Kitabı oxu: «Осколки»

Скажи, ты меня когда-нибудь любил? Подожди, не говори, я скажу… Мне кажется, я любила тебя всегда… с первого дня, когда ворвалась в твою жизнь. А ты?

Глава 1

Григорий

Ночь. По крыше ангара тарабанит дождь. Выдыхаю струйку дыма, не чувствуя промозглого воздуха. Внутри задеревенело, сжалось в сухой жгут. Ни холода, ни сырости - пусто.

Клубы дыма планомерно рассеиваются под тяжестью влажного воздуха.

Я в ярости.

В ангаре - возня, перемат, глухие удары, короткие смешки. Не смотрю, уже насмотрелся. Мой взгляд скользит по узкой дорожке света, вдоль ветхого забора. Грязи по самое колено. Второй день обложной дождь.

Скрип металла, тихий стон. Снова удар. До ушей доносится хруст. Который? Не считаю. Грудь разъедает чувством собственной беспомощности. Это была моя ответственность и мои решения, которые впоследствии себя не оправдали. Мало было обложить их охраной. Слишком. Сука. Мало!

Разговор со Славой до сих пор ничего не дал. Они сутки его ломают и ничего конкретного. Я знаю ответы, но не на те вопросы. Всю блевотину про «ты меня предал», «я тебя ненавижу» мы уже пережёвывали. Я это слушаю много лет - заезженная пластинка. Мне нужно другое. Конкретика. Имена, схемы, кто за ним стоит, потому что дядя - это тоже прошлое, под тремя метрами управлять невозможно. Славе помогает кто-то ещё, кто-то кому я мешаю. Кто?

Докуриваю до фильтра, жар обжигает пальцы – не замечаю. Швыряю окурок в лужу у порога. Разворачиваюсь и захожу обратно в ангар.

Шаги разносятся эхом, отражаясь от стен. Это заброшка. У Влада таких целая куча. И я даже представлять не хочу, что именно он тут решает… или прячет.

В нос бьёт концентрированный запах крови. Подхожу ближе. Сырая сталь, бетон, пот и медный привкус свежей крови. Свет от единственного прожектора светит напрямую на сидящего на стуле, остальное тонет в полумраке.

Останавливаюсь напротив, парни отходят на шаг.

Примотанный стяжками к стулу Слава даже не пытается поднять голову. Смотрю на него и чувствую отвращение - не к крови, к крови я давно привык. Отвращение к тому, как мы докатились до этого.

Давно выяснили: почему, зачем, для чего. Я был неправ, да. Но не настолько, чтобы друг превратился во врага. А он превратился. Добровольно. Уперся и пошёл до конца.

Слава покачивается на стуле и всё-таки поднимает голову. Видит меня, сплёвывает кровь себе под ноги, откидывается на спинку стула и, еле ворочая разбитыми губами, язвит:

- Сам даже ручки марать не будешь?

Голос сиплый, но привычная насмешка жива.

Ненадолго.

Усмехаюсь. Ручки марать я как раз хочу. Даже больше - я их точно замараю. Вопрос только, насколько сильно.

- Выйдите, - бросаю через плечо парням.

Они мнутся, переглядываются. Перевожу взгляд на Андрея, секунда и все начинают двигаться Тяжёлые шаги, ругань, дверной хлопок. Становится тише. Только дождь по крыше и дыхание. Моё - ровное, его - с натяжкой.

Первый наш разговор был при свидетелях, сейчас нужна хотя бы иллюзия приватности. Он устал, и он сломается, но я сделаю это быстрее и эффективнее, если пощажу непомерную гордость. Чёртов сукин сын не изменился в этом вопросе ни на грамм.

Подхожу ближе. На месте лица - пёстрая маска из синяков и запёкшейся крови. Вокруг ходили парни, занимались делом, а у меня - пусто. Просто чёрная дыра внутри. Сожаления сдохли много лет назад.

Раньше мы висели по кабакам, бухали до утра, обсуждали дела, строили планы и были уверены, что у нас охуенная дружба. Пока однажды коса не нашла на камень. Сейчас я даже точно не помню, что послужило началом. По пьянке сцепились? Из‑за какой‑то бабы? Мелочь. Не стоящая того, что началось позже. Хотя… это не причина была, скорее последняя капля с его стороны.

После третьего курса универа, ещё заграницей, он просто перестал быть другом. Исчез. А потом начало всплывать, как грёбаное дерьмо в колодце - в отчётах, слухах, каких‑то мутных историях. Начал мстить. Я долго не мог понять зачем? Мы блять, дружили, ему готовили тёплое местечко в нашей фирме – всё шло так как нужно. Но…

Мы разные, с разными взглядами на жизнь. Я шёл по прямой, насколько это возможно. Он - по кривой, витиевато, но тоже до цели. Мне это нравилось. Славка умный и ушлый – мне было чему у него поучиться. Когда-то… Но, однажды мой отец уволил его отца за воровство в крупных масштабах и всё полетело по пизде.

Мы не знали до последнего, а после… когда папаша просрал все бабки в ноль, а мать Славки умерла – его подменили. Он остался один и он решил, что единственное, что ему осталось, - мстить.

Улетел на родину, создал своё ОПГ, нашёл сторонников и начал. Мы не замечали и не связывали текущие проблемы с моим бывшим другом, но с каждым разом снежный ком разрастался и разрастался, пока однажды он сам не вышел на связь. Примерно полтора года назад. Отправил мне какую-то херню с видео моего дома и припиской, в которой сыпались угрозы. Это было глупо, но утром, когда я наконец-то добрался до телефона, Славы с его своркой не было. Соседи постарались. Им показалось, что группа парней в пустующем долгострое — весомое основание вызвать ГБР. Они приехали, а Слава свалил.

Я тогда не знал, но именно он стал причиной нашего знакомства с Яной. Не знал в моменте, когда она напрыгнула на меня в моём же доме. Узнал про неожиданную гостью только к вечеру следующего дня и дальше по цепочке вышел на Славу, долгострой и прочее. Тимур… грёбаный хакер.

Как только вчитался, решил присмотреться к ней и сознательно подпустил ближе.

Это было нелогично… Можно было бы просто отдать девчонку одному из наших безопасников - пусть разбирается, но она зацепила, и я не смог отказать себе в этом удовольствии. Необычная. Розовые волосы, взгляд, манера держаться - всё это выдавало что-то другое, не из нашей среды. И меня не просто проняло - схватило за яйца, хер оторвёшь.

Да, она была в доме, да, познакомилась со Славкой и его «бригадой», но на этом всё… Когда правда всплыла - я уже привык к ней. К вот такой: без фильтров, без выдуманной истории, без желания продать дороже то, чего нет. И да, я прекрасно понимал, что её держит рядом, но у меня были деньги, и я вполне мог ими делиться. Всё было честно. Пока у нас не поехала крыша.

А Слава решил действовать иначе - практически в лоб. И если раньше я считал его маленькой жужжащей мушкой рядом, то теперь приходилось следить за всем происходящим двадцать четыре на семь. Это были срывы сделок, попытки зайти через наших партнёров, грязные истории в прессе. Так и жили: он - местью, я - жизнью вопреки всему.

Я нормальный или относительно нормальный. Настолько, насколько можно быть нормальным в моей семье и в моём бизнесе. Принципиальный, когда надо. Жёсткий, когда ещё больше надо.

Вдох. Во рту привкус табака, металла и злости. Последнего больше, чем нужно, но тут, увы, ничего не изменишь.

- Ну что, Слав, - говорю как можно спокойнее, глядя в глаза бывшего друга. - Попробуем ещё раз? Впереди длинная ночь…

И дождь, судя по звуку, закончится ещё не скоро.

- Хватит кружить вокруг да около. Где Яна?

Он морщится, пытается сесть удобнее, откинувшись на спинку стула, и хрипло выплёвывает:

- А ты найди.

Пытается придать голосу уверенности, но он срывается – сипит. Я чувствую, как внутри поднимается тёплая волна неконтролируемой ярости.

- Найду… Вопрос в том, сколько людей мне для этого придётся переломать. И сколько из них будут твоего круга.

Дёргает плечом и стул под ним тут же скрипит.

- У тебя ещё есть тётка, - продолжаю, размышляя вслух. - А у той… племянница? Сколько ей? Старшей… семнадцать? Или уже больше?

Взгляд Славы мутный от боли, но в нём проскакивает искра.

Не нравится тебе сука? Поверь, это ещё цветочки.

- Мы не родственники, друг, - усмехается, вытирая кровь с подбородка о плечо. - Бумаги посмотри.

Отвечаю усмешкой.

- Да насрать. Какая разница, что там в бумагах, - делаю шаг ближе, нависая над ним. - Я потащу их всех до одной. Всех, кто к тебе хоть как‑то привязан. Почему бы и нет? У нас с тобой может быть очень много времени…

- Пошёл ты, - выплёвывает.

- Пойду, - соглашаюсь. - Но не один.

Слава хмыкает, но сказать что-то не успевает, я продолжаю рассуждать дальше:

- Тут всплыла одна новость… Мне тебя уже можно поздравлять?

Плечи бывшего друга деревенеют, вызывая улыбку и я добиваю:

- А где твоя девка? Настя, да?

Слава дёргается. Лицо меняется: наглая маска на секунду сползает, и проступает голый страх. Внутри у меня тоже что-то щёлкает - холодно и чётко. Я становлюсь злее. Гораздо - гораздо злее предыдущего варианта.

Из нас двоих только я знаю, что это именно она сдала. Нашла способ связаться. Рисковала, но сделала.

Слава - садист. Он её бил. Бил с особой жестокостью. Свою же беременную, бабу… Я не знаю, что у него переклинило, но я сыграю на патологической зависимости.

- Ты убил её?

- А я и не говорил, что убили. Зачем? Просто скажи, где моя жена, и твоя баба точно доносит… Кстати, дочка?

- Иди на хуй, - рычит он, дёргаясь на стуле так, что его кренит вбок.

Не подхожу. Если пизданётся, я оставлю так. Физически марать руки о него не стану. Это принципиально.

- Обязательно, - издевательски-ласково отвечаю.

Мы смотрим друг на друга. В ангаре тихо, только капли, где‑то с потолка по железу, да дождь сверху грохочет, как фон к нашему маленькому спектаклю.

Он молчит. Сжимает зубы так, что ходят желваки. Глаза упрямые, решительные.

М-м-м, я порадую тебя информацией. Покажу одно занятное видео, чтобы сдыхать тебе было куда как неприятнее – с полной потерей всего! Но пока… мы поиграем ещё немного.

Вздыхаю и медленно выпрямляюсь.

Если честно, я до последнего надеялся, что он сам всё выложит. Чисто, потому что отделали в мясо, а Славик всегда был слишком зависим от собственной внешности. Жаль… надежда сдохла первой. Отработали парни хорошо, но толку – ноль.

Вытаскиваю из‑за пояса пистолет. Отвожу затвор, взвожу курок. Слава дёргается, смотрит на оружие, потом на меня. В глазах на секунду мелькает паника, но тут же сменяется упрямым «да мне похуй».

- Последний раз спрашиваю. Где Яна?

Он сжимает губы в тонкую линию. Молчит. Секунда. Две. Три.

Выстрел рвёт воздух так, что под потолком чуть звенит металл. Эхо бьётся по стенам, глохнет. Пуля уходит в бетон за его плечо. Слава не выдерживает, дёргается. Сыкун.

Эта демонстрация - ещё одна маленькая галочка: я могу оборвать жизнь в любую секунду, а ещё могу на его глазах сделать то же самое с любым другим… с любым, кто ему дорог, а таких, судя по маньячными наклонностям этого куска дерьма, мало.

Медленно опускаю ствол, не отводя взгляда.

- Не дразни меня, Слав. У меня сегодня очень хуёвое настроение.

Он сглатывает, учащённо дышит, сверля меня взглядом. Кровь стекает по шее под ворот толстовки. Слава усмехается, расставляет ноги шире, опускается чуть ниже по стулу.

- Настя тебе не упёрлась, ты же у нас весь такой аристократ, блядь. Не воюешь с бабами. Забыл?

Он, сука, меня знает. Слишком хорошо. Только вот ситуация совсем не та.

- Настя мне не упёрлась, - соглашаюсь.

На секунду повисает пауза, во время которой он ещё раз усмехается, а я снова внимательно посмотрев в глаза, говорю:

- Я не стану её жалеть. Ты мою не пожалел.

Слова вылетели, а сердце сжалось в точку – причиняя ощутимую боль.

Я каждый день думаю о ней, смотря в огромные глаза сына. Он похож на меня, но Яны в нём гораздо больше: смех, улыбка, своеволие.

Привык. Тихо, незаметно, без киношной романтики. Просто в какой‑то момент понял: она просто моя и всё.

Блять.

На секунду отвожу глаза в сторону, сжимаю зубы до хруста, чтобы не выматериться громче, чем орёт в мыслях.

- Слушай, - понижаю голос, - давай, я не буду ничего делать. Оставлю твою девку в покое – пусть ходит. Скажи, где Яна. Это просто и безболезненно.

Усмешка, окровавленные губы и взгляд, в котором давно нет ничего человеческого. Я хочу вогнать в его глотку пистолет по рукоять, сделать больнее чем сделали все они до меня, но… Тогда совсем ничего не получу взамен.

Сука!

Отступаю на шаг, даю ему пару секунд.

Слава хрипло смеётся. На лбу выступает пот, по шее ползёт тонкая дорожка крови.

- Где Яна, Слава? - повторяю.

Грёбаная тварь!

Сил тормозить себя ультрамало. А если честно, то там, примерно, минус тысяча!

Снова поднимаю пистолет, лениво прокручивая его в руке.

- Как ты думаешь, если я найду Настю, то что могу сделать? Посадить напротив? Или может быть сразу вспороть ей брюхо?

Слава стискивает губы, а во взгляде чистейшая ненависть.

Я жду. Дождь за стенами продолжает молотить по крыше, но в моей голове стучит только одна мысль: либо он сейчас сломается, либо следующим будем ломать кого‑то ещё. И я точно знаю - сегодня я это не остановлю и похер на мораль.

Славу бесит невозможная физическая боль подружки. Далеко нет. Он хочет мучить её сам. Больной ублюдок. А я в слишком большом отчаянии, чтобы не сделать больнее, даже преступив мораль.

Я видел эту девчонку сегодня утром, и даже мне смотреть на неё тяжело. Худая, вся сине-зелёная, с пузом. Меня тошнит от бывшего друга, но простить ему то, как он швыряет Яну на пол и наводит пистолет, - нет.

Я не могу это развидеть. Я просто хочу знать, где её тело.

- Скажу… только если ты пообещаешь, что не тронешь их.

Ну вот… пожалуйста.

- Уже интереснее.

- Обещай.

- Смотря что ты расскажешь.

Слава поднимает на меня глаза.

- Нет, Гриш… Обещай или я ничего говорить не буду.

- Обещаю, – выплёвываю.

Слава облизывает губы и выдыхает:

- Лесополоса. Мы объезжали кордон, там за Лисичанском, перед Новодружеском. Грунтовка вдоль посадки.

- Дальше, - подталкиваю.

То, что он не убил её в доме я знаю – видел на камерах. Ублюдок просто куражился. Запугивал её.

Слава закашливается и сплюнув сгусток крови, всё-таки продолжает:

- Макс психанул, полез разбираться на ходу. Костю застрелил. Пока он пытался вырубить меня, тачку мотало, а она выпрыгнула на ходу.

Рёбра сжимаются до хруста. Я дышу, но кислород не насыщает кровь… она стынет.

- Въебались в дерево, её выкинуло на обочину, закрутило, покатилась… не знаю, я пока с Максом… В общем, она уже не дышала.

- Дальше.

Слава морщится.

- Приложил несколько раз, хотел контрольный в голову, но не успел.

У меня в голове гул, но я всё равно спрашиваю:

- Почему?

- Фары. Кто-то ехал. Решил не рисковать. Нас в овраг снесло, пока вылез, пока дошёл. Она сдохла без меня, я так... Просто подтолкнул в овраг и всё.

- Ты вернулся?

- Нет.

Разворачиваюсь и иду на выход. Слава что-то говорит, но мне уже плевать.

Внутри жжёт. Ярость тонким лезвие, режет до самых костей. Боль – зверем рвётся наружу, но не криком – нет, я хочу спалить этот мир дотла со всеми, кто хочет уничтожить меня.

Они продолжат пытаться. Но я буду раньше. У меня сын… наше с ней продолжение, и я не сдамся. Не дам возможности раздавить. Хватит.

Она умерла - это факт. Нет места слабости.

Мир - в огне. Пусть горит. Это моя карма и боль тоже моя. Будет суд – мой личный. Они ответят и пощады от меня не будет – никому.

- Что с ним делать? – голос Андрея.

Подкуриваю, смотря вперёд на буйствующую стихию.

- Отправь людей проверить.

- Куда?

Называю примерный ориентир, Андрей кивает и тут же отправляет распоряжения. Не слушаю – ухожу глубоко в себя.

Всё случившееся с ней – моя вина. Это был мой дом и моя ответственность.

Поднимаю подбородок, подставляя лицо холодным каплям.

Ян… я пытался быть опорой и не смог… Не прощай, просто знай, что с нашим сыном никогда такого не случится.

Глава 2

Анна

Отрываю глаза от книжной полки.

Я в квартире, окружённая привычными вещами и чувством распирающей боли в голове, с которой начинаю свыкаться. Чуть-чуть. Уже столько времени прошло, но всё ещё не могу собраться воедино.

Тело ломит, выкручивает по спирали.

В больнице всё началось не с белого потолка и капельницы, как в кино, а с запаха. Резкий, характерный – смесь хлорки, спирта и чего-то сладкого, как протухший сироп. Этот запах врезался в меня раньше, чем я поняла, что у меня вообще есть тело.

Очнулась рывком. Меня просто взяли и выдрали из чего-то чёрного за волосы. Раз – и вспышкой. В груди скакнула паника, руки дёрнулись, а следом пришла удушающая боль. Задохнулась ею.

В спину ввинтили раскалённый штырь, под рёбрами выло сиреной, а в животе разливалась горячая магма. Открыла глаза и не смогла ничего увидеть, кроме белых размытых кругов. Зажмурилась, застонала. Пульс подпрыгнул – что-то рядом запиликало: рвано, пугающе, очень громко, но дёрнуться повторно я уже боялась – слишком больно. Тело скрипело, как старая дверь в сарае… И, Господи, как же мне было больно.

Кто-то склонился, приподнял веки, посветил фонариком. Промычала – губы не слушались, во рту разлился тяжёлый, сладковато-горький привкус. Осмелилась повторно открыть глаза совсем не сразу, но когда открыла, видела исключительно белый – много-много белого с размытыми человеческими силуэтами. Они двигались, разговаривали, трогали меня. Одно лицо, второе, третье… Все разные, но я слышала голос, я очень часто его слышала в темноте, шла по нему как по ориентиру. Это совершенно точно был голос женщины.

Не успела схватиться за эту мысль, как провалилась в черноту, не такую вязкую, всё-таки предыдущая была иной, но достаточно плотную, чтобы испугаться.

Когда пришла в себя окончательно поняла кого слышала. Это действительно была женщина: светлые волосы, голубые глаза, морщинки вокруг губ, невысокий рост, чуть-чуть сутулая, около пятидесяти или больше. Мама…

- Ты меня слышишь?

Моргаю. Голова гудит от каждого звука – он кажется резким, каким-то слишком громким, а внутри меня, напротив, всё пусто… И пустота странная… ровная, стерильная, почти комфортная.

Голубые глаза заволокло дымкой слёз. Она смотрела на меня и не верила, что видит…

- Доченька… - голос сорвался, затих.

Доченька…

Слово повисает в воздухе, а у меня грудь жмёт и горло стянуло – не сглотнуть.

- Давление нормальное, - мужской голос. - Реакция есть, ориентируется плохо.

Касание моей руки. Пальцы холодные… перчатки, игла в вене. Голова тяжелеет…

- Девушка, вы меня слышите? - ещё один голос, женский, грубее. - Как вас зовут?

Открываю рот, но…

А как меня зовут?

Гул в ушах усиливается, но ответа всё ещё нет.

- Имя? - настаивает.

Смотрю в потолок. Итог сливается с началом… белое, ровное, бессмысленное.

- Я… не помню. Ничего… не…

Слова рассыпаются, как стекло. Мама всхлипывает… глухо, в кулак. Врач бросает короткий взгляд.

- Господи, что теперь будет… - причитает, зажимая рот ладонью.

Врач морщится, перелистывает что-то в карте, но всё-таки говорит:

- После такой черепно-мозговой травмы - это не редкость. Ушиб лобно-височных отделов. Ретроградная амнезия. Память может не восстановиться полностью, будьте к этому готовы.

Тихий вскрик мамы, голоса, вопросы…

Прикрываю отяжелевшие веки. Я хочу спать…

Амнезия... смешно звучит, почти книжно или как из сериалов, где героиня падает с лестницы, а потом у неё внезапно всё налаживается.

А я?

Не помню…

В голове пустота. И кажется, ни с какой лестницы я не падала.

Выдыхаю. Моё тело ощущается как чужое. Тонкие руки, синяк на синяке, переплетение вен, к которым подсоединены прозрачные трубки. В груди, под ребрами – тупая ноющая боль, у меня там точно замуровали что-то тяжёлое. Поясница и грудной отдел стянуты плотным, жестким корсетом – я не могу ни повернуться, ни вдохнуть глубже. Вот если бы они предположили, что меня кто-то переживал и выплюнул – я бы согласилась. Очень похоже… А это всё с учётом того, что валяюсь я не первую неделю…

Шевелю ногами и тут же чувствую панику. Они отвечают, но медленно, как-то очень растянуто, словно нехотя.

- Тише, тише, - мужчина в халате оказывается рядом раньше, чем я успеваю заорать в голос. – Не пытайтесь вставать. У вас политравма. Сильная. Но спинной мозг цел. Вы слышите? Цел. Вы ходить сможете. Да, сложно сначала, но всё хорошо в итоге будет. Не волнуйтесь так.

Слово «политравма» звучит как приговор целому городу, а не одному человеку. Внутри меня объявляют чрезвычайное положение, да что там объявляют – орут в голос!

- Что… со мной… было? - шёпот царапает горло.

Врач смотрит на меня, как на ребёнка, который задаёт слишком взрослые вопросы. Поджимает губы, в глазах полное нежелание говорить правду.

- Скажите, пожалуйста, - хриплю.

Я хочу знать! Я обязана знать!

По мне словно рой муравьишек ползает и покусывает. Чувствую их… их всех! Хочу содрать это ощущение вместе с кожей, если придётся, потому что терпеть такое… не могу. Нет… я не могу.

Тяжелый выдох, очередное поджатие тонких губ. Он даже к матери оборачивается, но та смотрит на меня огромными глазами и плачет, в то самое время, пока я борюсь сама с собой, потому что… не знаю почему.

- Вас привезли ночью, без документов и телефона, провели первую операцию, но вы впали в кому, пришлось перевозить к нам. У вас множественные ушибы, переломы, черепно-мозговая травма. Похоже на избиение или падение с высоты, - пожимает плечами. - Точно сказать нельзя.

Избили? Падала? Знать бы что из этого…

Слова ложатся тяжёлыми камнями на дно моего и без того неуправляемого сознания. Закрываю глаза. Перед внутренним взором- ничего. Ни лестницы, ни лица, ни рук, ни крика - пустой экран.

***

Дни сливаются. Утро пахнет физраствором, ночь – снотворным. Они меня точно чем-то накачивают, потому что я вялая. Больницы вообще не знают слова «время», у них есть только: это капает, тут перевязываем, здесь не спорим.

Я не вижу себя в зеркале, но мама говорит, что я красавица. Боюсь даже представить. Мне хватило посмотреть на руки – синюшные, в ссадинах, синяках… ногти полный атас. Она видимо их подстригла… совсем неаккуратно, косо-криво.

Меня каждый день поднимают, как треснувшую куклу. Две медсестры под мышки, аккуратно, не дёргать, не сгибать. Я сижу, забывая, как это – держать голову прямо. Корсет впивается рёбрами в кожу, спина ломит, затылок отзывается тупой пульсацией. Такая радость утро… вы бы знали.

Сильный ушиб мозга… по ощущениям у меня его прям сожрали там.

Говорят, я несколько суток металась между сном и чем-то, что они называют «сопором», кричала, просыпаясь, но тут же вырубалась, а после ушла в кому на пару недель…

К кому-то… Ага, в чёрную непроницаемую могу, блин.

Выдыхаю. Я ничего этого не помню.

Сейчас моя реальность, на несколько месяцев была ограничена квадратом комнаты, зашторенным окном, капельницами, отчётливыми щелчками капель и мыслями о том, что у меня была моя жизнь, а сейчас я понятия не имею что делать. Последнее так сильно прорезается на моём лице, что однажды ко мне приходит женщина-психиатр.

Милая, с аккуратным почерком и мягкими чертами лица. Вежливо улыбается, рядом садится … вся такая на мягких неспешащих никуда лапках. Истинный психиатр. Она - говорит, я – говорю… И договариваемся мы до вот такого:

- Вы не обязаны прямо сейчас всё вспоминать, - заверяет. - Иногда память возвращается кусками, образами, запахами. Иногда - нет. Но ваш мозг сейчас защищается. Так бывает при сильной психотравме.

- То есть… я что, сама решила всё забыть? - смешок выходит хриплым.

- Иногда так проще выжить, - отвечает Пелагея Львовна. - Мы называем это диссоциативной амнезией на фоне травмы. Ваша психика делает вид, что ничего не было, чтобы вы смогли продолжить жить дальше.

- Доктор, а вы точно доктор? – она непонимающе округляет глаза и приходится пояснить: - После ваших ответов у меня ещё больше вопросов, о которых я и думать не хотела.

Шутку доктор выкупает и пока она смеётся, внутри включается очень явна ирония. Не над ней. Над собой!

Продолжить жить. Ну, да чё такого? Подумаешь проснулась полудохлая и не помнишь, что с тобой было последние девятнадцать лет… Господи, я даже возраст знаю только потому мама сказала.

Мама приносила фотографии. Не сразу, а когда начали разрешать. На них - девушка… Живая, в меру игривая, где-то с растрёпанным хвостом, где-то с ровным каре. Те же глаза, те же волосы. Только она - мягкая, тёплая, смеётся, обнимает кого-то, позирует, гримасничает.

Не знаю… меня сейчас сложно сравнить с той, что на фото. Мы как небо и земля. Не зря к зеркалу не пускали. Я, естественно, дорвалась…Дурная, лучше бы послушала и не смотрела.

Видела снимки и ничего не чувствовала - не знала, кто эти люди рядом и что за события были в тот день.

- Это ты, а это твоя лучшая подруга Эля. Вы за одной партой сидели, поступать хотели вместе… - мама проводит пальцем по глянцу.

Киваю из вежливости - ничего другого просто не остаётся. Она смотрит на меня огромными глазами, полными любви и сожаления, а меня изнутри выкручивает с корнями… буквально размазывает!

Шмотки, которые принесли, сидят мешком. Тело обтянуто кожей и складывается впечатление, что из меня выгрызли какие-то важные куски. Но ещё хуже себя чувствую тогда, когда слышу в коридоре тихий плачь, а следом слова:

- Я квартиру продала. Всё, что было! Лишь бы её поднять… Понимаете, она одна у меня… Доктор, пожалуйста, помогите…

Мама переехала из трехкомнатной в однушку на выезде из города из-за моей реабилитации… Я не помню квартиру, но сам факт заставляет чувствовать себя ещё гаже. Это квартира, а не фиг пойми, что…

Господи, ну почему?!

В один из дней, когда разрешили вставать и ходить, держась за поручни, меня отправляют к гинекологу. Первичный осмотр при поступлении описан, но почему-то делают это ещё раз. Иду…

Спускаюсь в другой корпус, по коридору, где пахнет не хлоркой, а чем-то железным и одновременно ржавым... Фу, блин.

Доплетаюсь до кабинета и сразу внутрь. Я двигаюсь, но всё это пытки!

- Да, заходите, ложитесь.

Киваю, аккуратно прикрывая за собой дверь и да, взбираюсь на адово приспособление, именуемое креслом… А дальше эта, с виду, вполне себе спокойная женщина-гинеколог, переходит в режим команд:

- Расслабьтесь. Ниже. Ещё.

Расслабиться в таком положении может только мёртвый.

Холодный металл касается кожи. Вцепляюсь пальцами в подлокотники. Где-то внутри всё сжимается в тугой узел.

Заберите меня отсюда…

- Со мной… там… всё нормально? – спрашиваю, смотря в потолок.

Она промывает инструменты, снимает перчатки, ловко выкидывая их в мусорку и только отвернувшись к маленькой раковине, говорит:

- Жить будете. – И не успеваю я порадоваться, как слышу: - Есть следы старых травм.

Старых… Это конечно, странно, но не так жутко. Думаю я, пока в мою голову не врезается параноидальная мысль: «Господи, может, у меня там частей органов нет? Или что-то ещё…»

Гинеколог морщится, но, видимо решив сжалиться, говорит уже мягче:

- Успокойтесь. Анализы нормальные, органы никто не вынимал.

- Это радует…

- Были разрывы, я вижу швы. Вы рожали?

Чего, блин?

Сползаю с кресла, поправляю сорочку и блин в афиге, если честно.

- Я?

- Ну не я же.

- Простите, у меня амнезия.

Женщина морщит лоб и выдаёт:

- Ну да, у половины амнезия, очень удобно.

- А что именно говорят эти швы? То есть, я рожала?

Гинеколог скривилась, цокнула, но снизошла до ответа:

- Да, разрывы и швы обычно бывают после родов. Но иногда похожие следы оставляют хирургические вмешательства - например, операции по гистероскопии или удалению кист. В любом случае это говорит о том, что у вас есть следы прежних травм и восстановительных процессов.

Зашибись… я либо родила и ничего не помню, либо у меня была операция и я так же, что б вас всех, ничего не помню! Прекрасно…

Говорить об этом маме не стала. Я сама ещё не решила, как реагировать на такое, не то чтобы говорить пусть и близкому, но другому человеку.

Что было до больницы — понятия не имею. Каждый раз засыпаю и надеюсь, что мне хоть что-то вспомнится! Но нет! Базовые вещи есть – я не забыла, как читать и писать или что такое пульт от телевизора, но то что нужно вспомнить – не идёт и всё! И молилась, и психовала и даже на самотёк пускала – зеро.

Есть только обрывки рассказов, медицинские термины, которые врачи бросают, как кости собаке: «ушиб мозга», «компрессионный перелом», «ретроградная амнезия», «старые травмы». Они строят вокруг меня биографию из снимков, анализов и предположений.

Только ни один из этих фактов не загорается внутри знакомым светом узнавания.

Где-то там, в провале между «до» и «после», осталось всё: мои планы, страхи, любовь, ненависть, ошибки, мечты или не знаю… привычка ковыряться в носу, а может и того хуже.

У меня осталось только то, что было «после»: белый потолок, корсет, капельницы, мятая больничная простыня, мать с глазами в слезах и врачи, для которых я – всего лишь ещё один случай.

Прикрываю глаза, возвращаясь обратно в текущую реальность. Я - не в палате. Я - дома, в квартире… Но сколько бы я ни бежала, всё равно возвращаюсь туда - в больницу. Это моё единственное доступное прошлое…

Меня одевали как ребёнка: тёплые колготки, штаны, сверху - дурацкий пуховик, в котором потонула. На ноги - старые мамины сапоги на меху: мои собственные, где‑то… вместе с телефонами и документами.

Медсестра придерживала за локоть ведя сквозь душный коридор, в котором батареи работали как не в себя. Народ сновал туда‑сюда в халатах и бахилах, мимо катили носилки, привычно пахло хлоркой.

- Дойдём только до крыльца, - сказала, строго нахмурившись, - не геройствуй. Тебе ещё к неврологу сегодня. Разрешит – хоть каждые пять минут бегай.

В ответ - улыбнулась. Я бегала уже. Не смогла сдержаться. Меня поймали, ругали, даже пообещали санкции. Я разревелась как дура и вот… идём теперь.

Крыльцо. Казалось бы, ерунда: три ступеньки, дверь, немного воздуха. Но для меня, в тот момент, это был выход в другой мир.

Когда дверь распахнулась, а в лицо ударил ветер, я улыбалась шире, смотря на слякоть. Крапал дождик – меленький-меленький. Не думаю, что когда-то прям любила такую погодку, но тогда, стоя в дверях между теплом коридора и капризной погодой на улице - счастью не было осязаемого предела.

Впереди - заснеженный двор, драные кусты, машина «скорой» с распухшими от реагента колёсами, и небо… плоское, серое, нависшее. Смотрела, не моргая.

Ветер подхватил прядь волос, встрепенулся и отпустил, понесясь дальше. А у меня…

Внезапно затылок загорелся жаром, а следом я увидела прочувствовала нечто такое, что точно было со мной… с той, другой: темнота, запах сырости и чего‑то приторно‑сладкого, горячее дыхание у самого уха, чужие пальцы, слишком крепкая хватка на запястье, музыка… голоса, мои попытки сделать шаг в сторону, привкус… привкус…

Вздрогнула испугавшись.

Сердце затарабанило, меня шатнуло в сторону. Резкий вдох. Медсестра тут же сильнее прижимает к себе:

- Осторожно, осторожно! Голова закружилась? Я же говорила, не больше паря минут!

- Всё нормально, - вру.

Женщина прищурилась, вгляделась в глаза и всё-таки потащила обратно. Светлана Игоревна – нормальная, ей мама приплачивает, чтобы та носилась со мной… вот она и носится.

Пошли обратно в палату, а уже там, оставшись в кровати, я поняла, что это воспоминание точно было со мной и оно не обдало - вгрызлось в мягкую плоть, раздирая. Где‑то в глубине, в мягком, розовом месиве, которое, когда‑то было моим прошлым, что‑то шевельнулось. Отчётливо поняла: если копнуть сильнее, оттуда поднимется не только боль, но и грязь. И тут же струсила, потому что не была готова увидеть правду. Что-то случилось… что-то определённо случилось.

Боже мой, меня же не держали в каком-нибудь рабстве? Скажите. Пожалуйста, нет… Я боюсь. Я не хочу.

Разговор с врачом случился на следующий день.

Мне попался хороший невролог. Спокойный, с лёгкой сединой на висках, тёплым взглядом ореховых глаз… Мне нравилось с ним видеться.

- И так, давайте разберёмся… Вы спрашивали, почему не помните, что с вами произошло. – киваю, а врач, поправив очки на переносице продолжает: - Формально это называется ретроградная амнезия после черепно‑мозговой травмы. Простым языком: мозг, получив удар и запись «обрубили».

- То есть, я - флешка, которую выдернули во время копирования? - спросила, пытаясь спрятать негодование за шуткой.

Доктор усмехнулся.

- Примерно. Всё, что было записано до определённого момента, могло повредиться. Иногда со временем эти файлы частично восстанавливаются. Иногда - нет. Но в вашем случае есть один нюанс.

Слово «нюанс» прозвучало тревожнее, чем любое «диагностическое заключение».

- Какой?

Он откинулся на спинку стула, переплёл пальцы в замок.

- Смотрите… У вас не только физический ушиб мозга. По совокупности признаков - реакциям, ночным пробуждениям, вашим паническим атакам… мы видим, что была и очень сильная психическая травма. Шок. Страх. Возможно… насилие.

Мир снова качнулся…

- Но вы же… вы же говорили, что ничего точно не знаете, - выдавливаю.

- Не знаем, - соглашается. - И, скорее всего, уже не узнаем. Но характер повреждений, заключение других врачей, то, как вас нашли… Всё это наводит на определённые мысли…

Сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.

- Почему я… ничего не помню? Ни их. Ни… - язык не повернулся сказать «его» или «это».

Доктор наклонился вперёд. Взгляд стал внимательнее.

- Потому что психика делает то, что мы сами никогда бы не осмелились сделать, - проговорил спокойно. - Представьте: вы стоите на берегу, а на вас несётся огромная, чёрная волна. Если она накроет вас целиком, вы можете утонуть. И тогда ваш мозг принимает решение: «Отрубить». Выключить свет. Не записывать. Убрать всё, что происходило, в тёмную комнату без дверей.

Он делает паузу, давая мне возможность представить. Я тут же вижу волну и маленькую, жалкую меня, которая стоит перед ней.

- Это так называемая диссоциативная защита, - продолжил. - Говоря грубо - ваше сознание «сбежало», оставив тело переживать всё это на автомате. И теперь, когда физическая опасность миновала, вы живёте дальше… но отделены от того, что было.

- То есть я… трусиха?

- Нет, - доктор покачал головой. - Вы выжившая, а это разные вещи.

Прекрасно, блин…

- Поверьте, - продолжает, - ломаться - это нормально. Ненормально - требовать от себя быть танком.

Отвернулась к окну. За мутным стеклом виднелся тот самый двор, где я вчера видела дождь. Сейчас там сухо как в пустыне. У меня тоже сухо… до скрежета.

- Как она… может вернуться? – спросила, глотая очередную волну паники. - Память. Вдруг однажды - бац, и всё… всплывёт?

Доктор пожимает плечами.

- Может и так, но скорее всего постепенно: запах, звук, фраза, лицо. Мы этого, к сожалению, не знаем.

- Не знаю, как с этим жить… - признаюсь, опуская глаза на сцепленные пальцы. – Как жить, не зная, что с тобой было? Я постоянно об этом думаю и ничего…

Он вздохнул и впервые за всё время отвёл взгляд.

- Поймите. жизнь – это не только то, что было. Это ещё и то, что будет. Ваш мозг дал вам шанс: начать с почти чистого листа. Без груза, который мог бы… - он на секунду запнулся, подбирая слово, - раздавить… например.

Внутри всё сжимается в маленькую точку.

Ох, доктор, меня уже давит…

- Запомните, важно одно: то, что с вами сделали - если сделали, - это не ваша вина. Ни при каких условиях. Как бы вы ни были одеты, что бы вы ни говорили, куда бы ни шли. Понимаете?

Кивнула, не уверенная, что понимаю. Мозг упрямо гнал картинки: лестница, чьи‑то шаги за спиной, смех, вкус сладости и горечи, хлопок двери, чья‑то рука на затылке, пустота. Мутные картинки…

Это было… но когда? Господи, когда?!

- Если когда‑нибудь вы захотите идти глубже - есть психотерапевты, специалисты по травме, - добавил доктор. - Но это - если вы готовы. Не потому, что «надо». Никто не имеет права заставить вас помнить.

Его слова легли во мне странным грузом: вроде бы облегчение, а вроде бы новая ответственность.

Не обязана помнить. Имею право не знать…

Классно… но куда, скажите, девать то, что «чувствует тело», когда кто‑то резко подходит сзади? Когда в фильме кто‑то хватает героиню за запястье? Когда в темноте за спиной скрипит пол?

- Спасибо.

- Если будет хуже - приходите не только на плановый приём, - кивнул он. - И…- на секунду его взгляд стал чуть мягче, почти отеческим, - вы уже проделали огромную работу. Вы - живы. Остальное - по шагам. Всё будет, не переживайте.

Вдох и рывок на поверхность.

Завязываю волосы в тугой хвост на затылке, смотря на всё те же полки справа от кровати.

Эти воспоминания имеют срок давности… У нас зима подходит к середине, скоро весна настанет, а я всё ещё копошусь на месте, как таракашка. Я боюсь вспоминать… хочу, но очень сильно боюсь. Голоса, лица, события… мне хватило последствий, вон до сих пор на таблетках, а это с учётом того, что моё восстановление прошло прекрасно – врачи говорят, что в рубашке родилась и побегу скоро.

Ну, не знаю… бегать не бегаю, но вот ходить – хожу.

Где‑то за спиной что-то щёлкает, вынуждая обернуться. Сердце дёргается, а взгляд напарывается на входящую в комнату маму.

Испугала…

Улыбаюсь. Она сегодня на домашнем: спортивные штаны, волосы забраны в низкий хвост.

- Идём, Анечка, - говорит, подходя ближе. - Блинчики готовы.

Глава 3

Холодно. Зубы бесперебойно стучат не первый час, воздух сгущается в лёгких, нос щиплет, изо рта валит белый пар.

Переминаюсь с ноги на ногу, то сжимая пальцы в карманах, то разжимая. Куртка совсем не греет. О чём я только думала, когда выбирала самую дешёвую! Хотя… я знаю о чём. В моменте, когда встал вопрос о покупке, я думала только о том, что все силы и бабки из матери вынула. Квартиры нормальной теперь нет, а я с голой задницей в вещах с её плеча.

Оказывается, когда съезжала в другой город поступать, всё с собой утащила. Утащила и пропала на год. Умница блин…

Верните меня на несколько лет назад и дайте трындюлей, пожалуйста!

Опускаю глаза на шаткий деревянный прилавок, который пристроили в углу городского рынка, между лотком с картошкой и металлическим стендом с дешёвыми игрушками. Передо мной - наши сокровища: аккуратные стопки вязаных шапок, шарфы, варежки - серые, синие, бежевые, кое-где вкрапления красного и зелёного - там, где у мамы разыгрывалась фантазия. Некоторые шапки с косами, другие - с простым резинчатым узором, по краю - ровные, идеальные петельки. Я знаю, сколько ночей она не спала, вывязывая каждую.

Она, не я. У меня… руки из одного места оказались. Хотя, мама говорила, что особенно я и не любила это занятия. Теперь понятно почему… Не получалось, вот и не любила. Я попробовала… упорно сидела, но делать красиво не получалось. То есть, связать я что-то могу, но продавать такое…

Наклоняюсь, поправить шапку, чтобы та лежала ровнее, и буквально чувствую исходящее от неё тепло. Ужасно хочется домой, но уйти отсюда раньше времени, кажется предательством. Прячу руки обратно в карма, продолжая переминаться на месте.

Я вышла вместо мамы. Моя мама работает техничкой в школе искусств и продаёт у рынка по договорённости самодельные головные уборы, а когда тепло, то мочалки. Жестковатые на самом деле… но люди берут, даже вот сейчас, не в сезон, спрашивают. Пожалела, что не взяла…

Мама выходит на работу к шести часам, чтобы в семь тридцать школа блестела, а позже возвращается к трём часам и сидит до семи. Платят не так уж и много, но она держится за неё, потому что это стабильный заработок, прошлую работу мама потеряла из-за меня… Нужен был уход и деньги. Мама ради меня пожертвовала всем.

Сегодня она встала затемно, села на кровати ссутулившись, упираясь локтями в матрас и посмотрела в пол я притворилась спящей, отчётливо видя, как ей тяжело просто собраться с духом, чтобы подняться. Но беда, как говорится, одна не приходит - заболела. Её дыхание давно уже звучит не как дыхание здорового человека: каждый вдох - скрип.

Довела мать…

Вчера, когда она завязывала платок перед работой, я стояла в коридоре и смотрела. Тёмные круги под глазами, рассеянный взгляд, осунувшееся лицо. Мама постарела пока меня вытягивала эти полгода.

Бедная моя мамочка…

Если бы я могла что-то существенно исправить – я бы так и сделала, не сомневайтесь. По факту, из той квартиры, что мне сняли в другом городе, я куда-то свалила через месяц… свалила и пропала с концами. Меня объявили в розыск, потом вроде бы нашли, но экспертиза показала, что это другая девушка… Мама искала, ходила по больницам, звонила в морги, и вот однажды она пришла и увидела меня: мгновенное узнавание, настоятельные просьбы перевести в другую больницу и несколько недель, которые она не отходила от меня, пока я не очнулась. А я отплатила ей вот таким вот… амёбным сосуществованием рядом. С меня же действительно ничего не взять, кроме анализов, за которые ещё и заплатить надо.

– Мам, не ходи. Ты же задыхаешься… Пусть другая выйдет. Отлежишься день-два.

– Какая «другая», дочка? – устало выдохнула. - Они и так ворчат… а если я ещё полежать решу, то совсем уволят. «Не справляется, увольняем». Нам это надо? Нет, Анечка. Всё хорошо будет. Мы с тобой и не то проходили…

Хмурюсь. Вот же упрямая какая.

- Я тогда на рынок выйду.

- Нет!

- Выйду, – настаиваю. – Мне уже всё можно!

Мама отводит глаза в сторону, но в этот раз, мы не спорим.

- Ну, может быть и неплохо… воздух свежий. Не бери много.

Киваю, но реакция в молоко– мама уходит, так и не посмотрев на меня. Сердце жжёт. Она там длиной шваброй машет несколько часов подряд, возяхаясь в холодной воде, а я ничего дельного не могу предложить. Сижу на её шее и ножки свесила.

Мы с ней вдвоём… рядом никого нет, а с учётом моей беспомощности, точнее частичной беспомощности, мне ещё дико страшно, что случится что-то ещё более ужасное. Если уж совсем честно, то выйти сюда, я рвалась ещё два месяца назад, потому что во мне сил вагон и книги… задолбали по самые не могу! Мама подсовывает читать, а мне совсем не хочется – до трясучки!

- Анечка, ты же так любила… я специально забрала книги с собой. Ты так их любила…

И Анечка брала и читала: «Тихий Дон», «Анна Каренина», «А завтра была война»… мама составляла какой-то свой, особо мучительный график и выдавала новую книженцию, сразу как я закончу предыдущую. Уж не знаю для чего, может врач посоветовал, чтобы я быстрее очухалась, но читала я много… постоянно! Складывалось ощущение, что меня этим наказывали.

Так что да, я сбежала! Не сразу, естественно, дебаты были неумолимы, но я победила.

Стою себе на рынке с чувством выполненного долга и торгую. Хоть какая-то помощь. А то не поступила (мама сказала, что выяснила это в институте, в который я собиралась), ввязалась в какое-то непонятное мероприятие (по всей видимости) и ещё тяну жилы из неё, как вампир. Нет, такое мне не подходит. Сейчас восстановлю здоровье по максимуму и найду стабильную работу. С мамой придётся поругаться, но игра стоит свеч: вечно сидеть в четырёх стенах и бояться, что со мной что-то случится, можно всю жизнь, а я, кажется, устала бояться.

Люди спешно проходят мимо шурша пакетами, кто-то бросает быстрый взгляд, кто-то даже не замечает, а есть и те, что боятся встретиться взглядами, готовы буквально отпрыгнуть, потому что им кажется, что я начну навязывать, как какая-то цыганка у вокзала.

– Почём? – спрашивает женщина в толстой норковой шапке, вытаскивая руку из дорогой кожаной перчатки, чтобы прощупать вязку.

– Шапки по семьсот, варежки по четыреста, шарфы по пятьсот, – отрабатываю заученную фразу, но голос дребезжит. Холодно, до ужаса.

Женщина морщит нос:

- Дорого. Вон там за углом дешевле.

- У нас качество.

- Да одинаково!

Да что ты…

Не отвечаю на наглость, хотя она заслуживает! Честное слово!

Стискиваю зубы. Дорого, конечно… в магазине любая шапка от тысячи стоит. Для них - «дорого», для нас - таблетки, очередной курс массажа, ЛФК, продукты, лишняя курица в доме, блин!

В итоге, поцокав, «норковая шапка», перекатываясь катится в сторону главных дверей рынка. Провожаю хмурым взглядом.

Господи, дай терпения, ну… пожалуйста!

К прилавку подходит старичок в поношенной куртке, переключая всё внимание на себя.

– Девочка, а это почём? – спрашивает, указывая на самые простые, серые варежки.

– Четыреста, – автоматически отвечаю, а потом вдруг добавляю: – Но, если вам… Могу дешевле…

Растягиваю улыбку, искреннее надеясь на покупку. Это рынок, блин, тут принято торговаться.

– Ох, глаза у тебя… усталые. Не по возрасту. – Вздыхает. – Ладно. Четыреста так четыреста, принесу своей бабке, пущай пользуется.

Быстренько оформляю покупку, прячу вырученные деньги в сумочку под курткой. Чем ближе деньги к телу, тем они сохраннее.

– Теплые? – спрашивает, вертя покупку в руках.

Да иди… идите вы уже к жене, дедуля…

– Мама вязала, – многозначительно произношу. – Очень тёплые.

– Мама, значит… Ну, ладно… пойду.

Он уходит, унося с собой кусочек маминой работы, а у меня в кармане шелестит очередная прибавка к маминой зарплате. Не знаю, может типа акции сделать, покупаешь один товар, второй со скидкой в десять процентов. Все любят скидки… может и мне попробовать?

Прячу нос в ворот куртки. Ступни давно онемели, несмотря на два слоя носков. Есть ощущение, что если я шевельну пальцами ног, они просто отвалятся, как ледышки. Притопываю на месте, стараясь разогнать кровь, но толку немного. Ветер поднимается, пролетает вдоль ряда прилавков, цепляет края брезента над головами продавцов.

Да что ж так холодно…

Поёживаюсь, засовываю руки подмышки на пару секунд, но в итоге так и не вытаскиваю. За соседним прилавком, тётка в цветастом платке, кому-то орёт через весь проход:

- Картошка по сорок! Морковка сладкая, как мёд! Мужчина, идёмте ко мне.

У меня - молча. Никаких зазываний, растяжек с ценами - только я и аккуратные стопки вязаных вещей. Впрочем, громко кричать я и не смогла бы - голоса такого нет, и стыдно мне… Есть хочется, но всё равно стыдно.

И пока я мучаюсь между «надо» и «не стоит», жизнь кипит: кто-то громко смеётся, кто-то ругается из-за неверной сдачи. Где-то там - резкий, металлический скрежет. На него реагирую, выныривая из самобичевания, и вздрагиваю. Потом, конечно, ругаю себя - это всего-то лишь дверь хлопнула… но в моменте пугаюсь не на шутку.

Активнее переминаюсь с ноги на ногу. Хочется спрятаться куда-нибудь в тепло, свернуться калачиком и не думать ни о рынке, ни о счётах, ни о проблемах. Но вместо этого бесконечно вглядываюсь в часы. Сейчас рабочий день закончится и все пойдут по домам мимо рынка… Каждая проданная пара варежек - отсечённый кусочек страха: меньше переживаний, как мы дотянем до конца месяца.

Ёжусь от порыва ветра, а мимо проходит женщина с ребёнком, мальчишкой лет пяти. Он останавливается, залипает взглядом на варежках с маленькими ушками – это мама вчера сделал сделала. Мальчик тянет руку, трогает бежевые «ушки» и смотрит на свою маму снизу вверх - взгляд умоляющий, ясный, как стекляшка.

– Нет, – отрезает, даже не глянув сторону импровизированного прилавка из дощечек. – У тебя и так две пары есть.

Блин… могла бы и купить.

Он опускает глаза, отнимает руку, но мать берёт за воротник и подталкивает идти вперёд вопреки бунту. Мальчик плачет, мать прикрикивает и на этом всё заканчивается. Смотрю им вслед, чувствуя, как внутри осадком… даже не так – камнями там.

Ужасно это…

В какой-то момент перестаю чувствовать лицо: щёки одеревенели, нос отморозился настолько, что вовсе не подаёт признаков жизни. Сжимаю челюсти, втягивая носом ледяной воздух и думаю только о том, чтобы продать ещё хоть что-то. Заработок – мизер. У мамы лучше получается.

- Привет…

Поднимаю голову, заторможенно моргая - ресницы склеились от мороза и тоже вышли из чата. Передо мной женщина в тёмно‑синем пуховике, с меховой опушкой на капюшоне. Щёки красные, глаза прищуренные и они же щедро подведены карандашом. В руках пакет с логотипом известного семейного магазина.

- Здравствуйте. Что-то приглянулось? – тяну улыбку из последних сил.

Надеюсь, всё смотрится мило…

Женщина чуть вскидывает бровь, смотрит на меня внимательнее, голову наклоняет вбок. Мне под таким обстрелом неуютно становится.

- Не узнаёшь меня?

Вот это уже… здрасти.

Вглядываюсь - светлые волосы, отросшие корни, морщинка между бровями, губы с яркой помадой, не по‑зимнему... И… ничего. Пусто. Память молчит.

- Простите… нет, - говорю и чувствую, как внутри что‑то болезненно дёргается. Стыдно…

Незнакомка скривила губы. И непонятно, усмешка это или раздражение.

- Ну, хорошо. Пока тогда, - бросает с усмешкой и тут же разворачивается чтобы уйти.

- Всего доброго…

Её запах - смесь сладких духов и табака. И я совершенно точно не знаю эту женщину. Перепутала, наверное, она что-то…

Стою, мёрзну. Пальцы в перчатках уже давно не гнутся - внутри вместо костей вставили лёд. Почти ничего не покупают. После той незнакомки. пару раз ещё подошли, подержали, покрутили, спросили цену, поморщились и ушли. Одна бабулька сторговала варежки на полцены, и я отдала - потому что всё равно лучше так, чем не продать совсем.

Это катастрофа…

Мне бы выйти на работу… на какую-нибудь! Документы восстановили, но мама упёрлась и не хочет пускать. Слёзы, причитания… Она говорит, что думала о моей смерти чаще, чем о чём бы то ни было, и всё на этом. Вот так большая девочка Аня и не работает, хотя могла бы, - денег точно бы стало больше.

Слева кто-то громко чавкает семечками, сплёвывая шелуху прямо на снег. Справа мужик ругается на весь рынок из-за ящика гнилых томатов… романтика. Ветер гуляет между рядами, как у себя дома, залезая под воротник, проходясь наждачкой по коже. Я не первый раз здесь - приходила с мамой не раз, но всё равно не могу прочувствовать всеобщий вайб. Единственное, что вписывается в атмосферу, - мой кнопочный телефон из прошлой эпохи. У мамы, кстати, такой же. Круглая, уродская Motorola! Как только заработаю, обязательно поменяю на что-то приличное. Этот лишний раз вытаскивать не хочется из кармана.

Начинаю откровенно пританцовывать, активно дуя на руки, когда слышу до оскомины знакомое:

- Анночка!

Передёргивает. Оборачиваюсь - и, конечно, это он. Наш «добрый дядя»… Он тут не просто продавец, а что‑то вроде местного главного. Зовут, кажется, Армен или Арман - я так до конца и не поняла. У него такой акцент сильный что приходится присушиваться к каждому слову, но даже тогда не факт, что понятно. Так вот, мужик он пузатый, невысокий, в неизменно чёрной пуховке, натянутой на живот так, что молния вот‑вот лопнет. Красные щеки, усы, на пальце увесистый перстень. Когда он гарцует по ряду, продавцы улыбаются шире и все-все с ним здороваются. Я тоже… если попадала на то время, когда он приезжал.

- Анно-очка, ти што, опять без тёпла шапка стоишь?! – журит, прикидываясь то ли добряком, то ли папочкой, я не понимаю… - Простынешь, простынешь, кто мне тогда торговать будэт? Э-э-э-эх, красавэца.

Смеётся, хватаясь за живот.

М-м-м.. юмор за двести подъехал.

Подходит ближе, а до меня долетает запах… табак, какие-то специи и ещё что-то совсем мне чуждое. Не отшатываюсь только из-за того, что благодаря этому человеку нас сюда пускают. Если бы не он… проблем было бы по самую макушку.

- Смотри, красная вся, - тянется к моему лицу, хочет, видимо, щёку потрогать. Я делаю полшага назад, совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы он понял. - Эй, ты чё, я ж как папа тебе… - слащаво растягивает.

От этого «как папа» меня передёргивает сильнее.

- Извините, просто подмёрзла с непривычки. Торговли особо нет.

Чмокает языком, качает головой и улыбается… до бесячего широко и радостно.

- Ничего красавэца, пойдёт, - говорит и облокачивается о хлипкий прилавок всем весом.

Прекрасно… если под его тушкой он проломится. Я даже собрать ничего не смогу.

- Ты не бойсь, Анночка. Я за тебя отвечаю. Моя девочка всегда под защита.

Меня сейчас стошнит.

- Спасибо, - выдыхаю, пряча нос глубже в воротник, мечтая чтобы он пошёл дальше по своим великим делам… обхаживать там территорию или ещё чего-то такого! Да куда там…

Мужик открыто меня разглядывает, а я вижу, как несколько торговок закатывают глаза, некоторые и вовсе глумятся. От этого становится ещё противнее. Губы рядом стоящего растягиваются во что-то, что он сам, наверное, считает обаятельной улыбкой.

- Ти если што нужный тебе… говори. Я помогу. Деньги надо, вещь, телефон… квартиру поменять потом, мало ли, - подмигивает. - У меня друзья есть. Связи. Ти девка умный, красивый. Умный девкам тяжело, надо, чтоб мужик рядом был правильный.

Опускаю взгляд в вязанные варежки. Вглядываюсь в аккуратные петли, откровенно пряча глаза и желание сказать, что я на самом деле про всё это думаю.

- А, спасибо

- Кто вам помогает? - вдруг настораживается, голос чуть грубеет. - Эти… из соцзащита? Ха! Они только бумажка писать могут. А я по‑настоящему помогаю.

Наклоняется ко мне ближе. Я чувствую его дыхание на щеке, и я не знаю, как продолжаю стоять на месте. Честное слово не знаю!

- Ти ж понимаешь, - говорит вполголоса. - Нету ничаво просто так. Жизнь тяжёлый. Ти молчишь, глаза прячешь, а я вижу – ти красивый и молодой. Я таким девкам дорогу даю… кто ценит.

Слова расползаются липкой плёнкой. Отчаянно делаю вид, что не понимаю намёка.

Такая ты… При матери даже не рискнул, только зыркал, а сейчас хвост распушил… прибежал, блин.

- Широкой души вы человек…

Он громко смеётся, так словно мы обменялись невинными шутками.

Ага, конечно…

- Работай, работай, - хлопает ладонью по прилавку, отчего варежки подпрыгивают. - Я рядом буду. Если холодно - зайди ко мне в будочка, там тепло, чай горячий. Можешь погреться, посидеть. Не стесняйся.

«В будочка»… маленький вагончик‑киоск, металлические стены, обогреватель, пахнет дымом и пылью… В этой будочке он бухает и развлекается по вечерам. Я же слышу, что тут болтают, когда скучно становится. Мама игнорирует, а я всё прекрасно слышала!

- Спасибо.

Мужик ещё раз проводит по мне взглядом - сверху вниз, не стесняясь! Но, налюбовавшись, сваливает к соседям по ряду, кому‑то, что‑то громко объясняя по телефону, подпудривая речь «ти», «шо», «давай-давай».

Я стараюсь держаться от него подальше. На рынке в целом нормально, даже почти нравится: крики, запахи, человеческий поток. Но не он. Это типа первая попытка контакта… явного контакта. Всё я прекрасно понимаю, но чесать к нему в будку и развлекать его, чтобы он там мне не пообещал – нет. Противно мне! Мерзко.

Мороз вцепился намертво. Перестаю чувствовать кончики пальцев, в висках глухо стучит, в животе пусто, как в чужой квартире без мебели. Иногда урчит так громко, что я оглядываюсь - вдруг кто услышал. К шести часам считаю выручку: мизер - как будто и не стояла.

Что делать дальше и как быть - хрен его знает. Мне девятнадцать, живу в маленькой, забитой хламом квартире с матерью, и мы еле‑еле сводим концы с концами. У меня в паспорте возраст взрослого человека, а внутри - ощущение, что меня просто выкинули в жизнь без инструкции. Ещё и поползновения со стороны всяких тут… власть имущих. Фу.

Солнце давно скрылось за горизонтом, народ перестал валить косяком, и продавцы один за другим начинают собирать товар, затягивать брезент, выдёргивать таблички с ценами. Я жду пока до последнего - вдруг кто-то всё-таки купит ещё одну шапку? Но в итоге мёрзну зря. Никто…

Складываю вязанные вещи в большую сумку‑авоську. Я не так много взяла, но хотелось продать хотя бы половину…

Хозяин машет мне рукой издалека:

- Анночка! Завтра при-и-идёшь, да?

- Приду, - неохотно киваю.

Врать всё равно не имеет смысла. Приду, куда мне ещё?

Спускаюсь с рынка по скользкой, укатанной лестнице, где под ногами месиво из снега, грязи и чьих‑то окурков. В лицо тут же бьёт ещё более резкий ветер - на рынке хоть ряды немного прикрывали. Сумка тянет вниз, ремень режет плечо, ступни скользят, но сдерживаюсь, чтобы не поскользнуться - если сейчас грохнусь… вся реабилитация может пойти под хвост оленю…

Плетусь домой как на казнь. Мама последний час не звонила и от этого становится тревожно. Вдруг что-то случилось?

Желудок сжался до размеров кулака и периодически ноет, а голова ему подпевает. Не знаю, что там было до всего этого, но есть ощущение, что кто-то меня наказывает, потому что дальше так жить невозможно. Я просто не выдержу стоять так каждый день и нести домой копейки. Решено, поговорю с мамой, найду слова и раз уж не учусь, хоть на работу выйду, а дальше посмотрим.

Глава 4

Сегодняшний день сплошь из сюрпризов, к которым, если откровенно, я совсем не была готова.

Не успела толком встать на своё место, как меня уже «повысили». Больше никакого угла между картошкой и игрушками. Меня с моими благородными варежками переселили внутрь рынка, в тёплую часть. Естественно, не в самый центр – не дождёшься, – но всё-таки выделили уютное местечко в проходе, прямо напротив стойки с кучей разноцветных пакетиков.

Теперь я нахожусь в какофонии ароматов: сырое мясо, кровь, специи, пережаренный жирок, какие-то духи… Всё это собирается воедино в носу, и хочется либо чихнуть, либо просто бежать куда глаза глядят. Но! Жаловаться не буду, потому что тут тепло, и это главное. Самое, блин, главное! Можно хоть до закрытия топтаться.

И вот я, только-только успев ровненько разложить свой товарчик, который притащила аж в двух пакетах - всё-таки выходной, - понимаю, что рядом появляется первый покупатель. Женщина. В руках сумка, на лице усталость. Но глаза смотрят очень внимательно. На меня. На стол. Опять на меня.

- Это всё ваше? - спрашивает без предисловий.

Вопросик, однако…

– М‑м… да, – отвечаю и зачем-то поясняю. – В смысле… мамино.

Женщина кивает, придирчиво разглядывая рядочки. Она на товар, а я на неё смотрю. И не торможу, когда берёт одну шапку, за тем вторую: щупает, растягивает, смотрит на швы, проводит пальцами по петлям.

Ну… такое себе, но ладно. Клиент типа всегда прав. Надеюсь, она купит, а не просто так все полапает… тактильная не в меру, блин.

- Тёплые, - кивает сама себе. - Довольно аккуратно. Варежки ваши?

- Да.

Их тоже – повертели, погладили, потянули.

- Возьму. Сколько с меня? Посчитайте.

И тут я подвисла, смотря за тем, как она нырнула в сумку за кошельком.

- Простите… что именно возьмёте?

- Всё.

Прокашливаюсь.

Вот это да… тут тысяч на пятнадцать, наверное…

- Всё-всё? – уточняю.

Женщина вздыхает, смотрит на меня как на идиотку и всё-таки решает объяснить:

- Я соцработник. У меня подопечных много. Старики в основном, есть парочка семей с детьми. Деньги выделили на сезонные вещи, а купить толком нечего - везде либо дорого, либо ерунда. А тут… - обводит товар рукой. - всё что нужно и сразу. Считайте, девушка.

Ни финты себе…

Начинаю торопливо считать, разом забыв, что и сколько стоит. Цифры из головы в раз выскользнули, когда мозг ошпарила мысль, что это всё сейчас возьмут и купят.

– Мне много нужно. Желательно всё. Может у вас ещё есть?

– Всё? – отрываю глаза от шарфа, смотря на покупательницу в полнейшем неверии: – Прямо… всё?

– Всё, – спокойно повторяет. – У вас ещё есть?

- Да.

- Отлично, по десять штук каждого наименования найдётся? Или сколько у вас?

Растерянно моргаю, не веря в собственное счастье.

- Возможно, нужно посчитать. – а потом вспоминаю, что есть, но не тут. Блин. Быстренького говорю: - На складе. Тут нет. Завтра сможем.

Поджимает губы, а я уже жалею, что сказала так резко… Если сейчас эта крупная рыбка с крючка слетит, то долго жалеть придётся.

- Ладно, - машет рукой. - Тогда с этими пока. Вы считайте, мне идти надо.

Киваю и быстренько умножаю, укладывая стопочками. Губы то и дело пытаются разъехаться в улыбке, но я упрямо торможу. По факту хочется на месте попрыгать и даже станцевать!

Это же надо было! А я ещё вставать утром не хотела… Блин, знала бы, все сюда потащила. Чёрт.

- У нас ещё платки есть, - говорю, как бы между делом, вспоминая, где видела этот пакет с платками дома.

- Нет пока, - с лёту отрезает и я было замолкаю, делая свою работу, но покупательница так же в воздухе переобувается обратно: - Или знаете… я до завтра подумаю. Принесите, посмотрим.

- Хорошо.

- Приносите, - благосклонно кивает. - Если что, и их возьму.

Проверяю, передаю, называю сумму, получаю деньги и тут же пересчитываю, разглядывая купюры на просвет. Я не дура, знаю, что могут и так нагреть с деньгами. Верить сейчас никому нельзя. То звонить начинают, то коды спрашивать - как с маленькими детьми с нами. Ну, написано же: «не говорить код», нет, всё равно все его выдают… так что – смотрю внимательнее. Потом мне её не найти, если вдруг что. За угол свернёт и на этом история закончится.

В общем, всё принимаю, желаю хорошего дня и удовлетворённо улыбаюсь, провожая взглядом щедрую покупательницу до дверей. А сама…

Офигеть! Только пришла, а уже всё продала!

Встречаюсь с торговкой пакетами и улыбаюсь.

- Продала что-ли всё?

- Ага.

Улыбается в ответ.

- Ну беги тогда, фартовая.

Смеюсь. Вот это я да…

После этого рынок кажется уже не таким страшным. Совсем не страшным, если уж честно. Собираю импровизированную стойку, убираю на место и иду в поликлинику.

Это уже совсем другой мир: зелёные стены, скамейки с облупленной краской, запах хлорки вперемешку с лекарствами и чем‑то неопределённым, но точно больничным. Люди не торгуются и не ругаются из‑за перетягивания клиентуры… тут хуже. Только попробуй без записи зайти или в своё время – конечно, ага. Записался, не записался - всё равно очередь сидишь.

Сижу, сжимая в руках очередные анализы. На них ушло кучу денег и судя по показателям, там не всё плохо, как минимум не так зашкаливает относительно верхних границ. Я не врач, но там написано и сравнить не так сложно.

Когда наконец-то доходит моя очередь, юркаю между ещё одной «просто спросить» в открывшуюся дверь и захлопываю её прямо перед носом оборзевшей дамочки.

Пошла она… я за два часа таких штук шесть видела и все только время оттянули.

Широко улыбаюсь, скользя взглядом по кабинету. Он обычный: стол, стул, стеллаж с папками, монитор... Врач смотрит на карточку, потом на меня.

- Лаврентьева?

- Ага.

- Присаживайтесь.

Сажусь, аккуратно пододвигаю анализы и молча жду, когда доктор изучит материал. Эльдар Эммануилович листает мою карту, что-то хмуро бормочет, чиркает ручкой на полях.

– Так… черепно‑мозговая травмы, ушиб, ретроградная амнезия.

Он перечисляет для себя, но мне всё равно неприятно. Слушать это неприятно!

Я и так знаю, что там, зачем повторяться?

- Так… вы знаете, да? – поднимает на меня глаза. - Память может не вернуться и надо быть к этому готовой?

Эх… надо было дождаться, когда мой врач вернётся из отпуска.

«Будьте к этому готовы» звучит особенно забавно, если учесть, что я вообще ни к чему не готова.

Интересно, как к этому готовиться? Купить ежедневник и писать: «Дорогой дневник, сегодня я снова не вспомнила, кто я такая. Всё по плану»?

Врач не ждёт от меня философских откликов, он продолжает объяснять: какие участки мозга, какие последствия, что возможно, что маловероятно. Я ловлю отдельные слова, а между ними…между ними пласт собственного отчаяния. И его, ой как много.

Закончив консультацию, Эльдар Эммануилович протягивает мне рецепт. Очередной, блин, рецепт!

- Здесь новые препараты, - говорит чуть мягче. - По вашей программе это всё идёт бесплатно.

Поднимаю глаза.

- Бесплатно? - переспрашиваю, не веря услышать тут такое слово.

- Да, - врач кивает. – Положено так. Не переживайте, с вас ничего не возьмут.

Сегодня точно какой‑то неправильный день… Я клянусь.

Есть ощущение, что ещё немного и я проснусь, а всего этого – нет и никогда не было. Какие-то прям чудеса в нашем «королевстве».

Выхожу из кабинета на ватных ногах, смотря на размашистый почерк, в котором из понятного – ничего. Продираюсь через очередь у кабинета, спускаюсь на первый этаж и понимаю, что «фарт» как сказала моя соседка по торговому ряду – закончился. У аптеки на территории поликлиники очередь, а фармацевта нет.

Блин.

Понуро стою в очереди ещё минут тридцать, сначала негодуя вместе со всеми, а потом просто смиряюсь. Хочешь бесплатные таблеточки – стой и жди.

Поликлинику покидаю в темноте, солнце уже давно убежало за горизонт, а на остановках образовались очереди. Я хожу в центр и до него приходится ехать на двух транспортах, так что… до дома добираюсь ещё через пару часов – голодная, уставшая и злая. Ненавижу час-пик.

Мороз щиплет щёки, вынуждая засунуть нос поглубже в ворот куртки. Таблетки шуршат в пакете, под ногами снежная каша, а головой я уже давно в тёплых тапочках.

Доктор откровенно удивил, помимо рецепта, дали бумажку - освобождение от работы. С печатью, подписью и настоятельной рекомендацией «больше отдыхать». Это смешно.

Какая работа? Какой отдых? От чего отдыхать - от отсутствия работы или от того, что я просто существую рядом с матерью и иногда выхожу на рынок подработать? Артисты, блин.

Иду вдоль тротуара, активно дыша ртом.

Может быть купить себе куртку теплее или свитер… Чёрт. Стыдно мне. Сама на неё указала, сама напялила, а теперь ходить не могу. Наверное, куплю свитер с двойным горлом.

Погружаюсь в мысли, утыкаюсь взглядом в свои ботинки. Машины жужжат на дороге, люди спешат, кто‑то смеётся, кто‑то ругается. Обычный вечер. Совершенно обыкновенный. Сворачиваю в арку, чуть-чуть замедляюсь и практически выхожу на свет, когда за спиной слышу:

– Девушка, извините, вы уронили…

Вздрагиваю, испуганно разворачиваясь назад.

Там парень. Высокий… примерно на голову выше меня с тёмными… очень глубокими карими глазами, которые намертво врезаются в мои голубые. Что-то внутри дёргается повторно, как-то болезненно, почти опаляющее.

Тёмная куртка, джинсы… на вид лет двадцать пять, может, чуть старше. Мои глаза сползают ниже, на левое плечо, а после снова возвращаются к глазам. Красивые глаза, какие-то… какие-то…

Господи, я не знаю какие. Да я и его не знаю!

Пауза затягивается, он смотрит на меня с улыбкой, но в глазах - настороженность, и эта настороженность отражается во мне волной беспокойства, и симпатичный парень с правильными чертами лица и развитым плечевым поясом уже не кажется таким уж классным.

Отступаю на шаг назад.

- Вы что-то хотели? – хочу казаться уверенной, но голос… дрожит голос.

На секунду он отводит взгляд, словно… Чёрт я не знаю, но мне показалось, что это было разочарование.

Странный какой-то. Пьяный что-ли?

Ещё шаг назад. Незнакомец замечает бегство, натягивает широкую, очуметь какую располагающую улыбку и протягивает платок, со словами:

- Вы обронили.

Смотрю… сначала на клетчатый платок, потом на него.

- Не мой.

Хмурится и тут же выдаёт:

- Не ваш?

- Точно, - подтверждаю. - У меня… - машинально хлопаю по карманам. - У меня платков вообще нет. Так что… это чей-то «не мой».

И тут происходит вовсе невообразимое. Непонятный парень вздыхает, смущённо… или, Господи, что там за эмоции-то непонятные! В общем, он вздыхает, чему-то усмехается и виновато произносит:

- Простите… не ваш, вы правы. Мне… пришлось пойти на маленькую хитрость.

Приподнимаю брови.

Это что ещё за шарады?!

Незнакомец продолжает:

- Не знал, как подойти, чтобы не напугать.

Внутри что‑то напрягается, как кошка, выгибающая спину. Мы в потёмках, народа вокруг никого… он здоровый и незнакомый.

- Зачем? - спрашиваю, уже не так мягко.

Он чуть улыбается - не нагло, не по-дурацки, а просто как человек, который и сам понимает, что ситуация вышла странной. Улыбка тёплая, открытая, та самая, которую обычно называют обаятельной. И это действительно так. Он – симпатичный, мне такие нравятся… я точно это знаю. Но опять же… потёмки, вечер… всё вот это.

- Видел вас… раньше. Пару раз. Здесь, недалеко. Постеснялся подойти, а сейчас решил. Неудачно вышло, да?

У незнакомца классный низкий, очень мужской голос. Мурашки ползут – вот такой. Хорошо, что сейчас темно и не так заметно, как кровь приливает к щекам. Стискиваю ручки пакета с таблетками.

Только не говорите, что это Вронский… потому что у меня есть сомнения.

Они там тоже: в его взгляде – внимание через край… а у неё поверхностный сотряс… Господи, если это явление в общем можно так назвать, потому что, что там мозг выключился, что тут, со мной. Ну и да, чем закончилась та история мы все знаем, так-то…

Что-то мне не хочется ничего в этом духе, если уж совсем честно.

- Я… на улицах не знакомлюсь, - выдыхаю.

Парень сокрушённо склоняет голову, якобы признавая поражение. Якобы, потому что я точно чувствую, что он не согласен.

- Простите…

- Пойду, – ставлю точку, делая шаг назад. - Мне… домой надо. Всего доброго.

И пока он не предпринял попытку пойти за мной (а то мало ли что у него в голове), ухожу. Стараюсь не выдать паники, но сама прислушиваюсь к шорохам: если пойдёт следом - побегу, и плевать, как это будет выглядеть.

Шаги гулко отдаются в тишине двора, сердце стучит в горле, пальцы онемели от того, с какой силой сжимаю их. Не оглядываюсь, хотя затылок просто свербит от желания посмотреть, стоит ли он там ещё.

- Может, номер? – доносится.

- А может, нет! - выкрикиваю, не посчитав нужным повернуться.

Голос звучит громче, чем я рассчитывала, отскакивает от стен и теряется где-то на подступах к арке. Через пару шагов мне становится неловко. Кажется… перегнула. С другой стороны… ну а как? О чём он думал, догоняя незнакомую девушку в темнотище?!

Спокойно, насколько это в общем возможно, подношу ключ к замку домофона, очень гордо вздёрнув подбородок, вхожу внутрь и, как только дверь за мной хлопает, несусь наверх как ненормальная. Сердце дробью по рёбрам, пульс зашкалил, а голова… о-о-о, там не гул - там гудок паровоза!

Быстренько открываю дверь, юркаю, как мышка, в едва открывшуюся щель и тут же закрываюсь на замок. Да что там замок - цепочку защёлкиваю, мало ли что. Вжимаюсь спиной в дверь, стою так какое-то время просто слушая, что происходит в подъезде. Никто не бежит, не орёт и в общем, спокойно.

Медленно оседаю вниз. Ключи всё ещё болтаются в замке, а я уже сидя на полу, понимаю: накрутила себя на ровном месте. Вообще. Нулевая ситуация, но внутри - хор из оперных истеричек.

Выдыхаю.

Ну что это было? Парень просто… познакомиться хотел. Просто. Подошёл, сказал пару фраз, улыбнулся… А я? Я… устроила забег на выживание по лестнице, как будто за мной маньяк с бензопилой, а не человек с нормальными манерами решил пообщаться.

Выкабениваться начала, изображать из себя страшно занятую и недоступную. Стыдно как-то…

Откидываюсь назад, закрывая глаза. Сердце начинает успокаиваться, а мозг наконец-то работать!

Вот же тревожница, блин!

Чем спокойнее мне становится, тем нелепее вся сцена смотрится. Это даже… как-то смешно. Такое тупое, неимоверно глупое «смешно».

Я же только сейчас детали припоминаю тогда, в моменте… ничего. А сейчас… Тёмная куртка, кажется, тёмно-синяя. Волосы… чёрные? Или нет… скорее тёмно-тёмно русые. Никаких шрамов, диких глаз, ничего такого. И улыбка. Не хищная, не гадкая - нормальная человеческая улыбка. А я от этой улыбки - в панике наверх. Браво. Аплодисменты мне стоя.

Надеюсь, он там не решил, что я сумасшедшая какая-то…

Конечно решил. А что ему ещё решать? Девушка, с которой попытался заговорить, сначала обмирает, потом краснеет, следом включается режим «бег спасает жизнь» и исчезает за дверью, как в плохой комедии.

Становится так стыдно, что я прикрываю лицо руками. Ладони тёплые, щёки горячие. Ну класс.

Я начинаю перебирать в голове каждый его жест:

Он же не подходил слишком близко. Не хватал меня за руку. Не блокировал выход. Просто позвал… А я услышала у себя в голове тревожную сирену: «Беги! Беги, дурочка, БЕГИ».

Сижу на полу, прислонившись спиной к двери, и постепенно понимаю, что самое страшное уже не снаружи - оно всё внутри. Не он. Мои мысли. Моё вечное «а вдруг», «а если», «а что, если всё пойдёт не так».

Я всегда такая была? Жесть… как с таким жить?

Поднимаюсь с пола, выдёргиваю ключ из замка и вдруг понимаю, что дома… как-то слишком тихо.

Разуваюсь, стаскиваю дурацкую куртку, которую курткой назвать язык не поворачивается. Вешаю на крючок и кричу:

– Ма? – зову. – Я вернулась…

В ответ – тишина. Никакого шуршания, возни и в общем жизни. Выглядываю на кухню – темно… Странно, мне показалось – свет был.

Иду на кухню.

Ладно, сейчас телефон заряжу и позвоню, а-то этот старичок от мороза помирает раньше, чем я успеваю хоть кому-то позвонить.

Но как только щелкаю выключатель, вижу на столе накрытую крышкой тарелку и листочек, прижатый керамической сахарницей. Сердце делает кувырок. Тянусь к бумажке, пальцы становятся деревянными. