Kitabı oxu: «Как выжить в книжном клубе»

Посвящается Кеву, Дилайле, Джеймсу и Саре

«Воображение – хороший слуга, но плохой господин. Самое простое объяснение всегда наиболее вероятно».

«Загадочное происшествие в Стайлзе», Агата Кристи

«Тогда мне впервые пришла мысль, что, записав события тех нескольких лет, я смогу снять с себя это бремя».

«Королевский генерал», Дафна дю Морье

Victoria Dowd

THE SMART WOMAN'S GUIDE TO MURDER

Данное издание опубликовано при содействии Lorella Belli Literary Agency Ltd и Литературного агентства Синопсис

© Victoria Dowd, 2020

© Школа перевода В. Баканова, 2025

© Издание на русском языке ООО «Издательство Азбука», 2026

АЗБУКА^®

Правило номер один

Никогда не оставайтесь в оторванном от цивилизации загородном доме в разношерстной компании потенциальных социопатов… или участников книжного клуба.

Тело на снегу

Это случилось, когда начался снегопад: белый, с фиолетовым отливом снег слепил глаза невозможным блеском и мгновенно заметал наши следы. Мороз щипал лицо, а стоило открыть рот – и холод обжигал язык. С трудом переставляя заплетающиеся ноги, мы шли навстречу яростному ветру.

Мама как раз крикнула тете Шарлотте: «Это безумие какое-то!», когда мы заметили труп.

Женщину, видневшуюся из-под ствола упавшего дерева, тихо заносило снегом. Дерево упало задолго до появления тела, иссохший ствол рассыпался от гнилости. Несчастную засунули в углубление под деревом вместе с ворохом разноцветных шелковых платков и шарфов. Полностью одетая, она лежала лицом вниз, с неприлично расставленными ногами, в совершенно неподобающей для последнего упокоения позе. Меня так и подмывало подбежать и бережно прикрыть ее пестрым шарфом. Странно, что сохранение достоинства незнакомки казалось мне в тот момент важнее самого факта, что она убита.

Ледяной ветер обжигал наши лица. Я подумала, что ее скоро совсем заметет. Видимо, она лежала здесь с прошлого вечера, холодные снежные жемчужины рассыпались по спине. Тот, кто это сделал, поступил с ней как с куском мяса, выйдя за всякие рамки человечности.

Меня охватил ужас. Так бывает, когда залезаешь в слишком горячую ванну: сначала не чувствуешь боли – и вдруг она пронзает все тело.

Я запрокинула голову и уставилась на бушующую метель. По щекам скатились две обжигающие слезы. Черные ветви дерева цеплялись когтями за небо, словно тоже хотели сбежать. Мы стояли там, три женщины, не имеющие понятия, как реагировать на смерть, не отрывая взглядов от жуткого захоронения. С ветки ближайшего дерева холодными угольками глаз на меня смотрела птица, будто говоря: «Я тебя знаю». Внезапно она взмахнула крыльями и зависла в небе, словно чернильная клякса.

Когда мы ступили на порог того дома, ни одна из нас не могла представить, сколько крови прольется в нем за следующие сорок восемь часов. Газеты впоследствии назовут это бойней.

* * *

В уединенном загородном особняке собрались шесть женщин и собака. Присутствовал также один человек, не принадлежащий к женскому полу, как говорит мама, то есть мужчина, однако теперь он тоже мертв. Мы полностью соответствовали критериям теста Бекдел¹.

Нет, я вовсе не думаю, что убивать способны только мужчины. Особенно теперь. Тем не менее я много размышляю об убийстве. Как и большинство знакомых мне женщин. Наверное, все дело в круге общения. С кем поведешься.

Началось все как вдохновляющий ретрит на выходные для книжного клуба моей матери; я попала туда в качестве незваной гостьи. Их список литературы был еще непритязательнее, чем туалеты в домах среднего класса, и по причинам, которые скоро станут очевидными, я всегда подозревала, что это скорее пивной, чем книжный клуб. Кое-кому из нас предстояло стать убийцей, другим – умереть. Я выжила. Когда наша история наконец выплыла на свет, она распространилась подобно чуме, и при этом мы, ее участницы, казались всем лишь смутными силуэтами, оставившими не более чем инверсионный след. Мы превратились в призраков и стали предметом множества невероятных домыслов. Так продолжалось до настоящего времени.

Моя мать не относилась к людям, кого хочется видеть рядом с собой в случае угрозы для жизни. Она ясно изложила свою позицию, еще когда мы ехали по бесконечной проселочной дороге, ведущей к особняку.

– Милая Урсула!

Я подняла палец, чтобы вставить слово.

– Тебя здесь вообще не должно быть, – любезно напомнила мне мама и продолжала: – А потому ни в коем случае не утруждай себя высказыванием своего мнения по любому вопросу. Помалкивай в тряпочку.

Я опустила руку.

– Хочу напомнить, что это единственная выездная встреча моего книжного клуба, и я буду тебе крайне признательна, если ты ничего не испортишь. Скажи спасибо, что взяла тебя с собой. Если бы не очередной эпизод…

– Мама, я не первый день на свете живу, как-нибудь справлюсь.

– Пока что не справляешься.

– Тоже мне, книжный клуб! Вы уже три раза в этом году читали «Исчезнувшую».

– Дело не в этом. Мы – серьезная литературная группа.

– Обсуждение старых детективных романов и парочки щекочущих нервы триллеров, которые близки вам по духу, потому что их персонажи злоупотребляют спиртным, не делает вас серьезной литературной группой.

Мама презрительно поджала губы.

– Если бы ты не устраивала драмы в духе бедной узницы с чердака, я бы не боялась оставить тебя дома и спокойно поехала одна.

– Мне двадцать пять лет!

– А ведешь себя как подросток и одеваешься как пенсионерка!

Я повернула голову и впилась взглядом в ее профиль.

– Опять начинаешь копаться в психологии? Не надо меня ремонтировать, будто протекающий кран!

Ох уж этот материнский взгляд!

Мамино любимое занятие – меня исправлять; так относятся к постели, придавая ей строгие больничные углы и застилая каждый день свежими простынями с фальшивым запахом лаванды. Мой отказ от стерилизации выводит маму из себя; она отвергает любые мои попытки объяснить, что в жизни должны присутствовать многослойность, осадок, черные и белые полосы.

– Кроме того, – добавила я, – за драмы в духе узницы с чердака надо сказать спасибо тебе. И готические романы тут ни при чем, ты просто не умеешь воспитывать детей.

– Я делала это из-за… инцидентов после ухода твоего отца.

Она медленно вдавила педаль газа, как будто наступила кому-то на горло. Не важно кому.

У нас с мамой всегда были невероятно теплые отношения, с шуточками и подковырками, а папина смерть сблизила нас еще сильнее.

Папа, если хотите, был богом. Пока не умер, естественно. И нет, его не убили. Смерть настигла его дома. Вернее, в саду.

Это случилось, когда мне было всего тринадцать лет, и мама немедленно отправила меня в пансион. На самом деле она потратила на мою новую школу большую часть папиной страховки и работала в своем книжном магазине с утра до ночи, по праздникам и в выходные, чтобы я могла там учиться. У нее букинистическая лавка в Кью. Не знаю, как она удержалась от соблазна назвать ее «Ящиком Пандоры». Ее зовут Пандора, а меня Урсула, Урсула Смарт.

«Ящик Урсулы» она почему-то не рассматривала, к тому же Урсула и Пандора Смарт – не настоящие имена, а придуманные мной псевдонимы. Мое настоящее имя – еще одно преступление, которое я ставлю в вину своей матери.

Я бросила взгляд в окно. Мы прибыли в Амбровые Башни. Тяжелый фасад из кладбищенского гранита смотрел на нас с суровым неодобрением. Когда мы выехали, мама, как обычно, велела мне не прислоняться грязной головой к стеклу. Я начала поездку, разместив в соцсети комментарий #скукотища_с_мамой, а в конце прислонилась головой к стеклу и листала мемы с матереубийством.

– Ты можешь оторваться от чертова телефона? – окрысилась на меня мама. – Он у тебя как тревожные четки.

Она прибегла к маневру, гарантирующему последнее слово. Хитрость заключается в том, чтобы совершить высказывание, выйти из машины и захлопнуть дверцу, не дав противнику возможности ответить. Не самая привлекательная, однако весьма эффективная тактика.

– Могла бы уже и заменить экран.

Ей бесполезно объяснять, что я намеренно оставила все как есть, чтобы не расстраиваться, если по новой разобью. Мама считала глупостью не чинить вещи из опасения, что те могут сломаться вновь. По ее мнению, именно из-за моего занудного самокопания все считают меня странной. У мамы определенно есть дар слова. Под «всеми» она подразумевает себя и нескольких подруг, переживающих кризис среднего возраста, которых приближает к себе, чтобы выглядеть «нормальной». Средний возраст применительно к ним совпадает с историческим описанием Средних веков: отталкивающие, невежественные и безжалостные. Невероятно точная характеристика.

Когда я обошла машину спереди, мама остановилась, посмотрела на меня с таким видом, будто собиралась начать вскрытие, и сказала тихо, как бы сама себе, хотя мы обе понимали, что это не так:

– Не понимаю, почему ты решила испохабить мои единственные за весь год выходные вдали от дома?

– Ставки повышаются? Сначала «испортить», а теперь уже «испохабить», – парировала я.

– Эгоистка, вся в отца.

– Он умер, ты не забыла?

Мама помрачнела. Она почти не способна выражать эмоции. Перепробовав все мыслимые процедуры по уходу за лицом – массажи, кремы, инъекции, – она лишь приобрела озлобленное и застывшее выражение. Тем не менее маму можно назвать ухоженной, хотя это звучит немного по-лошадиному, а она ненавидит животных, да и вообще все живое. Ее философия незамысловата: жизнь ужасна, а мы должны смириться. Стоическое, суровое отношение к происходящему она приняла, когда умер папа.

Мы стояли возле машины на ноябрьском ветру в тревожном молчании. В воздухе висел запах сырости и гнили, смешанный с дымом далеких костров.

На гравийной дорожке, которая вела к темной дубовой двери Амбровых Башен, шуршали листья. В пустых глазницах окон отражался серебрившийся над полями туман. Склоны холмов окутывал мглистый саван. Мы попали в холодный заброшенный мир, посреди которого стоял угрюмый особняк с пепельно-серым лицом.

Мать зашагала по направлению к дому, удаляясь от машины и от меня, а я вспомнила другой мертвый ноябрьский день, много лет назад.

Теперь я почти наслаждалась этим странно притягательным ароматом крематория. В нем слышалась приторная, искусственная цветочная нота, которой маскируют смерть и запах бальзамирующих мазей в похоронном зале. Мамино лицо тогда тоже напоминало посмертную маску – благодаря новой дозе ботокса.

День похорон, самый заурядный – не холодный и не жаркий, не сулил никаких надежд. В нем сквозил отчетливый оттенок безразличия, ощущения, что ничего особенного не происходит. Переработанный воздух струился по слишком просторному салону машины. Никто не давал воли эмоциям.

Слезы застилали глаза, и я старалась не моргать, чтобы не пролить ни единой капли грусти. Мамина неподвижная рука лежала на идеально сидящем платье. На нас глазели: интересно же разглядывать лица скорбящих. Смерть не просто пугает. Она завораживает. Некоторые даже крестились. Хотя Бог в этом действе явно не участвовал.

Когда мы наконец приехали, все имело какой-то заранее предопределенный вид: еще одни похороны в череде подобных. Мне тогда показалось странным, что нечто столь неожиданное можно так легко и быстро организовать. Я тронула маму за рукав, однако та отошла от машины. Наверное, не заметила.

Папа олицетворял собой мое детство. Когда он умер, я подумала, что это отчасти моя вина – я выросла, значит, ему пора уходить. Он упал на клумбу, схватившись за грудь. Когда его сердце завершило последний удар, он унес с собой мой последний детский вздох. Я села, положив на колени папину голову, наклонилась и почувствовала, как он испустил дух. От него пахло чем-то пряным и сладким, вроде рождественского кекса с марципаном. Следующий вдох я сделала уже без папы. Вот тогда я и ощутила вкус нового мира: холодный, грубый, пресный. В нем осталось меньше оттенков, меньше возможностей, он не манил, не очаровывал. Плоский, бесстрастный, единственно настоящий мир, о котором вечно твердит мама.

Странно, что у папы отказало сердце – самое лучшее, что у него было. Наверное, оно отлюбило свое и сдалось так же легко, как износившийся коленный сустав. Я подумала тогда, что папино сердце слишком много любило и остановилось, не выдержав нагрузки, однако мама развеяла мои иллюзии. «Конечно, он умер не от избытка любви! Что угодно, только не это!» Он умер с необъяснимым выражением, как будто признал себя побежденным. Его лицо застыло. Я не поняла, когда его глаза перестали меня видеть. В розовых щеках еще теплилась жизнь, а тело уже превратилось в тряпичную куклу.

Я наблюдала за мамой, вновь уходящей от меня. Она не знала поражений. Папа называл ее великим произведением современного искусства – невероятно умным, чрезвычайно нервным и совершенно непостижимым. При этом воспоминании я не удержалась от улыбки.

Мать обернулась, хрустнув гравием.

– Чему ты ухмыляешься?

– Вспомнила папу.

– И что смешного?

Она сжала кулаки. Ее руки все еще украшали кольца и браслеты, подаренные папой. Она так сильно скучает по нему, что иногда это перерастает в обиду. Смерть близких корежит людей, придает им новую форму, в которой они застывают.

Правило номер два

На местности. Обращайте самое пристальное внимание на все детали вашего нового окружения.

Дом

Я запарилась в дорожной одежде. Не то чтобы у меня имелась какая-то специальная одежда для путешествий. Я считаю, что в большинстве случаев годятся джинсы и все черное, но при нагревании до определенной степени они выделяют неприятный запах.

– Фу, ты воняешь.

Мать потянула носом, чтобы продемонстрировать этот факт.

– Сколько тебе лет, мама?

– Освежитель воздуха – не парфюм, – злобно пропела она, дойдя до ступеней.

Это одно из любимых высказываний матери, наряду с фразой «Пол – не место для хранения», что я интерпретировала по-своему: если ты занималась чем-то грязным или тайным, не забудь спрятать улики. Чистоплотность не всегда идет рука об руку с невинностью, хотя, безусловно, способна замаскировать множество грехов. Жизнь под одной крышей с моей матерью требует искусства скрытности; впрочем, мы предпочитаем термин «аккуратность».

Сегодня мама, как обычно, излучала спокойствие и уверенность, и за ней тянулся тонкий шлейф чего-то явно более изысканного, чем освежитель воздуха. Мне между тем не удалось сохранить и малой доли своего лоска. Кудрявые от природы волосы скрутились в тугие пружины, а одежда помялась и источала неприятный запах, как будто меня прямо в ней сварили на медленном огне.

Мама бросила на меня свой коронный материнский взгляд, ясно давая понять, что я не соответствую стилю Амбровых Башен. Поднимаясь по вычурной лестнице, я уже знала, что история не простит мне такого пренебрежения.

Особняк смотрел на нас с суровой непреклонностью. Над темными окнами тяжело нависали резные каменные барельефы. В каждом камне проступала кровавая печать древней тоски и безысходности, свойственная несказанному богатству. Подчеркиваю: крови на самом деле не было. Во всяком случае, пока. Тем не менее преувеличенно театральная обстановка требовала мелодрамы, которую можно описать только самым витиеватым языком. Нам надлежало прибыть в разгар ужасающей грозы, промокнув до нитки, с развевающимися на ветру власами, с очами, ослепленными кислотно-белыми вспышками молний, вспарывающих небо и высекающих из тьмы угрюмый фасад каменного идола.

Реальность оказалась куда более прозаичной и унылой. Нас встретила тетя Мирабель.

– Прохладно сегодня, – поежилась она. – Входи скорей и устраивайся, Пандора.

Она обняла мать и кисло улыбнулась мне.

Тетя Мирабель нам не родственница, а всего лишь мамина подруга детства и моя крестная. Формально она не принадлежит к нашей семье, и я не устаю ей об этом напоминать.

– Поздоровайся с тетей Мирабель, – скомандовала мама.

– Здравствуй, Мирабель.

Мама поджала губы, что категорически запретил ей косметолог, – будто шнурки затянула, чтобы ничего не вырвалось.

Мирабель рассмеялась.

– Все та же не по годам развитая бунтарка.

– О, да. – Мама не помнит моего детства. – Теперь еще и вегетарианка.

Она произнесла это с таким видом, словно я подхватила хламидиоз.

– Бедняжка заморит себя голодом.

– Знаю.

Я равнодушно наблюдала, как они играют со мной, точно две кошки с подыхающим воробьем. В одном мама была права (хотя это не отменяло ее чудовищной узколобости): этот особняк – не лучшее место для человека, исповедующего вегетарианство. Со стен холла на нас смотрели крупные животные, застигнутые в момент смерти, головы которых кто-то старательно сохранил, чтобы использовать в качестве украшения.

Мама повернулась ко мне и кивнула с типичным для нее состраданием палача.

– Ты заморишь себя голодом.

Мать, называется! Мирабель в псевдодеревенской одежде, на которой еще лежал лондонский лоск, выглядела типичной женой банкира, если не сказать большего. Все удивлялись, что общего у мамы со столь недалеким существом. Казалось, они друг друга не выносят, но дружили они так давно, что никто уже не помнил, как так получилось.

Мы шли по огромному холлу, и наши шаги эхом отражались от темных каменных плит. Винтовая лестница змеилась наверх и уходила под сводчатый потолок. Высокие панорамные окна почти не пропускали света, сквозь затемненное стекло просачивались лишь смутные проблески дня. Тусклые краски расплывались, заливая все мрачным синюшным светом, как будто дом строил человек, которому было что скрывать.

В неподвижном воздухе вились густые клубы пыли; складывалось впечатление, что дом постепенно рассыпается. Старые деревянные панели и тяжелые лакированные рамы крошились, оставляя после себя сухой древесный запах. Такой монолитный мавзолей могли построить только безумно богатые викторианцы. В этом пугающем старом доме не составляло труда представить, как кто-то сделал из своей матери чучело и посадил у окна. Я посмотрела на маму. Гм… заманчивая мысль.

– Мы здесь полные хозяева! – заявила Мирабель.

В этот момент у нас над головами загремели шаги, и в одном из бесчисленных склепов наверху хлопнула дверь.

– Ну не считая призрака, – рассмеялась она.

Нам это не показалось смешным.

– Не бойтесь, это экономка. Выжившая из ума старая карга, даже не знает, где у них вино.

Дом нашла Мирабель, а забронировала и оплатила, конечно же, мама. Уединенный особняк, который владельцы сдавали всего на неделю каждый год, вроде Airbnb, только с элементом эксклюзивности. Такой себе Бригадун².

Мирабель заявила, что они получат прекрасную возможность удалиться от мира и серьезно заняться книгами, что бы это ни значило. Подозреваю, она увидела объявление на последней странице одного из своих любимых снобских журналов, вроде «Загородной жизни», которые описывают совершенно другую реальность и удовлетворяют ее жажду тщеславия.

Работа маминого книжного клуба сводилась преимущественно к спорам о том, какую книгу выбрать. Так, «Исчезнувшая» входила в список трижды. Затем начиналась нудная переписка о времени, месте проведения дебатов и более насущных вопросах: изысканный ужин у кого-то дома с секретными поварами, а дом выбирали обычно тот, где недавно установили новую кухню (подвал, винный погреб). Вялое обсуждение книги, которую одна не дочитала, другая не начала, а третья не купила, если только это не «Исчезнувшая», заметно оживлялось, когда переходило в обмен сплетнями, интриги, перемывание костей общим знакомым. Все это сопровождалось обильным количеством просекко. Если вы хоть раз состояли в книжном клубе, то прекрасно меня понимаете, однако этот особняк, с его богатой историей семейных преступлений и тайн, ни разу за свою долгую жизнь не переживал бедствия, которое могло бы сравниться с заседанием книжного клуба во всей его красе.

Грозная Мирабель с детства напоминала мне удивительно точную копию деспотичной мисс Транчбул из мюзикла «Матильда». В тот день в театре Мирабель и мама на некоторое время меня потеряли. Я следила за ними и видела из своего укрытия на балконе, как они близки. Мама всегда допускала Мирабель гораздо ближе, чем меня. «Не забывай о личном пространстве, Урсула», – вечно твердила она мне.

Сейчас я внимательно наблюдала за Мирабель, которой, в отличие от меня, позволялось нарушать мамино личное пространство. Она вела нас из столовой в гостиную, словно представляя своему загородному имению. Атмосфера напомнила мне игру «Клуэдо»³, особенно если вообразить Мирабель в роли толстой румяной поварихи, а еще лучше – жертвы убийства.

Во всех без исключения комнатах висели монументальные полотна: экзотические битвы, выцветшие сцены сафари, развевающиеся паруса старинных каравелл, гербы благородных семейств, знавших лучшие времена. Застывшие в краске лица смотрели на нас с темных лакированных портретов немигающими глазами. Навечно лишенные голоса, они отчаянно пытались что-то сказать, предупредить.

Кое-где на стенах виднелись темные, словно выжженные временем, контуры исчезнувших портретов. Наверное, паршивые овцы или белые вороны, тупиковые ветви семейного древа, отправленные гнить в другие места.

На всех горизонтальных полированных поверхностях были расставлены многочисленные безделушки. Мама, например, уверена, что отсутствие хлама сокращает время уборки. Ей хочется, чтобы в доме стояла такая чистота, как будто мы уже умерли. Она не разрешает мне даже фотографии выставлять.

«Пылесборники!» – возмущенно кричит мама, как будто лица могут высунуться с запылившегося снимка и укусить кого-нибудь за ногу.

Я прячу фотокарточки папы в запертом ящике туалетного столика, между страниц «Джейн Эйр», куда, как мне кажется, никогда не заглянет мама. Бог весть, где она хранит свои. Наверное, между страниц «Исчезнувшей».

– А теперь – библиотека, – объявила Мирабель.

Наверное, хранилище книг редко бывает сердцем дома, однако в нашем случае оно сыграло крайне важную роль. Всякий, кто хотя бы поверхностно знаком с детективным жанром, понимает, что библиотека – идеальное место для убийства. Видимо, полки с книгами помогают людям расслабиться, те дают волю страстям и либо соблазняют кого-то, либо убивают.

Библиотека в Амбровых Башнях представляла собой мечту социопата. По словам Мирабель, экономка ей рассказала, что семья сделала состояние на китобойном промысле и продаже добытого из китов жира. Какая ирония судьбы, ведь моя мамочка и участницы ее книжного клуба платят бешеные деньги за то, чтобы жир выкачивали из них самих.

Библиотека таила в себе множество специально предусмотренных укромных уголков, обеспечивающих максимальное уединение и возможность спрятаться от всего мира. У каждой стены, уставленной полками с книгами в дорогих кожаных переплетах, имелась ниша с удобным креслом изысканной работы. От прошлого здесь не отказывались – его принимали и лелеяли. Стрелки часов на громоздком старомодном радиоприемнике, помнившем, как Чемберлен объявил о начале войны, замерли на двенадцати и, судя по скопившейся на циферблате пыли, находились в таком положении уже не один год. Сонную тишину не нарушало даже тиканье часов.

Я легко представляла себе приглушенный шепот книг и зловещие истории о безумных и гнусных деяниях, спрятанные между страницами. Не зря мама всегда говорила, что у меня больное воображение. Мирабель, конечно, та еще ехидина: уверяет маму, что я все выдумываю. «Не слушай ты эту маленькую фантазерку!» Она обвинила меня во лжи, когда пропала папина библия. Я считала эту книгу своим наследством и знала, что никто не отдаст ее мне по доброй воле. Люди, подобные Мирабель, помогают мне оправдывать свои поступки.

После папиной смерти Мирабель еще больше пыталась изобразить меня каким-то бесплотным духом. «Только и знает, что уткнуться головой в книгу», – пренебрежительно говорила она, как будто речь шла о сточной канаве. Как и большинство людей, которые видят молчаливого человека с книгой, она и не представляла, какое жаркое пламя бушует за этими тихими, бесстрастными глазами. Я быстро сообразила, что чтение – отличная маскировка. Порой, когда мама обвиняла меня в излишнем пристрастии к книгам, мне даже казалось, что она разгадала мою тайну. Она просто не знала, что именно я скрываю.

По крайней мере, я поняла, что в книгах найду уединение, тихую гавань, где можно укрыться от бурь матери с ее книжным клубом. Этих книголюбов библиотеки не слишком интересовали. Они скользнули взглядами по полкам и пошли дальше. А я осталась. Я нашла идеальное место, где могу уединиться вдали от их осуждающих глаз. У всех должно быть свое убежище. И свои секреты.

Владельцы Амбровых Башен явно придерживались того же мнения. Судя по количеству идеальных укрытий, этой семье было что прятать, как и многим другим. Прежние обитатели строго следовали маминой политике – никаких фотографий. Тем не менее невидимая атмосфера их жизни пронизывала все портреты, ковры и подсвечники. Словно они отложили свои занятия и удалились в прошлое, а теперь, наблюдая за нами, ждали, что будет дальше. Память об ушедших жизнях прилипла к обоям в каждой комнате, словно тонкая вуаль между мертвыми и живыми порвалась и духи просочились в наш мир.

– Кхм…

Я дернулась и зашарила глазами по углам, внезапно осознав, что в библиотеке кто-то есть. Сквозняк шевелил края штор и бахрому абажуров, в остатках света двигались сгустившиеся тени.

– Кто здесь?

У меня пересохло в горле.

– Кх-кх…

Едва заметное движение в нише.

– Урсула, ты что тут делаешь? – Бриджет Гаттеридж, фанатка книжного клуба номер один. – Я думала, здесь могут находиться только члены клуба.

– Я приехала с мамой.

– Согласно правилам…

– У клуба нет никаких правил. Даже книги читать не обязательно.

– Да будет вам известно, юная леди, что я прочла все произведения, которые мы обсуждали.

– То есть, «Исчезнувшую» в мягкой обложке, в твердом переплете, в электронном виде и аудиокнигу? – сыронизировала я.

Бриджет злобно прищурилась, даже не пытаясь скрыть свою неприязнь.

– Ты не принадлежишь к официальным членам клуба! Тебе нельзя здесь находиться и тем более обсуждать книгу.

В конце она слегка притопнула, как бы ставя точку, и жесткое от лака платиново-серое каре подпрыгнуло, будто пластмассовая накладка. Бриджет крепко сжала маленькие кулачки, медленно душа воображаемую жертву; у нее явно имелся кто-то на примете.

– Тяв!

Внизу что-то зашуршало.

– О, Мистер Трезвон! – просюсюкала она. – Иди ко мне, малыш. Скверная девчонка напугала тебя? Бедненький!

Бриджет взяла на руки собачку, ши-тцу, как она с гордостью сообщила нам ранее, и стала укачивать, приговаривая: «Не бойся, мой маленький».

– Если уж на то пошло, твоя собака тоже не член клуба.

Воркование стихло; некоторое время за мной молча наблюдали четыре глаза.

Потом Бриджет закрыла песику ушки одной рукой и, понизив голос, сказала:

– Мистер Трезвон – собака. Он не умеет читать.

– До сих пор это не являлось препятствием для вступления в клуб.

Бриджет презрительно фыркнула и вывела питомца из библиотеки с таким видом, будто они только что получили первую премию на собачьей выставке Крафтса.

Я посидела немного в одиночестве, наблюдая за пылинками, кружащимися в полумраке. Тишину изредка нарушал скрип дерева или тоскливый вздох ветра. Бросив взгляд на пустой камин, я заметила в глубине кучку мелких костей. Птица. Вокруг останков засох меловой серый помет. Она не сразу умерла в одиночестве за этой решеткой. Рядом лежали несколько сломанных черных перьев, словно подношение на языческом алтаре в ее память. Никто не видел, как умерла эта несчастная. Никто не удосужился ее убрать. Мне чудилось что-то знакомое в этом доме с его почти осязаемым чувством утраты. Нас будто связывала незримая нить. Казалось, он тоже скорбит.

Внезапно меня обдало холодом, словно распахнулось окно. Я почувствовала сырое дуновение на щеке. Сдавило грудь, холодный воздух застрял между ребрами. Я повернулась к окну, где застыл серый мир, неподвижный, словно могильный камень. С неба падали тусклые солнечные лучи. Опускались сумерки, которые вскоре сменит полная темнота. День подходил к концу.

Я смотрела на мрачные ряды пыльных корешков. Хотя я осталась одна, в воздухе ощущался легкий трепет, и меня не покидало ощущение незримого чужого присутствия, будто за мной кто-то наблюдает. Знакомое чувство: ты здесь нежеланный гость, уходи.

Когда я нашла остальных, Мирабель все еще изображала гида. Она показала нам сад, видневшийся за высокими французскими окнами, пренебрежительно обозвав его задним двором. Бескультурщина! Как можно не видеть, что это настоящий сад? Такие мелочи отличают невоспитанных людей от тех, кто достоин приглашения. Единственное, чего достойна Мирабель, так это удара тяжелым тупым предметом по голове.

Пока мы бесцельно бродили по комнатам, Мирабель несла всякую чепуху, не обращая внимания на хрупкую красоту вокруг. Каждое помещение жило воспоминаниями, намеками на прошлое, стены будто шептали таинственные послания.

Монотонное воркование лесного голубя убаюкивало, создавая уютную, спокойную атмосферу. В дряхлом, обшарпанном особняке до сих пор теплилась жизнь. Вдали еще звучали далекие отголоски былой радости – стук крикетной биты, смех и музыка. А теперь его наполняли горечь и обида. Наверное, мы принесли их с собой.

Дом изобиловал спальнями, коридорами, лестницами, запертыми дверями и проходами, которые, казалось, вели в одно и то же место. Ничего не стоило здесь заблудиться и уже никогда не найти обратную дорогу. Из темных углов выглядывали пятнистые черные зеркала, жадные до новых лиц. Сколько людей, заглянувших в прозрачную глубину на мимолетное мгновенье и оставивших там свою крохотную частичку, запомнила их серебристая поверхность?

В который раз проверив мобильный, я окончательно убедилась в отсутствии сигнала, не говоря уже о Wi-Fi, и вдруг поняла, что с начала нашей экскурсии не видела ни одного телефона. В спальнях стояли комоды, трюмо и прикроватные тумбочки, в прихожей – приставные столики и этажерки. И нигде ни одного телефонного аппарата. Мы словно шагнули из золотого века назад в темные времена, не в уединение, а в принудительную изоляцию.

– Твоя комната, Урсула.

