сперва была дана им в бытовой характеристике, причем обычно русская речь среди французских слов употребляется как пародийная и для снижения. Это отчетливо видно у профессиональных каламбуристов Билибина и Шиншина.

… – Ну, как же, батюшка, mon très honorable Альфонс Карлыч, – говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые простые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. – Vous comptez vous faire des rentes sur l’état, с роты доходец получить хотите?

… – Connaissez vous le proverbe: «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», – сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. – Cela nous convient à merveille. Уж на что Суворова – и того расколотили à plate couture, а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, – беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.

… – Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.

– Ils m’ont reçu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, – заключил он.

Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.

– Cependant, mon cher, – сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, – malgré la haute estime que je professe pour le «православное российское воинство», j’avoue que votre victoire n’est pas des plus victorieuses.

Он продолжал все так же на французском языке, произнося по-русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть…

Пародийно дано и у князя Ипполита.

…И князь Ипполит начал говорить по-русски таким выговором, каким говорят французы, пробывшие год в России. Все приостановились, – так оживленно, настоятельно требовал князь Ипполит внимания к своей истории.

– В Moscou есть одна барышня, une dame. И она очень скупа. Ей нужно было именно два valets de pied за карета. И очень большой ростом. Это было ее вкусу. И она имела une femme de chambre еще большой росту. Она сказала… и т. д.

Так же употребляет князь Василий выражения «рап». Пользовался для остранения транскрипцией Толстой и в разговоре князя Василия с маленькой княгиней.

…Вот, по крайней мере, мы вами теперь вполне воспользуемся, милый князь, – говорила маленькая княгиня, разумеется, по-французски князю Василию, – это не так, как на наших вечерах у Annette, где вы всегда убежите; помните cette chère Annette!

– Ах, да вы мне не подите говорить про политику, как Annette!

Снижающей характеристикой отмечена и фраза Андрея Болконского.

…Па-азвольте, сударь, – сухо-неприятно обратился князь Андрей по-русски к князю Ипполиту, мешавшему ему пройти.

Но во второй части романа, вернее, во второй половине его, Толстой начинает пользоваться французской конструкцией не для характеристики героев как таковой; т. е. он начинает замечать несходность двух методов языкового мышления, которое, несомненно, существовало даже для него, сильно прокрасившего свою речь галлицизмами. В этом отношении любопытен разговор Пьера с Анатолем, к которому я предлагаю читателю отнестись с самым большим вниманием:

…Войдя в свой кабинет, Пьер затворил дверь и обратился к Анатолю, не глядя на него:

– Вы обещали графине Ростовой жениться на ней и хотели увезти ее?

– Мой милый, – отвечал Анатоль по-французски, как и шел весь разговор, – я не считаю себя обязанным отвечать на вопросы, делаемые в таком тоне.

Лицо Пьера, и прежде бледное, исказилось бешенством. Он схватил своей большой рукой Анатоля за воротник мундира и стал трясти его из стороны в сторону до тех пор, пока лицо Анатоля не приняло достаточное выражение испуга.

– Когда я говорю, что мне надо говорить с вами… – повторил Пьер.

– Ну, что, это глупо. А, – сказал Анатоль, ощупывая оторванную с сукном пуговицу воротника.

– Вы негодяй и мерзавец, и не знаю, что меня воздерживает от удовольствия размозжить вам голову вот этим, – говорил Пьер, выражаясь так искусственно потому, что он говорил по-французски.

Он взял в руку тяжелое пресс-папье и угрожающе поднял и тотчас же торопливо положил его на место.

Этот неловкий оборот: «что воздерживает меня от удовольствия» не был осуществлен фактически, потому что он был произнесен по-французски, где, по мнению Толстого, этот оборот звучал иначе. Но Толстому показалось важным отметить странность этого оборота, если он вдруг был бы осуществлен на другом языке. Это какая-то регистрация внутреннего лингвистического опыта, который был потом использован, и до этого Толстой иногда не удовольствовался введением слов другого языка, а осуществлял их для большей характеристики, переводя дословно.

Итак, для Льва Николаевича русско-французский язык стал из явления материала явлением стиля.

Чистый интерес к языковому материалу как таковому у Л. Н. Толстого вообще был очень силен, как это мы видим хотя бы из неоднократного применения зауми.

… – Этак никогда не выздоровеешь, – говорила она, под досадой забывая свое горе, – ежели ты не будешь слушаться доктора и не вовремя принимать лекарство. Ведь нельзя шутить этим, когда у тебя может сделаться пневмония, – говорила графиня, и в произношении этого непонятного не для нее одной слова она находила уже большое утешение.

…Дьячок несколько раз повторял слово соборне, которого не понимал Петя.

…Остров Мадагаскар, – проговорила она. – Ма-да-га-скар, – повторила она отчетливо каждый слог и, не отвечая на вопросы m-me Schoss о том, что она говорит, вышла из комнаты…

Конечно, во второй части романа Лев Николаевич пользуется двуязычностью, но больше осуществляя французский язык на фоне русского, т. е. не сопоставляя их рядом, а смешивая и делая это смешение очевидным для читателя. Это делается или путем передразнивания, или же путем подчеркивания галлицизмов, как это делается, например, в письме Жюли. Но самый характерный прием – это языковая характеристика Наполеона. Само собой разумеется и никем не будет отрицаться, что Наполеон говорил по-французски. Конечно, известная романная условность может позволить нам осуществить его речь целиком по-русски. Толстой осуществил Наполеона в смешанном языке, что вызвало, как мы уже показывали, возражение читателя.

Чего же добивался Толстой? Посмотрим французские фразы Наполеона. Вот как преобразует кусок истории Тьера в кусок своей прозы Толстой:

ТОЛСТОЙ

В отношении религиозном, Наполеон приказал ramener les popes и возобновить служение в церквах (Т. III. С. 122).

ТЬЕР

Ji fit chercer des popes, et les engagea à rouvrir les églises de Moscou, à y célèbrer le culte divin, à y prier même pour leur souverin légitime l’empereur Alecadre» ((V) XIV. С. 425).

Он послал за попами, и предложил им открыть московские церкви, возобновить богослужение и даже молиться за их законного государя императора Александра (XIV. С. 425).

Как видите, здесь иронически сохранен les popes. Таких примеров у Толстого можно набрать много. Это – czar, cosaque, Moscou, boyard и т. д. Дам небольшую и неполную сводку:

1) …Увидав на той стороне les cosaque и расстилавшиеся степи (les steppes), в середине которых была Moscou, la ville sainte, столица того, подобного скифскому, государства, куда ходил Александр Македонский, Наполеон неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям приказал наступление, и на другой день войска его стали переходить Неман.

2) …Qu’on m’amène les boyards, – обратился он к свите.

3) Укрепление Кремля, для которого надо было срыть la Mosquée (так Наполеон назвал церковь Василия Блаженного), оказалось совершенно бесполезным.

4) …Наполеон, несмотря на то что ему более чем когда-нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело verser или не verser le sang de ses people (как в последнем письме писал ему Александр), никогда более, как теперь, не подлежал тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя в отношении себя, как ему казалось, по произволу) делать для общего дела, для истории то, что должно было совершиться.

5) …В отношении продовольствия войска Наполеон предписал всем войскам поочередно ходить в Москву à la maraude для заготовления себе провианта, так чтобы таким образом армия была обеспечена на будущее время.

6) …Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czar. Mais ma clémence est toujours promte à descendre sur les vaincus.

Этот прием остранения чрезвычайно доходит, так как он использован в месте непосредственного столкновения Наполеона с Россией. Нам изображение Наполеона представляется карикатурой, с чем не согласны иногда французы.

Дано до 10 портретов Наполеона со щепетильной тщательностью, без всякой враждебности, без единой карикатурной черты, но через это одно, что автор воздерживается на момент от легенды, исключительный человек проваливается. Здесь прием: подробность из физических наблюдений искусно просовывается в роман и кажется несовместимой со скипетром и императорским плащом (Мельхиор-де-Вогюэ. Revue des deux Mondes. 1884. Vol. 64. P. 280).

Может быть, это вызвано тем, что в переводе пропал один из элементов воздействия – языковая ирония Толстого, и Наполеон, переведенный с французского на французский, перестал быть комичным.

В заключение должен сказать, что в момент «полевения» Толстой изменил в своем романе и количество французского языка. Вот что пишет об этом Гусев.

…Серьезные исправления, сделанные Толстым в новом издании «Войны и мира», состояли прежде всего в том, что почти вовсе исчез французский язык, которым так недоволен был Боткин, и, во-вторых, в том, что выделены были в особое приложение историко-философские и военно-исторические рассуждения автора, ранее входившие в самый текст романа и в эпилог к нему (Толстой и о Толстом. Сб. 2. С. 133).

Текст этого издания Н. Н. Гусев и предлагает считать каноничным.

Глава десятая. Сюжет «Войны и мира»

I. СЮЖЕТ РОМАНА В ЕГО СВЯЗИ С МАТЕРИАЛОМ

В своей книге «Теория литературы» тов. Томашевский довольно точно приводит мое определение разницы между фабулой и сюжетом. Книга имеет учебный характер, и тов. Томашевский поэтому в обоих изданиях не сослался на автора определения.

Разница между фабулой и сюжетом чрезвычайно существенна и настолько необходима, что вошла уже в судебные экспертизы.

Фабула – это явление материала. Это обычно судьба героя, то, о чем написано в книге.

Сюжет – это явление стиля. Это – композиционное построение вещи; определенные фабульные положения могут быть выбираемы по сюжетным принципам, т. е. в них самих может быть определенное сюжетное построение, ступенчатое построение, инверсия, кольцевое построение. Так некоторые породы камня имеют слоистое строение и поэтому могут быть наилучшим способом использованы для устройства панели.

Сюжетные построения, подбирая для себя определенные фабульные положения, деформируют материал. Поэтому затруднения в пути, приключения, несчастные браки, дети, потерянные родителями, гораздо чаще встречаются в литературе, чем в жизни. Деление на материал и стиль (форму) – условно. Художественное произведение, обрабатывая материал, стилизирует, т. е. дематериализирует его. Особенно это ясно на примере стиха. Стих – это стилизация речевых моментов, обращение их из семантических в формальные. Семантические, смысловые величины не исчезают в стихе, но работают в иной функции, вызывают иную установку. Стихотворение представляет собой большее присутствие моментов формирования, большее преодоление его над материалом, чем проза. Стилевые величины могут заменять величины смысловые, и если для обычного сюжетного разрешения мы используем фабульные моменты и обычно пользуемся тем, что определенное положение, данное противоречивым вначале, приводится к своему разрешению, то в стихе впечатление разрешенности может быть дано и определенным стилевым образом, например переходом от цезурной строки на бесцезурную (см.: Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка).

Жизнь литературного произведения во времени – это превращение смысловых величин в стилевые. Очень легко показать связь определенных величин литературных с величинами быта, и очень трудно объяснить, почему определенное художественное построение переживает бытовое положение, его создавшее. Литературное произведение в своей жизни разгружается, теряет свою целевую установку сперва для автора, потом для читателя, и читатель воспринимает литературное произведение вне того ключа, в котором оно было написано.

Это изменение смысла произведения, совершаемое вне воли автора, позднее анализировалось самим Л. Толстым на материале «Душечки» Чехова. Толстой привел для этого явления прекрасное сравнение.

Я учился ездить на велосипеде в манеже, в котором делаются смотры дивизиям. На другом конце манежа училась ездить дама. Я подумал о том, как бы мне не помешать этой даме, и стал смотреть на нее. И, глядя на нее, я стал невольно все больше и больше приближаться к ней, и, несмотря на то что она, заметив опасность, спешила удалиться, я наехал на нее и свалил, т. е. сделал совершенно противоположное тому, что хотел, только потому, что направил на нее усиленное внимание.

То же самое, только обратное, случилось с Чеховым; он хотел свалить Душечку, и обратил на нее усиленное внимание поэта и вознес ее (Толстой Л. Н. Т. XIX. С. 252).

Л. Н. Толстой, классовый, и сознательно классовый, человек, пережил свой класс именно благодаря этому. Отрыв Льва Николаевича от его класса мог произойти уже при его жизни, потому что метод, найденный писателем, оказался умнее его самого. Так, сложные преобразования математика не доходят во время решения уравнения до его сознания.

Определяя сюжетную сторону литературного произведения, мы в данном случае под понятием «сюжета» будем подразумевать вопрос о распределении главных смысловых масс, причем в отдельных произведениях роль сюжета не равна. Мы можем иметь литературное произведение, в котором внезапность сюжетных преобразований – главное. Мы можем иметь литературное произведение, в котором сюжет играет подчиненную роль и только способствует подаче материала. Это – сюжет остаточный, это разделение сюжета от материала ощущается самими авторами. Для многих русских писателей сюжет был доминантой. Интересно в этом отношении письмо Тургенева к Гончарову.

…Остается сочинять такие повести, в которых, не претендуя ни на цельность, ни на крепость характеров, ни на глубокое и всестороннее проникновение в жизнь, я бы мог высказать, что мне приходит в голову… Кому нужен роман в эпическом значении этого слова, тому я не нужен: но я столько же думаю о создании романа, как о хождении на голове: что бы я ни писал, у меня выйдет ряд эскизов (Ответ И. С. Тургенева Гончарову. С. 35).

