Kitabı oxu: «Пятый этаж»

Всем, кто сейчас Дома, посвящается…

Воины знают, что смерть – не враг. Смерть – единственный достойный противник; смерть – единственный, кто бросает нам реальный вызов. Смерть – активная сила, а жизнь – арена ее действия.

Карлос Кастанеда

Глава 1. Мы не в Сингапуре

Еще не успев открыть глаза, Роберт понял, что он не дома. Нет, пожалуй, более мерзкого чувства, чем проснуться утром неизвестного дня в незнакомом месте и без малейшего понятия о том, как ты здесь оказался. Впрочем, в том, что было утро, Роберт тоже не был уверен.

Несколько бесконечно долгих минут он пролежал с плотно сомкнутыми веками, пытаясь снова погрузиться в забытье, но сон не приходил. Скорее наоборот, сознание неумолимо прояснялось и отмечало странные, непривычные, чужеродные детали.

Незнакомые на ощупь простыни, непривычный для его спальни запах жасмина (откуда ему здесь взяться?), неродная подушка (Удобная? Пожалуй. Но не родная).

Роберт протянул руку на другую половину кровати и не нащупал уютно свернувшегося калачиком тела жены. Зато почувствовал, что противоположная сторона кровати смята и еще хранит следы другого человека. Как же он так попал?

В его пятьдесят с хвостиком (из которых он более 20 лет провел в законном браке с прекрасной, невыносимой, любимой, сумасшедшей, бесконечно мудрой и доводящей его до белого каления Маргаритой) он уже довольно давно оставил холостяцкие замашки и не практиковал отвязные гулянки, сопровождавшиеся большим количеством спиртного и последующим съемом легких на передок женщин.

Такими похождениями была богата его юность, и он довольно быстро пресытился прожиганием жизни. В последний раз такое случалось с ним лет в двадцать пять, и, кажется, утреннее лицо тогдашней подружки нанесло ему такую психологическую травму, что он поклялся больше не исполнять подобных номеров. Так как же его сюда занесло?

Собравшись с духом, Роберт открыл глаза. Взгляд сфокусировался не сразу. Полумрак комнаты резко контрастировал с проникающим сквозь жалюзи ослепительным лучом света, который освещал лишь небольшую часть помещения. Когда глаза немного привыкли, Роберт понял, что лежит в абсолютно незнакомой ему комнате, похожей на номер дорогого отеля. Безупречный интерьер в серо-сливовых тонах, дорогая авангардная мебель – такую скорее встретишь в галереях Сан-Франциско, чем в мебельном магазине, цветы в причудливых вазах – просторный сьют в стиле фьюжен скорее испугал, чем восхитил его.

Может, он в Сингапуре?

Хотя с чего он это взял? Роберт и в Сингапуре-то толком никогда не был. Если не считать тридцатичасовое пребывание в сингапурском дьюти-фри, где он в основном пил ром вместе со случайными попутчиками, которые постоянно менялись.

Это был один из лучших отпусков, который был у них с Маргаритой. Сначала неделя в Гонконге, а потом еще неделя на изрядно надоевшем острове Пхукет. Из Гонконга в Таиланд летели с пересадкой в Сингапуре, чему Маргарита несказанно обрадовалась:

– Целых двадцать часов пересадки, представляешь? То есть мы еще успеем погулять по Сингапуру. Правда, здорово?

Роберт так не считал. Роберт считал маразмом любые пересадки, усложнения маршрута и отклонения от заранее спланированного графика. А уж пересадки длиной в двадцать часов для него и вовсе были эквивалентом китайской пытки водой. Мысль о том, чтобы выйти из нейтральной зоны, непонятно как добираться из аэропорта в незнакомый город, бродить по нему в сорокаградусную жару с чемоданами, а потом снова нестись в аэропорт, чтобы успеть на рейс, вызвала у него немедленный приступ мигрени, акклиматизации и жесткого желания выпить.

Маргарита, которая после сорокового дня рождения стала еще более безбашенной и жадной до жизни, отправилась в город одна на поиски впечатлений и приключений. А Роберт не без тайного чувства облегчения остался в прохладном и приветливом баре сингапурского дьюти-фри.

Жажда жизни, которая бурлила в его жене, восхищала и ужасала его одновременно. С одной стороны, она вся была фонтаном идей, фейерверком эмоций, водопадом безумных эскапад и лавиной прелестных историй. Она жила так, словно хотела вляпаться в каждую лужу, побывать в каждой передряге, пережить каждое возможное приключение, чтобы потом неторопливо смаковать его тихими уютными зимними вечерами.

Когда он был с ней, постоянно что-то случалось. И это вызывало в Маргарите поистине детскую радость, а в нем – тихое бешенство.

Она теряла чемоданы. И улетала не в те страны, куда предполагалось. (Ну кто еще мог похвастаться историей, чтобы самолет, летевший в одну страну, в итоге посадили в другой? А вот она могла!) Она путала автобусы и приезжала на другой конец страны. Сводила знакомства с асоциальными типами, выходцами из гетто, азиатскими проститутками, латиноамериканскими наркоторговцами, пенсионерами из Европы, полисменами из Канады и вообще охотно общалась и сближалась со всеми, с кем сталкивала ее бестолковая судьба. Моментально и бесстрашно распахивая сердце перед первым встречным.

Так что Роберт с легким сердцем отпустил ее гулять по Сингапуру, твердо зная, что она непременно во что-то впутается, но благодаря богатому опыту легко выберется из собственноручно созданной проблемы да еще и получит от этого удовольствие. Он же намеревался получить удовольствие от пряного рома, который в последнее время пил крайне редко (соблюдал спортивный режим).

В итоге рейс отложили, Роберт успел напиться, на повышенных тонах обсудить политическую ситуацию в мире с какими-то заезжими американцами, затем успокоиться, отполировать ром пивом, перейти к более мирным спорам о хоккее, побрататься с американцами, вздремнуть, купить себе странный парфюм в дьюти-фри, который на поверку оказался женским.

Маргарита за то же время успела обойти весь центр, помедитировать на траве в ботаническом саду, потанцевать в барах Clarke Quay, познакомиться с какими-то молодыми хипстерами-тусовщиками неопределенной нации, отправиться к ним на вечеринку в шикарный отель (как же он назывался?). Этот отель окончательно добил Маргариту. Она заявила, что ничего прекраснее в жизни своей не видела. И что если рай будет выглядеть не как этот отель, она будет сильно разочарована.

Она фотографировала каждый уголок этого отеля до тех пор, пока не забила память на iPhone и чуть было не опоздала на рейс.

– Какой ты дурак, что не поехал со мной! – повторяла она ему вновь и вновь. – Если бы ты только видел этот отель! Вот бы мы могли остановиться в нем на недельку!

Годами она мечтала вернуться в Сингапур и пожить в том самом отеле – Marina Bay Sands – название внезапно всплыло в памяти Роберта!

Маргарита даже вешала фотографии отеля на свой плакат желаний (или как там эти пройдохи-психологи называют куски бумаги с фотографиями роскоши, которую доверчивые простаки старательно клеят, но никогда не получают?).

Роберт приподнялся на локтях. Изучая номер, в который его занесло, Роберт потянулся за бутылкой воды на прикроватной тумбочке, хотя пить на самом деле не хотел.

Роберт всегда считал, что не способен упиться до состояния полной амнезии. Да и похмелье вроде не мучило. Надеясь получить хоть какую-то зацепку, Роберт изучил этикетку на бутылке с водой. Но рассмотрел лишь неброскую маркировку «The 5th floor». Такого бренда он не знал. Вода, впрочем, была очень вкусная, с едва уловимым сладким привкусом. Такую он пил лишь однажды на Байкале. А точнее, из Байкала, черпая железной кружкой прохладную воду бездонного озера.

«А может, это чей-то розыгрыш? – подумал он невесело. – Но какой засранец посмел? Ведь все, абсолютно все, кого я знаю, в курсе, как я ненавижу розыгрыши… и сюрпризы… и русский рэп… и женщин, носящих угги, а еще больше мужчин, носящих угги».

Рядом с бутылкой воды на тумбочке лежал блокнот для записей, все с тем же логотипом «The 5th floor», и навороченный пульт, как на заказ созданный для лентяев, не способных даже зад почесать без помощи высоких технологий.

Роберт взял пульт и несколько минут тупо пялился на него, пытаясь разобраться в стройных рядах кнопочек и сенсорных панелек. Нащупав колесико «louvers», он осторожно, словно это могла быть кнопка для сброса ядерного оружия, начал вращать его. Жалюзи откликнулись и начали плавно открываться, наполняя комнату ослепительным солнечным светом, какой бывает лишь в жарких тропических странах по утрам.

Теперь Роберт видел не только очертания, но и весь интерьер номера (а он больше не сомневался, что находится в пятизвездочной гостинице, в каком-то из азиатских мегаполисов, вроде Куала-Лумпура, Шанхая или Сингапура). Он был почти уверен, что если подойдет к окну, то ему откроется потрясающий вид на каменные джунгли, который можно увидеть, только остановившись в небоскребе.

Роберт повернулся к окну и остолбенел… Только сейчас он увидел, что на противоположной части его бредово гигантской кровати лежал… другой мужчина!

Мужчина?! От неожиданности у Роберта буквально упала челюсть и перехватило дыхание. Незнакомец был молод. Чуть старше тридцати. Яркая внешность плейбоя с непременными осветленными художественно растрепанными волосами, загаром бездельника-серфингиста и телом Аполлона. К счастью, он был полностью одет (белая обтягивающая майка и голубые вытертые джинсы).

Незнакомец не спал. Он лежал с наглой довольной улыбкой и смеющимся взглядом наблюдал за Робертом. И, как ни странно, Роберт почувствовал смесь раздражения и облегчения. Потому что, с одной стороны, было абсолютно очевидно, что незнакомец – кретин и засранец. А с другой стороны, этот засранец явно был в теме. Он знал, где они, что они здесь делают и как они здесь оказались. И Роберт рассчитывал выбить из него все необходимые ответы минут эдак за пять.

– Hola, amigo! Que tal? – прервал молчание незнакомец, все так же ухмыляясь одним уголком рта.

Роберт промолчал, разрываясь между желанием немедленно на ломаном испанском выяснить, что произошло, и желанием просто и без затей послать парня пешим эротическим маршрутом.

– Что, не помнишь ничего? Небось, пытаешься понять, как ты тут оказался? – спросил наглец, дружески подмигивая.

– Вообще-то, пытаюсь понять, где я, – глухо ответил Роберт, осознав, что враждебность ему не поможет.

– Ты на Пятом этаже, – сообщил незнакомец так, словно поздравлял Роберта с чем-то, – по мне, так на лучшем этаже! Выше уже скучновато, внизу беспокойно. А здесь все идеально. Здесь можно застрять хоть на тысячу лет и ни разу не заскучать, сечешь, о чем я?

– Не совсем… – Роберт потер лоб, пытаясь отогнать подступающую мигрень. – Что значит на пятом этаже? Пятом этаже чего?

Незнакомец слегка нахмурился.

– Ты что, совсем не в теме? Вообще не врубаешься, что произошло?

– Нет.

– И меня не помнишь?

– Прости, но почему я тебя должен помнить? Я тебя первый раз в жизни вижу, и ты мне не нравишься.

– Да брось! – незнакомец рассмеялся, обнажая в улыбке белоснежные зубы. – Это тебе сейчас так кажется. А если подумать? Голос мой ничего тебе не напоминает?

Роберт сосредоточенно наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

Голос незнакомца и впрямь казался знакомым: чуть хрипловатый, дразнящий, издевающийся. Голос провокатора.

А может, он один из случайных попутчиков? Кто-то из тех, с кем он пил в баре в аэропорту Сингапура (а Роберт почему-то все еще цеплялся за спасительную мысль, что он в Сингапуре!). Сколько же их было, одноразовых собутыльников, всех мастей и национальностей. Наверняка это один из них! Впрочем, где-то в глубине души Роберт понимал, что такого кадра он запомнил бы в любой стадии опьянения. Он решил перехватить инициативу:

– Мужик, кончай комедию ломать! Где мы и как мы здесь оказались?

Боюсь, тебе такую информацию без бутылки рома будет сложно переварить, – усмехнулся он и, бодро подскочив, пружинистым шагом направился к бару, располагавшемуся в противоположном конце комнаты. – Тебе, как обычно, красный с пряностями? Или могу смешать мохито с клубникой, как любит Марго.

Упоминание имени жены заставило Роберта похолодеть.

– Кто ты такой? – спросил он, чеканя каждое слово.

– Я твой амиго! – беззаботно отозвался незнакомец. – Можешь называть меня Ариэль Диаз. Имя, конечно, не мое, но мне оно всегда нравилось. Эффектное. Харизматичное. Подходит мне на сто процентов.

– Откуда ты знаешь мою жену?

– Скажем так, долго наблюдал за ней. Она весьма интересная леди, верно? – подмигнул Ариэль, демонстрируя ямочки на слегка небритой щеке.

– Это не ответ.

– Может, ты просто задаешь неправильный вопрос?

– Где моя жена?

– Не знаю. Наверно, дома. Или гуляет по берегу. Или в парке занимается тай-цзи. Мне-то откуда знать?

– Я хочу ее увидеть.

– Увидишь потом.

– Я хочу ее видеть сейчас.

– Не получится.

– Почему?

– Потому что такие правила. Дурацкие, согласен. Но не я их придумал. Ладно, как бы там ни было. Сейчас мы отдохнем, расслабимся. Придем в себя. А потом можно будет и прогуляться, ты согласен? А если хочешь видеть жену, я препятствовать не стану, наоборот, помогу обойти всякие дурацкие запреты. В конце концов, кто никогда не нарушает правил, тот, считай, и не живет!

«Кто никогда не нарушает правил, тот, считай, и не живет» – что-то ослепительной вспышкой взорвалось в голове Роберта, что-то мучительно знакомое. Кто не нарушает правил, тот просто не живет. Он где-то слышал эти слова, сказанные этим голосом. Черт, он слышал их в своей голове!

Именно это он себе говорил, когда назначал свидание Веронике из отдела маркетинга (и чувствовал потом глубочайшее омерзение от самого себя). И когда забивал на диету, съедая огромный Биг Тейсти с большой порцией картошки фри. И когда разворачивался через двойную сплошную. И каждый раз в голове у него звучал именно этот голос, хрипловатый и насмешливый голос провокатора. Голос Ариэля, или как там на самом деле зовут этого ублюдка?

– Кто ты? – голос Роберта прозвучал очень тихо, но он все равно не смог скрыть охватывающего его ужаса.

Ариэль как будто сжалился над ним и, на минуту посерьезнев, щедро плеснул ему красного рома.

– Я все-таки налью тебе выпить. Ты аж побелел, бедняга… Вот она, беда людей, лишенных воображения: стоит случиться малейшему форс-мажору, который они не способны контролировать, как они абсолютно слетают с катушек.

Он протянул Роберту ром, и тот недоверчиво понюхал его. Пахло изумительно. Солнцем, и цитрусом, и сладкими пряностями. Роберт поколебался: с одной стороны, он принципиально не пил с утра. С другой стороны, он вообще не был уверен, что сейчас утро, а если и утро, то по какому часовому поясу? Он поднес стакан к губам.

– Я бы на твоем месте это не пила, – услышал он приятный женский голос.

Подняв глаза, он заметил на пороге девушку. На вид лет тридцати с небольшим. Блондинка со светлой кожей и бледно-голубыми глазами. Волосы длинные, распущенные, чуть вьющиеся, словно она недавно купалась в море и локоны высохли в беспорядке. На ней было кремовое шифоновое платье в пол на тонких бретелях. От ее тела веяло неземной хрупкостью, она казалась невесомой.

Красивая? Пожалуй. Но не во вкусе Роберта. Его всегда тянуло к ярким и эффектным, с чуть тяжеловатыми чувственными формами, с чертовщинкой в глазах и заразительным смехом.

– Кто вы? – спросил Роберт требовательно и прямо. Он устал от иносказаний.

– Ты ничего не помнишь? – На лицо блондинки легла тень беспокойства. – Как давно ты проснулся?