Мирабель неодобрительно оглядела меня с ног до головы, будто сожалея, что мне не досталась спальня похуже. Комнату можно было назвать красивой в старом смысле этого слова. Порядок и чистота, никаких ненужных вещей, которым часто находят место в свободной спальне. Идеальная капсула времени с добротной мебелью темного дерева и выцветшими растительными орнаментами. Комната полностью оправдывала мои ожидания, по крайней мере с виду.

Здесь тоже не было никаких личных вещей или фотографий – совсем как у нас дома. Правда, мама не любит создавать уют для гостей. «Не надо, чтобы они чувствовали себя слишком желанными, – часто повторяет она. – Иначе их палкой не выгонишь. Вспомни Дорин Делламер!» Эта женщина работала у нее в магазине. Она очаровала меня удивительными рассказами о детстве, проведенном среди герцогинь и лордов. Все девочки любят воображать себя принцессами, которые принадлежат к утерянной ветви королевской семьи и лишь по недоразумению оказались среди простых людей.

«Мы тебя не удочерили, – любила повторять мама. – Наоборот, хотели отдать, да не вышло».

Она нервно смеялась, и я начинала сомневаться, что это шутка.

Мама уволила Дорин, как многих других своих помощниц, и когда та больше не могла оплачивать съемное жилье, папа поселил ее в свободную комнату в нашем доме, бывшую мамину гардеробную. Мама жутко разозлилась, и это чувство быстро переросло в настоящую ненависть. Первое, что она сделала после папиной смерти, – выгнала Дорин. Горе иногда заставляет людей вести себя непредсказуемо, отгораживаться от остальных.

– Теперь ты, Пандора. – Мирабель вымученно улыбнулась, как будто у нее болели зубы, чего я ей искренне желала. – Я решила, что ты не захочешь жить по соседству с Урсулой, правда?

Она часто говорила обо мне как о сломанном унитазе.

– Как скажешь, – сказала мама.

В уголках губ Мирабель мелькнула еще одна слабая улыбка. Не дождавшись моей реакции, они скрылись в коридоре, без малейшего смущения обсуждая мои недостатки.

– Когда она уже начнет нормально одеваться? Разве они не перерастают образ умирающего хиппи после окончания университета? – спросила Мирабель. – И при этом одержима убийствами. Голова всегда в какой-нибудь ужасной книжке про преступления.

– Ну все дети проходят через темную фазу. Она скоро вырастет, – пожала плечами мама. – Когда деньги закончатся.

Их голоса затихли в глубине длинного темного коридора. Амбровые Башни изобиловали проходами, вестибюлями и комнатами, куда можно свернуть и спрятаться в любой момент. Тогда я еще не знала, насколько удобным это окажется и для убийцы, и для меня.

Папа тоже частенько сбегал и прятался, чтобы покурить. Мы все это знали: от него разило табаком и приторной мятой. Но это было по-своему очаровательно: теплый, манящий запах хорошо прожитой беспечной жизни, в которой он не причинял вреда никому, кроме себя. Конечно, курение его убивало. Пусть косвенно, и все же смерть есть смерть. Тем не менее одному человеку он причинил боль – фактически убил себя. Того, кого любила я и кто любил меня.

Папа якобы бросил курить в тысяча девятьсот девяносто четвертом году, но глубокий мятный аромат пропитывал его одежду, дыхание, волосы еще как минимум лет десять. От этого запаха невозможно избавиться. Явственный запах несчастья, смерти, горя держится так долго, что забываешь, как пахла жизнь без него.

Папа испытал все средства: пластыри, электронные сигареты, даже гипноз. Пробовал акупунктуру, ходил по врачам и шарлатанам. Увы, старые добрые аналоговые сигареты держали его в плену, приближая к смерти. Он всегда возвращался к ним, как к грустной сказке или потерянной любви, которую обнимаешь, прощаясь навсегда. «Ну еще одна, последняя».

Я устраивалась в объятиях кожаного кресла, отреставрированного мамой, и наблюдала за папиными экспериментами. Булькающие пробирки и колбы всех цветов радуги рисовали перед моим детским взором волшебные картины, напоминающие мир Вилли Вонка. Отцы некоторых сверстников занимались у себя в сараях домашним пивоварением, а мой был учителем химии, и причудливые ароматы странных жидкостей и зелий обрушиваются на меня химической волной воспоминаний, унося в папин сарай.

Он просил не говорить маме – излишняя предосторожность, поскольку я никогда ничего ей не рассказывала. До сих пор помню, как тепло и уютно было сидеть там с папой: он сжимает губами сигарету, и струйка дыма завивается к потолку. «Вот так нахимичили!» – подмигивал он мне.

Мама приказала снести сарай уже через неделю после похорон.

Мои воспоминания потрепало время, они разлетелись на мелкие кусочки, превратились в затерянные тени былого. Папа часто снится мне в обрывочных видениях, моментальных отпечатках наполовину выдуманного прошлого.

Я собирала эти хрупкие детали и сшивала лоскутки, чтобы сложить новую историю, имеющую смысл для моего взрослого разума. Понимая, что это в своем роде франкенштейновская версия реальности, я стараюсь не слишком доверять воспоминаниям, особенно связанным со смертью.

В конце концов, он просто умер. Все мы умрем. Пустая, глупая смерть. Безликие голоса всезнаек говорили, что папину обширную коронарную недостаточность спровоцировало чрезмерное курение. Болезнь распространилась по легким, проникла глубоко в сердце и повредила сосуды, лишив их эластичности. Как странно, что маленькие бумажные сигаретки таили в себе медленную, мучительную смерть.

Я до сих пор чувствую папу рядом с собой, в окружающем меня теплом никотиновом тумане. Я могу вызвать его из чего угодно, из ничего, из одних только воспоминаний. На исходе серого дня, когда небо омрачают сожаления, а время зовет всех по домам, меня накрывают мысли о папе. Он повсюду. Я смотрю в небо и вижу его свободный дух в летящей птице. Он всегда со мной. Пока я не возвращаюсь к мысли, что его больше нет.

Я присела на край кровати и открыла тумбочку. Пусто. Я достала из сумки старую библию, сунула в ящик и закрыла. Я ее не читаю; это, если хотите, талисман. Он хранит меня в смутные темные часы и оберегает от всего, что может случиться в ночи, не более. Бога в моей прикроватной тумбочке нет.

Правило номер три

Родные и близкие могут прокиснуть, как компот или сливки.

Родные и близкие

Звонок прозвучал резко и грубо, как будто дом уже изучил характер своих гостей.

Прибыла моя тетя – на сей раз настоящая и не столь нежно любимая мамой, поскольку в данном случае ее лишили права выбора. Тетушка Шарлотта вплыла в ковчеге из шелков, бархата, мехов и великодушия. Ее голос звучал на октаву ниже, а плечи были на десять сантиметров шире, чем позволительно в приличном обществе. Случалось, что мужчины падали в изумлении, сраженные титанической красотой ее изрезанного морщинами лица и буйной шевелюры, однако тетя Шарлотта ни разу не стала жертвой ничьих сомнительных чар.

Дикарка старой школы, она пробивала любые социальные барьеры с грацией хоккеиста-ветерана в антикварных мехах. Она олицетворяла собой то, от чего всеми силами пыталась избавиться моя мама, – жизнь в стиле «старых денег», которая характеризуется плохими зубами, измочаленными волосами и железной волей. Мама сбегала от этого бережливого подхода с его мантрой «сделано на века» в мир одноразового потребления, где кухни заменялись, так и не увидев приготовленной на них еды, а ванные комнаты ремонтировались после нескольких лет использования. Весь мир приветствовал перемены, и только тетя Шарлотта упрямо стояла на своем. Если она покупала кухонный стол, тот должен был пережить ее, чтобы жизненные шрамы отпечатались на его поверхности так же глубоко, как морщины у нее на лице. У всякой тетиной вещи была своя история, причина для появления. Ее украшения рассказывали о судьбах ушедших дам, грозных и влиятельных, чьими артефактами не может владеть «какая-нибудь пигалица». Все это вкупе с запахом нафталина, смешанного с «Шанель», отталкивало маму с такой силой, что она не могла это скрыть. Столь полное отторжение вызывают друг у друга лишь кровные братья или сестры. В нем присутствует некий симбиотический элемент. Обе рассчитывают на эту взаимозависимость, нуждаются в ней. На день рождения они из года в год посылают одна другой любовно завернутое мертвое растение. Мама держит свои на так называемой «Стене смертников» в саду.

– Шарлотта, дорогая, как ты? Мне не сказали, что ты приехала!

Мама – ужасная притворщица. Она с явным отвращением вытерпела сестринский поцелуй в щеку, получив привычную печать коралловой помады.

– Удивительно, как ты ее не услышала, – сказала Мирабель.

Чем больше я вижу их вместе, тем сильнее убеждаюсь, что родственников и друзей ни в коем случае нельзя держать в одной комнате. Когда они встречаются, как сейчас, я ожидаю обострения, раздражения, а то и смертоубийства.

Порой я задумываюсь, не проводит ли мама какой-то социальный эксперимент, сталкивая их лбами, чтобы посмотреть, что из этого выйдет и как долго они продержатся. Все знали, что Мирабель питает особую неприязнь к тетушке Шарлотте – несомненно, усугубляемую тем, что людоедка Шарлотта – настоящая сестра ее обожаемой Пандоры, а не поддельная родственница, как она сама.

Однако тетя Шарлотта, не будучи дурой, относилась к Мирабель с элегантным презрением, словно королева, встретившая у себя на садовом балу предательницу. Сначала преувеличенное удивление: как вообще смеет здесь находиться вражеская лазутчица, затем – соблюдение приличий, достоинство и явная неприязнь. Тетя Шарлотта всегда демонстрировала здоровое недоверие к врагу в духе Черчилля, что приводило Мирабель в ярость.

– Урсула, детка! Вы только посмотрите! Как ты выросла!

Тетя Шарлотта, видимо, ожидала, что в каждую новую встречу мне опять будет одиннадцать.

Гонг возвестил о начале какого-то местного ритуала.

– Ужин подан! – раздался звучный баритон, достаточно холодный, чтобы принадлежать дворецкому.

– Боже правый, Урсула. Что с нами будет? – прогудела тетушка Шарлотта, соблюдая дистанцию. – Неужели нас убьют сегодня ночью прямо в кроватях? Вы только посмотрите, чистая гробница, и мертвые с минуты на минуту восстанут!

Тетя Шарлотта всегда тяготела к драме. Мама винит в этом тот факт, что сестра в младенчестве ударилась головой. Наверняка сама ее и уронила.