Гоголь писал следующее:

Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или не смешной, но русский чисто анекдот. Рука дрожит написать тем временем комедию.

…Сделайте [же милость] дайте сюжет; духом будет комедия из пяти актов, и клянусь – куда смешнее черта (Письма Н. В. Гоголя / Ред. Шенрока. Т. I).

«Война и мир» – вещь максимально наполненная материалом. Установка автора и дана именно на показ материала и на его изменение. Работа писателя линейна, распределена не на определенных сюжетных точках, а по всему протяжению романа. Художественные неравенства создаются опять-таки методами показа материала и преодоления материала стилем.

Эстетизация материала, вытеснение локальных деталей художественным методом совершается опять-таки на протяжении всего романа. Между романом и романным материалом происходила сложная борьба. Это отчетливо ощущалось современниками, которые единогласно говорят о задавленности произведения материалом, о том, что романная машина работает со скрипом и что сам материал слишком нетрадиционен.

…Главный недостаток романа графа Л. Толстого состоит в умышленном или неумышленном забвении художественной азбуки, в нарушении границ возможности для поэтического творчества. Автор не только силится одолеть и подчинить себе историю, но в самодовольстве кажущейся ему победы вносит в свое произведение чуть не теоретические трактаты, т. е. элемент безобразия в художественном произведении, глину и кирпич обок мрамора и бронзы (Де-Пуле М. Статья // С.-Петербургские ведомости. 1868. № 144).

…Ошибка графа Толстого заключается в том, что он слишком много места в своей книге дал описанию действительных исторических событий и характеристике действительных исторических личностей. От этого нарушилось художественное равновесие в плане сочинения, утратилось связующее его единство… (Голос. СПб., 1868. № 105).

…Рассматривая беспристрастно роман гр. Толстого, мы находим его далеко несовершенным. Он напоминает не столько художественные романы Вальтер Скотта или Диккенса, также обильные сценами и лицами, но правильно и гармонически скомпонованные, сколько те средневековые мистерии и романические повести, где бесчисленные эпизоды громоздятся один на другой и лица сменяются, как в волшебном фонаре, являясь иногда неизвестно зачем и исчезая незнаемо куда… (Сын Отечества. СПб., 1870. № 3. С. 1–2).

Чрезвычайно характерно для романов Толстого то, что у него, как в «Войне и мире», так и в «Анне Карениной», материал переходил за фабулу, т. е. после завершения фабульных положений роман продолжался. Можно с полным правом говорить, что роман продолжался и за концом сюжетного построения, и, конечно, поступок Каткова, его знаменитое объявление в журнале, что роман уже кончился, представляет собой одно из нарушений авторского права, но этот поступок подготовлен своей формой, самой возможностью своего появления благодаря конструкции толстовских романов.

К стр. 242. Глава Х. Из «Искры» 1869 г.

Подпись под карикатурой была следующая:

Возвращаясь обратно, князь Андрей спасает жену лекаря 7‑го егерского… от пьяных.

В толстовском тексте традиционность положения Андрея ослаблена тем, что Андрей сам знает о своем смешном положении. Карикатурист не понимает или не хочет понять установки автора.

К стр. 242. Глава Х. Из «Искры» 1869 г.

Под карикатурой была следующая подпись:

Вот посмотрите картинку: сотни фигур в ней найдутся, и в тесную рамку ее это втиснул волшебник: об этом вы в Русском Вестнике, в книжке зеленой, Щебальского чтите.

Карикатура направлена против военно-великосветской тематики «Войны и мира». По манере рисунка карикатура отличается от других; возможно, что карикатурист работал здесь под штриховые (рисунок пером) обложки патриотических военных книг типа изданий русского инвалида Ивана Скобелева. См. хотя бы «Переписка русских солдат» или «Подарок товарищам» (СПб., 1833).

Вот эта заметка, появившаяся в майской книжке 1877 г. «Русского вестника»:

От редакции: «В предыдущей книжке, под романом „Анна Каренина“ выставлено: „Окончание следует“. Но со смертью героини, собственно, роман кончился. По плану автора следовал бы еще небольшой эпилог, листа на два, из коего читатели могли бы узнать, что Вронский, в смущении и горе после смерти Анны, отправляется добровольцем в Сербию и что все прочие живы и здоровы, а Левин остается в своей деревне и сердится на славянские комитеты и на добровольцев. Автор, быть может, разовьет эти главы к особому изданию своего романа».

Фабульные положения не привлекали, очевидно, большого внимания Л. Н. Толстого. Они традиционны и только слегка пародийны. Драгомиров, который писал в «Оружейном вестнике» статьи по мере выхода романа, заранее предсказал, что Наташа выйдет за Пьера. Точно так же предвиден был и брак Мари с Николаем. Это объясняется тем, что Толстой находился в сфере определенной традиции – английского романа. С Теккереем Толстой связан не непосредственно; у него нет прямого заимствования (вопреки мнению Чечулина). «Ярмарка тщеславия» и вообще такие заимствования, за которыми охотятся историки литературы, редки, как лотосы на Волге. Но фабульное положение, годное для сюжетной обработки и у Толстого и у Теккерея, одно и то же; а именно – женщина достается не красивому, а симпатичному; причем первый красавец или совсем не становится мужем, или он муж на время. Героем же окончательным становится или Пьер, или Доббин, причем у второго героя, у героя-мужа в начале романа есть препятствия к браку: неравенство материальных положений; он беднее невесты. В середине романа происходит перестановка: усыновление Пьера, обогащение отца Доббина и получение Доббином полковничьего чина.

Роман Теккерея Толстой, конечно, знал, и у него даже есть легкие совпадения.

Старые романные приемы: освобождение героини, подвиги героя, письма, развязывающие сюжетные узлы, весь этот реквизит и для Толстого, и для Теккерея был удобным оружием, которое, однако, для своего пользования требовало иронической подачи. У Теккерея для разрешения запутанной интриги, построенной на том, что Амалия верна памяти мужа, дано письмо, которое муж когда-то, лет 15 тому назад, написал подруге жены – Ребекке с предложением бежать. Это письмо потом передается Ребеккой Амалии и разрабатывает положение. Но вызов Доббина, т. е. та цель, которая преследуется передачей письма, уже совершена.

…Эмми не слушала Ребекку; она глядела на записку. Это была та самая записочка, которую Джордж некогда вложил в букет, вручая его Беки на балу у герцогини Ричмондской, и все было так – как утверждала Беки: действительно, этот безрассудный молодой человек уговаривал ее с ним бежать.

… – Ну, теперь вооружитесь-ка пером и чернилами и напишите ему, чтобы он тотчас же приезжал.

– Я… я написала ему еще утром, – призналась Эмми, чрезвычайно красная.

Беки так и прыснула со смеха (Теккерей В. Ярмарка тщеславия. Ч. II. С. 313–314).

Определенная фабульная рамка дана, но дана почти что по памяти с игрой на ожидание зрителя, а действие мотивировано другим способом.

У Толстого письмо Сони освобождает Николая от обязательств, но это письмо ничего не освобождает: оно тень других писем и только дает возможность Николаю поймать Соню на слове. Намеком (как у Теккерея) дана интрига Сони (она сказала Наташе об Андрее).

Возраст Пьера, его беззубость поражали толстовских читателей: им казалось, что это незачем.

Но эта запоздалость счастья, это пародийное ощущение запаздывания его, т. е. учет романного времени, типично для поздних моментов использования материала. Так, в поздних рассказах с рыцарем, делающим ряд подвигов для того, чтобы добраться до спальни женщины, встречается мотив, что, достигнув женщины, мужчина от усталости заснул. И если Боккачио подчеркивает в своей новелле, что женщина, перешедшая через руки 13-ти, не постарела и что губы, как луна, только обновляются от поцелуев, то Пушкин пародирует старость Наины, которой так поздно добился Финн.

Запоздалость счастья, т. е. обновление сюжетной схемы через учет реального времени, встречается и у Толстого, и у Теккерея.

Птица приручена, наконец. Вот она склонила голову на полковничье плечо, воркует и ластится к самому его сердцу, распустив нежно трепещущие крылья. Это и есть то, что Доббин ждал каждый день и час целых восемнадцать лет (Теккерей В. Ярмарка тщеславия. Ч. II. С. 315).

Традиционна линия: Николай – Мари, – при нетрадиционности героев, которая выражается главным образом в возрасте Мари. Так как это положение чрезвычайно нетрадиционно и условно, то оно несколько раз пародируется. Все говорят о том, что это похоже на роман; это подчеркивание условности не спасло Толстого от пародирования со стороны. Также спародирован момент, не имеющий большого композиционного значения, это – заступничество Андрея за жену лекаря.

Затруднения по соединению героев друг с другом родственного характера, присутствие у них живых людей, живых жен и т. д. решались Толстым чрезвычайно просто: эпизодами смертей в последней части, что не ощущается сейчас нами, но отчетливо ощущалось современными Толстому читателями.

Что касается до действующих лиц романа, то автор счел за нужное поступить с ними довольно бесцеремонно, уморив некоторых из них совершенно неожиданным образом: такой участи подвергся герой романа Андрей Болконский и красивая графиня Елена Безухова; если прибавить к этому умершему масона Баздеева и искалеченного Анатолия, то будем иметь полный перечень потерь, понесенных действующими лицами романа (Русский инвалид. 1869. № 37).

Традиционность основных положений Толстого заставила его сделать очень точно и изобретательно моменты развязок. Читатель знает, что Мари должна стать женой Николая. Но это не выдается до последнего момента, и фабульное положение осуществляется с полной неожиданностью для читателя, с вынесением движущих сил за скобки, за линии движения этого эпизода. Окончательный же сговор Пьера и Наташи пропущен, сделан в одном из романных пропусков.

Чрезвычайная громоздкость материала у Толстого заставляет его вообще широко пользоваться приемами перебивок. Толстой двигает своих героев толчками, пропуская переходные моменты, причем герои покидаются им очень часто в момент наивысшего напряжения.

Включение линии в линию в лучших местах у Толстого дается путем максимального нарастания предыдущих отрывков. В черновой редакции Долохов знал о том, что Пьер находится пленным среди французской колонии, которую нужно завтра атаковать; в печатном варианте это выкинуто, а бой дан с большим нарастанием, причем в черновом варианте Петя остался живым, а в печатном – Петя убивается. Нарастание напряженности и смерть Пети настолько сосредоточивают читателя в определенном отрывке, что появление Пьера, представляющее обычную романную условность, воспринимается само собой, потому что условность эта заглушена силой предыдущего отрывка. Определенные куски у Толстого появляются с очень слабым фабульным обоснованием и представляют пример сюжетной мотивировки появления куска. Так появляется салон Анны Павловны; она суммирует, появляясь пять раз, все происшедшее перед этим и дает пародийно-снижающее традиционно-светское – «историческое» восприятие всего происшедшего. Это резонер-болтун, причем у этого резонера есть двойник, снижающий его самого, – это салон Берга.

Новость построения Толстого, однако, лежит не столько в преодолении сюжетных мотивировок компоновки над фабульными, но и в перестановке героев, причем иногда, благодаря перестановке, герой у Толстого нуждается в специальном объяснении. Например, если бы княжна Мари была Наташей, то ее спасение Николаем было бы традиционно, но тут дана перестановка: Мари не молодая женщина, а Николай промотавшийся гусар, т. е. это положение сниженное и может быть воспринято в пародийном плане. Тогда Толстой дублирует героя, и Мари оказывается своеобразным контрфорсом Жюли, которая фабульно почти ни с кем не связана, но она с точностью копирует положение Мари, только в сниженном плане. Она тоже богата, и тоже немолода, и тоже выходит замуж за молодого красивого человека, причем движение ее жизни совершается параллельно движениям жизни Мари; дана она чистой пародией, и на нее перенесена ирония читателя. Толстой как будто бы говорит: «Я знаю, что такое положение воспринимается как смешное, но смешна была не Мари, а Жюли». Точно так же Соня разгружает Наташу; она потому так и ограблена.

В конце концов как у Рафаила Зотова, так и у Толстого гусар спасает женщину, потом на ней женится (Мари), и в конце концов Пьер женится на Наташе, что ожидается читателем. Но лишняя подробность и сложность разработки объяснения Николая с Мари помогают читателю не замечать условности конструкции. Это маскировочная работа художника. Не нужно только объяснять это явление из биографии писателя.

Мы не должны преувеличивать биографических моментов в творчестве Толстого, и те автобиографии женщин, которые похожи на толстовские образы, невольно сделаны по Толстому. Это – пророчества, написанные после исполнения пророчества, тем более что мы большинству биографических данных имеем литературные пары и могли бы объяснить появление определенного момента в тексте Толстого и без биографических указаний.

Т. А. Кузминская настаивает на биографичности Наташи Ростовой, заявляя, что Наташа списана с нее самой. Но у нее же мы находим указания на литературный прототип Наташи. Вот это показание:

Иногда он читал нам вслух. Помню, как он читал переводной английский роман мистрис Браддон – «Аврора Флойд». Этот роман ему нравился, и он часто прерывал чтение восклицаниями:

– Экие мастера писать эти англичане. Все эти мелкие подробности рисуют жизнь. Таня, а ты узнаешь себя в этом романе? – спросил меня Лев Николаевич.