– Да брось, Агнесс! Он всегда был тугодум. Лично я знал, что он сначала сто лет не догонит, где он, а потом еще лет двести не будет верить в то, что случилось. И будет думать, что мы его разводим, – встрял Ариэль, вольготно раскинувшись на кровати прямо в кроссовках. – И, кстати, если ты не будешь, приятель, то я выпью. – Ариэль потянулся за стаканом рома. – Ненавижу, когда продукты попадают.

– Я тоже, – невольно согласился Роберт, задумчиво рассматривая красноватую жидкость в бокале, перекочевавшем в руки Ариэля.

Это была чистая правда. Даже будучи вполне обеспеченным человеком, Роберт почему-то не мог смотреть, как переводят или выбрасывают еду. Он ненавидел шведские столы на курортах из-за объедков, которые оставляли за собой туристы, сначала наполнявшие свои тарелки всем, что попадалось на пути, вопреки здравому смыслу, оголтело набивая свои животы по принципу «не съем, так понадкусываю». Ему невыносимо было смотреть, как официанты счищают и выбрасывают с грязных тарелок объедки. Он всегда заставлял детей доедать все, что они положили. А если они все-таки не доедали, доедал за ними сам. Отчего и набрал пять лишних кило, от которых было невыносимо тяжело избавиться, несмотря на ежедневные пробежки и регулярные посещения тренажерного зала. Маргарита смеялась над этой его особенностью и говорила, что он не умеет жить в изобилии. А ему казалось, что окружающие непомерно беспечны и расточительны.

– Так все-таки где мы, Агнесс? – обратился Роберт к блондинке. – Скажу как есть: я ни черта не помню. И это не самое приятное ощущение, Агнесс. Так что если вы все сговорились, чтобы сделать мне сюрприз или устроить какое-то, прости Господи, приключение, квест – или как там называется вся эта ботва – то скажу вам сразу: мне это не по душе.

Агнесс мягко улыбнулась, но что-то в ее взгляде Роберту не понравилось. У нее было выражение лица как у мамы, собирающейся сообщить сыну, что Деда Мороза не существует. И еще непонятно, кого эта новость опечалит больше: ребенка или взрослого. Хотя, возможно, Агнесс была просто подставной актрисой и ее поведение было частью сценария.

Роберт никогда особо не разбирался в людях, хотя и пытался изо всех сил доказать обратное. Но он слишком цеплялся за внешние признаки, увязая в мелочах и не понимая сути человека. Маргарита же, напротив, обладала даром заглядывать в душу незнакомца и видеть его истинную природу сквозь все социальные маски.

– Роберт, – Агнесс подошла к нему и грациозно присела в изящное модерновое кресло у его кровати, – попробуй вспомнить, что с тобой случилось? Закрой глаза и постарайся увидеть последнее, что ты помнишь.

«А может, я в больнице? – мелькнуло у Роберта в голове. – Я попал в аварию и потерял память. В кино всех пациентов с амнезией после аварии обязательно спрашивают, что они помнят. Но, если так, почему у меня такая шикарная палата? Наверно, я не просто попал в аварию. Меня сбили».

Роберт присел на кровати и невидящим взглядом уставился в окно, но в голове его шестеренки защелкали с неведомой скоростью.

Обычная история. Какой-нибудь ублюдок с корочкой и мигалкой сел пьяным за руль, выехал на встречку и влетел в меня. А теперь его прислужники судорожно пытаются сгладить ситуацию. Шикарная палата, ром, милая блондиночка-доктор.

А может, она и не доктор вовсе, а адвокат, который выясняет, что я помню. А может, они вообще решили повесить эту аварию на меня? Запись с дорожных камер мистическим образом исчезнет. Свидетелей либо нет, либо они их уже подкупили.

А ром!!! Ну конечно, кто будет предлагать пациенту ром в больнице? Только тот, кто собирается задним числом провести медицинское освидетельствование. Все сходится. В конце концов, разве такие истории не случаются каждый день?

«Мне бы только дождаться, когда они уйдут, и найти какой-нибудь телефон, чтобы позвонить Маргарите», – думал Роберт, и хотя ситуация его была невеселой и даже весьма серьезной, какая-то часть его испытывала облегчение просто от ПОНИМАНИЯ того, что с ним произошло. Он быстро оглядел номер. Телефона нигде не было видно.

– Что-нибудь нужно, приятель? – лихо опрокидывая в себя остатки рома, Ариэль хитро подмигнул и улыбнулся. – Ты только намекни, я тебе все что хочешь здесь достану.

– Мне бы телефон, – аккуратно попросил Роберт, смеряя то Ариэля, то Агнесс испытующим взглядом.

– Нет проблем. – Ариэль полез в задний карман джинсов и протянул ему смартфон с яблоком Apple на задней крышке.

Роберт с недоверием повертел аппарат в руках.

– Это что, iPhone?

– Он самый! 20-я модель, – не без гордости заявил Ариэль.

– Такой iPhone еще не вышел, – отрезал Роберт. – Тебя развели, приятель, это китайская игрушка.

– Сам ты игрушка! – обиделся Ариэль. – Это для вас, нищебродов, любой айфон – все равно что восьмое чудо света, а для человека со связями вроде меня это просто трубка, по которой я уже полгода разговариваю.

– А я и не говорю, что китайские телефоны плохие. – Роберт испытал нескрываемое удовольствие от того, что ему удалось поддеть наглеца, он решил закрепить моральное преимущество: – Я тоже сыну в университете дарил китайский телефон. У него тогда не лучшие времена были, вел себя как баран: регулярно напивался и терял смартфоны в барах, клубах, на квартирах случайных подруг. А порой просто разбивал в драке. Вот я и купил ему сразу пару китайских смартфонов, чтоб не жалко было. И знаешь, в чем ирония? С этими китайскими трубками он проходил очень долго. И в бассейне их топил, и ронял, и швырял – хоть бы хны. Так что ты не расстраивайся, что iPhone паленый. Может, так оно и лучше. Дольше прослужит.

– Много ты понимаешь, – Ариэль раздосадованно махнул рукой. – Да у меня на коробке подпись Стива Джобса.

И Роберт не смог удержаться от смеха. Он был серьезным человеком и чувством юмора никогда не блистал. Но тут просто не выдержал. То ли от напряжения, в котором он пребывал последние полчаса, то ли потому что это и впрямь было смешно, он расхохотался и смеялся долго, истерически, пока под ребрами не закололо, а на глазах не выступили слезы.

Агнесс и Ариэль молча смотрели на него, иногда переглядываясь, но по их вымученным улыбкам Роберт догадался, что что-то не так. Они не юристы какого-нибудь обуревшего депутата, не поверенные зажравшегося олигарха, разъезжающего пьяным по встречке. Может, они психиатры? И проверяют, насколько он вменяем? И, судя по взглядам, которые они на него бросали, тест на вменяемость он пока проходит неважно.

– Ты, может, не в курсе, парень, но Стив Джобс умер, – пояснил Роберт Ариэлю, утирая слезы и откашливаясь, от бурного смеха у него разболелся бок, – так что получить автограф Стива Джобса – это примерно так же нереально, как двадцатый айфон.

– Если только ты не был его соседом по этажу… – начал было Ариэль, но Агнесс нетерпеливо одернула его.

Впрочем, Роберт уже понял, что наглый блондин принадлежит к тому ненавистному для него типу людей, которые будут до хрипа доказывать всем, что Земля плоская, даже если все факты указывают на обратное. В конце концов они заставляют всех признать свою правоту, и все соглашаются: да, это действительно настоящий двадцатый айфон с настоящим автографом Стива Джобса, не потому что искренне поверили в это, а потому что просто выдохлись и истратили все логические доводы.

Марго всегда считала, что в общении с такими людьми гораздо проще подыграть, чем пытаться доказать правду. Но Роберт был слишком нетерпим к патологическим врунам и хвастунам. И обычно каждый такой спор вел не на жизнь, а на смерть до полного морального и социального уничтожения соперника.

– Нет, прошу тебя, говори! – Роберт уже завелся и не собирался спускать дело на тормозах. – Мне искренне интересно продолжение этой удивительной истории. Стив Джобс умер раньше, чем вышел 6-й айфон. Я действительно жажду узнать, каким образом ты заполучил 20-й айфон с его автографом. Это ж какими связями нужно обладать?

– Ты действительно считаешь, что сейчас это важно? – тихо спросила Агнесс, и Роберт вдруг почувствовал неимоверную усталость. Она обратилась к нему так спокойно и вдумчиво, что он невольно осознал: вся его жизнь не более чем череда бессмысленных споров: с женой, с детьми, с коллегами, с самим собой (особенно с самим собой).

– Нет, это действительно неважно, – сказал Роберт и потянулся к так называемому айфону. – Короче, ребят, где бы мы ни были и что бы все это ни значило, просто назовите адрес, я позвоню жене и попрошу, чтобы она забрала меня отсюда.

– Боюсь, этого ты не можешь сделать, – Агнесс грустно улыбнулась и положила прохладную ладонь на его запястье.

– Могу, – упрямо возразил Роберт и немедленно защелкал клавишами айфона, чтобы разблокировать экран. По привычке он набрал цифры, дату своего рождения, но не успел осознать, что телефон-то не его и пароль должен быть другим, как вдруг экран ожил. Роберт не стал тратить время на обдумывание этого непонятного совпадения и поспешно набрал номер жены, 11 цифр, которые он знал наизусть. Но трубка отозвалась хладнокровным «Неправильно набран номер». Он попытался еще раз, лихорадочно соображая, что, может, он все-таки в другой стране, а у телефона что-то не в порядке с роумингом.

Агнесс и Ариэль наблюдали его тщетные попытки: Ариэль – с неприкрытым самодовольством, а Агнесс – с тревогой. Она кусала побелевшие губы, и по выражению ее лица Роберт не мог понять, чего она больше боится: того, что он сумеет дозвониться, или того, что не сумеет. В конце концов он выдохся, отложил телефон и понял, что дышит громко, как загнанная лошадь. На лбу выступили капли пота, но он не стал их вытирать, чтобы не выдать своего отчаяния.

– Роберт, – Агнесс налила ему стакан воды и придвинулась ближе, – давай начнем сначала. Подумай хорошенько. Что последнее ты помнишь?

Роберт залпом осушил стакан с водой и в изнеможении откинулся на подушку.

«Думай, – приказал он себе, – просто думай. Вспоминай».

Он закрыл глаза и сжал пальцами виски…

* * *

Была обычная суббота. Они с Маргаритой сидели в просторной светлой кухне-столовой в ожидании семейного бранча. Был чудесный майский погожий день. Тот самый волшебный момент, когда солнце впервые начинает греть по-настоящему, а деревья в саду зацветают словно все разом, наполняя воздух пьянящими ароматами и предвкушением скорого лета.

Но Роберт был не из тех людей, которые, идя по улице, останавливаются, чтобы понюхать кусты жасмина. Он сидел за столом, уткнувшись в свой мобильный, рассеянно пробегая взглядом ленту новостей и полностью игнорируя буйство красок за окном. Майское солнце коснулось его щеки через стекло, но он лишь поморщился и в который раз подумал о том, как нелепо построен их дом! Огромное окно в пол превращало их гостиную в парник. С началом лета находиться здесь становилось невозможно из-за жары, от которой не спасали даже кондиционеры. Он нехотя встал и не без раздражения закрыл жалюзи, отчего солнечный свет перестал струиться на пол и слепить ему глаза.

Маргарита едва заметно поджала губы, но промолчала. И, надевая на лицо улыбку мудрой и понимающей жены, подошла к нему с ароматной туркой.

– Имбирный раф, – объявила она не без гордости, наливая в его чашку благоухающий напиток. Обычно кофе варил Роберт. И для нее приготовление рафа с сиропом, как в кофейне, было настоящим достижением.

Но Роберт молча, не отрывая глаз от айфона, покачал головой.

– Лучше чай, кофе вреден.

– Ты же любишь кофе.

– А перепады гипертонию не люблю. Не знаю, в курсе ты или нет, но резкие скачки артериального давления приводят к легкому приступу смерти.

Маргарита невесело усмехнулась и налила ему чай.

– Я думала, жизнь рано или поздно приводит к легкому приступу смерти. Никогда еще не слышала, чтобы кто-то жил вечно благодаря тому, что пил чай, а не кофе.

Роберт собирался было возразить ей и даже уже набрал воздух в легкие, но тут на кухню вошел Фил.

Он явно был с похмелья, впрочем, как и всегда. Но в двадцать лет даже раскалывающаяся голова и лютый сушняк – это не повод для плохого настроения.

Фил засунул пятерню в растрепанные, выгоревшие на солнце волосы, рассеянно почесал плоский живот. Кое-как сфокусировал взгляд на Роберте, прохрипел:

– Привет, пап, – и вальяжно прошествовал к холодильнику.

Роберт ощутил новый приступ раздражения. Сын был его позором и разочарованием, его личным фиаско, его самой большой головной болью.

Он рос таким милым, обаятельным и одаренным мальчиком. Все, за что Фил брался, получалось у него легко и играючи. В какую бы секцию его ни приводили, он везде показывал блестящие результаты и мгновенно становился лидером и всеобщим любимчиком. Он быстро бегал, он очень прилично играл в футбол, легко схватывал иностранные языки, талантливо играл в шахматы, ловко управлялся с математикой и интересовался историей.

Роберт строил на его счет огромные планы, но что-то пошло не так…

Лет в 12 Фил начал бунтовать. Прогуливать школу, бросать кружки, тусоваться в сомнительных компаниях. В ответ на попытки вразумить его он отвечал, что не собирается тратить свою единственную жизнь на «весь этот бред». Бредом ему, похоже, казалось все, кроме его дебильноватых дружков, компьютерных игр и курения сигарет в рощице на берегу реки.

Маргарита, вооружившись томами психологических книг и поистине ангельским терпением, утверждала, что это просто период, подростковый максимализм, сепарация от родителей. Что нужно постараться принять его таким, какой он есть, и с пониманием отнестись к его выходкам, и очень скоро он придет в себя и возьмется за ум.

Но его бунт продолжался, а протест прогрессировал! Компьютерные игры плавно сменились азартными, к сигаретам незаметно добавился алкоголь, а с 16 лет и легкие наркотики. («Легкими» их мысленно называл Роберт, чтобы успокоить себя и убедить в том, что он не полностью провалился как отец.)

К двадцати годам Фил окончательно вышел из-под контроля. Он вылетел из трех университетов, куда Роберт всеми правдами и неправдами запихнул его на реабилитацию. Попробовав работать и быстро бросив это бесперспективное занятие, Фил жил с родителями. Хотя мог сутками пропадать у своих дружков и бесчисленных подружек.

Роберт старался его воспитать, но каждая новая попытка приносила все более и более плачевный результат.

Когда Фила устроили работать торговым представителем в алкогольную компанию, он в первый же месяц спер (а по его версии, одолжил в счет будущей зарплаты) выручку от клиентов и ушел в жестокий загул. Роберт, разумеется, закрывал его долг, чтобы служба безопасности не заводила на него дело.

Когда Фила попытались выгнать из дома, он быстро нашел влюбленную девушку, готовую его приютить и обогреть. Роберт почти не удивился, когда узнал, что девушка оказалась кавказских кровей, и очень скоро серьезно настроенные родственники заявились к Роберту на порог с требованиями женить/платить / наказать блудного сына.

В общем, к 21 году Роберт сдался. Он признался себе, что сын всегда будет бельмом на его глазу. И махнул на него рукой, терпя присутствие Фила в своем доме. Стыдясь его, ненавидя его каждый раз, когда он попадал в очередную передрягу, виня себя и злясь на жену, которая продолжала его слепо любить и оправдывать.

Фил порыскал в холодильнике в поиске пива, но, видимо, из уважения к матери, которая одарила его светящейся улыбкой (улыбкой, которую она никогда не дарила Роберту), Фил ограничился апельсиновым соком, который налил себе в бокал со льдом и ушел пить на террасу.

Маргарита села напротив Роберта с чашкой кофе.

– Ты занят? – спросила она, подпирая щеку рукой.

– Да нет… А что?

– Может, поговорим?

– О чем? – моментально напрягся Роберт, последнее, к чему он был физически, морально или ментально готов в субботу с утра, – это разговоры по душам. – Что-то случилось? – уточнил он.

– Да нет… А разве мы можем говорить, только когда что-то случается? Разве нельзя просто поболтать о… ну, я не знаю… о соседской собаке, о жизни на Марсе или о теории заговора?

– О теории заговора? – переспросил Роберт и устало потер переносицу, только этого ему не хватало.

– Ну да, – Маргарита принужденно рассмеялась. – Тебе не кажется странным, что мы знакомы уже почти тридцать лет, но я даже не знаю, что ты думаешь по поводу убийства Кеннеди?!

– Для меня странно, что тебе в принципе приспичило обсудить смерть Кеннеди в субботу с утра, – буркнул Роберт и тут же, отложив телефон, перешел в наступление: – В чем дело, Рит, ты думаешь, у нас проблемы? Нехватка качественного общения или как там это называют твои пройдохи-гуру?

– Просто давно не разговаривали, – тихо и спокойно ответила она и улыбнулась. – Мне не хватает общения с тобой.

– Не выдумывай. Мы постоянно общаемся.

– Да. По поводу кофейных фильтров, и ремонта в спальне, и долгов Фила или нового бойфренда Кристины. Только мне этого не достаточно!

– Да неужели?! – Роберт почувствовал, что закипает. – И кто в этом виноват? Плохой муж, который из кожи вон лезет, чтобы выполнить все твои капризы и желания, но почему-то не хочет обсудить с тобой колонизацию Марса? Знаешь, в чем проблема? В тебе! И в твоих вечных заморочках на тему личностного роста. После каждого очередного ретрита на Бали, или паломничества в Тибет, или кундалини-йоги в Индии ты приезжаешь с вывернутыми наизнанку мозгами, начинаешь трахать мне голову и изо всех сил чинить то, что и так отлично работает!

– Если что-то работает для тебя, это еще не значит, что оно работает и для меня, – тихо, но уверенно сказала Маргарита. – Почему, ты думаешь, я продолжаю ездить на все эти тренинги и ретриты?

– Потому что все эти доморощенные гуру отлично владеют техниками зомбирования и свои йога-туры скучающим домохозяйкам влет продают?

– Я просто хочу быть счастливой, – отрезала Маргарита, и лицо ее стало непроницаемым, словно она закрылась от него в собственном царстве мыслей и сожалений.

Роберту стало больно. И от того, что он был груб, и от того, что жена явно расстроилась.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он напряженно. – Ты со мной не счастлива?

Звонок в дверь спас Маргариту от необходимости озвучивать неудобную правду, которую они оба знали, но старательно обходили молчанием последние лет семь их совместной жизни. С извиняющейся улыбкой она встала и пошла открывать дверь Кристине.

Их дочери было 27 лет. Она была умницей, хотя и чрезмерно тщеславной. Настоящее дитя поколения Y, свято верящее в то, что она особенная и заслуживает всего самого лучшего только потому, что родилась на свет. Впрочем, это наивное убеждение не помешало ей сделать карьеру интернет-маркетолога в известном медиахолдинге.

Кристина была миллениалом в лучшем и худшем смыслах этого слова. Она общалась исключительно с себе подобными: хипстерами либо блогерами. Литрами пила обезжиренный латте макиато на бесконечных переговорах. Смотрела House of Cards и Billions в оригинале. Презирала людей, берущих ипотеку и отдыхающих в Египте.

Сама жила в Москве в съемной двушке на Киевской и мечтала об апартаментах в Москва-Сити тысяч эдак за пятьсот в месяц. Ездила на Mercedes GLA. Щеголяла сумкой Fendi и туфлями Valentino.

Периодически ругала корпоративную культуру и грозилась бросить все к чертям, стать фрилансером и предаться дауншифтингу где-нибудь на островах Таиланда или Филиппин. Но была слишком одержимым трудоголиком, чтобы прожить в тропическом раю дольше двух недель.

У нее были длинные прямые платиново-белые волосы, за которыми она фанатично ухаживала в лучших салонах столицы, спуская на свои локоны по ползарплаты. А всевозможные аппаратные процедуры и инъекции красоты Кристина получала бесплатно, как и многие девушки, трудящиеся в индустрии всемогущего глянца.

К своим 25 годам ее и без того безупречно гладкая кожа была обколота, облагорожена и отполирована сверх всякой меры. В результате чего Кристина уже не совсем походила на живого человека, скорее на прекрасный оживший манекен или фотомодель, шагнувшую прямо с отфотошопленной обложки на грешную землю и еще не испытавшую соприкосновения с реальной жизнью.

Но все это не имело для Роберта никакого значения. Он фанатично обожал дочь. Она была его копией, его доппельгенгером, его женским воплощением. Хладнокровная и уравновешенная, расчетливая и рациональная, умеющая рисковать, но рисковать не по-детски, а продуманно. Кристина была человеком разума и логики, а не эмоций. Она была женщиной, наделенной всеми основными мужскими достоинствами. Это делало ее жесткой, но бесконечно привлекательной и, бесспорно, заслуживающей большого уважения.

Маргарита любила дочь, но не находила с ней общего языка. Слишком уж разными они были в своих целях и ценностях. Маргарите казалось, что ее девочка спускает жизнь на бессмысленную погоню за деньгами и статусом. Кристине мать казалась слишком мягкой, бесхребетной и безнадежно отставшей от жизни. Периодически она начинала разговаривать с ней в покровительственном тоне или откровенно потешаться над ее устремлениями.

Вот и сейчас, бегло чмокнув мать в щеку, Кристина бросилась в объятия отца, и впервые за день у Роберта на душе потеплело. Будучи людьми сдержанными, они с Кристиной редко позволяли себе проявления чувств. Разве что друг с другом…

Маргарита позвала Фила, и они все сели за стол. Их субботние семейные бранчи были традицией. Как и большинство традиций, из хорошей идеи через какое-то время они превратились в непростое испытание. Слишком уж полярные люди собирались за столом. И каждый такой бранч превращался в дипломатические переговоры или словесные дуэли, столкновения противоположных взглядов на мир.

Сегодня за столом беседу направляла Кристина. Она недавно вернулась из Флоренции, где ее рекламодатель устроил закрытую презентацию новых духов для блогеров. На обратном пути Кристина заехала в Милан и благодаря знакомой блогерше-инстаграмщице попала в аутлет на распродажу для байеров. Затарившись кроссовками Dolce & Gabbana, сумочками Gucci и прочими фетишами тяжелого люкса, она вернулась в Москву и тут же попросила продвижения по карьерной лестнице. Начальник не планировал ее повышать, но Кристина умела надавить на нужные кнопки, а потому была уверена, что новая должность у нее в кармане.

– А после Нового года хочу поменять машину, – завершила свой монолог Кристина и удовлетворенно улыбнулась. – Не знаю, как дела могут идти еще лучше!

В разговор вступил Фил. Они с сестрой не были особо близки. И в этом – с горечью осознавал Роберт – есть и его вина. Слишком уж часто он их противопоставлял друг другу. Слишком откровенно гордился дочерью и слишком демонстративно ставил ее брату в пример. В результате Кристина считала Фила недочеловеком и слегка презирала за бесцельную и бессмысленную жизнь. А Фил не упускал случая побольнее задеть сестру и поставить ее на место. Вот и сейчас, обаятельно улыбнувшись, Фил сладко проворковал:

– По-моему, твои дела могут идти еще лучше! Если, например, ты найдешь себе горемыку, который будет трахать тебя чуть дольше недели…

– Фил, перестань, это грубо! – резко оборвала сына Марго. В глубине души она была уверена, что все карьерные успехи дочери – всего лишь бегство от одиночества и неудач на личном фронте. Ибо Кристина была из тех девушек, которые ловко завоевывают мужчин, но совсем не умеют их удержать.

Ей не хватало мягкости и гибкости, она не признавала компромиссов. И до сих пор у нее, похоже, не было ни одних здоровых и сколько-нибудь серьезных отношений.

– Да брось, мам, – беззаботно парировал Фил, – я уверен, Кристина слишком умна, чтобы обижаться на горькую правду. Верно, сестра?

– Верно, – легко согласилась она, по-видимому, ничуть не обидевшись, и тут же ядовито улыбнулась. – Очень зрелая позиция, брат. Даже не понимаю, как кто-то столь зрелый может до сих пор быть безработным и жить с родителями.

– Ну, пожалуйста, давайте не будем, – попросила Маргарита и посмотрела на сына. – Фил, ты же знаешь, здесь твой дом, и мы рады тебе!

– Говори за себя, – парировал Роберт, но Фил его словно не услышал и тепло улыбнулся матери.

– Люблю, как ты врешь, мам, – сказал он нежно, с ноткой горького сарказма.

– Конечно, любишь. – Кристина с сосредоточенностью хирурга намазывала апельсиновый джем на тост. – Талантливые вруны всегда ценят хорошую ложь.

Роберт почувствовал подступающую мигрень.

– Дам сто долларов тому, кто сменит тему.

– Продано! – обрадовался Фил и, немедленно включив парня – «душу компании», светски спросил: – Едете в отпуск в августе?

«Нет», – отрезал Роберт в ту же секунду, как Маргарита сказала «да». Супруги недоумевающе переглянулись.

– Вообще-то, мы это еще не обсуждали, – осторожно начала Маргарита (а она все разговоры о путешествиях всегда начинала очень осторожно и издалека), – но я тут увидела одно волшебное место, которое я безумно хочу увидеть. И я подумала, что это была бы классная идея для нашей годовщины…

– Наша годовщина в январе, – заметил Роберт.

– Это годовщина свадьбы, а я говорю о годовщине знакомства.

– И что же это за место? – поинтересовалась Кристина.

– Называется Playa Del Amor, – сказала Маргарита, кивая в сторону плаката желаний, который представлял собой огромный коллаж красивых картинок и вот уже много лет украшал стену в гостиной. – Удивительное место, правда? Это тайный пляж любви на одном из мексиканских островов.

Картинка пляжа и правда поражала воображение: огромный зеленый купол почти полностью накрывал прекрасный пляж, купаясь в голубых водах, ты оказывался под тенистой крышей, словно горы решили стать гигантским зонтиком от палящего солнца. Попасть на этот диковинный пляж можно было только по воде, проплыв довольно длинный грот. Маргарита светилась изнутри, разглядывая эти фотографии, но остальные члены семьи не разделяли ее энтузиазма.

Кристина скептически закатила глаза.

– Опять пляж? Мам, ты серьезно? Ты ж только в апреле была на Мадагаскаре.

– Вообще-то, на Маврикии.

– Да какая разница? Те же яйца, только в профиль.

– Ну да, я люблю пляжи, – попыталась оправдаться Маргарита. – Океан меня вдохновляет.

– Мам, да ты даже не плаваешь! – напомнил Фил. – Во сколько тебе встала поездка на Маврикий? 300–500 тысяч? И ради чего? Чтобы сидеть на берегу и пялиться на воду?

– В кои-то веки я с ним соглашусь, – призналась Кристина, – это тупость. Я понимаю, если бы ты была серфером или дайвером, ну или просто любила купаться. Но ездить на другой конец света ради сидения на берегу – это как ходить в «Макдоналдс» ради морковных кусочков.

– Да все эти пляжи одинаковые! – горячо поддержал Роберт.

Это была давно наболевшая тема. Он ненавидел тропики. Жару. Антисанитарию. Москитов и песок, чертов песок повсюду. Недолюбливал туземцев, этих странных людей, которые в XXI веке до сих пор жили, руководствуясь гороскопом, а не здравым смыслом. Ненавидел живописную нищету Азии. Его манила Европа с волшебной архитектурой, насыщенной и достойной внимания историей, впечатляющим сервисом. А жена снова и снова тащила его в страны третьего мира, потому что считала, что ему не помешает расслабиться. Но все эти вожделенные маршруты дауншифтинга лишь плавили его рассудок под беспощадным солнцем и превращали его в злобного и отупевшего от жары дауна. Он не понимал, как нормальный человек может платить деньги за это издевательство. И не понимал, как он, будучи человеком нормальным, снова и снова подписывался на эти скитания по тропическим островам.

– Гребаная мечта дауншифтера, – простонал он, вспоминая их последнюю поездку на Маврикий, где даже в пятизвездочных отелях выбор еды ограничивался тремя-четырьмя не особо вкусными блюдами. – Все эти тропики на одно лицо. Ничего в них нет, нечего там делать. Нет ни культуры, ни архитектуры, ни достопримечательностей. Ничего, кроме проклятой жары, песка в трусах, торговцев барахлом, так и норовящих тебе что-то втюхать на пляже, и потенциальной меланомы.

Кристина и Фил буквально покатились от смеха. Роберт свято верил, что умеет быть грозным человеком и наводить страх и трепет на окружающих. Но на деле чем больше он злился, тем забавнее выглядел со стороны.

– Пап, ты меня убиваешь, – хохотала Кристина. – После почти тридцати лет брака ты так и не понял мамин lifestyle.

– В смысле все эти чакрооткрывательные, веганско-тантрические, будда-поклоннические, його-астрологические поиски души? – поддакнул Фил. – Черт, если так посчитать, вся эта чехарда с личностным ростом стоит больше, чем я мог бы пробухать, снюхать и проиграть в казино!

Они смеялись, не замечая, как гаснут глаза Маргариты, как сутулятся ее плечи, как меркнет ее натянутая улыбка. Она встала под предлогом, что ей нужно унести тарелки. Никто не обратил внимания, что она вышла из комнаты. Последнее, что донеслось до огорченной Марго, – это саркастический голос дочери:

– Так ты поедешь с ней на этот Плайа-дель-Амор?

– В Мексику? – скептически переспросил Роберт. – Уж лучше смерть…

И они снова рассмеялись…

Вечером Роберт с Маргаритой собирались в гости к друзьям.

В загородном доме из красного кирпича должно было собраться несколько таких же благополучных пар, как они сами. У всех уже взрослые дети. У всех солидные или просто интересные творческие должности и трехлетний Шенген в паспорте. Все выезжают за границу не менее шести раз в год, отдавая предпочтение старой доброй Европе (для Азии, Африки и Латинской Америки они все, за исключением Марго, разумеется, уже считали себя слишком взрослыми и слишком комфортозависимыми). Все ездят на седанах бизнес-класса, причем в каждой семье минимум две машины. Ни у кого нет обременительных долговых обязательств, неразрешимых бытовых проблем или несбывшихся мечтаний, о которых бы они вспоминали или жалели вслух.

И тем не менее… тем не менее что-то в их компании было не так. И Роберт, не обладая особой интуицией, это чувствовал. Всю свою жизнь он и его друзья посвятили важной миссии – «созданию стабильности». И вот на пороге пятого-шестого десятка миссия была выполнена на сто процентов.

Хорошее жилье (например, Роберт с Маргаритой жили в трехэтажном таунхаусе в закрытом благообразном поселке). Выплаченная ипотека. Дети пристроены в хорошие вузы. Машины не старше трех лет. Со здоровьем пока – тьфу-тьфу – никаких проблем. На работе уважают и ценят, и выражается это не только на словах и в отношении, но и в размере зарплаты и ежегодных бонусов. Деньги – приличная сумма, разбита на разные валюты и хранится в нескольких надежных банках (а уж в том, что они надежные, ты не сомневаешься, ведь одна из подруг жены работает во Внешэкономбанке уже сто лет и в курсе всех подводных течений).

Словом, впервые в жизни они все достигли рубежа, когда беспокоиться, похоже, больше не о чем. Но вместо долгожданного покоя, гармонии и смакования благостных дней к Роберту почему-то пришла беспросветная тоска, сменяемая дикими, леденящими душу приступами страха. Умом он понимал, что для тревоги нет причин. Ведь у него все – да-да, все – под контролем! Настолько, насколько человек вообще может что-то контролировать в этом трижды безумном ненадежном мире.