Как и следовало ожидать, ужин протекал скучно. Мама и Мирабель отпускали пренебрежительные замечания в адрес еды и тети Шарлотты, которая страдала хронической отрыжкой. Надо сказать, что страдали больше окружающие. Каждое Рождество на моей памяти пахло ее желудком. Она называет это «прокля́тым кашлем».

Под столом кто-то тявкнул.

– Бриджет притащила сюда свою мерзкую собачонку?

Лицо тети Шарлотты приняло выражение, которое она приберегала для представителей службы поддержки клиентов.

– Ее сопровождает Мистер Трезвон. На что ты намекаешь, Шарлотта?

– Я не намекаю, Бриджет, а прямо говорю, что незачем было тащить сюда пса.

– Шарлотта, – устало вздохнула мама, – не обязательно говорить вслух все, что тебе приходит в голову.

Тетя Шарлотта окинула комнату уничижительным взглядом.

– Вы здесь один за всех? – поинтересовалась она у дворецкого, словно привыкла к толпе обслуги, а не к единственной Марджери Брейтуэйт, которая приходила помогать ей с домашними делами по понедельникам и четвергам.

– Нет, мадам, – пробормотал дворецкий, – есть еще экономка, миссис…

– Жуткая старая кошелка, о которой я тебе рассказывала, дорогая Пандора.

– …миссис Ангел, – заключил он, подавая рыбу.

– А вы? Мы не можем называть вас просто дворецким, это как-то слишком безлично.

Мирабель скривила губы. Видимо, хотела улыбнуться.

– Ангел, – холодно произнес он.

Улыбка Мирабель растаяла.

– В смысле…

– Да, мадам. Миссис Ангел – моя супруга.

Наступила гробовая тишина.

– Не понимаю, зачем нам три человека обслуги, – недовольно бросила мама.

– Два, – отозвался Ангел.

– Что – два?

– Два человека, мадам.

– Нет-нет, почему два? – удивилась мама.

– Вы не понимаете, зачем вам два человека, а не три?

Ангел продолжал выкладывать на тарелки куски дохлой рыбы, такие скользкие, что того и гляди уплывут.

– Я заплатила за троих.

– Мне ничего такого не известно, мадам, однако я уверен, что вам полностью компенсируют разницу. Как вы сами изволили заметить, мадам, двоих человек вполне достаточно, чтобы позаботиться о ваших нуждах.

Мамино лицо приняло ошеломленное и злобное выражение.

– Ну это в любом случае дороговато, независимо от количества Ангелов, – проворчала она.

Мама всегда отличалась прижимистостью и постоянно пилила папу за то, что его работа не позволяет в полной мере удовлетворить ее потребности. Он же считал профессию учителя своим призванием, и это выводило маму из себя.

Как сейчас помню ее шуточки. «Если бы ты умер, я стала бы гораздо богаче». Они понимали друг друга с полуслова, а чужой человек мог принять ее сухой юмор за чистую монету. К счастью, их слышала только я – стоя под дверью.

В данном случае мама оказалась права. Страховка, сбережения и инвестиции, предусмотрительно сделанные папой, превзошли все мамины ожидания, особенно учитывая его зарплату. Папа наконец-то обеспечил ей достойный доход, на что, по ее мнению, был способен с самого начала. Она никогда в нем не сомневалась. Теперь мама могла осуществить свою мечту – отправить меня в школу святого Катберта. Мне совсем не хотелось уезжать из дома сразу после папиной смерти, но она считала, что должна быть сильной ради нас обеих. Так иногда поступают матери, и меня это восхищает. В то время, очевидно, я выражала свои эмоции немного по-другому, но психотерапевт объяснил мне, что такое отношение непродуктивно. Я учусь находить новые пути к маминому сердцу. Это долгий и сложный процесс. Чтобы удержать равновесие, нужно быть осторожной. В противном случае все может сорваться, и тогда не видать мне покоя. Несмотря на наши разногласия, я не хочу войны.

Ужин прошел в теплой атмосфере легкого алкогольного флера и взаимных оскорблений: идеальное сочетание для книжного клуба. Читать решили «Незнакомцев в поезде» Патриции Хайсмит, потому что Бриджет перепутала ее с «Девушкой в поезде» и заказала для всех не то. Никто и глазом не моргнул, только сама Бриджет, объясняя свою ошибку, искренне расстроилась.

Бриджет кашлянула, и это не сулило ничего хорошего, поскольку означало, что она готовится сделать одно из своих заявлений.

– Не поговорить ли нам о книге? В конце концов, мы ради этого здесь собрались.

– Ради книги?

– Шарлотта, не забывай: молчание – золото, – напомнила сестре мама.

– Я всего лишь сказала, Шарлотта, что мы ведь книжный клуб, и разве мы не должны…

– Не сейчас, Бриджет, спасибо.

При всех своих многочисленных недостатках Мирабель умела остановить Бриджет, как никто другой.

Что касается книги, обсуждение еще ни разу не продвинулось дальше обложки. Как и в большинстве подобных сообществ, первое правило клуба гласило: не говорить о книге. Тягостное молчание за ужином, разбавленное язвительными комментариями и недобрыми насмешками, напомнило мне домашнюю обстановку. Мама всегда так себя ведет с семьей и друзьями. Мне повезло, что я до сих пор у нее в фаворе, невзирая на столь близкое родство.

– Ради всего святого, Урсула, сядь прямо.

– Не занудствуй.

– Прошу прощения, юная леди?

– Жаль, говорю, что музыки нет.

Я всегда восхищалась папиным умением разряжать обстановку на семейных праздниках. В трудные моменты он просто вставал, подходил к инструменту и начинал музицировать. Хотя маме никогда не нравилось, как он играет. Я до сих пор помню, как она высмеивала его исполнение «Лунного света». Мы все улыбались сквозь слезы при этом воспоминании на похоронах.

Обеденный стол орехового дерева отражал наши вытянутые лица. В отблесках столового серебра, фарфора и хрусталя светились темные надежды. Вино переливалось в острых гранях бокалов фиолетовым лакричным светом. Наши губы постепенно окрашивались в багряно-черный, и в воздухе зрело привычное ощущение беды. Вроде бы ничего необычного, поскольку подобное настроение пронизывало каждую встречу книжного клуба, и все же предупреждающие знаки были налицо. Я никогда не теряю бдительности в окружении родных и друзей. Любая мелочь может оказаться критически важной, в некоторых случаях даже спасти от смерти.

Пронзительно взвизгнул дверной звонок. Старый Ангел – не такой уж старый, сейчас говорят «средних лет», просто «старый Ангел» звучит интереснее – церемонно прошествовал к двери. Думаю, он выглядел старше своих лет благодаря скользящей походке, сутулости и смертельной бледности.

Объявление дворецкого о прибытии «мисс Каудейл» было встречено ядовитой смесью досады и ненависти. Мама пришла в восторг, а тетя Шарлотта и Мирабель скривились, словно им предложили часовой сеанс колонотерапии, или «драгоценного времени для себя», как предпочитает называть эту процедуру мама. Бриджет продолжала кормить собаку, тихонько приговаривая: «Кусочек Мистеру Трезвону, кусочек мамочке».

– Вот и Гадость пожаловала, – непринужденно заметила я.

Мама бросила на меня свой знаменитый материнский взгляд.

– Я уже просила тебя молчать, спасибо.

– В смысле, не говорить гадостей о Гадости?

Гадостью я окрестила мамину подругу Джой Каудейл, поскольку ее имя, означающее «радость», ей категорически не подходило. Лицо Джой напоминало смятый бумажный пакет, а в голове царила полная пустота. С самого раннего детства я помню, как она паразитировала на нас в Рождество, в дни рождения и в обычные дни. Она всегда цеплялась к маме со своим псевдоальтернативным образом жизни и стильным лукавым двуличием. «Жизнь – бесконечное странствие сквозь ландшафты судьбы, будь готова пройти по разным тропам».

Ее высказывания, совершенно не имеющие смысла, могли бы показаться безобидными, если бы не полное отсутствие энтузиазма и любви к жизни; точнее, к чужой жизни. Она стремилась жить так, как ей хочется, чего бы это ни стоило. Потребности или цели окружающих ее не трогали. Если свет прожекторов отклонялся, она поворачивала его на себя, и ее тень падала на наш путь.

Вот почему я прозвала ее Гадостью. Услышав обидное прозвище, она всякий раз смотрела на меня с такой же острой ненавистью, как в первый, и это действительно приносило в мир немного радости. По крайней мере, в мой. А потом обида и грусть возвращались.

Мамин день рождения я всегда считала священной датой. Этому научил меня папа. Через два года после его смерти Гадость сделала свой первый злобный выпад. Хотя мы с мамой остались вдвоем и были привязаны к моему школьному расписанию, в дни рождения мы все равно устраивали семейный обед. Честно говоря, это единственное, что нас по-настоящему сближало. Я зарезервировала столик в нашем обычном ресторанчике – тихом, недалеко от дома, без маминых хищных и мерзких подруг. Когда Гадость позвонила и спросила, планирует ли мама устроить вечеринку, я объяснила, что мы предпочитаем маленький семейный ритуал. Она меня поняла. Несмотря на все свои чакры и медитации, Гадость была очень понятлива. Она даже спросила, какой подарок хочет мама на день рождения. Я рассмеялась: чего только она не хочет – и сказала, что накопила на классную сумку, а помимо этого подойдет все: ароматические свечи, шарфик, косметика – ну как обычно.

Гадость постаралась на славу! Помню, первое, что меня поразило, – как их много. Должно быть, ей стоило неимоверных усилий собрать столько людей и устроить вечеринку-сюрприз на мамин день рождения именно в тот день, на который я зарезервировала столик. Наш дом заполнили мамины подруги, устрашающе загримированные в злых мимов и наряженные в дорогие клоунские костюмы – пышные воланы и оборки, яркие пуговицы. «Ух ты, какой прикид! Новый? Конечно!» Всегда все с иголочки, словно им нужно менять личность всякий раз, выходя из дома, как людям из программы защиты свидетелей.

Гости пили как не в себя, хрипло перекрикивались и искали глазами жертву. Они походили на карикатуры, на инопланетян, которые стремились имитировать людей, не понимая тонкостей человеческого поведения.

В самый разгар вечеринки в углу комнаты послышался тихий хрустальный перезвон. Все головы повернулись в ту сторону, и внимание, которого всегда жаждала Гадость, нахлынуло на нее восхитительными волнами. Я видела ее сквозь толпу: она запрокинула голову, словно греясь в лучах славы.