– В «Авроре»?

– Ну, да, конечно.

– Я не хочу быть такой. Это неправда, – закричала я, краснея, – и никогда не буду ей.

– Нет, без шуток, это ты, – продолжал Лев Николаевич полушутя, полусерьезно…

Сюжет романа следующий: Аврора, дочь богатых и гордых родителей, влюбилась в своего берейтора и отдалась ему, что составило несчастье ее жизни и ее родителей. Берейтор ярко очерчен в романе: чувственный, низменный, красивый и смело подлый. Конца романа я не помню. Впоследствии я старалась достать этот роман, чтобы видеть, какие именно черты характера Авроры схожи с чертами характера Наташи в «Войне и мире». Я помню хорошо, что я и Соня это заметили. Но достать этот роман я не могла в переводе (Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. С. 115).

В романе мистрис Браддон действительно можно найти некоторые сюжетные совпадения с «Войной и миром». Роман Авроры с берейтором соответствует роману Наташи с Анатолем. Внешняя характеристика Авроры Флойд, подчеркивающая ее детскую некрасивость, также сходна с характеристикой Наташи.

…Обыкновенно девочки некрасивые в младенчестве становятся красивыми женщинами, так было и с Авророй Флойд. Семнадцати лет она была вдвое лучше, чем мать ее в двадцать девять, но с теми же неправильными чертами, освещенными парой глаз, походивших на звезды небесные, и двумя рядами чудесных белых зубов (Мистрис Браддон. Аврора Флойд. СПб., 1870. С. 21).

Сравните у Толстого:

Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, со своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, со своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка (Война и мир. Т. I. С. 38).

Аврора Флойд, так же как и Наташа, отказывает своим женихам и наконец выходит замуж за того, кто дольше всех ее любит.

Но самое главное – мы находим в романе мистрис Браддон не только Наташу, но и пару Наташа – Соня, связанную родством (Аврора – Люси) и противопоставленную друг другу.

…Все, чего недоставало в красоте Авроры, в избытке находилось в Люси.

…Люси есть так много, а Аврор так мало; и между тем, как вы никогда не могли критиковать одну, вы безжалостно разбирали другую (с. 52).

Следовательно, если здесь есть использование определенного положения, то только благодаря его соответствию жанровой традиции.

Роман в такой же мере не может отразить чью бы то ни было биографию, как и передать историю. Вот почему неправильно, что Соня это – Ергольская. Все исследователи, исходя из этого положения, указывают на чрезвычайное снижение образа Сони. Она ограблена и обобрана до последней степени. Сделано это в пользу Наташи, причем не параллелью, как у Жюли, а противопоставлением, и Наташа довольно традиционна, если бы у нее не были введены физиологические мотивировки любви к Анатолю и т. д.

Изменяя воздух между эпизодами, новый жанр создал новые мотивировки или дал им вдвинуться в произведение.

II. ВОПРОС О ЖАНРЕ «ВОЙНЫ И МИРА» В ОТЗЫВАХ СОВРЕМЕННИКОВ

Необходимость оперировать с большим материалом, который требовал определенной степени включения, глубоко отразился на «Войне и мире». Андрей Болконский оказался перегруженным не только количеством виденного, но и количеством рассуждений, он стал «почти гениальным».

Но зато против неправдоподобности Андрея появилось много возражений.

Иногда возражения доходят до курьеза: например, Драгомиров делает выговор Андрею Болконскому. Ему кажется, что Андрей Болконский присутствует там, где он не должен быть, где он не имеет права быть, т. е. на заседаниях главнокомандующих.

…И вот он удивляется ничегонеделанию Багратиона, собирается заявить свой план Аустерлицкого сражения на военном совете, в который попал не по праву, а по личным отношениям к Кутузову (Драгомиров М. И. Разбор романа «Война и мир». Киев, 1895. С. 39).

В рамках романа Толстого мы можем оправдать это высоким происхождением Андрея Болконского, и раздражение Драгомирова имеет привкус протеста против этого привилегированного человека. Но если мы возьмем Леонида в романе Зотова, того же названия, то мы увидим: разночинец присутствует в тех местах, где кто-нибудь должен сказать что-нибудь историческое. Это – жертва исторического романиста, в которой он поступается правдоподобием для введения нового материала.

Л. Н. Толстой оставил нам следы этой борьбы с материалом. У него есть целый ряд мест, которые он то вводит в роман через размышления героев или вообще включает в романную сеть, то выделяет их в особое статейное образование. Любопытно, что при этом строение кусков почти не изменяется и они прикрепляются к романной машине совершенно рудиментарными переходными кусками. Приведу пример:

…Наполеон начал войну с Россией потому, что он не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться почестями, не мог не надеть польского мундира, не поддаться предприимчивому впечатлению июньского утра, не мог воздержаться от вспышки гнева в присутствии Куракина и потом Балашева.

Александр отказывался от всех переговоров потому, что он лично чувствовал себя оскорбленным. Барклай-де-Толли старался наилучшим образом управлять армией для того, чтобы исполнить свой долг и заслужить славу великого полководца. Ростов поскакал в атаку на французов потому, что он не мог удержаться от желания проскакать по ровному полю (Война и мир. Т. III. Ч. II. Гл. 1. С. 81⁶⁰).

Нарастание стилевых задач способствовало вытеснению исторического материала, и Толстому, как я уже говорил, не понадобились те материалы, которые для него приготовил так трудолюбиво Петерсон. Это тоже увеличивало отложение исторического материала пластами, и современный читатель замечал изменение темпа романа. По мнению современников, шестой том, а для некоторых и пятый, не удался и представляет собой накопление материала. Критики, мнения которых я приведу в дальнейшем, не крупные теоретики, и именно потому я привожу их мнения массовым способом, как свидетельские показания очевидцев какого-то уличного происшествия. Это не материал аналитиков, а просто запись впечатления, произведенного романом на среднего человека.

Только позднее сознание читателя примирилось с чудовищностью конструкции «Войны и мира» и даже эстетизировало эту первоначальную композиционную ошибку, т. е. здесь художественный прием, художественное изобретение явилось как результат закрепления сдвига, случайной мутации.

Толстой тяжело боролся, и ряд композиционных изобретений сделан им в силу первоначальной установки, в силу давления материала; и это отчетливо понимали современники, которые замечали борьбу фабулы с материалом, который она должна была оформить.

…Начнем с того, что в упомянутой книге трудно решать и даже догадываться, где кончается история и где начинается роман и обратно. Это переплетение, или скорее перепутывание истории и романа, без сомнения, вредит первой и окончательно, перед судом здравой и беспристрастной критики, не возвышает истинного достоинства последнего, т. е. романа (Кн. Вяземский. Воспоминания о 1812 годе // Русский архив. 1869. Вып. I. С. 187–188).

По мере развертывания романа «война» одолевала «мир», а материал «сюжет». Так как фабульные схемы с их семейными отношениями годились скорее для мира, чем для войны, то произведение начало принимать странный, внефабульный характер.

Современники заметили это начиная с третьего тома.

Старое единство романа ощущалось потерянным, новое – еще не было найдено.

…Весь том не оставляет у читателя цельного впечатления потому, что автор хочет вести наравне развитие романа и излагать исторические события, но двойная задача не влагается в его произведение, одна другую подавляет, так что читатель не находит в рассказе ни истории, ни романа (К. «Война и мир», четвертый том // Харьковские ведомости. 1868. № 48).

Это, очевидно, было общим мнением.

…Четвертый том обнимает собою события 1812 года – нашествие Наполеона и «великий день Бородина». Но собственно роман, завязка его, фабула, не подвигается тут ни на волос. Характеры главных действующих лиц застыли в тех моментах, в каких оставлены они автором в третьем томе (см. № 11 «Голоса»), в их личных ощущениях, в их взаимных отношениях не произошло никакой, решительно никакой перемены. Автор не только не ведет далее своих героев, но даже когда, уступая необходимости говорить о <пропуск в тексте> романа, то повторяет лишь, в противоположность всем условиям художественного творчества, пережитые уже ими и известные читателю моменты (Голос. СПб., 1868. № 68. С. 1–2).

…Вообще нужно сказать, что в этом томе историческая часть застилает собой собственно романическую, и действие романа со страстями, страданиями, отношениями действующих лиц почти что не подвинулось ни на шаг (Сын Отечества. 1868. № 13).

В результате рецензенты отказывали «Войне и миру» в названии романа. Лев Толстой, как мы знаем, принял вызов и сам поставил свое произведение, в послесловии, вне обычных жанров.

…Мы называем сочинение гр. Л. Н. Толстого романом только для того, чтобы дать ему какое-нибудь имя; но «Война и мир», в строгом смысле слова, не роман. Не ищите в нем цельного поэтического замысла, не ищите единства действия: «Война и мир» – просто ряд характеров, ряд картин, то военных, то на поле битвы, то вседневных, в гостиных Петербурга и Москвы… (Голос. СПб., 1868. № 11. С. 1–2).

…Автор не назвал своего сочинения романом и сделал это, конечно, не без причин. «Война и мир» не есть роман уже потому, что автор набрасывает ряд картин, более или менее широких, весьма мало заботясь о том, насколько размеры и подробности этих картин необходимы для выяснения характеров избранных героев и их отношений друг к другу. Иногда за этими картинами герои положительно стушевываются и делаются почти незаметным (Z. (Вл. Буренин). Рецензия // С.-Петербургские ведомости. 1868. № 24).

Возражения против романа еще более окрепли из‑за появления пятого и шестого тома.

Объектами возражения были: 1) решительное преобладание материала, 2) беглость рассказа о героях, 3) расположение материала рассуждений, даже после эпилога. Я приведу довольно много цитат, но их нужно было бы привести больше. Любопытны, например, указания на то, что в конце произведения произошла эпидемия смертей среди героев, что тоже считалось пороком композиции.

Итак, мы имеем перед собой факт, что появление гениального произведения воспринято было как появление произведения, неправильно написанного:

…Его роман, по нашему мнению, все-таки остался не вполне оконченным, несмотря на то что половина действующих в нем лиц перемерла, а остальные сочетались между собою законным браком. Точно будто самому автору надоело возиться со своими уцелевшими героями романа, и он, на скорую руку, свел кое-как концы с концами, чтобы поскорее пуститься в свою бесконечную метафизику… (Петербургская газета. 1870. № 2. С. 2–3).

Пятый том «Войны и мира» гр. Толстого, с таким нетерпением ожидавшийся публикою, наконец, появился в свет. Читатель не находит уже в романе мастерских описаний боевых и бивачных сцен… напротив, читатель видит вялое, бессвязное изложение событий, следующих за Бородинским сражением, кое-где перемешанное со сценами из домашней жизни героев и героинь романа, сценами мертвенными, не имеющими ни живости красок, ни определенного колорита; видно, что автор едва дотянул непосильный груз до обязательного конца (Анонимная библиографич. заметка «Война и мир». V том // Русский инвалид. 1869. № 37).

Роман, как видно, совершенно обессилил творческую фантазию автора, и он, во что бы то ни стало, решился, наконец, покончить с ним, как можно скорее и как можно короче; в шестом томе, состоящем из 290 страниц, собственно роману отведено немногим более половины, остальное занято какими-то политико-историко-философскими толкованиями. Не довольствуясь по-прежнему тем, что давал какие-то толкования вперемешку с романом, автор теперь всю вторую часть эпилога прямо назначил для диссертации по разным вопросам исторического философствования (Вощинников А. «Война и мир», том шестой // Новороссийский телеграф. 1869. № 263).

Особые возражения вызвал эпилог, вернее, рассуждения после него.

…Шестой том разделен на четыре части: две части собственно сочинения и две части эпилога. В первых двух частях рассеяны, среди густого мрака умствований, две-три сценки из последних эпизодов отечественной войны; вторая же часть эпилога вся сплошь состоит из философствований и ничем, ровно ничем, не связана с первой его частью, где рассказана дальнейшая судьба главных героев сочинения (Анонимная библиографич. заметка «Война и мир», т. VI // Голос. 1869. № 360).

…Что касается до последнего шестого тома «Войны и мира», то вообще он слабее первых частей романа и показывает, что автор как бы утомился своим рассказом и торопится его кончить (Сын Отечества. СПб., 1870. Январь. № 3).

По существу, то же самое говорил и Константин Леонтьев в 1890 году:

…Когда Тургенев (по свидетельству г. П. Боборыкина) говорил так основательно и благородно, что его талант нельзя равнять с дарованием Толстого и что «Левушка Толстой – это слон!», то мне все кажется – он думал в эту минуту особенно о «Войне и мире». Именно – слон! Или если хотите, еще чудовищнее, – это ископаемый сиватериум во плоти – сиватериум, которого огромные черепа хранятся в Индии, храмах бога Сивы. И хобот, и громадность, и клыки, и сверх клыков еще рога, словно вопреки всем зоологическим приличиям.

Или еще можно уподобить «Войну и мир» индийскому же идолу: – три головы, или четыре лица, и шесть рук! И размеры огромные, и драгоценный материал, и глаза из рубинов и бриллиантов, не только подо лбом, но и на лбу!!