Не было причин и для депрессии. Ведь в жизни его, Роберта, устраивало абсолютно все, начиная с ортопедической и очень мягкой кровати на пульте с шестью массажными режимами (которыми он, впрочем, никогда не пользовался), заканчивая его женой и детьми, которые, помотав положенный срок его нервы, наконец-то более-менее остепенились, успокоились и начали исправно играть отведенные им в его жизни роли.

Так что для депрессии причин не было. А депрессия была. И что с ней делать, он не знал. Отчасти он испытывал облегчение, глядя на своих состоявшихся друзей: врачей, юристов, арендаторов, подрядчиков и банкиров. Казалось, они тоже чувствуют себя не в своей тарелке теперь, когда все цели достигнуты, все вершины покорены и бороться больше не нужно.

Но они не подавали виду, что что-то идет не так. И вместо бессмысленных самокопаний предпочитали свято следовать заведенному протоколу: собираться по пятницам на ужин с вином и итальянскими блюдами, ругать популярные курорты за обилие русских и летать на выходные в Прагу, заниматься фитнесом (реже йогой) и дотошно проверять калории, единицы жира и сахара, прежде чем купить что-то в супермаркете, презирать телевидение, ремейки и сиквелы популярных фильмов, поп-культуру и узнавать все новости преимущественно из фейсбука¹ или твиттера англоязычных СМИ.

Роберт никогда не делился своими мыслями с женой. Во-первых, считал неприличным жаловаться женщине на свою беспричинную апатию. Но, главное, он просто не верил, что Маргарита сможет его понять. В отличие от них всех у нее-то как раз с каждым годом жизнь, казалось, становилась все более и более интересной и насыщенной.

Сначала она уезжала медитировать на Бали и через месяц уже спокойно клала ноги за голову в какой-то причудливой и не вполне пристойной асане. Потом она вернулась и организовала что-то вроде женского клуба по интересам.

Вначале каждый месяц, а потом и каждую неделю она устраивала самые разнообразные вечеринки: сегодня дегустация цейлонских чаев, а в другой раз мастер-класс по make up от ведущего визажиста, сотрудничающего с глянцевыми журналами, потом курсы тосканской кухни (повар специально прилетел на weekend из Флоренции), а на следующей неделе уроки эротических танцев.

Вечеринки были разными, но всегда веселыми, неформальными и оригинальными. Так Маргарита за год построила маленькую event-империю, и в их скучном городишке забурлила жизнь. Она летала в Марокко за причудливыми лампами, коврами и прочими восточными прибамбасами, а потом устраивала аукцион.

Она достигала просветления на Непале, чтобы потом собрать всех желающих и показать, как правильно медитировать. Она фотографировалась с растекшимся макияжем в мужском смокинге на голое тело в заброшенных питерских двориках, чтобы через неделю все женщины клуба умоляли ее привезти этого питерского фотографа и устроить им такую же фотосессию. И казалось, что Маргарите не сорок семь, а двадцать семь. И все самое интересное в ее жизни только начинается…

В тот вечер Роберт любовался, как она тщательно укладывает свои медного цвета волосы в мягкие голливудские волны, как сосредоточенно наносит абрикосовые румяна на скулы, и понимал, что, несмотря на внешнюю обстоятельность, мыслями жена где-то далеко. Обычно он не приставал к ней с расспросами о ее настроении и чувства. Но в кои-то веки ему стало любопытно, о чем она думает. Может ли она испытывать то же, что и он? Смесь скуки и вялой надежды на то, что этот вечер внесет хоть какое-то разнообразие в их благоустроенное болото предсказуемости.

– Ты вообще хочешь ехать? – спросил он жену как бы невзначай, но взгляд его испытующе впился в ее лицо. – Может, хочешь остаться дома?

– Да нет, наверно, – отозвалась она рассеянно.

Роберт невольно усмехнулся:

– Ты понимаешь, что только русская женщина может использовать слова «да», «нет» и «наверно» в одном ответе? «Да нет, наверно». Что это за ответ вообще? Кто его придумал? Представляешь, если бы американец в ответ на вопрос «Хочешь кофе?» сказал «Yes, no, maybe»?

Маргарита согласно улыбнулась, но промолчала.

– Нам, в общем-то, не обязательно ехать, – сказал он, хотя сам уже был полностью одет (серый спортивный пиджак, джинсы, рубашка без галстука) и ждал, только когда жена наконец определится с выбором платья и туфель к нему.

– Да ладно. Можно и съездить. Я уже накрасилась в принципе.

– Ну да… – Роберт потянулся было за початой бутылкой коньяка, чтобы скоротать ожидание, но вспомнил, что ему садиться за руль.

Конечно, можно было бы уступить эту честь Маргарите, но он знал, что она не любила возить его как пассажира. И в принципе готов был признать, что как пассажир был слишком придирчив и невыносим.

Когда Маргарита вела машину, он тут же превращался в помесь брюзжащего старого инструктора по вождению и штурмана раллийных гонок: то долго, иронично и самодовольно отчитывал ее за необъеханную яму, то требовал, чтобы она «втопила как следует и обогнала этого козла», а еще закладывала крутые повороты, не оттормаживаясь, как подобает пилоту «Формулы-1».

Короче, спустя десять лет постоянных ссор на автомобильные темы они оба пришли к выводу, что для всех будет лучше, если Маргарита никогда не будет возить Роберта, и особенно выпившего Роберта.

Спустя несколько лет практики Роберт убедился, что система работает. Поразительно, скольких проблем в семейной жизни можно избежать с помощью простых, казалось бы, фокусов.

Он посмотрел на часы. Оглядел себя в зеркале. Отправился в гардеробную, чтобы все-таки добавить к своему образу галстук. Не то чтобы он так любил их. Просто бессмысленное ожидание действовало ему на нервы. Сосредоточенно перебрав несколько вариантов, он остановился на баклажановом и темно-синем.

На вытянутых руках он принес их Маргарите (которая снова забросила сборы и, присев на край кровати, увлеченно что-то читала на экране своего мобильного), и буквально сунул ей под нос.

– Фиолетовый или синий? – спросил он, пытаясь вырвать ее из мечтательной прострации.

Жена, впрочем, не подняла на него глаз.

– Фиолетовый… или темно-синий… Любой подойдет.

– Все в порядке? – уточнил Роберт, потихоньку закипая.

– Да. – Она скользнула по нему рассеянным взглядом. – Я просто читаю.

– Что-то стоящее? – сымитировал интерес Роберт.

– Прощальное письмо Габриэля Гарсиа Маркеса… Хотя, вообще-то, это написал Джонни Уэлч. Вот, послушай…

– «Если бы Господь Бог на секунду забыл о том, что я тряпичная кукла, и даровал мне немного жизни, вероятно, я не сказал бы всего, что думаю; я бы больше думал о том, что говорю.

– Я бы ценил вещи не по их стоимости, а по их значимости.

– Я бы спал меньше, мечтал больше, сознавая, что каждая минута с закрытыми глазами – это потеря шестидесяти секунд света.

– Я бы ходил, когда другие от этого воздерживаются, я бы просыпался, когда другие спят, я бы слушал, когда другие говорят.

– И как бы я наслаждался шоколадным мороженым!

– Если бы Господь дал мне немного жизни, я бы одевался просто, поднимался с первым лучом солнца, обнажая не только тело, но и душу.

– Боже мой, если бы у меня было еще немного времени, я заковал бы свою ненависть в лед и ждал, когда покажется солнце. Я рисовал бы при звездах, как Ван Гог, мечтал, читая стихи Бенедетти, и песнь Серра была бы моей лунной серенадой. Я омывал бы розы своими слезами, чтобы вкусить боль от их шипов и алый поцелуй их лепестков.

– Боже мой, если бы у меня было немного жизни… Я не пропустил бы дня, чтобы не говорить любимым людям, что я их люблю. Я бы убеждал каждую женщину и каждого мужчину, что люблю их, я бы жил в любви с любовью.

– Я бы доказал людям, насколько они не правы, думая, что когда они стареют, то перестают любить: напротив, они стареют потому, что перестают любить!

– Ребенку я дал бы крылья, но позволил бы самому научиться летать.

– Стариков я бы научил тому, что смерть приходит не от старости, но от забвения.

– Я ведь тоже многому научился у вас, люди.

– Я узнал, что каждый хочет жить на вершине горы, не догадываясь, что истинное счастье ожидает его на спуске.

– Я понял, что, когда новорожденный впервые хватает отцовский палец крошечным кулачком, он хватает его навсегда.

– Я понял, что человек имеет право взглянуть на другого сверху вниз лишь для того, чтобы помочь ему встать на ноги.

Я так многому научился от вас, но, по правде говоря, от всего этого немного пользы, потому что, набив этим сундук, я ухожу».

Она подняла на него ясный взгляд. Роберт плотно сжал челюсти, тактично стараясь не зевнуть, но, похоже, его равнодушие не укрылось от ее внимательных глаз.

– Сколько тебе нужно времени на сборы? – это был еще один из фокусов, которые Роберт усвоил за годы брака. Спросить жену, сколько она будет собираться, умножить ее ответ на пять и занять себя на все время ожидания чем-нибудь полезным.

– Минут пять, – отозвалась она так, словно все в порядке, словно ее сердце не разбито, словно пропасть между ними была не более чем «личным пространством, необходимым любой нормальной паре». – Я почти готова, – отрезала она, вставая и скрываясь в гардеробной.

Маргарита была та еще шмоточница. Минимум раз в неделю она уходила в загул по магазинам и обязательно возвращалась с какой-нибудь добычей. В вещах была не особо разборчива: покупала как дорогие бренды, так и одноразовые шедевры массмаркета. Половину обновок, правда, потом передаривала дочери, которая в свои 25 лет была куда более разборчива, но все равно могла взять любое барахло просто ради того, чтобы сфоткаться в нем один раз и выложить в инстаграм² с каким-нибудь нелепым хештегом.

Роберту не нравилось примерно 60 % одежды, которую покупала и носила Маргарита. Он одобрял только стиль, который они оба в шутку называли «old school сексуальность». Роберту нравилось, когда жена носила классические платья французской длины, но с достаточно смелым декольте. Он обожал одежду, которая обнимала тело Маргариты как перчатка, горделиво подчеркивая ее тонкую талию и красивые ноги. Зная о его вкусах, Маргарита всегда старалась выглядеть в его обществе так, чтобы угодить ему. И всякий раз надевала для него фантастической высоты шпильки, хоть и ходила на них без всякого удовольствия. И чулки, хотя в колготках было бы удобнее. Вот и сейчас она выплыла из гардеробной в обманчиво простом темно-синем платье без рукавов, обнажающем шею и значительную часть груди. Подойдя к зеркалу, она вздохнула так, словно собственное отражение не доставляло ей ни малейшего удовольствия, и начала нервно рыться в шкатулке с украшениями.

– Честное слово, не знаю, почему ты так любишь все эти декольтированные платья, – сказала она мужу, не поднимая на него глаз. – По-моему, с определенного возраста обнажать шею и плечи становится уже не слишком уместно.

– Почему?

– Потому что кожа стареет, – объяснила она, прикладывая к груди то одно, то другое колье, видимо, пытаясь решить, чем замаскировать стареющую кожу.

– А я этого не вижу, – честно сказал Роберт. – По-моему, у тебя хорошая кожа. И вообще, ты с годами стала намного лучше выглядеть. Особенно последнее время…

Маргарита как-то странно улыбнулась и покраснела. Ее глаза встретились в зеркале с глазами мужа, и она одними губами прошептала «спасибо», после чего снова ушла в гардеробную. Роберт посмотрел на часы. Он ненавидел приезжать слишком поздно, это создавало у него навязчивое ощущение, что он что-то пропустил. Что-то важное! Что-то, от чего все уже взбодрились и почувствовали вкус жизни, а он не успел и в итоге еще один вечер проведет на скамье запасных.

– Может, поторопишься? – предложил он жене как можно более нейтральным тоном. – Нехорошо заставлять людей ждать.

– Не волнуйся, никто нас ждать не будет. Соберутся, как обычно, и начнут пить, сплетничать, переливать из пустого в порожнее, планировать Новый год в Финляндии, хотя до Нового года еще времени вагон. В общем, не думаю, что мы что-то пропустим, если опоздаем.

– Я же сразу тебя спросил: ты хочешь идти или нет? – Роберт встал и подошел к дверям гардеробной, где жена вешала на место синее платье и примеряла другое платье цвета розового шампанского с полностью открытыми плечами. – Если не хочешь идти, так бы сразу и сказала, остались бы дома.

– Правда? – Маргарита подняла на него чуть насмешливый взгляд. – Ну давай останемся дома сейчас. Можем кино посмотреть. Или в шахматы поиграть.

– Ты же не играешь в шахматы.

– А ты бы меня научил, – из-за ее полуулыбки он не мог понять, шутит она или говорит серьезно.

– Сейчас уже поздно отменять приглашение, – отрезал Роберт. – Это невежливо – вот так соскакивать в последний момент. И вообще, так не положено.

– Интересно, сколько еще лет ты готов прожить так, как положено, а не так, как хочется?

Роберт уже открыл рот, чтобы разразиться длинной и пылкой тирадой (внешне спокойный и уравновешенный, он моментально зажигался от предвкушения дискуссии и отдавался спорам с такой страстью, которой от него было трудно дождаться в постели), но вдруг понял, что возразить ему особо нечего.

– Я живу так, как хочу, а не как положено, – отрезал он и вышел из гардеробной, под немой аккомпанемент Маргаритиной усмешки.

– Выходит, тебе нравится компания, которая собирается по пятницам? – вопрос жены был вроде невинным, но Роберт понял, что это проверка, и напрягся.

– Ну, не то чтобы нравится… – начал он уклончиво, но Маргарита не дала ему отступить:

– Ты говоришь, что живешь как хочешь. Вот уже три или даже тридцать три года мы собираемся по пятницам с нашими так называемыми друзьями. Выходит, тебе нравятся эти люди?

– А тебе не нравятся? – парировал Роберт.

– А я в приятии, – беззаботно отозвалась Маргарита. – Мы приходим в этот мир, чтобы принять его во всем многообразии таким, какой он есть. Вот этим я и занимаюсь по пятницам. Я принимаю.

И она вышла из гардеробной в бледно-розовом платье чуть выше колен, без рукавов и с голыми плечами, на шпильках медового цвета.

– Я готова. Можем ехать.

Дорога до Файманов, которые тоже жили в своем доме, но на другом конце города, занимала примерно тридцать-сорок минут. Всю поездку они молчали. Маргарита задумчиво листала френд-ленту в Facebook, ставила дочке лайки в Instagram, улыбалась каким-то своим мыслям. Роберт почти не следил за дорогой, зато вовсю рассматривал жену, думая о том, что она очень красива. И очень ему дорога. Хотя вряд ли он ей когда-то об этом скажет вслух. И вряд ли ей нужно это слышать. Роберт привык считать, что Маргарита из тех страстных женщин-воительниц, которым нравится вечный бой. Которые способны любить мужчину, только если чувствуют в нем некую безразличность, льдинку, не тающую от женского тепла.

Может, и стоило остаться с ней дома. Просто пить чай и разговаривать до утра, как они это делали, когда были совсем молодыми (правда, чай им тогда заменяло недорогое вино или шампанское). Но разворачиваться было уже поздно. Еще два перекрестка – и они достигнут пункта назначения.

Файманы жили в коттеджном поселке, не особенно живописном и красивом (чистое поле, в котором девять месяцев в году гуляли жесткие ветры, а летом пекло, как на сковородке, а противоположный берег реки «украшала» ТЭЦ), но вполне благоустроенном и, по меркам города, «престижном». Это была посредственная, чуть высокомерная пара, пробившаяся в люди с самых низов тяжелым и упорным трудом и оттого заразившаяся поздним снобизмом. Муж работал в органах, жена с нуля создала свою юридическую фирму, которая процветала благодаря ее железной хватке и обширным связям. У них был сын, тучный подросток с пивным брюхом. Абсолютная бестолочь, каждый год меняющая увлечения и пристрастия, но упорно мечтающая прославиться. Зимой он пел в рок-группе, где сразу стал фронтменом и солистом, несмотря на вопиющее отсутствие слуха и голоса. Весной переквалифицировался в актеры, и гордые родители уже почти отправили его учиться в Нью-Йоркскую киноакадемию, но пришло лето, и пацан понял, что ему на роду написано стать великим романистом.