– Время дарить подарки!

Она растянула губы в улыбке, и наши взгляды на мгновение встретились. В ее глазах промелькнуло злобное торжество.

– Пандора, дорогая моя девочка! За мной! Пойдемте в гостиную! Это от всех нас!

Мама пошла первой, за ней Гадость. Вся компания цепочкой прошла мимо меня, и я осталась одна в комнате, держа в руках скромный подарок, купленный на мои сбережения. Они провели в гостиной целую вечность, смеялись, кричали, и наконец кто-то отважился выйти. «О, Джой так сожалеет, что не включила тебя, дорогая. Ей жутко неудобно, она просто не знала, что ты приедешь, а Пандора так хотела эту великолепную сумочку. Она будет очень дорожить ею, и это от всех нас – ну почти».

Гостья хихикнула и вновь оставила меня одну. Через некоторое время вышла Гадость.

– Не дуйся. Твоя мама не говорила, что ты приедешь на эти выходные.

Я пошла в туалет и спрятала свой подарок за щетку для унитаза. Его забрала после вечеринки уборщица, а мое унижение осталось.

Это лишь одна из причин, по которой Джой всегда будет для меня Гадостью и почему я с удовольствием посмотрела бы на ее предсмертные корчи.

– Урсула, не смей грубить Джой! – прервал мои воспоминания взволнованный мамин голос. – Она просто гребаная амазонка! Ты меня слышишь?

– Да, мама. Гребаная амазонка.

– Джой, дорогая! Я только что сказала Урсуле…

– Что ты гребаная… – Я сделала паузу и медленно отпила вина.

Они ждали. Джой балансировала на пороге, не решаясь войти. Я сделала еще глоток и улыбнулась.

– Ой, прости. Что я хотела сказать? Нить потеряла… Восхитительное вино. – Я подняла бокал и посмотрела на Джой сквозь темную жидкость. Ее лицо стало глянцевым и приобрело цвет вареной свеклы. – Входи, не стесняйся. Какая приятная встреча. Я не видела тебя с тех пор, как ты увезла маму в Париж на мой день рождения.

Мама медленно поднялась и обняла подругу.

– Входи. Поешь. Эй, Ангел, принесите ей прибор.

Она повернулась к Гадости.

– Еда кошмарная, а вино ничего.

Гадость села напротив меня и огляделась. Ангел начал подавать ей скользкую рыбу, но гостья прикрыла тарелку рукой. Не уловив значения этого жеста, Ангел позволил мертвой рыбе шлепнуться на ее руку. Наша вегетарианка взвизгнула, как недорезанный поросенок. Она не притрагивалась к нормальной человеческой еде с тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

– Джой, дорогая, ты совсем отощала! – высказалась тетя Шарлотта.

У некоторых моих родственников напрочь отсутствует чувство такта.

– Ну как ты, Джой? – спросила Мирабель.

Она прекрасно знала, что нынешний супруг Джой потерял работу в Сити и это единственное, что ее сейчас волнует. На протяжении нескольких месяцев она будет избавляться от жертвы, а потом мясорубка закрутится вновь, и Джой найдет новую. Старая пословица гласит, что родственников, в отличие от друзей, не выбирают. Я иду дальше: к сожалению, мы не можем выбирать друзей своей матери и не можем их убить. Впрочем, это не исключает вынашивания злобных мыслей.

Наверное, дотошный психолог увидел бы в моих размышлениях детскую ревность, однако это не мой случай: я с самого начала не пользовалась маминым вниманием. Я просто знала – и это подтверждают многочисленные косвенные улики, – что Джой совершенно бессовестна и нечиста на руку.

– Пока жива, Мирабель. Спасибо за беспокойство.

Тетя Шарлотта, прочувствовав атмосферу, начала рассказывать, как ехала в поезде и интересный молодой человек не отрывал глаз от ее ног. Шарлотта всегда наслаждалась воображаемым вниманием противоположного пола. Иной раз весь обед проходил в перешептываниях о том, что мужчина за другим столом смотрит на тетю Шарлотту. «Посмотри на него! Только посмотри! Он раздевает меня взглядом. Бесстыдник!»

Говорить шепотом тетя Шарлотта не умела. Ее зычный голос долго оглашал столовую подробными изложениями того, что джентльмен в поезде намеревался с ней сделать.

Гадость прочистила горло, однако все дружно проигнорировали раздражающий сигнал, и ей пришлось прибегнуть к своей обычной тактике откровенной грубости.

– Извините, могу я попросить секундочку вашего внимания?

Эта напористая требовательность, протиснутая через сжатые губы, заставляет всех, кто попадается на пути, желать ей мучительной смерти. Впрочем, не исключено, что таково мое личное восприятие.

– Полагаю, вы все знаете, что я потеряла человека, который занимал особое место в моей жизни, – начала Джой, изобразив жалкое подобие улыбки.

Неужели она принимает так близко к сердцу проблемы мужа?

– Моя замечательная экономка Тиа вынуждена была покинуть страну, и я просто не знаю…

– Может, лучше обсудим книгу? – перебила ее Бриджет. – Мы ведь для этого здесь собрались, – со страдальческой улыбкой пропела она.

– Не сейчас, Бриджет, – вздохнула мама.

Оставшаяся часть ужина прошла отвратительно.

* * *

Когда я поднималась к себе в спальню, весь мир будто погрузился в летаргический сон. На особняк опустилась ночь, измученная тьма устало ползла по коридорам. Этот дом не терпел суеты. Здесь не спешили искать обувь, одевать детей, не звали громко на ужин, вообще не повышали голос. Выцветшие складки бархата и шелка, источенные временем, дышали неоспоримой элегантностью. Но красота медленно разрушалась, подобно хрупкой прелести свадебного платья, пролежавшего бесчисленное количество лет меж тонких слоев папиросной бумаги.

Мамин свадебный наряд я видела лишь однажды, на манекене в витрине благотворительного магазина, вместе с папиным любимым костюмом, вскоре после смерти папы. Я словно увидела смешные безголовые версии своих родителей.

В моей спальне стоял аристократический холод. Морозный воздух, чуть тронутый плесенью, рассказывал о десятилетиях жизни привилегированных обитателей, которые бережно хранили свое родовое гнездо, изо всех сил пытаясь обеспечить ему достойный упадок. В обстановке чувствовалась аскеза. Хлипкий матрас, тяжелые от сырости ящики комода с бумажными подстилками, неистребимый запах нафталина. В коврах, еще цеплявшихся за былое величие, отчетливо виднелись нахоженные тропинки. Тишина придавала комнате ощущение покоя и защищенности.

День медленно догорал, через весь дом протянулась длинная темная полоса. Не было слышно ни привычных лондонских звуков – далеких машин, самолетов, полицейских сирен, – ни горьких интернатских слез. Ни стука, ни вскрика. Поместье замерло в кромешной тьме, словно ребенок, который боится пошевелиться, чтобы не выдать себя чудовищу под кроватью.

Это было самое страшное в папиной смерти: никто больше не приходил по ночам охранять мой сон от чудовищ. Я лежала, окаменев от страха, не в силах пошевелиться или заговорить, а знакомые призраки кружили над кроватью. Они получили свободу бродить, где вздумается, их больше никто не прогонял. Мой защитник ушел, я осталась наедине со своими страхами. Мама говорила, что необходимость бороться с трудностями самостоятельно закаляет характер. Может, она и права, но какой характер получится в итоге – большой вопрос.

Во всепоглощающей тишине я вдруг услышала непонятные звуки. Музыка. Мысли заметались в поисках объяснения. Странная, волнующая мелодия постепенно приближалась. Я посмотрела на часы: полночь.

Она началась несмело, исподволь. Призрак смутно знакомой мелодии закружил по комнате. Я осторожно села и почувствовала внезапное дуновение прохлады. Задумчивые ноты сплетались в музыку, накатывающую нежными волнами. Я включила свет. Что за тень мелькнула в углу? Или показалось? Нас чаще всего пугает то, чего толком не разглядеть. А музыка просачивалась в комнату, теперь, при включенном свете, более явственная и притягательная. Я узнала фортепиано и меланхоличную мелодию «Лунного света».

Я вскочила с кровати и бросилась к двери, не думая о тапочках и халате, которые забыла упаковать. Как только я открыла дверь, музыка хлынула мощной волной, прекрасная в своем несовершенстве. Именно так всегда играл папа. Я выскочила из комнаты и бросилась бежать, боясь, что все закончится раньше, чем я доберусь до цели. Сквозь узкое окошко на лестничной площадке в промежутке между облаками виднелась луна, тусклая, как слепой глаз во тьме. Ее синий газовый свет заливал лестницу и струился в холл. Там никого не было, а музыка все звучала. Я бросилась вниз. Нигде никого. Дом пронизывало ледяное одиночество. Музыка не умолкала. Я приостановилась, взявшись за ручку двери в гостиную. Меня затошнило от страха. Донесся сладковатый привкус табачного дыма. Я зажмурилась и толкнула дверь. Музыка прекратилась. Я увидела в темноте, что крышка рояля закрыта, а комната пуста.

Правило номер четыре

Всегда наблюдай за другими гостями. Внимательно слушай, кто что говорит, и следи за всеми передвижениями.

Впечатления для впечатлительных

Я стою в саду, передо мной на земле лежит папа. Между нами стелются серые клубы дыма, и я не могу его как следует разглядеть. Подлетает ворон с блестящими глазами и бесшумно приземляется рядом с папой, лицо которого искажено страданием. Птица сидит и смотрит. А потом начинает деловито выклевывать папины добрые глаза.

Я набираю воздуха, чтобы закричать, и вдруг слышу знакомый голос:

– Не позволяй им, Урсула. Я ее не вижу. Не вижу. Не вижу…

Вот так я проснулась ранним утром от собственного крика. Первые несколько секунд между сном и явью я не могла дышать, воздух застрял в горле, как будто туда засунули мокрую тряпку. Густая темнота сбивала с толку, я не помнила, где нахожусь. Кровать тряслась, и я не сразу сообразила, что ей передается моя дрожь. Лицо заливал холодный пот. Он смешивался со слезами и щипал глаза, но в такие моменты глаза закрывать нельзя, иначе вновь окажешься в саду. Раз или два я закрывала – и видела папино тело, а рядом лежало черное перо, которое всегда бесшумно улетало, прежде чем я до него добиралась.

Я ждала, как маленькая, не зашевелится ли что-то в темноте, потом потянулась к лампе и нащупала выключатель. Ослепила кислотная вспышка, в ушах застучала кровь, дрожащие ладони вспотели. Я достала из тумбочки папину библию и открыла. Внутри, в вырезанном отверстии, скрывался его секрет, доставшийся мне по наследству: фляжка с бренди. «Дух господень», – смеялся он и, подмигнув, отпивал из фляги. Наверное, папа выбрал для хранения бренди священную книгу, зная, что маме не придет в голову туда заглянуть. Я дрожащими руками поднесла флягу ко рту и стала пить ядовитое зелье, обжигая внутренности и душу. Потом долго сидела, прижав библию к себе. Слезы лились без передышки, пока усталость и спиртное не взяли верх.

Я то погружалась в сон, то выныривала из него, и каждый раз, стоило мне уснуть, возвращался знакомый ночной кошмар. Он не покидал меня остаток ночи, присаживался на корточки на животе, тянул длинные паучьи пальцы к лицу, вторгался в сновидения.

Я старалась не засыпать, чтобы избежать пытки, однако тогда мой мучитель начинал отравлять бодрствование. Однажды я продержалась три ночи подряд. Но сон все равно меня настигал, и ревущее чудовище возвращалось.

Немного придя в себя, я спустилась в гостиную, надеясь переждать там завтрак. Меня все еще накрывали ядовитые пары застоявшегося бренди, голова раскалывалась после бессонной ночи, а руки дрожали от слабости. Я не могла оторвать взгляд от нетронутого слоя пыли на крышке рояля.

Спустились мама с Мирабель, увлеченные обсуждением тети Шарлотты, дома, еды и всего остального, что они так ненавидели.

– Быстро завтракать, Урсула, – велела мама, проходя мимо двери в гостиную, остановилась и добавила с укором, нахмурив лоб: – Тебе нужно есть.

Она всегда знала, где я нахожусь и что делаю, как будто у нее имелся незримый радар, настроенный на мою волну.

В качестве завтрака нам предложили еще одну убогую трапезу, сервированную в удушающем великолепии столовой. Тетя Шарлотта, закованная в твид, громогласным голосом жаловалась на тяжкую долю англичан, вынужденных самим себе подавать завтрак. Поскольку познания об этикете Шарлотта черпает из творений Джулиана Феллоуза, в них присутствуют нотки мелодраматизма и безумия.

– И почему эта чертова собака опять здесь? – рявкнула она.

Бриджет напряглась.

– Мистер Трезвон имеет такое же право завтракать, как все остальные.

– Где-нибудь в другом месте.

– Между прочим, я заплатила за то, чтобы ему предоставили кровать и завтрак. – Она скормила собачонке еще одну сосиску. – Так что он имеет полное право здесь находиться. Да, малыш?

Тетя Шарлотта укоризненно покачала головой.

– Учитесь расслабляться, – осуждающе промолвила Гадость.

Ее лицо излучало самодовольство, которое она ошибочно принимала за безмятежность. Джой сообщила всем, что провела час йогалатеса еще до того, как мы проснулись, заставив меня мучиться угрызениями совести.

Ангел водрузил на обеденный стол очередную корзинку с черствыми булочками, к вящему неудовольствию тети Шарлотты. Должно быть, Феллоуз имел что-то против вчерашних булочек на завтрак.

– Что это? – спросила мама.

– Булочки, мадам.

– Понимаю, но это как-то не тянет на полезный набор восхитительной местной еды и фермерских продуктов, которые нам обещали.

Ангел посмотрел на нее пустым взглядом.

– А где же сосиски? – нахмурилась тетя Шарлотта.

– Ой, – улыбнулась Бриджет, – боюсь, малыш съел последнюю.

– Боже правый, Ангел, что вы сами-то едите? Наверняка не черствые булочки и скользкую рыбу, если только не приняли аскезу, как настоящие отшельники.

Ангел медленно прикрыл глаза.

– Миссис Ангел неравнодушна к омлету, мадам. Я готовлю его из свежих фермерских яиц, лука, лесных грибов, сыра, с черным перцем и щепоткой соли. Каждое утро, вот уже тридцать лет.

Все посмотрели на скудную корзинку с каменными булочками.

– Если бы мне нужен был рецепт, я бы его попросила, – вздохнула мама. – Нам обещали свежие местные продукты…

– Во Франции я ходила с сестрой и ее семьей за грибами, – припомнила Мирабель. Она часто ударялась в такие воспоминания, хотя я подозревала, что это выдумки. – Прямо возле фермы, которую они перестроили. Ну пока она не рухнула. Мы ходили собирать трюфели…

– Как свиньи? – не удержалась я.

Мама посмотрела на меня материнским взглядом.

– Самая вкусная еда – та, которую добываешь своим трудом, – ханжеским тоном изрекла Гадость. – Вот мой инструктор по йоге проводит ретриты…

– Вроде той каннабисовой фермы, куда ты ездила? – рассмеялась тетя Шарлотта. – Ретрит для кучки обкурившихся хиппи!

– Как ты смеешь? Это был духовный центр просветленного сознания. Лучше бы задумалась, как ты живешь!

Ангел многозначительно кашлянул, его проигнорировали, и он кашлянул еще более многозначительно.

– Что с вами? – спросила со своей обычной жизнерадостностью мама.

– Простите, что прерываю вас, мадам, но миссис Ангел…

– Кстати, где сейчас миссис Ангел? – раздраженно поинтересовалась мама.

– Выполняет свои обязанности, мадам.

– Обязательно называть меня мадам? Можно подумать, что мне пятьдесят пять лет!

Ей пятьдесят шесть.

– Я лишь хотел узнать, не желаете ли вы или ваши гости устроить какое-либо развлечение, мадам.

На этот раз слово «мадам» прозвучало еще более подчеркнуто.

Мама и Мирабель непонимающе переглянулись. Я подозревала, что они не запланировали других развлечений, кроме тех, что скрываются на дне бутылки.

– Ах, Ангел, разве это уместно за завтраком?

Мы все ждали неизбежного продолжения, что Ангел питает по отношению к тетушке Шарлотте грязные намерения. Однако при виде суровой физиономии старого дворецкого даже тетя Шарлотта устыдилась мыслей о непристойных предложениях.

Ангел вновь откашлялся.

– Могу организовать вам coniunctio cum spiritibus⁴.

– Spiritibus мы привезли с собой.

– Не понял, мадам.

– У нас есть джин.

Мама сердито побарабанила пальцами по столу. Ангел попытался улыбнуться. Получилось довольно устрашающе.

– Нет, мадам, вы меня не так поняли. Тут неподалеку живет медиум, то есть ясновидящая, и некоторые из наших гостей любят воспользоваться атмосферой, царящей в Амбровых Башнях.

Мама сделала притворно озадаченное лицо.

– Здесь довольно готично, вы не находите, мадам?

Он ткнул пальцем вверх, и мы в унисон посмотрели на потолок.

– О подобной чепухе вам лучше побеседовать с моей дочерью.

– Гм… – задумчиво хмыкнула тетя Шарлотта, – там, наверху, есть несколько горгулий.

– И тут внизу парочка, – буркнула я себе под нос, но мама все равно услышала.

– Их еще называют соглядатаями⁵, мадам.

– Прошу прощения?

– Они подслушивают и подсматривают.

– Как интересно! – закатила глаза мама.

Ангел продолжал, словно не услышав:

– В деревне живет некая особа, которая специализируется на темных искусствах.

– На темных искусствах? – возмутилась тетя Шарлотта. – Из «Гарри Поттера» сбежала, что ли?

– Откуда, простите?

Мы удивленно посмотрели на Ангела: горгулий знает, а «Гарри Поттера» не читал? Тот невозмутимо продолжал:

– Эта женщина предсказывает будущее, гадает по картам таро и тому подобное. Многие наши гости ее обожают. Я могу попросить миссис Ангел с ней связаться, если у вас имеется желание.

– Я хотела бы знать, когда мы начнем обсуждать книгу, – накуксилась Бриджет.

– Не сейчас, Бриджет, – вздохнула мама.

– О, замечательно, давайте пригласим духов!

Гадость воздела руки, и вереница звенящих браслетов сползла к локтю, придав ее верхней конечности нелестный вид садового шланга.

– Не смеши людей, Джой.

Тетя Шарлотта регулярно обращалась к ней с этой просьбой, однако Гадость упорно продолжала. Она вытаращила угольно-черные глаза и холодно добавила:

– У меня богатый духовный мир. Такая уж я есть.

– Спросить, свободна ли она вечером, мадам?

– О, давайте! Умоляю, Пандора, мы хотим!

Гадость слишком часто уподоблялась несносному ребенку из книги Энид Блайтон, которого тянет придушить.

Мама вздохнула.

– Ну давайте поступим с Джой по справедливости.

– Я бы с радостью, да только дробовик не захватила, – пробормотала тетя Шарлотта.

Я хихикнула. Мама укоризненно на меня посмотрела.

– Прекрати, Урсула.

– Почему я? Это она сказала…

– Отлично, Ангел, – повернулась к нему мама, – пусть старая ведьма придет и предскажет нам будущее.

– Да, мадам.

– Только чтобы оно было безумно прекрасным. Я не собираюсь платить за беды и несчастья. Их у меня и без ясновидящих хватает.

Я ни разу не видела маму по-настоящему несчастной или отчаявшейся. Свою судьбу она держит в ежовых рукавицах.

– Насколько мне известно, у нее весьма умеренные цены, мадам.

– Ага, знаем, позолоти ручку! – фыркнула тетя Шарлотта.

– Если не ошибаюсь, двадцать фунтов в час, мадам. Банкнотами любого номинала. Золото не понадобится. Приготовить вам столик на вечер, мадам? В библиотеке после ужина?

Мама впилась в него глазами.

– Не много ли вы на себя берете, Ангел?

– Мадам, я здесь для того, чтобы сделать ваше пребывание максимально комфортным.

– Я вижу. А как насчет вашей очаровательной супруги? Осчастливит ли нас своим присутствием миссис Ангел?

– Да, мадам. На самом деле она собиралась провести для вас экскурсию по дому и территории прямо сегодня утром, после завтрака.

– Я уже им все показала, – хмыкнула Мирабель.

Ангел посмотрел на нее с отточенным презрением.

– Полагаю, она сможет предложить вниманию гостей еще некоторые сокровища, укрывшиеся от вашего взгляда, мадам.

Каждое «мадам» звучало ядовитее предыдущего.

– А когда мы начнем обсуждать книгу? – настойчиво поинтересовалась Бриджет.

– Не сейчас, Бриджет! – рявкнула мама. – Мы будем готовы через минуту, спасибо, Ангел.

– Благодарю вас, мадам.

Он развернулся и пошел к двери важным церемониальным шагом, словно живой труп.

Когда он уходил, у меня вырвался вопрос. Я даже не успела посмотреть на маму.

– Ангел, вы поздно вечером играли на рояле?

Он не обернулся и ответил ледяным тоном:

– Насколько я знаю, мисс, к инструменту давно никто не прикасался. Я поговорю с миссис Ангел, чтобы она сегодня тщательно вытерла пыль.

Это прозвучало как упрек.

– Может быть, заодно и с часами что-нибудь сделаете? – поинтересовалась мама, ткнув ножом в сторону часов. – Они всегда показывают десять минут первого. В этой развалюхе хоть что-то работает?

Все взгляды устремились на большой старый радиоприемник с мертвыми стрелками часов.

Я встала и направилась к двери.

– Куда это ты собралась?

– В библиотеку, мама.

– «В библиотеку, мама», – передразнила она. – Любопытно зачем?

Для книжного клуба книги занимали удивительно низкую строчку в списке их приоритетов.

– Новости хочу послушать. Как обычно по утрам.

– Что? Никогда не замечала, что тебя интересуют новости.

Мамино раздражение трещало, как хорошо растопленный мангал. Я с трудом удержалась от искушения сказать, что она никогда меня не замечает.

– Опять твои выдумки, Урсула?

– Это все, мадам? – с достоинством поинтересовался Ангел.

– Да, конечно, – досадливо отмахнулась мама не то от меня, не то от дворецкого.

– Я страшно за тебя переживаю, дорогая, как только ты терпишь ее фокусы. – Льстивый голос Мирабель вливался в ухо матери, словно яд. – И когда это закончится? Не может же она вечно оставаться капризным ребенком!

– Почему бы и нет, Мирабель? – сказала я. – Ты ведь можешь вечно оставаться злобным буллером.

Проходя мимо Ангела, сохранившего абсолютно невозмутимый вид, я заметила легкую припухлость в нижней части лица. Бедняга так сильно сжимал челюсти, что я испугалась за его зубы.

– Вам чем-то помочь, мисс? – спросил он, когда мы вдвоем вышли в холл.

– Нет-нет, спасибо. Я просто посижу в библиотеке.

– Вы говорили, что хотите послушать радио, мисс?

– Гм… Ага.

– К сожалению, там нет радио, мисс. – Он помолчал немного, затем предложил: – Позже я могу сходить в деревню за газетой.

– Пожалуй, не стоит, – вздохнула я. – Я лучше почитаю книгу.

Правило номер пять

Не теряйте контроль над ситуацией. Остерегайтесь тех, кто слишком крепко держит поводья, они могут вас задушить.

Домоправительница

«Надежная прислуга – залог успеха». Один из излюбленных лозунгов мамы. У нее есть мантра для любого аспекта жизни, включающего тяжелый труд. Например, «Следует обедать вне дома по крайней мере трижды в неделю». Остальные обеды состоят, разумеется, из готовых замороженных блюд. Мамина морозильная камера тщательно организована по цветовой шкале Фарроу и Болла – от серого до бежевого, а для разгрузочных дней там имеется мутная зеленоватая жижа с бурым отливом.

Что касается поддержания порядка в доме, то я с детства помню калейдоскоп из уборщиц и домработниц, которых мама регулярно увольняет за некомпетентность. Ни одна не задерживается у нас дольше двух месяцев. Мама как будто боится, что кто-то слишком хорошо узнает нас или наш дом. Однажды она вызвала целую банду, до зубов вооруженную инструментами, в плотных резиновых перчатках и грубых мясницких фартуках, создав у соседей впечатление, что мы либо морим тараканов, либо кого-то убили.

Миссис Ангел, однако, выглядела настоящей домоправительницей. По крайней мере, у меня создалось впечатление, что она руководит всеми аспектами жизни в Амбровых Башнях. Мягкие, аккуратно уложенные вокруг головы серебристые локоны, легкий намек на пудру – скорее ради приличия, чем для красоты. Крепкие коричневые кожаные туфли на низком ходу и плотные поддерживающие колготки говорили о том, что она проводит много времени на ногах. Эта женщина излучала несокрушимую силу и королевское самообладание – руки сцеплены перед собой, тело непоколебимо, разум в полной гармонии. Никакой реакции на наше присутствие, кроме спокойного «Доброе утро, дамы». Просто важный государственный сановник. Я чуть не сделала реверанс, и мама легонько пнула меня в голень.

Экскурсия прошла безукоризненно. Миссис Ангел никто не слушал, пока она не добралась до леденящих душу историй: гражданская война, кровавые убийства, ужасные смерти в кроватях, в которых сейчас спали мы… Изложение отличалось феноменальной монотонностью и навевало сон. Ничто не могло поколебать самообладания нашей экономки. Мертвый хозяин в своей постели? Не проблема, надо просто задернуть шторы, как прикрываешь веки от утреннего солнца. Гремучая змея в умывальнике? От этой напасти можно избавиться с помощью хозяйской трости, в которой скрыта рапира его светлости.

– Какой собачий холод, – простонала Мирабель.

Миссис Ангел впилась в нее взглядом и выдала:

– Хотя представителям среднего класса, привыкшим к центральному отоплению и дешевым репродукциям, комнаты могут показаться прохладными, я уверена, что вы, мадам, хорошо знакомы с опасностью перегрева в доме, где хранятся ценные картины, написанные маслом.

Мирабель уставилась на экономку, открыв рот. Будь у нее хвост, она бы зажала его между ног и уползла прочь. На самом деле я не уверена, что у Мирабель его нет.

Кульминацией экскурсии стал живописный сад (а не задний двор), изобилующий фонтанами, павильонами и мостиками. Сад имел элегантный и величественный, хотя несколько поблекший вид. Даже воздух здесь казался затхлым. Топиарий выглядел заброшенным, трава на газонах отросла. Больные деревья не убирали, оставив служить пищей для новых колоний грибов. Там, где раньше царило полное подчинение, вырывалась на свободу беспорядочная жизнь. Скоро природа вернет свои права и поглотит рукотворную красоту. Наверное, так и должно быть. Все проходит свой круг и возвращается в землю.

К концу экскурсии Гадость почувствовала недомогание и ушла заниматься своими обычными делами: медитация, сон, душ, погружение в себя. Небо вдруг состарилось и приобрело усталый, бесцветный вид. По нашим лицам пробежал холодный ветер, вызвав легкий озноб.

– Пойдемте в дом? Скоро пора обедать, – предложила мама.

– А потом начнем обсуждать книгу.

Бриджет с собакой на поводке потрусила к двери. Миссис Ангел неодобрительно прикрыла глаза. Она выглядела не менее сурово, чем оловянное небо. Из нее получилась бы отличная плакальщица или статистка на съемках похорон. «Скорбящая номер один».

Сразу после обеда, который больше напоминал заурядный ланч в провинциальной гостинице, началась легкая метель. Пушистые снежные хлопья тихо падали на землю, предупреждая, что от прогулки лучше воздержаться.

Мы устроились на более или менее удобных диванах в гостиной, и началось вялое обсуждение книги, которое быстро перетекло в перемывание костей соседям и персонажам мыльных опер. День клонился к вечеру. Вскоре все потянулись ближе к камину, грея руки чашками с чаем.

Идиллия зимней усадьбы разрушилась. Гудящий в камине огонь превратился из украшения в суровую необходимость. Тяжелые бархатные шторы колыхались от ветра. Вошла миссис Ангел, крепко сцепив перед собой руки.

– Вы будете ужинать в восемь?

Она обладала выдающимся талантом задать вопросы приказным тоном.

Мама так не умела.

– Пожалуй, устроит, – только и сказала она.

Когда миссис Ангел направилась к выходу, мама громко вздохнула.

– Вы бы не были так любезны предоставить нам меню для ознакомления?

Никогда не слышала, чтобы мама использовала столь сложные словесные конструкции. Очевидно, она хотела придать своим словам весомости. Такую необходимость она чувствует, когда боится проиграть. Папа часто посмеивался над ее напускным величием. Только он умел взбесить маму.

Мама переусложняет язык, говоря с малознакомыми людьми, когда ей не по себе. Люди, непривычные к обслуге, всегда относятся к ней подозрительно. Никому, кроме мамы с ее мелочным снобизмом, не пришло бы в голову сомневаться в миссис Ангел. Ей казалось, что женщина, которой платят за уборку, не должна стоять у штурвала. Многие поколения аристократии выжили, без оглядки доверяя жизнь своих родных няням, экономкам и дворецким, но женщина вроде моей матери никогда не склонится перед обслугой. Мама не умеет отпускать вожжи. Мой психотерапевт говорит, что она так и не научилась сдавать управление. Он знает не понаслышке: мама тоже его пациентка. За двоих получается дешевле. Интересно, что он рассказывает маме обо мне. Я частенько скармливаю ему бесполезную информацию, просто чтобы заморочить голову маме.

– Меню будет предоставлено в пять часов, мадам. Как и положено. – Пауза. – Если, конечно, мадам не настаивает на нарушении традиционного протокола.

– Протокола? Не дом, а каталог «Былых времен» какой-то.

– Они разорились, – рассеянно отозвалась Мирабель.

Тетя Шарлотта громко ахнула.

– Ну не все традиции мне импонируют. – Мама вскинула голову. – Давайте придерживаться протокола «клиент всегда прав». Я хочу увидеть меню раньше пяти часов. Имейте в виду, что на время нашего пребывания хозяйка здесь я и именно я устанавливаю правила. Вам понятно, миссис Ангел?

Экономка приняла выговор молча, как стойкий оловянный солдатик. Меня невольно охватило восхищение. Какая отважная старушенция!

– Очень хорошо, мадам.

Она ушла, сохранив остатки достоинства. Не могу сказать, что она была пристыжена, и хотя в воздухе витал аромат оскорбленной женщины, я не совсем уверена, кто одержал победу в этой короткой схватке.

– А книга? Когда же мы…

– Не сейчас, Бриджет! – прошипела мама.