Но для Леонтьева все это уже эстетизировано.

Глава последняя. Заключение

При всей заинтересованности Л. Н. Толстого, при всей ретушевке им истории, кое-что в войне 12‑го года понято им было правильно. Это была война совершенно особенная.

В свое время генерал Маевский писал: «То, что вводило нас в ошибки, вошло в правило Наполеона». С точки зрения нашего военного искусства движение Наполеона, его искусство было ошибочно, так же как ошибочен роман Толстого.

Милорадович говорил: «Я люблю беспорядок, ибо один только беспорядок ведет к истинному порядку». Нажим Наполеона был настолько силен, что он довел нас до беспорядка и Наполеон в результате был разбит.

Не знаю, верно ли это исторически, но приблизительно так представлял себе дело Лев Николаевич Толстой.

Это верно для его романа; роман разрушал свои формы.

Исторический роман, материал которого строго определен, очень удобен для анализа. В нем мы можем с большей легкостью, чем в других литературных произведениях, отделить материал от его стилевой деформации.

Кроме того, в нем ясны две линии.

Линия жанровая, линия определенных реминисценций сюжетных навыков и те изменения, которые вносят в нее сегодняшние задачи, задачи класса, определенная целевая установка.

Л. Д. Троцкий, возражая мне в своей статье «Формальный метод», писал, что слово только тень вещи. Это – неверно, потому что слово само по себе вещь, т. е., вернее, у слова есть две стороны: сторона теневая, сторона отношения к вещи и свой собственный языковой, словесный импульс, своя инерция. Это приложимо и к литературным формам.

Литературные формы обладают определенной жесткостью, которая обеспечивает им прохождение через целый ряд эпох, и в то же время литературная форма находится под воздействием определенных задач, и новое накапливается в старом количественно.

Профессор Вавилов, рассказывая судьбу ржи, говорит, что рожь первоначально была сорняком у пшеницы. Но при колонизации земледельческими народами более северных стран рожь оказалась в более выгодном положении и заглушила пшеницу, стала самостоятельным злаком.

Мы можем рассматривать сплавометалл как раствор одного металла в другом. Если мы будем исследовать электростатическое свойство такого сплава, то мы увидим, что кривая может иметь разрывы, потому что раствор цинка (например) в меди превращается в определенный момент в раствор меди в цинке.

Количественные изменения становятся качественными, и это момент возникновения нового жанра. Новый жанр возникает в недрах старого, сперва неучитанным накоплением деталей. Но оценка произведения, первая его оценка дается с точки зрения жанра традиционного, и только потом количественные ошибки, «ошибки уклонения» обращаются в качество нового жанра. При этом, становясь эстетическим явлением, они эстетизируются и теряют свою первоначальную установку.

Лев Николаевич Толстой начал роман – как роман, и как роман довольно традиционный.

Определенная установка, необходимость включения материалов изменили строение романа.

Борьба с традиционной историей, необходимость ее опорочить в интересах своего класса создала для него метод остранения, который был методом полемики.

Одновременно Толстой осуществлял задание своей группировки стилистическими методами, присущими в литературе другой группировке.

Вот почему и Вяземский, и Норов обиделись на стилистику Льва Николаевича Толстого.

Но в результате вновь найденный прием эстетизировался, был распространен и на положительных героев, и только Александр I даже при повторных редакциях не получил натуралистической обработки и не был подвергнут остранению. Некоторая возможность распространения приема и на него уже насторожила Вяземского, который, как я уже показывал, был обижен за изображение государя жующим.

Любопытно отметить, что реакция Вяземского совпадает с цензурным запрещением его времени. Цензурный устав, конечно, не возник в воздухе, а выразил и закрепил определенную классовую установку.

Таким образом, эстетизируя свой роман, Толстой дал возможность его иному осмысливанию, и через некоторое время, при потере остроты, первоначальной злободневности романа, роман был введен общественным сознанием в общий ряд русской литературы и дошел не до того читателя, для которого был написан. Таким образом, мы видим в разобранном романе и первоначальный момент возникновения приемов, и первоначальную установку произведения, и последующую эстетизацию его.

Роман был задуман романом традиционного типа. Само введение в него исторической экспозиции путем разговоров показывает, как был стеснен вначале исторический материал. Это период писания еще не «Войны и мира», а книги «Все хорошо, что хорошо кончается», или «Тысяча восемьсот пятый год».

Введение исторического материала первоначально делалось традиционным способом. Материал давался не деформированным. В процессе развития романа два несюжетных героя, Наполеон и Александр, получили композиционное значение. Получился параллелизм Наполеон – Александр, и мысль об этом параллелизме Толстой фиксирует для себя в середине работы. К этому времени изменяется отношение к Наполеону, и исторический материал вводится уже с полемическими целями.

Величина романа возрастает, и роман, по существу, теряет свое романное строение. Композиционное отношение исторической и сюжетной линии ослабевает. История уже не играет роли мотивировки действия, уже не передвигает героев, а имеет самостоятельное значение.

Получаются две темы, и служебная часть романа становится доминирующей. Усложняется взаимоотношение героев. В последних частях «Войны и мира» герои почти не выпадают. Появляется затактовый материал, т. е. произведение продолжается уже после окончания сюжетного оформления. Докончены не все герои, о ряде героев Толстой забывает. Так, например, исчезает старуха Друбецкая, князь Василий. Они не могут быть по своему возрасту убраны военной мотивировкой, да и вообще количество смертей в конце романа явно носит характер стилистической торопливости.

Одновременно с изменением композиционного строения романа возникают предпосылки для его нового восприятия. Лев Николаевич Толстой хотел написать роман дворянский, он хотел компенсировать сознание своих современников за Крымское поражение. Его Бородино – это Малахов курган, и Наполеон I связан с Наполеоном III, так как он связывался с сознанием французских либералов, борющихся с бонапартизмом.

Но литературные формы, как формы языковые, имеют инерцию и в силу своей инерционности могут существовать расчлененно. При этом одним из самых важных элементов формы является ее осуществление в новом материале. Так, например, философский роман Достоевского был осуществлен в форме полицейского романа.

И, может быть, несовпадение жанра с содержанием, на которое так часто жалуются критики, есть одно из необходимейших явлений жанра.

Лев Николаевич, дворянский по идеологии писатель, работал по способу подачи материала методами писателей-разночинцев, со снижающей недоверчивостью и психологизацией. Старая литература, к которой принадлежал Толстой по своим намерениям, этой психологизации не знала.

Таким образом, «Война и мир» – это как будто язык, возникший на основе другого языка. Кажется, что словарь этого языка, например, романский, а грамматические формы – славянские или германские.

Благодаря этому роман Льва Николаевича дошел не до того читателя, на которого рассчитывал Лев Николаевич. Роман оказался в разряде обличительных, а не прославляющих. Здесь мы видим любопытнейшее явление разницы между генезисом произведения и его местом в историко-литературном ряду.

Библиографический указатель

1. Толстой Л. Н. Война и мир: В 4 т. 1‑е изд. М., 1867–1868.

2. Толстой Л. Н. Война и мир. 3‑е изд. М., 1873.

3. Толстой Л. Н. 1805 год: В 2 кн. // Русский вестник. 1865–1866.

4. Толстой Л. Н. Несколько слов по поводу «Войны и мира» // Русский архив. 1868. № 3.

5. Толстой Л. Н. Война и мир: В 2 т. М.: Изд. Т-ва И. Д. Сытина, 1914.

6. Толстой Л. Н. Севастопольские рассказы. М.: Изд. Т-ва И. Д. Сытина, 1913.

7. Толстой Л. Н. Полое собрание сочинений. М.: Изд. Т-ва И. Д. Сытина, 1913.

8. Толстой Л. Н. Детство, отрочество и юность. М., 1857.

9. Толстой Л. Н. Воскресение. Цензурные изъятия. Изд. «Заккнига», 1926.

10. Толстой Л. Н. Избранные сочинения. М.; Л.: ГИЗ, 1927.

11. Толстой Л. Н. Новые тексты из «Войны и мира» / Ред. А. Е. Грузинского. М.: Огонек. Ч. 1.

12. Толстой Л. Н. Новые тексты из «Войны и мира». М.: Огонек. Ч. 2.

13. Толстой Л. Н. Дневник. Т. I. 1895–1899. М., 1916.

14. Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого: В 3 т. Берлин: Изд. И. П. Ладыжникова, 1921.

15. Толстой и о Толстом. Новые материалы / Ред. Н. Н. Гусева, В. Г. Черткова. М., 1924. Т. I.

16. Толстой и о Толстом. Новые материалы / Ред. Н. Н. Гусева, В. Г. Черткова. М., 1926. Т. II.

17. Толстой и о Толстом. Новые материалы / Ред. Н. Н. Гусева. М., 1927. Т. III.

18. Толстой. 1850–1860 гг. Материалы, статьи // Под ред. В. И. Срезневского. Л.: Изд. Академии наук, 1927.

19. Международный Толстовский альманах. Пг., 1909.

20. Толстовский ежегодник. СПб.: Изд. О-ва Толстовского музея, 1913.

21. Толстой. Памятники творчества и жизни / Ред. В. И. Срезневского, А. Л. Бема. Пг.: Огни, 1917. Т. I.

22. Толстой. Памятники творчества и жизни / Ред. В. И. Срезневского. М.: Задруга, 1920. Т. II.

23. Толстой. Памятники творчества и жизни / Ред. В. И. Срезневского. М., 1923. Т. III.

24. Толстой. Памятники творчества и жизни / Ред. В. И. Срезневского. М., 1923. Т. IV.

25. Кузминская Т. А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. 1846–1869 гг. Записки прошлого: В 3 т. М., 1925.

26. Толстовский музей. Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой. СПб., 1911. Т. I.

27. Толстовский музей. Переписка Льва Толстого с Н. Н. Страховым (1870–1894). СПб., 1914. Т. II.

28. «Война и мир»: Сборник / Под ред. В. П. Обниковского, Т. И. Полнера. М.: Задруга, 1912.

29. Эйхенбаум Б. М. Молодой Толстой. Пг.; Берлин: Изд. Гржебина, 1921.

30. Эйхенбаум Б. М. Литература (Теория, критика, полемика). Л.: Прибой, 1927.

31. Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка. Пг.: Academia, 1924.

32. Тынянов Ю. Н. Вопрос о литературной эволюции // На литературном посту. 1927. № 10.

33. Encyclopaedia Britannica. London, 1902. Vol. 33.

34. Thackeray W. Vanity Fair. A novel without the hero. Tauchnitz Eedition. Leipzig.

35. Мистрис Браддон. Аврора Флойд. Роман. СПб.: Изд. Е. Н. Ахматовой, 1870.

36. Теккерей В. Ярмарка тщеславия // Теккерей В. Собрание сочинений. СПб., 1894–1895. Т. IX–Х.

37. Мельхиор де Вогюэ. Les grands maître de la littérature russe. 1884. Vol. 64. P. 264.

38. Шкловский В. Их настоящее. М.: Кинопечать, 1927.

39. Шкловский В. Теория прозы. М.: Круг, 1925.

40. Шкловский В. Удачи и поражения Максима Горького. Изд. «Заккнига», 1927.

41. Гр. А. Ф. Растопчин. Письмо к издателям «Русского архива» // Русский архив. 1869. Кн. 5.

42. Гр. Ф. В. Растопчин. Записки // Русская старина. 1889. Декабрь.

43. Ушаков В. Хамово отродье // Сто русских литераторов. СПб.: Изд. Смирдина, 1845.

44. Походные записки русского офицера, изданные И. Лажечниковым. М., 1836.

45. Труды Вольного экономического общества к поощрению в России земледелия. Статья проф. Г. Якоби. СПб., 1814.

46. Отрывки из записок И… Р… // Московский телеграф. М.: Изд. Ник. Полевого, 1830.

47. Ярошевич Г. К. Кто был герой-артиллерист Тушин? // Русский инвалид. 1902. № 91.

48. Витмер А. 1812 год в «Войне и мире». СПб., 1869.

49. Бороздин А. Исторический элемент в романе «Война и мир» // Минувшие годы. 1908. Октябрь. С. 70–92.

50. Мережковский Д. С. Толстой и Достоевский: В 2 т. СПб., 1903.

51. Гусев Н. Н. Толстой в расцвете художественного гения. М.: Изд. Толстовского музея, 1927.

52. Письма Н. В. Гоголя / Ред. В. Шенкора. СПб.: Изд. Маркса, б. г.

53. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Библиотека великих писателей / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1911. Т. V.

54. Пушкин А. С. Сочинения. Т. III. Переписка (1833–37 гг.) / Под ред. В. И. Саитова. СПб.: Изд. Императорской Академии наук, 1911.

55. Глинка С. Записки. СПб., 1895.

56. Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово. 1827–1832 // Труды Пушкинского Дома. Л.: Изд. Академии наук СССР, 1927.

57. Рассказы о Пушкине. Записи прошлого. Воспоминания и письма / Под ред. С. Бахрушина, М. Цявловского. М., 1925.

58. Греч Н. И. Записки о моей жизни. СПб.: Изд. Суворина.

59. Минцлов С. Р. Обзор записок, дневников, воспоминаний, писем и путешествий, относящихся к истории России и напечатанных на русском языке. Новгород, 1912. Вып. 1–3.