Сейчас этот «без пяти минут писатель» открыл им кошмарную входную дверь – резную, с позолоченной ручкой, в лучших традициях мещанства. И, глядя на его опухшие веки, болезненно-бледное лицо, важно поджатые губы, Роберт невольно почувствовал глубокое удовлетворение от того, что у него такие вменяемые дети.

Сыну Роберта и Маргариты, Филиппу, едва исполнилось 20. И он был человеком страстей: красивый и мятежный, с обаятельной мальчишеской улыбкой и блестящим чувством юмора, он обладал абсолютно неуправляемой тягой к прожиганию жизни. И с этим не мог совладать никто: ни Роберт с его строгим подходом и готовностью к жестким санкциям, ни Маргарита с ее ангельским терпением и зачаточными познаниями в психоанализе.

Фил вел себя как придурок. Напивался. Раскатывал по городу пьяным и обдолбанным. Разбивал машины (в количестве трех штук). Заводил красивых девушек (и никогда не встречался меньше чем с тремя одновременно). Бросал их неожиданно и без всякого объяснения причин (за что не раз получал физический и имущественный ущерб). Экспериментировал с наркотиками. Таскался по клубам. Периодически вылетал из очередного вуза и отправлялся отметить это дело где-нибудь на Ибице или Гоа.

Он был абсолютно несносен. Но Роберт все равно не мог не любить его.

Во-первых, за огромную самоиронию. Во-вторых, за бесконечную предприимчивость и изобретательность (которая проявлялась обычно в минуты, когда нужно было достать деньги или выкрутиться из очередной передряги).

С неудовольствием Роберт вспомнил, что сегодня пятница. А значит, вполне вероятно, что в эту самую минуту сын спускает его деньги и активно втягивает себя в очередные неприятности, чтобы в понедельник объявиться дома на пороге с грустными глазами Кота из «Шрека» и попросить еще денег на решение каких-то неотложных проблем. И если даже у Роберта хватит силы духа отказать ему и пригрозить вообще заблокировать карточку, то наверняка уже к среде-четвергу он, как обычно, почувствует себя виноватым в том, что так суров к сыну. И сломается и снова даст Филу денег, чтобы на следующей неделе все повторилось вновь… От этих мыслей пришло бессилие и желание стремительно напиться.

Вечер шел как обычно. Все те же люди, все те же темы. Кто купил квартиру в Черногории. И что теперь будет с недвижимостью в Турции. И вырастут ли наконец цены на нефть. И если не вырастут, то что станет с рублем. И насколько подорожали стройматериалы после очередного скачка евро. И почему Mercedes нужно менять на BMW и ни в коем случае не на Lexus. Разговор шел вяло и лениво. Под белое вино. Ни у кого из присутствующих не было желания спорить и отстаивать свою позицию. Наверное, потому что мнения и мысли у всех присутствующих были до нелепости похожими.

Роберт внутренне усмехнулся, сочтя это забавным. А что если бы он сейчас взял и учинил что-то неподобающее? Например, заявил, что Lexus лучше BMW. Что неважно, сколько денег они потратят на новый ремонт, он все равно будет выглядеть так же мещански вычурно, «богато» и нелепо, как старый. Еще он мог бы сказать, что хваленое вино из Тосканы, которое они пили и с умным видом болтали в бокалах, – это кисляк, который вызывает у него изжогу и головную боль.

На секунду Роберт представил себе выражение их лиц, если он брякнет что-то подобное, и даже хмыкнул от удовольствия.

Он перевел взгляд на жену, но Маргарита не обращала на происходящее вокруг никакого внимания, она просто сидела в стороне, уткнувшись в свой iPhone, и сосредоточенно отстукивала кому-то SMS, похоже, целое послание. И Роберт снова почувствовал себя виноватым. Не надо было тащить ее сюда. Похоже, здесь она совсем несчастна, хоть и крепится и упрямо утверждает, что она в приятии…

– А ты что на это скажешь, Роберт? – из прострации его вывел голос Ольги, хозяйки дома.

Он очнулся. Все взгляды были направлены на него. Он чувствовал себя как в пятом классе, когда учитель вызвал его к доске, а он не знал ни ответа, ни даже вопроса, потому что был с головой погружен в любовную переписку с соседкой по парте.

– Скажу насчет чего? – пришлось уточнить ему.

– Ну, насчет родов… Где, по-твоему, лучше рожать: в России или в США? Вот ты бы дочь куда отправил рожать?

– Вообще-то, она не беременна. – Роберт покосился на толпу с надеждой, что дал правильный ответ и теперь от него отстанут.

– Ну, неважно, скоро же наверняка забеременеет, и вот тогда что ты будешь делать? С одной стороны, в России, конечно, рожать душевнее. Никаких лишних прибамбасов, эпидуралок и кесаревых всем подряд. Никакого злоупотребления техническим прогрессом. И это, я считаю, правильно. Нечего выдумывать! С другой стороны, в Штатах же ребенку можно сразу сделать гражданство…

Роберт беспомощно огляделся по сторонам в поисках Маргариты, но она, похоже, вышла из комнаты. К счастью, его телефон зазвонил. Извинившись, он выбрался из плотного кольца климактерических теток, обсуждающих роды, и быстро вышел на крыльцо. Звонил сын, что в пятницу не предвещало ничего хорошего.

– Пап, привет. Как дела? Ты пил уже сегодня?

– Пил, а что?

– Да так, ничего… Я тут просто машину покоцал. Подумал, может, ты приедешь, оттащишь. А то у меня на эвакуатор денег не осталось.

– Какую еще машину? – Роберт внутренне обледенел. Он ненавидел это чувство беспомощности, которое возникало каждый раз при общении с сыном.

Ему-то казалось, что он знал его как облупленного и на этот раз перестраховался от всех возможных проблем, которые он может ему создать. Но каждый раз выяснялось, что маленький ублюдок вновь его обставил и придумал что-то, чего он не предусмотрел.

– Ты вообще в своем уме? У тебя машины уже месяца три нет, как, впрочем, и прав. Чью ты машину покоцал?!

Виноватое молчание. Выдох. Роберт буквально видел, как на другом конце провода Фил выпустил сигаретный дым и жестом усталости и отчаяния взъерошил рукой свои светло-русые волосы.

– Мамину… Так ты приедешь?

Роберт устало вздохнул. Ему хотелось сказать сыну очень многое.

Например: «Какого черта ты делаешь со своей жизнью?», или «Где я так облажался? Что сделал не так?», или «Когда же ты наконец перестанешь издеваться надо мной, сраный ты безответственный говнюк?» Больше всего Роберту хотелось дать отбой и больше не брать трубку. Но ничего из этого он себе позволить не мог. Любая искренняя эмоция, которую он решился бы озвучить, прозвучала бы слишком истерично. Такое, по мнению Роберта, могла себе позволить только женщина, причем женщина невысокой культуры и слабой самодисциплины.

Проявление эмоций Роберт считал синонимом слабости. Однако просто послать сына подальше и повесить трубку Роберт тоже почему-то не мог. Странно, у него получалось быть безжалостным с кем угодно: с подчиненными, с бомжами, просящими милостыню, с родителями, с женой и дочерью. Но не с сыном. Из всех возможных достойных людей в этом мире Фил был единственным, кому он физически не мог сказать «нет».

Даже если бы он сейчас дал отбой, уже в следующую минуту его обычно довольно скупая фантазия разгулялась бы до масштабов паранойи. А вдруг Фил сбил пешехода и ему грозит срок? А что если он просто бросит Маргаритину машину и убежит? А может, он въехал в каких-нибудь кавказцев, которые уже собрали всю диаспору, чтобы угандошить его морально, финансово и физически?

Язык Роберта словно примерз к небу. Никакие правильные слова не шли с губ. Никакие, кроме: «Пришли в СМС адрес, я подъеду».

– Сейчас пришлю, – в голосе Фила слышалось заметное облегчение, но признательности не чувствовалось. Роберт свыкся с тем, что сын никогда не благодарит его за помощь, принимая ее как должное, но привычка почему-то не сделала этот опыт менее болезненным.

Роберт дал отбой и устало опустился на резную скамейку, совершенно неудобную, но, по всей видимости, очень «элитную». Он бросил курить много лет назад, еще до рождения детей. Но сейчас бы совсем не отказался от сигаретки. В конце концов, разве не за этим люди курят? Чтобы обозначить драматизм ситуации, не выходя за рамки адекватности…

Заколыхались кусты сирени. Из-за живой изгороди вышла Маргарита, немного рассеянная и тоже с телефоном в руках. Не иначе как Фил и ее уже успел обрадовать. Роберт невесело улыбнулся ей и похлопал по скамье рядом с собой, приглашая присесть рядом.

– Ты уже в курсе?

– Чего?

– Фил опять машину разбил.

Очевидно, бесчисленные поездки в Непал и медитации на Бали не прошли для Маргариты даром, потому что на лице ее не дрогнула ни одна мышца.

– Он в порядке?

– В полном, – сказал Роберт, хотя и не уточнял этого в разговоре с сыном, видно, уже привык за время всех его передряг, что у Фила, как у кошки, девять жизней и ничего по-настоящему плохого с ним случиться не может. И действительно, как бы он ни косячил, на проблемы со здоровьем никогда не жаловался. Даже в тот раз, когда заснул пьяный за рулем и разбил машину до состояния «не подлежит восстановлению». Сам он при этом восстановился уже на следующий день, приложив одну ледяную банку пива к шишке на лбу, а другую залив в два глотка внутрь.

– Ты разберешься с этим? – спросила Маргарита, и в этом ее вопросе была такая прелестная уязвимость, такая отчаянная надежда, что Роберт невольно вспомнил, почему он влюбился в нее больше двадцати лет назад.

Ее искренняя ранимость вдохновляла его больше, чем натужные попытки всегда мыслить позитивно.

– Он разбил твою машину, – уточнил Роберт бодро, – но ты не волнуйся, я сейчас съезжу, все выясню, заплачу за ущерб тем, кого Фил протаранил, потом отбуксирую твою машину в гараж на эвакуаторе, а завтра утром позвоню в один сервис, который работает без выходных, и…

– Я говорю не про разбитую машину, – холодно оборвала его Маргарита. – Я говорю про нашего сына.

– А что с нашим сыном? – подчеркнуто спокойно уточнил Роберт, убирая руки в карманы брюк, чтобы сжатые кулаки не выдали его истинных мыслей.

– Ты думаешь, почему он так себя ведет?! Почему каждые выходные исполняет одну и ту же историю?

– Даже не знаю! – Роберт почувствовал, что лимит его терпения исчерпан и сдерживать себя больше нет смысла. – Может, потому что он эгоистичный и безответственный говнюк, который в жизни не отвечал за свои поступки?

– Ты вообще слышишь себя?! – Нежное и благородное лицо жены исказилось гримасой отвращения. – Ты говоришь о нашем сыне! Да, он инфантильный. И незрелый. И бунтарь, каких поискать. Но люди не становятся говнюками просто так. Никто еще не превратился в говнюка потому, что его жизнь была слишком хороша и безоблачна! Счастливые люди так себя не ведут! Счастливые люди не бьют машины каждые выходные. И не крадут мамины ювелирные украшения, чтобы заложить их в ломбард и покрыть покерные долги!

– Он снова заложил что-то из твоих украшений?

– Не в этом дело!

– Да в этом-то как раз и дело! Как он может научиться на своих ошибках, если мы каждый раз разгребаем за ним дерьмо и прикрываем его зад? Да он нас ни во что не ставит! Считает за жалких идиотов, которые всегда прибегут и спасут.

– Ты думаешь, он специально? Мстит нам за что-то? Он всего лишь хочет нашего внимания и любви, твоего внимания и любви! Он чувствует, как ты в нем разочарован. Он чувствует себя ничтожеством!

– А что если он такой и есть? – очень спокойно спросил Роберт. Казалось, что они с женой вели этот диалог уже миллион раз. И только сейчас он дошел до точки, на которой признать неудобную правду проще, чем камуфлировать ее.

Маргарита замолчала. Устало закрыла глаза. Возможно, она считала про себя до десяти. Смешной прием, которому их учили на каких-то шарлатанских курсах. Досчитай до десяти – и не скажешь то, о чем потом, возможно, будешь жалеть…

– То, что он не такой, как ты, и не хочет быть тобой, еще не значит, что он ничтожество, – очень просто ответила она и печально улыбнулась. – Когда же ты поймешь наконец, что не все люди рождены, чтобы достигать, побеждать, бежать от цели к цели? Не всем это нужно, и не все этого хотят. Некоторым просто хочется жить… Неужели это так уж ужасно? Неужели так сложно любить своего сына таким, какой он есть? Даже если он совсем не похож на тебя и не разделяет твоих целей?

Роберту нечего было ответить. Поэтому он просто убрал телефон в карман, словно закрывая эту тему, и демонстративно посмотрел на часы.

– Пожалуй, поеду… Пока кто-нибудь не вызвал полицию и не выяснил, что у нашего пьяного сына уже три месяца как нет прав…

Он резко развернулся и пошел к воротам. Но на полпути вдруг остановился.

– Неужели ты думаешь, я бы стал разгребать все это дерьмо, если бы не любил его? Почему, ты думаешь, я никогда не могу сказать ему нет? Каждый раз собираюсь, но не могу. Не могу остаться в стороне, если вижу, что он опять во что-то вляпался и может пострадать. И я ненавижу себя за эту слабость! Но поделать с ней ничего не могу…

И Роберт ушел. Ушел, не оборачиваясь, чтобы не видеть, как поникли плечи жены и как она устало опускается на ступеньки и достает телефон, чтобы написать кому-то, поделиться своей болью и отчаянием. И Роберт с горечью понял, что они дошли до той стадии семейной жизни, когда разочарованием вы делитесь уже не друг с другом…

Главным образом потому, что слишком разочарованы друг в друге.

Несмотря на злость, на усталость, на ощущение тупика и полнейшего провала в жизни… Ему хотелось, чтобы Маргарита поехала с ним. Хотя он прекрасно понимал, что женщине нечего делать на месте ДТП. И знал, что просить жену о помощи и поддержке в мужском деле просто неприлично. Но все равно ему хотелось, чтобы она составила компанию. С ней было спокойно. А еще весело. Пару лет назад, когда Фил так же протаранил каких-то суровых мужиков на старом «Гелендвагене», они приехали разбираться. Полиция ехала бесконечно долго. Через час Маргарита заказала пиццу и суши прямо на место ДТП. Они устроили пир на капоте «Гелендвагена». На сытый желудок пострадавшие мужики уже не были так суровы. Через три часа, выпив крепкого пива, они начали придумывать схемы разводок для страховой компании, чтобы получить больше, чем причиталось. Через четыре часа их фантазия так разыгралась, что они уже мысленно вложили свои выуженные у страховщиков деньги в поля для посева картошки, которая в тот день казалась им «новой нефтью».

Через пять часов, когда полиция все-таки приехала, мужики уже звали Роберта на рыбалку и приглашали провести майские праздники всем вместе у них на даче. И Роберт знал, что эту алхимическую трансформацию провела именно Маргарита. Он был прирожденным переговорщиком и «решателем проблем». Он мог договориться с кем угодно о чем угодно. А Маргарита просто излучала свет и тепло везде, где появлялась. Но он ей, разумеется, никогда этого не говорил…

…Роберт устало потер лоб руками. До этого момента воспоминания были достаточно четкими и яркими. Дальше расплывались и путались, хотя выпил он в тот вечер не так уж и много. Он помнил, как бесконечно долго вызывал такси. Помнил, как искал машину, которая не доехала до него добрых 800 метров. Помнил, как приехал на место аварии (машина жены была покорежена меньше, чем он ожидал, зато Hyundai, который протаранил Фил, пострадал существенно, и хозяин был в ярости). Они долго ругались и препирались с пострадавшим, Фил при этом только усугублял ситуацию, пару раз попытавшись полезть в драку.

В конце концов Роберт озверел и приказал ему тихо сидеть на заднем сиденье Rav, пока все не кончится. Фил, чье опьянение уже сменялось похмельем, был не против передохнуть от всей этой драмы и мирно вздремнуть на заднем сиденье. А потому повиновался беспрекословно…

Когда все формальности наконец были улажены, Роберт растолкал сына и приказал проспаться.

– Я сегодня дома переночую, – великодушно объявил Фил, чем окончательно вывел Роберта из себя.

Он редко оставался в их доме, предпочитая неделями пропадать на квартирах своих мутных дружков и сомнительных подружек. И тут, видите ли, решил сделать божеское одолжение, снизойти до своих родителей. Роберт не сдержался. Он посоветовал сыну проваливать ко всем чертям: «Будешь сегодня ночевать в моем доме – я за себя не ручаюсь», – просто и жестко отрезал он, и Фил быстро смекнул, что благоразумнее сегодня будет поехать «к Катьке». Кто такая Катька и почему Фил отправляется к ней в четвертом часу утра, Роберт не знал и знать не желал. Он холодно кивнул сыну на прощание, надеясь, что от его равнодушия ему хоть немного станет стыдно. Но Фил как будто и не обиделся вовсе. Вытаскивая из пачки последнюю сигаретку, он дерзко подмигнул отцу.

– Клянусь, однажды я стрясу с тебя деньги за все твои выходки, – с бессильной яростью процедил Роберт.

Фил понимающе кивнул, пошарил рукой в карманах, нащупал монетку и кинул ее отцу. Роберт рефлекторно вытянул руку и поймал ее.

– Вычти из общей суммы моего долга, – предложил Фил, широко улыбаясь.

Роберт неистово сжал монету в кулаке и ударил по газам, чтобы не выйти и не ударить сына…

Домой он попал только к четырем утра. И, к своему величайшему удивлению, не обнаружил Маргариту. Это было странно, он встревожился. Набрал ее номер, но она не отвечала. Он вышел из дома и обошел его кругом. Выходит, она еще не приезжала? Или отъехала куда-то? Но куда может отъехать замужняя женщина в 4 утра? Он снова набрал ее номер. И снова она не ответила. Роберт забеспокоился. Думал позвонить Файманам, маловероятно, конечно, но вдруг она все еще там.

Но звонить в такой час, разыскивая собственную жену, показалось ему неприличным. Он решил подождать еще немного, но усидеть спокойно дома не мог. Взял из бара бутылку коньяка и, отпивая прямо из горлышка (после такого вечера он мог себе это позволить без чувства вины), направился по тропинке, которая вела от их дома в сторону основной дороги. На этой прогулке его воспоминания обрывались окончательно…

Роберт сидел в прострации. Попытки вспомнить, как он сюда попал, лишь усугубили его тревогу. Не в силах больше выносить этой пытки неизвестностью, он поднял растерянный взгляд на Агнесс.

– Где я?

– Ты Дома. На пятом этаже, – спокойно повторила Агнесс.

– Это я уже слышал. На пятом этаже чего?! Это не мой дом!

– Конечно, твой! Считай, ты долго был в гостях, а теперь вот вернулся… – Агнесс невесело улыбнулась и откинула с лица светлую прядь. – Странно. В который раз мы с тобой ведем этот разговор, а легче не становится. Каких только слов я не подбирала. Все равно звучит слишком жестко.

– Да все потому, что не нужны никакие лирические отступления и туманные метафоры. – Ариэль по-хозяйски развалился на кровати рядом с Робертом, отчего тот неприязненно отпрянул. – Ты все ищешь какие-то деликатные слова. А их нет. Есть только факты.

– Ну так поделись фактами, не томи. – Роберт испытующе посмотрел на Ариэля…

Еще до того, как Ариэль открыл рот, Роберт уже все понял…

– Факт в том, что ты вернулся из мира материи в мир душ, Роберт, – сказал Ариэль и ободряюще похлопал его по плечу. – Или, как говорят у вас на Земле, ты умер…

Глава 2. Небоскреб

Роберт был не из тех людей, которые при жизни задумываются о смерти. И уж, конечно, он никогда не представлял себе, на что это будет похоже. По правде говоря, он был одним из тех материалистов, которые черпают утешение в мысли, что после смерти не будет ничего. Поэтому сейчас он был растерян как никогда. Выброшен из своей зоны комфорта. Дезориентирован. Незнакомые при жизни ощущения. Обычно он всегда знал, что делать, как себя вести, что и кому говорить. А тут…

Все было очень странно. И как-то неправильно, что ли. Ни эдемских садов с ангелами, играющими на арфах, или на чем им там полагается играть в раю? Ни адского пекла и чертей, которые готовы поджарить его на вилах за то, что он не оплатил штраф за парковку в 2012-м году.

Роберт тупо разглядывал свой сьют, который выглядел мегастильным и очень земным. Легкий налет футуризма в интерьере скорее говорил о том, что его дизайнер употреблял правильные наркотики и обладал тем, что американцы зовут «out of the box thinking», но уж никак не о том, что это неземное творение…

Роберт растерянно посмотрел на Агнесс, на Ариэля, снова на Агнесс.

– Я что, в раю? Или это ад такой?

– Нет никакого рая и ада, – усмехнулся Ариэль, – есть только Небоскреб, и ты на Пятом этаже… Мог бы попасть и на шестой, если бы у тебя хватило осознанности при жизни наладить отношения с женой. Но где уж тебе с таким-то Эго?

Роберт почувствовал, как его буквально душит волна безумной ярости.

– У меня с женой были нормальные отношения!

– Ага-ага, конечно, – Ариэль мелко закивал, имитируя покорность, – отличные у вас были отношения. Не хуже, чем у других, верно? Все как у людей! – он уже с трудом сдерживал смех, а Роберт с трудом сдерживал желание разбить ему нос и губы с этой наглой усмешкой.

Может, у них с Маргаритой был не самый идеальный брак, но он любил ее. Сильно. Искренне. Роберт был не из тех мужчин, которые умеют показать свои чувства. Конечно, он не дарил ей цветов. И не говорил глупых ласковых словечек, которые почему-то так высоко ценят все женщины. И не устраивал романтических свиданий и сюрпризов, как дешевые паяцы из реалити-шоу типа «Холостяк». Но это не значило, что он не любил ее больше всего на свете.

К примеру, он всегда беспрекословно ездил с ней в отпуск на эти чертовы острова. Маргарита была без ума от экзотических стран, тропического климата и пустынных пляжей с белоснежным песком. Она мечтала объездить все острова и постоянно распечатывала картинки из интернета с новыми и новыми райскими уголками планеты, куда мечтала отправиться. Филиппины, Шри-Ланка, Бали, Мальдивы, Сейшелы, Маврикий, Таити…

Сам Роберт терпеть не мог пляжный отдых. Ненавидел эти переоцененные и недоразвитые страны, в которых солнце поджаривает тебя словно на сковородке, а вокруг на многие мили не найти цивилизации. Он не понимал, зачем лететь больше 10 часов лишь ради того, чтобы поглазеть на море и пальмы, которые по сути везде одинаковы. Если ты видел один остров, считай, что ты видел все острова. Будь на то его воля, Роберт ездил бы только в Европу! Он обожал архитектуру. Мог гулять по старинным улочкам часами. И, казалось, даже заряжался силами от зданий XIV века, причудливых мостов, живописных каналов. И рестораны, в которых соблюдались санитарные нормы. И хорошие отели с белоснежными простынями и безупречным сервисом. Вот это был отдых для него! Из такого отдыха он мог привезти хорошее настроение, которого хватило бы минимум на две недели.

А с островов, по его мнению, можно было привезти разве что глистов, жесткий солнечный ожог да приторно-идеалистические фото «баунти-стайл». И тем не менее всякий раз, когда жена с детским восторгом рассказывала ему об очередном чудо-пляже («Представляешь, там на берегу растут сосны, а в заливе плавают разноцветные рыбки»), он никогда не мог отказать и с чувством неизбежной покорности судьбе беспрекословно брал билеты туда, куда хотела она! У нее были такие яркие разноцветные мечты, а Роберт мечтать всегда стыдился. Потому и посвятил жизнь тому, чтобы исполнить желания жены.

И, главное, она ведь даже не купалась! Маргарита с ее бесконечными фантазиями о пляжах даже ни разу не окунулась в воды Индийского океана, который так боготворила. У нее был панический, беспричинный, неконтролируемый страх моря. Она отлично плавала в бассейне, проплывая по 600 метров, даже не запыхавшись. Но заставить себя окунуться в океане почему-то не могла. А потому весь отпуск, весь неоправданно дорогой, дико негигиеничный, дискомфортно жаркий для Роберта отпуск она просто сидела на берегу, иногда заходила по щиколотку в воду и задумчиво бродила вдоль пляжа.

Роберт ни разу за всю жизнь не высказал ей, насколько долбанутой надо быть, чтобы лететь через весь земной шар на край света, где нет ничего, кроме океана, чтобы просто помочить ноги в соленой воде!

Он всегда молчал. Только плавал вдоль берега с мрачной методичной решимостью, думая, что по крайней мере это полезно для здоровья, а кардионагрузка убережет его от сердечного приступа…

И ни разу он не высказал жене, что он думает о ее глупых мечтах. Потому что он любил ее. С чего все взяли, что любовь должна выражаться словами?! И почему никто никогда не ценит любовь, выраженную молчанием?.. Ведь сказать пустое признание в любви гораздо проще, чем сдержаться и не сказать о том, что ты не любишь…

Роберт пригвоздил взглядом Ариэля. С такими типками лучше не сдерживаться, им нужно высказывать все, что о них думаешь, и ставить их на место, чтобы не зарывались. Взбеситься и выйти из себя – значит доставить ему удовольствие, показать себя послушной марионеткой, которая начинает плясать каждый раз, когда он нащупывает чувствительное место.

– Приятель, а ты вообще кто такой? – голос Роберта звучал беззлобно и даже пугающе ласково. – Что ты знаешь обо мне? Или моей жене? Или наших отношениях? Кто ты такой, чтобы судить меня?

Ариэль блеснул белозубой улыбкой.

– Ну, технически я тот, кто саботировал твои отношения и всю твою жизнь. Я – твое Эго. Я тот, кто помогал тебе быть настоящим человеком и делать все, что положено настоящему человеку. Думать головой, искать стабильность там, где ее никогда не было и быть не могло, игнорировать свои чувства, обижать близких и далеких людей, бояться перемен, постоянно вспоминать и перемалывать неудачи из прошлого, цепляться за привычный образ жизни, не верить в себя, верить, что ты умнее и лучше других, откладывать свои мечты на завтра, тратить время на то, чтобы кому-то что-то доказать, ожидать чего-то и беситься, когда ожидания не оправдываются… Ну и много чего еще! Что там говорить, я хорошо поработал в эту инкарнацию. Но и ты мне очень помог. В этой жизни ты вырастил меня как никогда. – Ариэль с довольным видом продемонстрировал красивый бицепс. – Видал? Еще в прошлую инкарнацию такого не было.

Роберт устало потер виски, пытаясь переварить обрушивающуюся на него информацию.

– То есть ты… как темный ангел, или кто там должен сидеть на левом плече и искушать человека, провоцировать его на всякие плохие поступки?

Ариэль даже застонал и сделал фейспалм.

– Темный ангел? Ты что, педик? Я просто Эго. Мне не нужно разводить тебя ни на какие плохие поступки. Не бывает плохих поступков. Или плохого выбора. Или зла. Или еще какой-то инфернальной хуйни, о которой вы, люди, так любите поговорить. Есть просто опыт. Я давал тебе опыт жизни в материальном мире, в человеческом теле. Например, опыт рабства на нелюбимой, но высокооплачиваемой работе. Как тебе? Круто же было? Это я все устроил.

На секунду Роберт задумался. Он был юристом по офшорному праву. Очень хорошим. Очень опытным и очень хорошо подвязанным. Он довольно быстро сколотил свою фирму и зарабатывал неплохие деньги. Не достаточно, чтобы летать на частных джетах. Но вполне достаточно, чтобы обеспечить хорошей недвижимостью себя и своих детей. Купить всем по машине. Вывозить в отпуск на все государственные праздники и без праздника тоже.

Роберт действительно не любил свою работу. Она утомляла. И высасывала из него силы. У него было 13 разных счетов. И не было официальных выходных. А клиенты попадались разные. К каждому нужен был свой подход. В этом Роберт был профан. Ему тяжело давалось общение с людьми. Но он не сдавался и пахал, всю жизнь пахал на нелюбимой, но высокооплачиваемой работе, чтобы однажды отойти от дел. Но этот заветный момент все время отодвигался на неопределенный срок. Сколько бы денег он ни зарабатывал, все время нужно было больше. Дочке на стажировку в Америке. Сыну на карточные долги. Жене на курс тай-цзи в Шаолине. Себе на новую машину (старой уже исполнилось три года как-никак). И ремонт столовой. И установка финской сауны в гараже (ей пользовались в лучшем случае пять раз за год). Расходы росли параллельно с доходами. Покупка хороших дорогих вещей влекла за собой постоянные траты на их содержание.

Последнее время со всеми проблемами и залетами Фила Роберт даже перестал уже мечтать о том, что когда-нибудь отойдет от дел. И он просто научился жить как все люди: от выходных до выходных, от праздников до праздников (конечно, его могли спокойно дернуть и в выходные, и в праздники, но он все равно наслаждался редкими часами отдыха и покоя, как алкоголик наслаждается вожделенным чувством опьянения).

– А она тогда кто? – спросил Роберт, кивая на Агнесс, которая все это время тихо просидела в позе лотоса на полу, задумчиво накручивая светлую прядь на палец.

– Я – твоя Душа, – отозвалась она, улыбаясь. – Я – свет, который ведет тебя в темноте материального мира. Я твой связной с этим местом, Небесным домом.

Роберт невесело ухмыльнулся:

– Похоже, твой вклад в мою жизнь был не таким значительным, как у него?

– Ну почему же? – Агнесс встала с пола и села рядом с ним на кровать. – Благодаря мне ты встретил свою жену и любил ее. И делал деньги. И умел прощать. И блистал талантами. И поддерживал своих детей как умел. И хотел стать лучше. И благодаря этому ты теперь здесь, дома, на Пятом этаже. Видишь ли, то, что вы на Земле называете Небом, – это на самом деле Небоскреб. Здесь бесконечно много этажей, но все души распределены по десяти уровням. Самые светлые живут на десятом этаже. Они могут никогда не воплощаться на Земле и не проходить кармические испытания и уроки… Ну, только если сами захотят. А на нижних этажах сидят темные души, которым еще многому предстоит научиться. Они путешествуют на Землю довольно часто…

– Потому что с каждой ходкой на Землю появляется шанс подняться на этаж или на пару этажей выше, – встрял Ариэль.

– А ты, мой друг, дошел до середины.

– Точнее, застрял посередине, – снова вставил свои пять копеек Ариэль, – но, по мне, лучше Пятого этажа на нашем Небоскребе все равно не сыскать.

Роберт почувствовал, что у него колет виски. Все это звучало так бредово, так неправдоподобно. Но спорить, возражать и протестовать не имело смысла. По крайней мере пока… По своей привычке он решил, как всегда, промолчать и занять наблюдательно-выжидательную позицию.

– И что мы все здесь делаем? – спросил он у Агнесс. – Какие тут вообще законы, порядки, понятия?

– Не волнуйся. – Агнесс мягко погладила его по щеке. – Мы устроим тебе экскурсию по Небоскребу. Ты скоро все вспомнишь и освоишься…

Небоскреб должен был свести с ума архитектора-классика. Его трудно было сравнить с чем-то виданным на Земле. Но когда Роберт в сопровождении Агнесс и Ариэля покинул свой сьют, ему на ум пришла мысль о шикарных десятипалубных кораблях, типа «Вояжера». Их тоже проектируют, чтобы сымитировать планету во всем его многообразии и изобилии. И хотя, казалось бы, такие лайнеры и впрямь похожи на мир в миниатюре, и умом ты понимаешь, что на них есть абсолютно все, чего может пожелать человек, все-таки душа робко подсказывает тебе: «На самом деле это не настоящий мир, а лишь его искусная имитация».

Пятый этаж действительно напоминал Сингапур. Футуризм, разбавленный водой и зеленью. Фонтаны, лагуны, причудливые фонари. Было нежарко, градусов 25.

Роберт решил для себя, что, хотя он и находится посередине, все-таки его этаж по своим условиям проживания ближе к раю, чем к аду. Кругом отдыхали другие души. Они выглядели как курортники в отпуске. Делали вроде бы обычные, вполне земные вещи, но Роберт все равно поймал себя на том, что пялится на них, как на безумцев, хотя из них всех он, вероятно, выглядел безумнее всего.

Кто-то загорал на солнышке (хотя солнца как такового здесь и не было, просто мягкий и достаточно яркий свет сверху), кто-то читал в теньке неизвестного Роберту дерева. Кто-то весело, с поистине детским энтузиазмом перебрасывался волейбольным мячом. Все были молоды, улыбчивы и безмятежны. Все, кроме него.

– Мы начнем с Первого этажа, – предложила Агнесс, – и пойдем снизу наверх. Вот и посмотришь, как живут души на других этажах. Освоишься, вспомнишь здесь все!

Роберт молча кивнул, напряженно сглатывая. Его мрачность не укрылась от Агнесс. Она положила прохладную ладонь ему на лоб, словно желая проверить температуру.

– Обычно души сразу вспоминают свой дом и самих себя, когда попадают сюда после смерти. И чувствуют облегчение и радость, что все земные испытания позади. Все-таки, что ни говори, жить на Земле для души непросто… Все обычно безумно счастливы сюда вернуться. Но ты, похоже, сильно привязался к материи… Ничего, скоро шок пройдет, и ты придешь в себя.

* * *

Втроем они прошли к большому стеклянному лифту. Просторному и подсвеченному изнутри белыми светодиодами. Панель, усеянная доброй сотней сенсорных кнопок, вызывала головокружение. Но Агнесс, почти не глядя, нащупала кнопку Первого этажа и плавно нажала ее. Лифт тронулся и начал падать вниз. Ощущения были не совсем приятные, чем-то похожее на более мягкую версию свободного падения на американских горках. Мимо пролетали диковинные места и пейзажи, но они уносились вниз так быстро, что Роберт не успевал ничего толком разглядеть и в конце концов просто отвел глаза и уткнулся взглядом в носки своих ботинок.

Лифт мелодично звякнул и остановился. Двери раскрылись. Ариэль полез в карман за пачкой сигарет и демонстративно закурил. Роберт в очередной раз посмотрел на него как на дебила.

– Здесь что, можно курить?

– Ну, тут же нет табличек, запрещающих курение.

Они пошли по бесконечно длинному коридору: стеклопластик, хром и матовый блеск. Холодный, бездушный хай-тек. Первый этаж был похож то ли на аэропорт, то ли на футуристическую лабораторию, где проводят опыты по клонированию людей на вполне законных основаниях. Коридор превратился в холл, пустой, светлый, просторный. В холле было несколько душ. С чрезвычайно деловым видом они шли в противоположном направлении, как будто преследовали важную цель. Но лица и глаза у них были примерно такие же пустые, как бесконечные коридоры этого этажа.

– Куда они идут? – спросил Роберт, ступая на эскалатор, несущий их вниз, в еще одну рекреацию.

– Никуда, – ответил Ариэль с усмешкой. – Им и некуда особо идти. Весь этаж выглядит одинаково. Куда ни пойди, все одно и то же.

– Тогда зачем они идут?

– А чем им еще заняться? Говорю же, тут нет ни хрена. Никакого экшена, никаких развлечений. Либо сидеть в своей пустой камере, либо гулять по этим пустым коридорам, любоваться видами. Ясен пень, они все время рвутся на Землю. По сравнению с этой сводящей с ума пустотой Земля – это прямо как… Земля обетованная.

Роберт невольно кивнул, внутренне содрогаясь. Первый этаж внушал ему ужас, и он уже мечтал убраться отсюда. Души с пустыми глазами напоминали накачанных транквилизаторами пациентов чистенькой и очень прогрессивной психиатрической лечебницы.

– За что их так? – спросил он Агнесс. – Это же кошмар, а не жизнь! Чем они заслужили такое существование? Что они такого сделали?

– В том-то и дело, – Агнесс сочувственно улыбнулась, – они ничего не сделали… Ничего из того, что могли бы сделать в своей жизни. Никого не любили. Никому не доверяли. Не верили в себя. Не мечтали. Не рисковали. Не действовали. Не ошибались. Не делали глупостей. Не решались даже попросить у своей небесной семьи помощи и перемен. Не брали на себя ответственность за свою жизнь. Жили по непонятно кем выдуманным правилам, так, как принято, тупо, безрадостно и не задавая вопросов. Они фактически отбывали срок на Земле, дожидаясь возвращения сюда. Но так уж устроен мир, что если ты не жил, а отбывал срок, то здесь, в Небоскребе, такое бессмысленное существование продолжится…

– А откуда им было знать, что они должны что-то делать на Земле?! – Роберт все еще пытался найти подвох в системе, не веря до конца в ее простоту и жестокость.

– О, вы все всё знаете! – Агнесс улыбнулась. – Здесь, в Небесном доме, каждая душа знает, что ей надо сделать, чтобы за одну инкарнацию подняться на этаж, на два, да хоть на все десять. Вы все собираетесь на Землю основательно, с планами на жизнь. Мы тебе потом покажем, как вас к отправляют перерождаться. Даже космонавтов к запуску – и тех готовят меньше.

Роберт скептически покачал головой.

– Не знаю, лично я ни о каких планах на жизнь никогда не вспоминал. Своего предназначения не искал и вообще в него не верил.

– Конечно, амиго, – Ариэль выпустил дым колечками и саркастически расхохотался. – В этом и заключается гениальная разводка Небоскреба! Мы отправляем вас на Землю и даем вам целый план того, что вы должны выполнить на Земле, чтобы подняться на следующий этаж. Но фокус в том, что, когда вы родитесь, вы ни хрена не вспомните из того, что мы тут совместно напланировали. Точнее, до трех лет у вас еще будет какое-то понимание того, как вам жить и что с этой земной жизнью делать. Но после трех лет эти воспоминания будут неизбежно меркнуть, пока не сотрутся совсем.

– Все не так, Ариэль, – Агнесс кинула на него твердый предупреждающий взгляд. – Когда человек на Земле, мы постоянно поддерживаем с ним связь. Мы на протяжении всей жизни даем ему подсказки, стараемся вести и подталкивать в нужном направлении.

Ариэль еще больше распалился, злобно швырнув окурок в пол, где он немедленно растворился и исчез, он сделал два шага к Агнесс, заставляя ее отступить и вжаться спиной в холодную стену.

– О да! Эта великолепная система подсказок и весточек из Небесного дома! Как же я мог про нее забыть?! Мы даем человеку туманные наводки, которые он в жизни не сможет понять и интерпретировать, а потом, когда он благополучно склеивает ласты и возвращается домой, мы любовно журим его за неосознанность. Мол, как же ты, родной, не понял, что тот инвалид на коляске, которого ты увидел в метро по дороге на работу, встретился на твоем пути затем, чтобы ты начал наконец ценить свои ноги и перестал воспринимать их как нечто должное и вечное? И если человек не понимает таких тонких намеков, вы посылаете ему намек посущественнее, например, он подворачивает ногу на лестнице. Но он снова не догадывается, что это ваша небесная подсказка на тему «цени свое здоровье и свободу передвижения». Он думает о том, что муниципальные чиновники – мудаки и воры, которые не могут зимой нормально почистить лестницу и которых никто за это не прищучит. И тогда Небесный дом решает сделать еще более прозрачный намек – сломать человеку ногу, устроить ему лежачий отпуск с кучей свободного времени на рефлексию и переоценку ценностей. Но угадайте что?

– Мы рефлексируем не о смысле жизни. Мы опять не думаем о том, что это был какой-то знак, или о том, что, возможно, нас кто-то куда-то направляет, – печально осознал Роберт. – Мы думаем о том, что теперь мы целый месяц не сможем нормально работать, и это скажется на нашей зарплате. И это безумно несправедливо…

– Что и требовалось доказать! – вскричал Ариэль так, что несколько душ разом обернулись на них, и даже в их пустых стеклянных глазах промелькнуло что-то похожее на отблески удивления и жизни.

Агнесс покачала головой и подошла к Роберту, становясь между ним и его Эго.

– На самом деле все совсем не так грустно, как кажется, – она улыбнулась Роберту. – Помнишь, гопники прокололи тебе колеса, и ты так взбесился, что два часа бегал за ними по всему поселку со своей клюшкой для гольфа?

Роберту почему-то стало смешно. Он хорошо помнил этот вечер. Тогда он был так зол и так унижен, что ему казалось, будто его сейчас разорвет на части.

Новый BMW с самой дорогой резиной стоял на кованых дисках у его ворот, он истерически названивал в три часа ночи знакомому прокурору с требованиями поймать и распять эту шпану, лиц которой он, впрочем, не запомнил, а Маргарита каталась по кровати, держась за живот, и заливисто смеялась, вызывая у него новые приступы безумной ярости. В тот вечер они должны были ехать в ресторан обмывать с друзьями его новую машину. Каким же унижением было рассылать всем эсэмэски о том, что планы поменялись, и получать их дежурно-сочувственные ответы. Никогда еще жизнь не казалась ему настолько несправедливой.

– Такое не забудешь, – отозвался Роберт и, вспоминая эту эпичную историю, отнявшую у него при жизни добрую сотню нервных клеток, вдруг сам безудержно расхохотался. У него было плохо с чувством юмора. Он не отличался самоиронией. Но сейчас вся комичность ситуации внезапно открылась ему, и на душе стало легко, как при просмотре хорошей, тонкой комедии. И Роберт впервые смеялся над собой и своим поведением, своим забегом по поселку в отлично скроенном итальянском костюме с клюшкой для гольфа (кстати, в тот вечер он пользовался ей второй и последний раз).

Агнесс тоже смеялась, беззлобно и заразительно, как ребенок. И Ариэль не смог не фыркнуть, косясь на Роберта и тоже, видимо, вспоминая, как это было.

– Это я подсунула твою машину под нос тем паренькам, – призналась Агнесс. – В тот вечер по дороге из ресторана ты должен был сбить человека и нанести ему тяжелые травмы, может, даже сделать инвалидом. Тебя хотели освободить от гордыни, которая отравляла твою жизнь. Я предложила сделать это более мягким способом. Чтобы тебе не пришлось судиться, оправдываться, ломать свою жизнь. А просто побегать пару часиков, как дурачок, и гордыня сразу отпустила, верно?

Роберт задумчиво пожал плечами. Он никогда не думал о себе и о событиях той ночи в таком ключе.

– Помнишь, что произошло потом? – аккуратно спросила Агнесс, и глаза ее озорно блеснули.

Роберт вспомнил. Никого не поймав и желая выплеснуть свою ярость, он сорвался на жену. Маргарита никак не желала воспринимать его недовольство всерьез и откровенно потешалась над ним. Сейчас он понимал, что выглядел и впрямь препотешно. Но тогда ему буквально крышу снесло от гнева. Он начал орать на нее и, кажется, осыпать оскорблениями, а она продолжала спокойно лежать на кровати в вечернем платье и беззаботно покачивать изящной туфелькой на шпильке, пока та наконец не упала на пол. И ее спокойствие и беспечность взбесили его еще больше. Он хотел ее ударить, повалить на кровать и душить до тех пор, пока это самодовольно-спокойное выражение не исчезнет с ее лица.

И он собирался это сделать, но она была так хороша в тот вечер, и он вдруг заметил, какие у нее красивые точеные скулы, и как поблескивают ее темно-рыжие кудри в теплом свете ночника, и как красиво поднимается и опадает ее грудь, когда она дышит. И он набросился на нее. Но не с кулаками, как собирался и хотел, а с поцелуями. Жесткими, унизительными, по-звериному агрессивными. Он кусал ее губы и выкручивал ей руки. А потом трахал так, как обычно трахают шлюх, самозабвенно и бесстыдно. Женам редко перепадает такой секс, во всяком случае от своих мужей…

И утром ему было стыдно встретиться с ней взглядом. Ему казалось, что он проявил непристойную для мужчины эмоциональность.

А она просто испекла ему на завтрак оладьи с яблоком, подавая их со взглядом заговорщицы. А потом просто уселась к нему на колени и весь завтрак прижималась и ластилась к нему, как кошка. И ему было так хорошо, словно до этого между ними что-то было сломано, а теперь наконец починилось.

– Когда гордыня освобождает путь, в жизнь приходит много хорошего, – кивнула ему Агнесс, словно прочитав его мысли.

– Может, мы уже съебемся отсюда? – предложил Ариэль. – У меня от этого места мурашки по коже. Поехали на Второй этаж. Там повеселее!

Роберт согласно кивнул.

– Я видел достаточно. Пошли дальше. Думаю, здесь можно обойтись без селфи на память…

Ариэль одобряюще хлопнул его по плечу. Агнесс взяла его за руку с другой стороны. Втроем они направились к лифту, идя ровно, в ногу. Роберт почувствовал, что медленно, но верно приходит в себя…

Если Первый этаж был жутко, пугающе пустым, то Второй этаж заставил Роберта поморщиться, как от изжоги. Едва двери лифта открылись, как на него буквально обрушилась пестрота красок, гомон толпы, вихрь самых разных запахов.

Второй этаж оказался… богатым. В самом худшем смысле этого слова. Красные ковры и аляповатая золотая лепнина, тяжелые хрустальные люстры и убогие полотна на стенах. Атмосфера мещанского роскошества и базарная яркость этого места вызвали у Роберта немедленный приступ мигрени.

– А говорили, что ада нет, – пробурчал он, оборачиваясь к Ариэлю и Агнесс. – Вот же он! Ад в натуральную величину. Здесь к нам в любую минуту может пристать какой-нибудь торгаш и начать втюхивать магнитики, коврики и прочий хлам.

Ариэль саркастически посмотрел на него.

– Забавно слышать это от человека, который на этом этаже зависал тысячелетиями!

– Я?! – Роберт буквально онемел от обиды. – Я бы здесь и пяти секунд не продержался.

– Еще как продержался. Ты наслаждался этим всего несколько десятков инкарнаций назад. Но не воспринимай это как оскорбление. Уроки Золотого Тельца никто с первого раза не проходит.

– Для кого это место? – изумился Роберт. – Это же… рай для мещан.

– Вот для них такой этаж и организовали, – подтвердил Ариэль. – Для тех, кто застрял на уровне писькочакры. И жил по принципу «нравится – не нравится», «хочу – не хочу». В плену мечты о материальном и в рабстве чувственных удовольствий… Лично я их не осуждаю. В конце концов, что может быть круче, чем набить брюхо на шведском столе так, чтобы даже пошевелиться потом было лень? Или налакаться выпивкой на халяву. Или попользоваться доступной женщиной.

Роберт брезгливо поморщился, когда они проходили шведский стол, за которым жадно обжирались десятки душ. Они метали в тарелки все, что попадалось им на глаза: мясо, морепродукты, фрукты, десерты, салаты и закуски. Но, казалось, чем больше они ели, тем сильнее становился их голод. Роберта буквально перекосило, когда он увидел женщину, хватающую со стола бутылку виски и бойко заливающую себе огненный напиток в глотку прямо из горла.

– В Небоскребе можно напиваться? – удивился Роберт. Ариэль усмехнулся:

– Напиваться можно. А вот напиться нельзя… Души не способны чувствовать опьянение. Как, впрочем, и вкус еды. Как и тепло женского тела. – В подтверждение своих слов он подошел к гигантскому трехметровому фонтану, который, как оказалось, бил струей шампанского. Он подставил кружку и наполнил ее до краев, протягивая Роберту.

Роберт не горел желанием пробовать местное пойло, особенно когда увидел, как очень толстая голая женщина прыгает в этот самый фонтан и с визгливым смехом пытается затащить туда же щуплого мужичка. Он смущенно сопротивлялся, но бабища обладала недюжинной силой и за пару хороших рывков умудрилась завалить его прямо на свое пышное, сдобное тело. Роберт сделал глоток. Странные ощущения. Вкус хорошего шампанского, но никакого градуса. Он залпом осушил кружку и почувствовал не больше хмеля, чем от стакана простой воды. Только во рту было неприятно кисло.

– Видишь? – Ариэль покачал головой. – Ничего… Никаких ощущений.

– Тогда почему они продолжают напиваться и наедаться?

– Надежда умирает последней… Даже здесь.

– Они просто дети, – возразила Агнесс. – Ребенку надо шалить, играть, баловаться. Не потому что он плохой, а потому что так он узнает мир и самого себя. На Втором этаже в основном души, которым надо пройти через всю эту оргию потребления, чтобы устать от нее и обесценить эти страсти. Душам этого уровня подавай хлеба и зрелищ. Если они на Земле умудрятся выйти за грань этих простых желаний, и возмечтать о чем-то большем, и сделать шаг к чему-то большему, они перебираются на Третий этаж.

В следующем зале пахло попкорном и жареной курицей. На стене была огромная плазма, на которой шла адская нарезка реалити-шоу. Сотня душ сидела, глядя на экран, словно загипнотизированная. Роберт презрительно сощурился.

– Фанаты «Дома-2»?

– Полное днище, я согласен, – кивнул Ариэль. – В былые времена они смотрели бои гладиаторов насмерть, причем вживую. А потом научно-технический прогресс, цивилизация, какой-то подпездыш внушил вам мысль о ценности человеческой жизни, соцсети. И зрелища, конечно, измельчали… Но что поделаешь? Это эволюция, верно? – Роберт не понял, говорил он всерьез или снова иронизировал. Казалось, Ариэль в принципе не был способен на искренность и всегда отделывался злыми шуточками.

Роберт, Ариэль и Агнесс миновали залу чувственных оргий, на которую Роберт невольно засмотрелся со смесью восторга, любопытства и отвращения (эта зала единственная выбивалась из стилистики восточного рынка или египетского отеля и скорее наводила на мысль о Древнем Риме, к которому он всегда почему-то питал искренний интерес).

И вышли на гигантскую арену, где души яростно и азартно бились, но сколько бы силы ни вкладывали в свои удары, не могли нанести друг другу никаких видимых увечий. Роберта потряс царивший на арене хаос и атмосфера радостной бездумной жестокости, которой не нужна была ни причина, ни цель. Просто насилие ради самого насилия. Он ошалело осматривался по сторонам, с детским любопытством изучая животную агрессию, которой он сам был лишен, и интуитивно понимая, что бояться ему нечего. Здесь он лишь зритель, и никто не может вовлечь его в бойню, никто даже не заметит его присутствия. Агнесс и Ариэль тоже замерли на месте в торжественном и благоговейном молчании.

Роберт засмотрелся на молодую женщину, которая с чувством огромного облегчения пыталась расцарапать лицо мужчине лет сорока, глядящему на нее с самодовольной улыбкой и даже не пытавшемуся оказать минимальное сопротивление, а потому не заметил, как кто-то подошел к нему сзади.

От неожиданного прикосновения к его плечу он дернулся, словно от ожога.

Роберт резко развернулся и буквально онемел от удивления. Перед ним стоял старый знакомый… Эдик…

Эдик… Тварь. Ничтожество. Гнусная личинка, чья смерть в свое время так обрадовала Роберта, что ему даже не стыдно было признать это во всеуслышанье. Сучий потрох, заслуживающий того, чтобы на его могиле каждый день плясали джигу!

Эдик был другом Филиппа. Хорошим другом. Наверное, даже лучшим другом. А может, вообще единственным. Они сошлись, когда Филу исполнилось 14 лет, и с тех пор ничего уже не было нормально. Эдику было 18, и он был душой компании. Душой компании наркоманов, пьянчуг и малолетних проституток.

Когда-то семья Эдика была вполне благополучной, но с тех пор, как отец их бросил, сбежав в какую-то офшорную страну со своей секретаршей, Эдику понадобились спонсоры для поддержания привычного образа жизни. Он был обаятелен, болтлив, знал обо всем по чуть-чуть, водил дружбу с дилерами, стриптизершами, социопатами и прочими яркими личностями. Эдик умел производить впечатление человека циничного, умудренного опытом и знающего толк в темных сторонах жизни. Фил попал под его обаяние стремительно и безнадежно. Сначала они где-то вместе пили пиво, потом ходили по клубам, потом переключились на квартирники.

В какой момент традиционные тинейджерские тусовки перешли в опасный формат наркомарафонов с последующим выпадением из реальности на неделю (азартными играми, разбитыми машинами, долгами, околокриминальными разборками), Роберт не знал. Да это было, наверно, и неважно. А важно было то, что когда в жизни Филиппа примером для подражания и ролевой моделью стал Эдик, то отцовский авторитет Роберта растаял, как снег на солнце, и никакие его слова сын больше не воспринимал всерьез.

Может, человек так устроен, что он физически не способен возненавидеть своего ближнего. Зато может обвинить в ужасных выходках своего ближнего кого-то дальнего. И переложить ответственность за все на третье лицо. Мой сын никогда бы так не поступил, если бы его не надоумил этот подонок! Моя жена никогда бы так со мной не заговорила, если бы ее не накрутила мать. Моя дочь никогда не опустилась бы до такого, если бы ее не развели и не использовали какие-то ублюдки.

Роберт мог честно признать, что желал Эдику если не смерти, то по крайней мере тюрьмы и полной изоляции от Фила. И где-то год назад его желание было исполнено. Эдик вполне предсказуемо передознулся чем-то сомнительным и отправился отжигать в небесное турне. Но у Роберта не было возможности вздохнуть с облегчением, потому что после смерти Эдика Фил стал еще неуправляемее.

Сначала Роберт надеялся, что это просто шок, реакция на потерю какого-никакого друга. Со временем он придет в себя и возьмется за ум. Но этого не произошло… Период траура у Фила плавно перетек в новый приступ гедонизма («Жизнь коротка! Надо спешить получать от нее удовольствие сегодня, и плевать, что будет потом. Тем более что потом может и не наступить»). Так что, хотя Эдик умер, идеи, которые он сеял в мире, продолжали жить… И Роберт продолжал ненавидеть его за это.

И вот эта гнусная тварь стояла перед ним здесь, здесь, на Втором этаже, и улыбалась ему так, словно в прошлой жизни они были добрыми приятелями. И самое кошмарное заключалось в том, что Роберт, прислушиваясь к себе, не ощущал той лютой злобы, которая должна была бы им сейчас овладеть.

– Какие люди! – воскликнул Эдик и приятельски хлопнул Роберта по плечу. – С прибытием! Давно здесь?

– Нет, – выдавил Роберт, не совсем понимая, как себя вести в такой ситуации.

– Вы тоже на Втором? – поинтересовался Эд, и Роберт отрицательно покачал головой.

– Здесь просто на экскурсии. На самом деле я на Пятом.

– Ого, – Эдик восхищенно присвистнул. – Ничего себе! Поздравляю! Мне пока о таком только мечтать. Вот уж не думал при жизни, что вы такой просветленный. Поразительно, как легко мы ошибаемся друг в друге, когда видимся на Земле. Раз вы на Пятом, выходит, вы меня за все простили?

– Нет, – отрезал Роберт. – Я не простил и не собираюсь тебя прощать.

– Конечно, простили, – отмахнулся Эд, – просто еще не знаете об этом. Вот сами подумайте, где мы стоим? На арене. Здесь все бьются, чтобы стало легче. А вам ведь этого не хочется. Вам лень на меня обижаться, вам это еще при жизни надоело.

Мысленно Роберт признал, что он прав. Но упрямство не позволило ему сдаться:

– Я не простил тебя, Эдвард. И никогда не прощу. Нельзя простить человека, который без всякой причины сломал жизнь твоему ребенку.

– О, я ничего не ломал. Я пытался склеить. Не самым удачным образом, я согласен. Но намерения у меня были благие. Впрочем, вы это скоро и сами поймете. – Эд повернулся к Агнесс и Ариэлю. – Он ведь еще не был в Мастерской судьбы?

Агнесс покачала головой и одними губами прошептала: «Потом». Эд одобрительно кивнул.

– Ладно, не буду мешать! – Эдик дружески улыбнулся и снова похлопал Роберта по плечу. – Увидите Фила – передайте, что мне жаль! Кстати, как он перенес ваш уход?

Его слова резанули Роберта словно бритвой. И его мгновенно прошиб холодный пот. Фил. Маргарита. Кристина. Ну конечно! Они ведь думают, что он мертв, что покинул их. Как они сейчас? В порядке ли? Как может он гулять по каким-то этажам в сопровождении флегматичных ангелов-хранителей и болтать с дохлыми засранцами, когда его семья, его семья осталась без него, без его опоры и поддержки?!

Роберт резко развернулся к Ариэлю. Его лицо не сулило ничего хорошего.

– Где они?

– Кто?

– Моя семья. Где они сейчас?

– На Земле.

– Я знаю, что на Земле, я имею в виду, как с ними связаться?

В разговор вступила Агнесс. Она мягко положила Роберту руку на плечо.

– Пока что это невозможно. Есть определенный протокол. Сначала нужно освоиться здесь, осмотреть все этажи и…

– Клал я на протокол! – заорал Роберт. – Ведите меня туда, где я смогу поговорить с семьей.

– Это не так просто, приятель, – усмехнулся Ариэль.

– Тогда дайте мне по крайней мере увидеть их! Я должен убедиться, что у них все в порядке.

– Они в порядке, – заверила Агнесс. – О них заботятся их ангелы-хранители. Тебе больше не нужно за них волноваться. Тебе нужно их отпустить…

Роберта затрясло, он почувствовал, как челюсти его сжимаются, а по спине катятся капли холодного пота. Это было настоящее отчаяние, отчаяние, которого он не знал при жизни.

– Пожалуйста, дай мне их увидеть! Я просто хочу убедиться, что с ними все хорошо. Что они вместе и поддерживают друг друга. Что они смогут жить дальше без меня. Разве я много прошу? Позволь их увидеть, и я отпущу их, обещаю!

Агнесс и Ариэль переглянулись: в ее взгляде была глубокая печаль, в его – предвкушение отличной авантюры.

– Думаю, мы можем себе это позволить, – подмигнул Ариэль. – В конце концов, никаких правил нет, все ограничения только в нашем сознании.

– Ты же понимаешь, что это плохая идея, – устало попыталась отговорить его Агнесс. – Ты же знаешь, чем это кончится…

– В отличие от тебя я не обременен такими познаниями и от этого счастлив, – подмигнул Ариэль и повернулся к Роберту, который наблюдал диалог с напряжением теннисного болельщика, который буквально впивается глазами в лица соперников, чтобы понять, на чьей половине поля в конечном итоге окажется мяч… – Пошли, амиго, попробуем прорваться на Обзорную площадку. Это будет весело, хотя, возможно, и откинет нас в итоге на пару этажей вниз.

– Мне плевать, – искренне сказал Роберт, и Агнесс, поняв, что он не отступится, со вздохом покорности направилась к лифту…

Скоростной лифт тащился бесконечно долго, казалось, целую вечность. Чтобы хоть как-то унять стынущее и мечущееся в груди сердце, Роберт пытался сосредоточенно разглядывать панель с кнопками. Цифры плыли у него перед глазами. Наконец он сфокусировал взгляд на кнопке «PH».

– Это что, пентхаус? – нервно осведомился он у Агнесс. – И кто там обитает? Бог? Он вообще существует?

Едва ли Роберту нужны были ответы. Скорее просто слышать звук собственного голоса, разрывающего эту гнетущую, тягостную тишину.

– Существует. В некотором роде… – туманно отозвался Ариэль, но Роберт его проигнорировал, потому что лифт наконец остановился и распахнул двери.

Обзорная площадка находилась на крыше Небоскреба. Стоило им выйти из лифта, как Роберт почувствовал легкое головокружение, то ли от перемены высот, то ли от обилия кислорода. Площадка была гигантской, размером с несколько футбольных полей. Края площадки были чуть ли не на линии горизонта. Роберт в сопровождении своих проводников сделал пару неуверенных шагов вперед. Его рациональный и приземленный ум все еще не понимал, как, черт побери, чисто технически он сможет увидеть отсюда свою семью?!

Навстречу им засеменил бодрый старичок. Клетчатая рубашка, штаны на подтяжках, плоская кепка. В его внешности не было по сути ничего примечательного, кроме широкой лукавой улыбки в пол-лица.

– Bonjour! – поздоровался он, приветливо махая рукой. – А я разве знал, что вы придете?

«Нет», – призналась Агнесс в то же самое время, как Ариэль сказал «да». Они возмущенно переглянулись, но старичок, похоже, не смутился.

– Признаться, я рад непрошеным гостям. Спору нет, наблюдать за Землей – дело увлекательное, но одинокое… Будь я проклят, до чего же порой хочется с кем-нибудь обсудить то, что видишь! Хотите поглядеть, чем сейчас занят президент Турции?

– Вообще-то, мы хотим увидеть кое-что поинтереснее, – осторожно начал Ариэль.

– Что же? – оживился старичок. – Не говорите, что пришли поглазеть на Ким Кардашьян в душе. Клянусь, я больше не в силах наблюдать за этой семейкой. До того у них все скучно, однообразно и предсказуемо! Неужели кому-то на Земле они до сих пор интересны?

– Представьте себе! – фыркнул Ариэль. – Я всегда говорил, что можно вечно смотреть на три вещи: огонь, воду и попу Ким Кардашьян. И тем не менее мы здесь не за этим!

– Чего же вы желаете?

– Я хочу увидеть свою семью, – сказал Роберт, и прозвучало это жестче, чем следовало. Обстановка на площадке тут же утратила свою легкость и игривость, стала до того напряженной, что того и гляди заискрят молнии.

– А вы, месье, прошли все этапы? Все этажи? Были в Мастерской судьбы? Смотрели в лицо Богу?

«Да», – быстро вставил Ариэль в то же время, как Роберт уверенно отрезал: «Нет».

– Боюсь, что ничем не смогу вам помочь, – сказал старичок. – Сюда могут подниматься только Наблюдатели, а вы, мой дорогой, пока вуайерист. Поживите здесь, освойтесь, наполнитесь приятием до краев Души, дайте своему Эго прохладный лимонад и отправьте его загорать в солнечном саду, вспомните себя, забудьте свое старое тело, откройте в себе Свет и начните освещать Вселенную, насладитесь каникулами в Небесном доме. Ну а потом можете и ко мне вернуться. И увидеть всех, кто был вам дорог в прошлом воплощении. Но не сейчас. Не так…

– Почему я не могу просто увидеть жену и детей? – уперся Роберт.

– Потому что не сможете сейчас смотреть на них как сторонний Наблюдатель, который сидит себе на берегу и спокойно созерцает, как его эмоции проплывают мимо него по реке. И вы не сможете увидеть свою семью так, как вам это нужно, глазами любви. И вместо облегчения вы испытаете боль. А вам это ни к чему. Небесный дом не для того был создан. Здесь душам положено отдыхать от земных страстей и боли.

– А я все-таки готов рискнуть! – не отступал Роберт. – Я боли и при жизни не боялся, неужели вы думаете, что это может испугать меня теперь? Здесь?

Старичок невольно улыбнулся.

– Люблю таких, как ты, смелых и дерзких! За ними всегда интересно наблюдать. Сначала получают шишки за то, что не желают прогибаться под изменчивый мир. Но нет-нет, а раз в сто тысяч инкарнаций случается чудо, и мир все-таки прогибается под них. Что бы мы здесь, наверху, ни говорили, а Вселенная любит отчаянных. Что же ты не был таким отчаянным при жизни, а, Роберт? – старик лукаво прищурился, а Роберт остолбенел.

– Вы знаете мое имя… Наблюдали за мной?

– Не слишком часто! – улыбнулся старик. – Без обид, но у тебя была довольно заурядная жизнь.

– Мне нравилось… – возразил Роберт, впрочем, без особой уверенности.

– И ты всегда играл по правилам. И жил по уму. И слушал только голос здравого смысла.