60. Щукинский сборник. М., 1909. Т. VIII.

61. Гамсун К. Собрание сочинений. СПб., 1910. Т. III.

62. Роос Г. С Наполеоном в Россию. Записки врача великой армии. М.: Сфинкс, 1912.

63. Архив кн. Воронцова. М., 1882. Кн. 23.

64. Толстой И. Л. Мои воспоминания. Берлин: Изд. И. П. Ладыжникова, 1921.

65. Панаева А. Воспоминания. Л., 1927.

66. Берс С. А. Воспоминания о графе Л. Н. Толстом. Смоленск, 1893.

67. Зелинский В. Русская критическая литература о произведениях Л. Н. Толстого: В 7 т. М., 1900–1901.

68. Битовт Ю. Л. Н. Толстой в литературе и истории искусств. СПб., 1903.

69. Булгаков Ф. Толстой и критики его произведений, русские и иностранные. М., 1899.

70. Толстовский альманах. Письма Л. Н. Толстого. 1848–1910 годы / Собр. и ред. П. А. Сергеенко. К-во «Книга», 1910.

71. Беем А. Л. Библиографический указатель творений Л. Н. Толстого. Л., 1926.

72. Известия Общества Толстовского музея. СПб., 1911. № 1–5.

73. Фет А. Мои воспоминания: В 2 ч. М., 1890.

74. Письма графа Л. Н. Толстого к жене 1862–1910 гг. М., 1915.

75. Первое собрание писем И. С. Тургенева. 1840–1883 гг. СПб., 1885.

76. Грибоедов А. С. Полное собрание сочинений. Академическая библиотека русских писателей. СПб., 1911. Т. I.

77. Пушкин А. С. Собрание сочинений. Письма (1815–1837). СПб., 1906.

78. Апостолов Н. Из материалов по литературной деятельности Л. Н. Толстого // Печать и революция. М., 1924. Кн. 4. С. 88.

79. Роллан Р. Жизнь Толстого. Пг.: Изд. Семенова, 1915.

80. Покровский В. Лев Николаевич Толстой. Его жизнь и сочинения. Собрание историко-литературных статей. 3‑е изд. М., 1913.

81. Михайловский Н. К. Сочинения. СПб., 1897. Т. III.

82. Герцен А. И. Сочинения. СПб., 1905. Т. II.

83. Энгельгард Б. М. Н. А. Гончаров и И. С. Тургенев. Пг., 1923.

84. Князь П. А. Вяземский. Собрание сочинений. СПб., 1883. Т. VIII.

85. Леонтьев К. О романах Л. Толстого. Анализ, стиль, влияние. М., 1911.

86. Миллер О. Русские писатели после Гоголя. СПб., 1915. Т. II.

87. Ленин В. Лев Толстой и рабочее движение. М.: Октябрь мысли, 1924.

88. Шницлер И. Ростопчин и Кутузов. СПб., 1912.

89. Погодин М. П. Алексей Петрович Ермолов. Материалы его биографии. М., 1863.

90. Рожков Н. А. Из русской истории. Очерки. Пг., 1923. Т. II.

91. Кропоткин П. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907.

92. Пыпин А. Н. Очерки литературы и общественности при Александре I. Пг., 1917.

93. Кирпичников А. И. Очерки по истории новой русской литературы. М., 1903. Т. I.

94. Чернышевский. Собрание сочинений. Пг., 1918. Т. VIII.

95. Белинский В. Г. Полное собрание сочинений / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1901. Т. IV.

96. Булгаков В. Ф. Лев Толстой в последний год его жизни. М., 1918.

97. Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом. СПб., 1887.

98. Миронов Н. Л. Н. Толстой. М., 1887.

99. Драгомиров. Разбор романа «Война и мир». Киев, 1895.

100. Ашевский С. Белинский в оценке его современников. СПб., 1911.

101. Шильдер Н. К. Император Александр I, его жизнь и царствование: В 4 т. 2‑е изд. СПб., 1904.

102. 12‑й год. Сборник. Битва народов и «Записки» артистки Фюзиль. М.: Т-во «Образование», 1912.

103. Очерки жизни Наполеона. Анекдоты из жизни Наполеона: В 2 ч. / Собрал А. С. М., 1853.

104. Французы в России в 1812 году. По воспоминаниям современников-иностранцев: В 3 ч. М., 1912.

105. Дух Наполеона Бонапарта: В 2 ч. СПб., 1813.

106. Липранди И. Г. Некоторые замечания о действительных причинах гибели наполеоновых полчищ в 1812 году. СПб., 1855.

107. Плеханов Г. В. Статьи о Толстом. М.: Госиздат, б. г.

108. Аксельрод-Ортодокс Л. И. Л. Н. Толстой. М.: Госиздат, 1922.

109. Овсянико-Куликовский Д. Н. Л. Н. Толстой. М.; Пг.: Госиздат, 1923.

110. Лопатин В. Граф Толстой и Драгомиров. Варшава, 1899.

111. Сергеенко П. Толстой и его современники. Очерки. М.: Изд. Саблина, 1911.

112. Сухотина-Толстая Т. Л. Друзья и гости Ясной Поляны. М., 1923.

113. Писарев Д. И. Собрание сочинений. Т. IV. Статьи о Толстом.

114. Кареев Н. И. Собрание сочинений. Т. III.

115. Милюков А. П. Л. Н. Толстой // Русская старина. 1880. Апрель.

116. Чечулин И. Основа общего плана «Войны и мира» // Исторический вестник. 1916. № 12.

117. Из записок севастопольца // Русский архив. 1867. Кн. 12.

118. Крылов И. Воспоминания // Вестник Европы. 1900. Май.

119. Бочаров Н. Как писалась «Война и мир» // Русское слово. 1903. № 237.

120. Попов В. В. 1812 год. Справочный указатель к «Войне и миру» Л. Н. Толстого. Псков, 1912.

121. Барон В. А. Дистерло. Граф Л. Н. Толстой. СПб., 1887.

122. Семенов С. Т. Воспоминания о Л. Н. Толстом. СПб., 1912.

123. Граф Сегюр. Поход в Москву в 1812 году. М.: Образование, 1911.

124. Suares A. Tolstoy. Paris, 1889.

125. Карцев Ю., Военский К. Причины войны 1812 года. СПб., 1911.

126. Цабель Е. Граф Л. Толстой / Пер. с нем. Киев, 1903.

127. Батюшков Ф. Ричардсон, Пушкин и Лев Толстой // Журнал Мин. нар. просвещ. 1917. № 9.

128. Барсуков Н. Жизнь Погодина. СПб., 1899. Т. XV.

129. Амфитеатров А. Собрание сочинений. Пг., 1913. Т. XIV.

130. Толстой А. К. Русская история от Гостомысла до Тимашева // Русская старина. 1883. Ноябрь. С. 493.

131. Выписка известий из Москвы от 18 сентября // Русский архив. 1866.

132. Варнгаген фон-Энзе. Воспоминания. (О казни Верещагина) // Московские ведомости. 1859. № 234, 238.

133. О казни Верещагина (анонимная заметка) // Московские ведомости. 1860. № 8, 13.

134. Эккерман. Разговоры о Гёте: В 2 т. / Пер. с нем. Д. Аверкиева. СПб., 1903.

135. de Ségur. Vie du conte Rostoptchine. Paris, 1872.

136. Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906.

137. Эркман-Шатриан. История одного крестьянина.

138. Стендаль Г. Красное и черное. М.: Изд. к-ва К. Ф. Некрасова, 1915.

139. Сексуальная педагогика. Сборник. М., 1926.

140. Данилевский. Сожженная Москва. СПб.: Изд. А. Маркса, 1901.

141. Алданов М. Толстой и Роллан. М., 1915.

142. Гольденвейзер А. Вблизи Толстого. М., 1922–1923.

143. Сборник воспоминаний о Л. Н. Толстом. СПб., 1911.

144. Булгарин Ф. Петр Иванович Выжигин. Роман. СПб., 1831.

145. Барклай-де-Толли. Изображение военных действий 1812 года. СПб., 1912.

146. Савин Н. И. Волнения крепостных в вотчинах Барышниковых Дорогобужского уезда Смоленской губ. Дорогобуж, 1926.

Библиографический указатель отзывов современников Толстого о романе «Война и мир»

Составлен Вл. Трениным

1865 г.

(Отзывы о романе «1805 г.»)

1. С.-Петербургские ведомости. № 178.

1866 г.

2. Книжный вестник. № 16–17.

3. Отечественные записки. № 23, 24. Ст. Н. Страхова «1805 г.».

1867 г.

4. Всемирный труд. № 86. Ст. Ахшарумова «1805 г.».

1868 г.

5. Военный сборник. № 8. Ст. Л. Н. «Война и мир».

6. Одесский вестник. № 24 (библ. заметки) и 153–155 (фельетон С. И. Сычевского «Война и мир»).

7. С.-Петербургские ведомости. № 86, 238, 325. Фельетон Z (В. Буренин).

8. Русский инвалид. № 11. Ст. А. И–на «Война и мир».

9. Голос. № 129. Ст. М. Б. (М. Богданович) «Что такое „Война и мир“ гр. Л. Н. Толстого?» и ст. И. Липранди «Заметки по поводу Бородинского сражения».

10. Голос. № 11, 14, 63, 83, 105. Библиогр. зам. Х. Л.

11. Сын Отечества. № 3, 4, 13. Анонимные рецензии на I–III и IV томы «Войны и мира».

12. Отечественные записки. № 2, 6. Статья Д. Писарева и Николаевой (Цебриковой).

13*⁶¹. Искра. № 14, 18. Фельетон Nota bene, подписанный «Литературное Домино».

14*. Искра. № 16. Карикатуры и пародийное стихотворение о «Войне и мире».

15. Харьковские ведомости. № 48. Ст. К. «Война и мир». Т. VI.

16. Вестник Европы. № 2. Ст. Анненкова «Исторические и эстетические вопросы».

17. Дело № 4. Анонимная рецензия «Новые книги»; № 6. Ст. Навалихина «Изящный романист и его изящные критики».

18. Неделя. № 22, 23, 26. Ст. Пятковского «Историческая эпоха в романе Толстого».

19. Русский вестник. № 1. Ст. Щебельского «Война и мир».

20. Русско-славянские отголоски. № 2. Анонимная статья «Философия наших критиков».

21. Оружейный сборник. № 4. Ст. М. Е. Драгомирова «„Война и мир“ гр. Толстого с военной точки зрения».

22. Военный сборник. № 11 и отдел. изд. СПб., 1868. Ст. А. Е. Норова.

23. Современное обозрение. № 2. Библиографическая заметка о «Войне и мире».

24. Современные известия. № 10. Библиографическая заметка о «Войне и мире».

25. Народная газета. № 44. Библиографическая заметка о «Войне и мире».

1869 г.

26. С.-Петербургские ведомости. № 18, 69, 145. Фельетон Z (Буренин).

27. С.-Петербургские ведомости. № 144. Ст. М. Де-Пуле «Война из‑за „Войны и мира“».

28. Петербургская газета. № 3, 77. Ст. П. П. «Последнее слово о „Войне и мире“».

29. Биржевые ведомости. № 66, 68, 70, 75, 98, 99, 109. Фельетон «Герои отечественной войны».

30. Северная пчела. № 36. «1812 г. в „Войне и мире“»; № 12. Ст. Н. С—ва (Н. Страхов) «Война и мир».

31. Сын Отечества. № 56. «Новые книги». Ст. А. Х.

32. Заря. № 3. Ст. Н. Страхова «Литературная новость».

33. Оружейный сборник. № 1. Ст. М. Драгомирова «„Война и мир“ с военной точки зрения».

34. Голос. № 63. Фельетон «Московская жизнь»; № 70. Библиогр. анонимная заметка; № 360. «Война и мир». Аноним. заметка.

35. Новороссийский телеграф. № 263. Ст. Вощинникова. «Война и мир», том VI.

36. Всеобщая газета. № 45. Ст. Книжника «Война и мир».

37. Всемирный труд. № 3. Ст. Н. Ахшарумова «Война и мир», соч. Толстого, т. VI.

38. Русский инвалид. № 37. Библиограф. заметка «Война и мир», т. V; № 12 – по поводу статьи Вяземского.

39*. Военный сборник. Т. 75. Статья Витмера.

40. Северная пчела. № 36. О статье Витмера.

41. Отечественные записки. № 4. То же.

42. Петербургская газета. № 2, 4. О Норове.

43. Новое время. № 91. О статье кн. Вяземского.

44. Русский архив. № 1. Воспоминания кн. П. А. Вяземского.

45. Деятельность. № 9. О Норове.

46. Новое время. № 91. О стат. кн. Вяземского.

47*. Библиограф. Критико-библиограф. журнал № 1 / Под ред. В. И. Струговщикова. Библиографическая заметка. С. 9–10.

48. Всемирная иллюстрация. № 41. Ст. Данилевского о книге Норова.

1870 г.

49*. Искра. № 3. Полемическая заметка по поводу статьи Н. Страхова к «Заре».

50. Петербургская газета. № 2. Статья П. «Шестой том романа „Война и мир“».

51. Сын Отечества. № 3. Статья С.–С.

52. Русский инвалид. № 3. Статья «Война и мир», т. VI. № 57.

53. Биржевые ведомости. № 149. Анонимная заметка «Соч. гр. Толстого „Война и мир“, т. VI».

54. Новороссийский телегр. Статья А. Вощинникова «„Война и мир“, соч. гр. Толстого, т. VI».

55. Военный сборник. № 6. «Военные сцены из романа „Война и мир“ гр. Толстого».

56. Дело. № 1. Статья Шелгунова «Философия застоя».

57. Русский инвалид. № 3.

58. Оружейный сборник. № 1. «„Война и мир“ с военной точки зрения».

59. Заря. № 1. Статья Н. Страхова «„Война и мир“ гр. Л. Н. Толстого, том V и VI».

Источники Толстого

1. Михайловский-Данилевский А. И. Описание первой войны имп. Александра с Наполеоном в 1805 г. СПб., 1844.

2. Он же. Описание второй войны имп. Александра с Наполеоном в 1806 и 1807 гг. СПб., 1846.

3. Он же. Описание Отечественной войны в 1812 г. СПб., 1835.

4. Богданович М. Б. История отечественной войны 1812 г.: В 3 т. СПб., 1859–1860.

5. Глинка С. Записки о 1812 годе первого ратника московского ополчения. СПб., 1836.

6. Давыдов Д. Разбор трех статей, помещенных в записках Наполеона.

7. Он же. Материалы для истории современных войн.

8. Он же. Дневник партизанских действий.

9. Жихарев С. Записки современника с 1805 по 1819 г. Ч. 1. Дневник студента. М., 1859.

10. Зотов Р. Леонид, или Некоторые черты из жизни Наполеона. 2‑е изд. СПб., 1840.

11. Корф. Жизнь графа Сперанского. СПб., 1861.

12. Ермолов А. П. Записки о войнах 1805, 1806 и 1812 гг. Лондон, 1863.

13. Глинка Ф. Очерки Бородинского сражения: В 2 ч. М., 1839.

14. И… Р… Походные записки артиллериста, с 1812 по 1816 г.: В 4 т. М., 1835.

15. Корбелецкий Ф. Краткое повествование о вторжении французов в Москву и о пребывании их в оной. СПб., 1813.

16. Исповедь Наполеона Бонапарта аббату Мори и проч. / Пер. с франц. Ч. I. П., 1813.

17. Бестужев-Рюмин. Краткое описание происшествиям в столице Москве в 1812 г. Чтения, 1859. Кн. 2.

18. Он же. О происшествиях, случившихся в Москве во время пребывания в оной неприятеля.

19. Шишков А. Краткие записки, введенные им во время пребывания его при блаженной памяти Александре I и пр. СПб., 1832.

20. Шишков А. Краткая и справедливая повесть о пагубных Наполеона Бонапарта помыслах и пр. / Пер. с нем. СПб., 1814.

21. Липранди И. Г. Пятидесятилетие Бородинской битвы. М., 1867.

22. Скобелев И. П. Подарок товарищам, или Переписка русских солдат в 1812 г. СПб., 1833.

23. Перовский. Записки.

24. Their. Histoire de l’Empire. Paris.

25. Dumas A. Napolèon. 1840.

26. Rapp. Memoires.

27. Sègur. Histoire de Napolèon et de la grande armee.

28. De Beausset. Memoire anecdotique sur l’interieur du Palais.

29. Chambray. Histoire de l’expedition en Russie.

30. Foy le, general. Histoire de la guerre de la Péninsule sous Napolèon: 3 vols. Bruzelles.

31. Lanfrey P. Histoire de Napolèon 1-er: 4 vols. Paris, 1867–1870.

32. Marmont, marechal, duc de Ragusse. Memoires de 1792 á 1841: 9 vols. Paris, 1857.

33. Щербинин. Биография ген.-фельд. кн. Воронцова.

34. De las Cases. Memorial de Sainte-Hélène.

35. Napolèon I. Monologues.

36. Избранные черты и анекдоты государя императора Александра I. М., 1826.

37. Ковалевский. Граф Блудов и его время. СПб., 1866.

38. Краснокутский. Взгляд русского офицера на Париж во время вступления государя императора и союзных войск. СПб., 1819.

39. Лобрейх фон-Плуменек. Влияние истинного свободного каменщичества во всеобщее благо.

40. Картавов. Растопчинские афишки.

41. Письменные наставления Наполеона своему историографу.

42. Михайловский-Данилевский. Примечания о французской армии последних времен, с 1807 г. СПб., 1808.

43. Историческое описание одежды и вооружений русского войска.

44. Erckmann-Chatrian. Le conscript de 1813.

45. De Meneval. Napolèon et Maris-Louise.

46. Михайловский-Данилевский А. И. Военная галерея Зимнего дворца. Александр I и его сподвижники в 1812 г.: В 4 т. СПб., 1845.

47*⁶². Загоскин М. Рославлев, или Русские в 1812 г. М., 1831.

48*. Жуков И. Разбор известий о казни купеческого сына Верещагина // Чтения в Импер. о-ве любителей истории и древностей российских. 1866. Кн. 4.

49*. Письма М. А. Волковой к Ланской. (Были известны Л. Н. Толстому в оригинале. Впоследствии напечатаны в журн.: Вестник Европы. 1874. Август. Кн. 8.)

50. Бонапарт на острове св. Елены.

51. Михайловский-Данилевский А. И. Описание похода во Францию в 1813–1814 гг.

52. Сперанский М. Дружеские письма к П. Г. Масальскому.

53. Штейгейль. Записки касательно похода СПб. ополчения.

54. L’Empire ou dix ans sous Napolèon.

Матвей Комаров, житель города Москвы

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Розыск комаровских объявлений для этой книги делал М. М. Никитин, он же работал со мною над главою о «Ваньке Каине».

В. В. Тренин работал по сверке текста «Английского милорда Георга» и помогал в работе при написании глав «13 старинных свадеб» и «Разные письменные материи».

Сверку текстов комаровского песенника с песенником анонимного издания и с чулковским песенником производил Н. И. Харджиев.

В розыске биографических сведений о людях, упомянутых в «Несчастном Никаноре», помогал мне Т. С. Гриц и П. Калецкий.

Снимки для книги делала А. А. Бохонова.

Пользуюсь случаем выразить свою благодарность моим товарищам, которые ускорили мне темп работы.

ВСТУПЛЕНИЕ

Бывают стихотворения, от которых знаешь только кусочек. Они ходовые, но тем не менее содержание их загадочно. Для меня совершенно загадочно некрасовское пятистишие, которое печаталось в правом углу изданий Литературно-издательского отдела Комиссариата народного просвещения. Вот этот отрывок:

 
…Придет ли времячко,
Когда мужик не Блюхера
И не Милорда глупого —
Белинского и Гоголя
С базара понесет.
 

Я долго думал, прежде чем сообразил, что «Блюхер» это генерал Блюхер (дело идет о его портрете), победитель Наполеона под Ватерлоо. Что же касается милорда глупого, то это, очевидно, Георг, английский милорд. Таскают его с базара уже больше ста лет. А для того, чтобы не таскали, нужно, конечно, прежде всего узнать, что это за товар и чем его можно заменить.

«Приключения Милорда Георга» написаны Комаровым, московским жителем.

В Русском биографическом словаре (СПб., 1906, т. 8) на стр. 96 написано: «Комаров Матвей, писатель XVIII века, обстоятельства жизни его неизвестны».

Сообщение категорическое, но для биографического словаря слишком краткое. В «Энциклопедическом словаре Брокгауза», т. 15, стр. 816, написано, что по одному объявлению в «Моск. вед.» за 1783 год под № 7 видно, что он был служителем в доме г-жи Эйхлер.

Нужно сказать, что в этом номере такого объявления нет. Просмотрен целый год, но ни в отделе «О новых российских книгах, поступивших в университетскую книжную лавку», ни в отделе «Разные Известия» фамилия Комарова не упоминается. Таким образом, биография этого писателя еще более укорачивается.

Ошибка словаря объясняется тем, что старые библиографы читали главным образом друг друга и энциклопедический словарь, очевидно, основывается на показаниях Геннади, у которого мы встречаем и тот же год, и тот же номер, и то же указание на несуществующее объявление. Это показывает, до какой степени мало можно пользоваться в научной работе количественно большим запасом сведений старых авторов. Несколько точнее в своих ошибках Губерти – он указывает, что объявление о комаровских книгах находится в № 700 «Моск. вед.» за 1785 год (Губерти. Материалы для русской библиографии. Вып. II, стр. 25). Но № 700 «Моск. вед.» за 1785 год не вышел, так как в среду, 31 декабря 1785 года, вышел № 105, и год на этом явно кончился. Таким образом, биография Матвея Комарова состоит пока из одной или двух ошибок биографов.

В словаре Новикова, в том экземпляре, который сейчас находится в Ленинской библиотеке, фамилия Комарова вписана Николаем Полевым. Очевидно, он считал Комарова достойным введения в историю литературы. Но со времени этой заметки прошло ровно 100 лет, и биография Комарова еще не написана.

Может быть, Матвей Комаров и не стоил биографии?

Это, конечно, неверно.

Мы совершенно недооцениваем значение так называемой лубочной литературы.

Страница «Опыта словаря российских писателей» Новикова (СПб., 1772). Экземпляр принадлежал Н. А. Полевому, и на странице его рукой (карандашом) вписана фамилия Комарова.

Неверная и архаическая мысль об исключительно дворянском и придворном характере литературы XVIII века все еще портит работы исследователей.

Привычка начинать историю с Петра Первого заставила и в области литературы искать событие, современное петровским реформам, чтобы с этого начинать отсчет.

Такой точкой отсчета был выбран историками литературы А. Кантемир, несмотря на то, что его сатиры не стали социальным фактом, так как не были обнародованы. Напечатание произведений А. Кантемира произошло в 1762 г., когда они уже были вещами музейными.

Сам Кантемир подчеркивает в послании «К стихам своим» их ненахождение на литературном рынке, причем этот рынок он представляет себе как «лубочный», так как дифференциация еще не произошла. [Сатиры и другие стихотворческие сочинения князя Антиоха Кантемира. (Редакция И. Баркова.) СПб., 1762, стр. 163.]

С точки зрения научной истории литературы любопытнее было бы попытаться найти и анализировать любовные песни А. Кантемира, которые по крайней мере пелись. (Смотри сатиру четвертую «Довольно моих поют песней». Ibid., стр. 67.) А. Кантемир выбран в родоначальники русской литературы еще и потому, что он зачинает собой ее придворную струю, которой преимущественно и занимались.

Между тем уже Кантемир боялся, что его стихи будут «в один сверток свиты иль с Бовой иль с Ершом» (Ibid., стр. 163), т. е. Кантемир появился не на пустом месте, а боролся уже с определенной литературной, в данном случае лубочной, традицией.

Тредьяковский, так плохо понятый нашими историками литературы, в борьбе за рифмованный стих ссылается на лубочную традицию. Вот что он пишет в своем предисловии к книге «Езда в остров Любви».

К тому ж в чом со мной всяк неможет не согласиться, переводя вирши французские на наши, великую я трудность имел: ибо надлежало непотерять весьма разума французского, сладости и силы, а всегда иметь русскую рифму. Может статься, что вы не будете довольны разумом моих виршей. Того ради, прошу хотя оных рифмы, за благо принять, ибо они весма во всем прямые русские, в чем я ссылаюсь на всех Спасского моста стихотворцев, даром, что они немного мне могут пользы учинить чрез свое освидетельствование в мере стоп, в количестве слогов, в пересечении и в роде стихов, для того, что они, излагая свои рацеи на те правила не смотрят, а чтоб сказать да несолгать, может быть и не знают. (Езда в остров Любви. К читателю. Соч. В. Тредьяковского. Изд. А. Смирдина. СПб., 1849, т. III, стр. 650–651.)

Здесь есть, конечно, снижение стихотворцев со Спасского моста, но снижение само вызвано фактом заимствования. Тут есть спор с соперником, снижение человека, могущего оказаться конкурентом изобретения. Этот Спасский мост был местом книжной торговли, где продавались настоящие книги, продавались читателю в то время, когда академические издания, тщетно искавшие себе покупателя, часто продавались на вес и только после этого становились редкостями.

Самая тематика раннего Пушкина, Пушкина эпохи «Руслан и Людмила», представляет собою канонизацию тематики лубочной. [См. «Пушкин и его современники». Выпуск IV. СПб., 1906, «Руслан и Людмила». (К литературной истории поэмы.) Статья В. В. Сиповского.]

Список книг, которые читал русский человек того времени и времени много более позднего, состоит именно из этих, вытесняемых из сознания вещей.

Вот какой список предлагает Измайлов как каталог библиотеки, оставшейся после смерти помещика, титулярного советника Невежина:

1) Азбучные игрушки, разные азбуки. Детские Наставники, Драгоценные и Бесценные подарки детям, содержащие в себе полное собрание многоразличных предметов, касающихся до образования и воспитания юношества, также краткое понятие о разных науках и художествах, как то: о Математике, Философии, Космографии, Статистике, Навигации, Коммерции, Медицине, Истории вообще, Истории Российской, Грамматике Российской, Риторике, Поэзии, Мифологии, Архитектуре, Живописи, Скульптуре и Музыке – с присовокуплением описания семи чудес света, способа приготовлять чернила и т. п.; 2) старинные русские сказки о Бове Королевиче и о Прекрасной королевне Милитрисе Кирбитьевне, о Иванушке Дурачке, О некоем купце и его прикащике и пр. и пр. с картинками лубочной гравировки; 3) романы славнейшей английской писательницы г-жи Радклиф и прочих новейших сочинителей с ужаснейшими заглавиями, например: Гробницы, Мертвецы, Пещеры смерти, Подземелья, Разбойники, Колокола аббатств, Таинства башен, лесов и т. п.; 4) романы российских писателей, как-то: Непостоянная фортуна, или похождения Мирамонда, – Бессчастный Флоридор, – Несчастный Никанор, или приключения российского дворянина Н⁶³… – Эмилия, или следствия безрассудной любви, – Евгений, или пагубные следствия дурного воспитания и сообщества (сочинения Российского Теньера 1-го), – Похождения Совестьдрала – Российская Памела – Русский Жиль-Бляз (соч. Российского Теньера 2-го) и пр.; 5) истории: История о Евдоне и Берфе и о славном французском разбойнике Барбароссе, – История славного вора и сыщика Ваньки Каина и товарища его Картуша, Повесть о Наполеоне Бонапарте и пр.; 6) разные забавные и назидательные сочинения, как то: Не любо не слушай, а лгать не мешай, – Феатр чрезвычайных происшествий, или анекдоты о разных шутах и мошенниках и проч.; 7) разные гадательные сочинения, к пользе и увеселению служащие, например: Сорок таинств природы, или открытие чрезвычайных и удивительных фокусов, – Сонник полный и подробный с истолкованием и объяснением каждого сна, – Оракул, – Астролог, – Наука гадать на картах и т. п.; 8) Новейшие, полные, избранные песенники, Российские Эраты и пр.; 9) собрание драматических сочинений: Трагедий, Комедий, Драм и Опер, из которых ни одна еще ни на одном театре не была представлена, всего вообще 333 пиесы; 10) смесь, как то: разные мелкие стихотворения, напечатанные особо, письма к друзьям, панегирики благодетелям, разрозненные нумера журналов и газет, старые календари, и проч., и проч. (Сочинения Измайлова А. Е. СПб., 1849, т. II, стр. 612–614.)

Этот список как будто пародиен, но пародийность не полна. Среди авторов мы находим Теньера 1-го, написавшего Евгения. Этот Теньер не кто иной, как сам Измайлов, очень своим романом дорожащий.

Роман этот перепечатать в полном собрании сочинений Измайлова, вышедшем в 1849 году, не удалось, о чем в конце книги было следующее примечание:

В полное собрание сочинений А. Е. Измайлова не помещена повесть его, под заглавием: Евгений, или пагубные следствия дурного воспитания и сообщества, в 2 частях, напечатанная 1799–1801 г., по причине от издателя не зависящей. (Сочинения Измайлова А. Е. СПб., т. II, стр. 740.)

Эти не зависящие от издателя обстоятельства, вероятно, обстоятельства цензурные. Сама книга Измайлова и в первом издании договорена скороговоркой, причем укорочена она явно насильственным образом (герой убит ударом молнии). В последнюю главу вжато содержание, очевидно, целой книги.

Включение своего романа в список библиотеки невежественного человека показывает, что сам Измайлов не очень презирает компанию, в которую попала его книга. Скорее всего, Александр Ефимович преследовал здесь такую цель: называя себя иронически Теньером 1‑м, Измайлов называет Нарежного, автора «Российского Жил-блаза», Теньером 2‑м, т. е. устанавливает свой приоритет. Измайлов и Нарежный, таким образом, мыслятся здесь в ряду лубочников или книг, спустившихся в лубок (Радклиф). Сам же исторический ряд: «Похождение Мирамонда», «Бессчастный Флоридор» (Эмин), «Евгений» (Измайлов), «Российский Жилблаз» (Нарежный), совершенно правильный.

Дальше линия пошла на Вельтмана и Гоголя.

Еще несколько слов о Нарежном. «Российский Жилблаз» испытал участь «Евгения», т. е. книга была задержана цензурой и конец ее и сейчас лежит в Ленинградской Публичной библиотеке, дожидаясь издания. Первое восстановление имени Нарежного было произведено в целях полемических, для снижения Булгарина.

Таким образом, и в области поэзии, и в области прозы лубочная литература должна ощущаться нами как вытесняемая из сознания, но мощная и передающая свои литературные достижения в словесность канонизированную. Необыкновенная живучесть лубочной литературы тоже очень показательна. Книги Комарова выдерживали, как говорят, 30 изданий, но эти издания никто не считал, и на самом деле их, конечно, было гораздо больше. Последнее издание «Георга Английского Милорда» вышло в 1918 году.

Во времена Булгарина «Ванька Каин» был настолько живой литературной величиной, что мог быть употреблен для пародирования «Ивана Выжигина».

Из ответного доноса Ф. Булгарина мы узнали попутно, что «Ванька Каин» к этому времени – книга, запрещенная цензурой.

Нужно включить сюда еще статьи Белинского, который собирался написать о Комарове сам.

Когда-нибудь мы, позапасшись фактами, познакомим публику с Матвеем Комаровым и его сочинениями поподробнее, а теперь о нем самом скажем только, что это предостолюбезнейший в мире человек. (Белинский. Полное собрание сочинений. СПб., 1901, т. IV, стр. 299.)

При создании народной книги в 70‑х годах книги Комарова жили и с ними боролись. Боролись неудачно, как я о том буду говорить.

В 90‑х годах Комаровым занимался Лев Николаевич Толстой, называя Матвея самым знаменитым русским писателем и специально изучая его книги.

Мы получаем непрерывную действенную литературную биографию, неугасающую литературную значимость, продолжающуюся с 1771 года по 1918 год, т. е. приблизительно 150 лет.

Биография Матвея Комарова

Я думаю, что этого достаточно, чтобы Матвей Комаров имел свою биографию вместо повторяемой почтенными людьми ошибки.

Материалами для биографии Комарова могут быть предисловия к его книгам, отдельные указания в самих книгах, посвящения на книгах, объявления и, как мы увидим, надписи на книгах.

Если человеку из Опояза приходится заниматься составлением биографии, то это объясняется только тем, что представители старого биографического метода это делать не умели и приходится работать за них.

Итак, начинаем с середины.

Существует книга Комарова «Описание тринадцати старинных свадеб». Она посвящена «ее превосходительству милостивой государыне Анне Логиновне, супруге действительного статского советника Ивана Христиановича Эйхлера».

В библиографических справках женщина эта невежливо названа г-жой Эйхлер.

Перед этим существовала книга «Письмо к князю Хованскому», изданная в 1771 году, посвященная этому князю. Имя и отчество его – Алексей Васильевич Хованский. После этого в 1779 году была издана книга о «Ваньке Каине» без посвящения. В 1782 году «Повесть о Георге» без посвящения. В 1787 году «Старинные письма Китайского Императора к Российскому Государю», посвященные князю Михаилу Яковлевичу Хилкову. Затем в 1789 году «Невидимка» без посвящения и в 1791 году книга «Разные письменные материи», посвященная князю Василию Алексеевичу Хованскому. На этом кончается список книг, достоверно принадлежащих Комарову.

Теперь нужно прибавить, что «Старинные письма Китайского Императора» имеют следующий заголовок:

Старинные письма Китайского Императора к Российскому Государю, писанные от нынешнего времени с лишком за 150 лет, найденные между оставшими письмами после покойного графа Никиты Моисеевича Зотова, который по известию верных российских писателей был у государя императора Петра Великого учителем; а ныне изданы в печать бывшим у его наследников служителем М. К.

Итак, перед нами следующие фамилии: Эйхлер, Хованские, Хилковы, Зотовы.

Для того чтобы выяснить, был ли Комаров крепостным человеком или человеком свободным, полезно установить, в родстве ли эти фамилии или нет. Если они в родстве и по прямой линии, то мы можем предположительно сказать, что Матвей Комаров переходил из семьи в семью по наследству.

Итак, переходим к родословным.

Начнем с родословной Зотовых.

Дьяк челобитного приказа Никита Моисеевич Зотов был учителем Петра Великого.

В то время, когда началось учение царя Петра Алексеевича, Зотову было 32 года от роду. Он был человеком с большим природным умом и хорошим сердцем, так что выбранный способствовать враждебным инсинуациям против мачехи царя Федора и ее потомства (со стороны любимцев царствовавшего государя), Зотов не оправдал надежд избирателей, был два раза удаляем от своего царственного воспитанника, но остался при нем и сохранил в его мнении хорошую репутацию. С воцарением его Зотов занял видное место в Совете государя и в его интимном кружке, из любви к царственному воспитаннику принимая на себя и председательство на пирах с ролью князя-папы. В способностях старого учителя Петр никогда не сомневался и поручал ему ведение дел по своей домашней, ближней канцелярии. В сане думного дьяка был уже Зотов в правление Софьи и послан в Крым на посольство; при самодержавии же Петра, называясь ближним советником, Никита Моисеевич Зотов имел титул генерал-президента канцелярии и на радостях взятия Выборга лично пожалован графом (8‑го Июля 1710 года).

Первый граф Зотов – Никита Моисеевич, женат был два раза; от первой супруги имел он трех сыновей: Василия, Конона⁶⁴ и Ивана. От второй же – Анны Еремеевны, урожденной Пашковой, детей не имел, и она, овдовев, вышла замуж за приемника (по папству) своего мужа – боярина Петра Ивановича Бутурлина.

Василий Никитич Зотов – единственный из сыновей Никиты Моисеевича Зотова оставивший потомство, был ревельский комендант, а потом генерал-ревизор Сената (первая форма обязанностей генерал-прокурора). От первой жены имел он сына Никиту Васильевича, женатого на Анне Логиновне, в первом браке Щербачевой, урожденной Эйхлер (явная ошибка; см. примечание. – В. Ш.), и оставившего сына Ивана Никитича да дочерей: Елизавету – за князем Яковом Васильевичем Хилковым и Екатерину – за князем Алексеем Васильевичем Хованским. (См. «Историю родов русского дворянства». СПб., 1885, т. I, стр. 276–277.)

Примечание: То, что Анна Логинова была урожденная Щербачева, а не Эйхлер, мы знаем по воспоминаниям кн. Петра Долгорукова, стр. 459, и из другой родословной, где написано следующее: «Никита Васильевич женат на Анне Логиновне Щербачевой (р. 1716, ум. 1785, во 2‑м браке была за действ. стат. сов. Иваном Христиановичем Эйхлером); у них было две дочери: Елизавета Никитишна за князем Яковом Васильевичем Хилковым; Екатерина Никитишна за князем Алексеем Васильевичем Хованским». (См. «Российская Родословная книга», изд. кн. П. Долгоруким. СПб., 1855, ч. II, стр. 112).

То же подтверждают родословные Хилковых и Хованских.

Итак, Зотовы и Эйхлеры находились в родстве; заодно установлено, что находились в родстве и Хованские, и Хилковы.

Так как Матвей Комаров говорит в посвящении к генеральше Эйхлер, что он «воображая повсечасно изливаемые на меня от источника щедрот ваших с самого моего малолетия милости», то мы можем предположить, что Матвей Комаров был крепостным человеком Щербачевых и Анне Логиновне достался в приданое, вероятно еще мальчиком. Анна Логиновна прожила некоторое время с Зотовым и после смерти Зотова сделалась женою Эйхлера, человека столь богатой биографии, что о нем нельзя не написать.

Эйхлер был лакеем и флейтистом. Женственный собой, он и в зрелые годы имел столь малую бороду, что его бороду в письме к Елизавете Шепелева сравнивала с бородою женщины («Русская старина», 1870, т. I, стр. 406).

Эйхлер был специфический любимец князя Ивана Долгорукого, или даже не любимец, а любовник. Таким путем он добился рукопожатий от князей и графов и приглашений на обеды и ужины. При ссылке Долгоруких он отрекся от своего покровителя и бросился в переднюю Бирона. Вероятно, при переходе Иван Эйхлер принес с собой важные известия, потому что ему было щедро заплачено: он сделался личным секретарем императрицы Анны и имел сильное влияние на внутренние дела империи.

При борьбе между Волынским и Остерманом Эйхлер вел двойную игру и информировал и того, и другого.

Петр Долгорукий в своих мемуарах называет Эйхлера последним негодяем.

В результате своей игры Эйхлер проиграл – попал в процесс Волынского, был жестоко бит кнутом и сослан в Жиганск на тысячу верст за Иркутск.

Это было в 1740 году. В 1741 году Эйхлер был сперва вернут регентшей из ссылки, а потом при императрице Елизавете в декабре 1743 года произведен в статские советники и уволен от службы. (См. «Историю» Соловьева.)

Женою этого самого Эйхлера и была Анна Логиновна Щербачева, вдова Никиты Васильевича Зотова. А дочери ее, Елизавета и Екатерина, были падчерицы Эйхлера.

История Эйхлера не имеет, казалось бы, прямого отношения к биографии Комарова, но она разбивает представление о мирной жизни дворецкого у генеральши.

Первые биографические данные о самом Матвее Комарове мы имеем от 1755 года из книги о Ваньке Каине. Мы знаем, что он в этом году, для некоторого дела, бывал в передних комнатах сыскного приказа и здесь видел знаменитого разбойника и с ним разговаривал, т. е. к этому времени крепостной человек Комаров исполняет, как тогда часто бывало, сложное и самостоятельное поручение.

К этому времени Матвей Комаров был уже довольно грамотен. Он получил образование свое, упражняясь в чтении книг, сперва церковных, а потом и светских.

В 1771 году в Москве была страшная чума. Дворянство разбежалось из города, гостей в имения принимали неохотно; Анна Логиновна бежала из Москвы в имение своего зятя Алексея Хованского в Рузской вотчине. Здесь Матвей Комаров, приехавший с генеральшей как доверенный человек и близкий слуга, написал князю следующее стихотворение, которое привожу в сокращении:

Письмо его сиятельству князю Алексею Васильевичу Хованскому. Писанное в Рузской его вотчине в селе Богородском, в котором несколько фамилий имели убежище от бывшей в Москве моровой язвы.

 
Разумный князь, известно есть давно,
Что не всех людей равно,
На свет натуре бог производить определил,
И не всех одним рассудком одарил;
Но сколько есть голов,
Толико и умов,
И в естестве всех тел есть разное сложенье,
И всякий человек свое имеет рассужденье;
Коперник⁶⁵ разум свой простер к небесам,
И все рассматривает планеты там.
Во внутренность небес проникнуть тщится,
И уверяет, что земля вкруг солнышка вертится.
Други астрономы нам то же утверждают;
А для каких причин, они-то больше знают.
Фонтенель рассуждает, что светящая в ночи луна,
Подобно как и земля населена
И множество там быть миров разумеет,
А иной выше перстов своих и перечесть не умеет.
Один все роды земных зверей и птиц пернатых исчисляет⁶⁶,
А другой и о бытности своей мало знает;
Однако ж многие невежды и глупцы
Кричат, что они и сами мудрецы;
И не знаючи аза в глаза, о всем неправо рассуждают,
Причину нынешней чумы фальшиво утверждают:
Нет нужды мне все их враки исчислять,
Вы сами можете о том довольно знать;
Какая в подлых людях слепота,
В рассудке малым чем умнее они и скота.
Безрассудно во всем судьбу причиной почитают,
И все способы против чумы безумно отвергают;
А только лишь твердят: во всем есть божья власть,
Без воли божьей влас с главы не может спасть;
И то божественным писаньем утверждает,
А что есть прямо божья власть того не понимает.
Желал бы я невеждов тех спросить,
Кои худо от добра не могут отличить;
Судьба ль виновна в том, когда б я напившись пьян
На малом челночке пустился в океан,
И безрассудно жизнь там кончил под водою.
………………………………………………………..
Но сами мы еще осталися в живых.
Пускай другие говорят: угодно было так судьбе,
А я могу сказать без лицемерия тебе:
Может быть, что многих ты из нас,
В своем селении от лютой смерти спас;
За что сим твое я имя прославляю,
И вот чего на свете я тебе желаю:
Что бы в благополучии ваш продлился век,
Сколько долго может жить на свете человек;
А после, когда мы сей оставим свет,
То потомки чрез сие будут знать,
И случай чей и имя ваше станут прославлять,
Те люди, коих еще на свете нет,
И удивляяся сему между собою будут говорить:
Как могли вы многих жизнь от смерти сохранить.
 
 
21 Ноября 1771 года.
В селе Богородском, на берегу
реки Волги.
 

Это стихотворение написано явно самоучкой, отдельные ямбические строчки перебиваются вовсе безразмерными, но стихотворение указывает на обширную начитанность Комарова. Кроме того, стихотворение для того времени несколько вольнодумное. Это рассуждение о судьбе и противопоставление божьей воле причинной связи событий – для того времени взгляд передовой и очень злободневный, так как в это самое время в Москве шел чумный бунт на религиозной почве. В то же время само письмо не типично для Комарова – это стихотворение подносное, не ориентированное на широкого читателя.

По языку стихотворение М. Комарова близко к языку разговорному, чем резко отличается от высокой поэзии XVIII века.

Вторым opus’ом Комарова было «Обстоятельное и верное описание жизни славного мошенника и вора Ваньки Каина и французского мошенника Картуша».

Эта книга не снабжена посвящением и ориентирована на широкого читателя. Она имеет чрезвычайно любопытное предисловие, которое приводится в следующей главе.

Книга эта вышла в 1779 году, и о ее выходе было помещено объявление, которое я привожу в главе о «Ваньке Каине».

После того вышла повесть о приключении английского милорда Георга. Об этой книге я не буду здесь говорить подробно, отмечу только, что она выходит без посвящения и в то же время снабжена подробными мифологическими комментариями, которые показывают, что книга предназначена для самого широкого читателя.

Есть два издания 1782 года. Одно из них описано у Сопикова, другое носит краткое название «Повесть о приключении английского милорда Георга и о Бранденбургской маркграфине Фридерике-Луизе». Это первое издание без картинок. Оно, вероятно, издано самим Комаровым.

В 1785 году выходит книга «13 старинных свадеб» с посвящением, как я уже говорил. Вероятно, к этому времени умер Эйхлер, потому что мы находим новый адрес в объявлении.

Новая книга, Описание 13 старинных свадеб великих российских князей и государей, какие во время оных по тогдашнему обыкновению происходили обряды, в том же числе свадьба пленного казанского царя Симеона и самозванца Гришки Расстриги, с описанием в котором году, который царь воцарился, сколько лет царствовал, на скольких был женат супругах, много ли имел детей, какие при котором государе происходили знатнейшие дела, и сколько который государь жил на свете, продается в 6 части 4 квартала, в доме его высокородия Ивана Никитича Зотова, на Моховой улице, под № 378 (sic) у домоправителя Матвея Комарова, без пер. 40, в бум. пер. 45 коп. («Московские ведомости» № 105, в субботу, декабря 13 дня, 1785 года. Стр. 1064. Отдел «Разные известия. Продажа».)

В 1785 году умирает Анна Логиновна Эйхлер-Зотова-Щербачева, и «Китайские письма» посвящены уже Хилкову, со следующим предисловием:

Сиятельнейший князь Милостивый государь

Вашему сиятельству известно, что я в прошедшем 1785 году издал в печать книжку о старинных царских свадьбах, которая от меня посвящена была Ее Превосходительству любезной вашей бабушке Анне Логиновне Эйхлеровой (кур. В. Ш.); но к неописанному моему огорчению за кончиною ее не имел я счастия вручить оную ее превосходительству; однако же по крайней мере за счастие почитаю, что я тем исполнил долг моей благодарности, потому что через то почтенное ее имя останется у будущих потомков в незабвенной памяти.

Ныне же принял я намерение напечатать старинные письма, писанные от Китайского Императора к Российскому Государю, которые найдены мною между вставшими письменными делами после покойного вашего прапрадеда графа Никиты Моисеевича Зотова; а как ваше сиятельство довольно изволите знать, что Многие писатели имеют обыкновение сочинения свои приносить вместо бывшей в древности жертвы, разумным, добро вольным, человеколюбивым, и обо всем здраво рассуждающим людям, или своим милостивцам: чего ради и я последуя таковому обыкновению, не изъясняя здесь природных ваших дарований и человеколюбивых добродетелей, которые и без моего слабого пера довольно известны, принял смелость маловажное сие издание при писать имени вашего сиятельства.

Есть ли же кто меня спросит, для чего я вам, а не другому кому осмелился поднесть оное: В чем я чистосердечно могу признаться, что после случившейся со мною не ожидаемой в жизни моей перемены (кур. В. Ш.) никем я столько не взыскан, как вашим сиятельством; и для того всепокорнейше прошу, да удостоится сие малейшее мое приношение милостивого вашего воззрения, которое с нелицемерным и искренним усердием и с достодолжнейшим высокопочитанием приносит, и до окончания своей жизни прославляя милости ваши пребудет

Вашего сиятельства всепокорнейший слуга

Матвей Комаров.

20 Мая 1787 года

Здесь любопытно указание о случившейся «неожидаемой в жизни перемене». Подписано посвящение словами: «всепокорнейший слуга Матвей Комаров», а прежнее посвящение Эйхлер было подписано «всепокорнейший раб». Очевидно, после смерти генеральши Эйхлер Комаров получил свободу. На свободе Комаров жил, вероятно, не очень хорошо, особенно первое время.

Существует еще никем не описанное объявление в «Московских ведомостях», которое нашел для меня Михаил Никитин. Объявление это чрезвычайно интересно:

У бывшего покойной генеральши Анны Логиновны Эйхлеровой домоправителя Матвея Комарова продаются собственного его издания книжки: 1) Собрание писем, писанных от Китайского Императора к Российскому Государю, в бум. пер. 20 коп. 2) Описание старинных царских свадеб с примечаниями, в котором году, который царь воцарился, сколько лет царствовал, на скольких женат был супругах, много ли имел детей и какие при котором государе происходили знатнейшие дела, в перепл. 25 коп., и без переплета 20 к., да самого малого роста собачка, которая меньше 4 вершков; он же Комаров желает приняться в благородный господский дом во услужение, или хотя и к знаменитому купцу для исправления письменных дел, или другой какой должности. Найти его можно в 6 части близ Никитских ворот в Кисловке, в доме дьякона Никитского монастыря или спросить в благородном клубе у дворецкого Василья Алексеева. («Московские ведомости», № 47, 1787, июня 12, суббота. Отдел «Разные Известия» Продажа, стр. 437. Это же объявление второй раз помещено в № 49 «Моск. вед.» на стр. 456. Перепечатано в № 50 за тот же год, на стр. 466.)

Здесь Комаров уже вольный человек, на частной квартире.

Место искал Матвей Комаров отчаянно: на экземпляре (в Ленинградской Публичной библиотеке) книги «Описание тринадцати старинных свадеб» есть надпись старинным почерком на шмуцтитуле, повторяющая частично текст печатного объявления.

Прилагаю этот единственный автограф Комарова.

Предполагаемый автограф М. Комарова

В объявлении нужно подчеркнуть, что у Комарова на квартире нет уже «Ваньки Каина» и «Георга Английского Милорда».

Собака, которую он продает, вероятно, наследство от генеральши.

Продажа собаки идет впереди предложения услуг, очевидно, как дело более достоверное.

На собачек была тогда большая мода, которая продолжалась довольно долго. Собака, вероятно, подарена была Комарову наследником генеральши Эйхлер, и может быть, потому, что нашему писателю приходилось за этой собачкой ухаживать.

Все прочие упражнения и самое домоводство кажутся для них ничем, а особливо естьли по несчастию случится им иметь у себя редкой мализны собачку. Тогда-то госпожа таковой чудесной твари трепещет чтоб кто-либо таковую редкость не раздавил и не ушиб, и для сего самого приставляет к ней особливого человека или девку, коих должность единственно состоит только в том, чтоб во время обеда и ужина сокровище сие держать у себя на руках. («Сатирический вестник», ч. IV, Москва, 1790, стр. 28.)

Комаров реализует собачку как ценность.

Выясняется и сфера знакомства Комарова – крупное лакейство.

Вероятно, далее дела Комарова поправились, так как книги начали выходить издание за изданием и в переизданиях Комаров принимал участие. Так, он благодарит за успех книги («Повесть о Георге») и пишет специальное предисловие к новому изданию.

Положение Комарова улучшается потому, что вырастает круг читателей, и в каждом предисловии Комаров снова говорит о том, что чтение книг становится распространенным явлением.

В «Ваньке Каине» говорится о том, что читали не только благородного, но и среднего и низкого сословия люди, а особенно купечество.

В «Невидимке» Комаров пишет еще прямей:

Пришло мне на мысль не могу ли я слабым моим пером оказать простолюдинам хотя малейшую услугу.

Про повести свои он пишет, что он писал их «простым русским слогом, не употребляя никакого риторического красноречия, чтобы чтением оных всякого звания люди могли пользоваться».

В последней своей книге «Разные письменные материи» Комаров впал в некоторый академизм.

Книга «Письменные материи» имеет посвящение, т. е., вероятно, написана не на издателя. Таким образом, наиболее позднее указание на литературные труды Комарова падает на 1791 год. В этом году вышло и четвертое издание «Георга» с новым предисловием Комарова.

Есть глухие указания на то, что Комаров имел еще ряд произведений, очевидно изданных анонимно. Вот что пишет вскользь Ив. Снегирев:

Наконец предание приписывает замысловатому шуту Петра Великого Балакиреву сочинение некоторых балагурных и сатирических картинок; издателем некоторых лубочных тетрадок был Матвей Комаров. (Ив. Снегирев. «Лубочные картинки русского народа в Московском мире». Мск., 1861, стр. 12.)

Далее достоверного про Комарова мы ничего не знаем, однако у народных писателей (И. Ивин) существует предание, что Матвей Комаров был убит в Москве в 1812 году французами, очевидно уже глубоким стариком. (См. журнал «Русское обозрение», сентябрь, 1893 г. Москва.)

Может быть, здесь сказалась определенная эпизация образа Матвея Комарова.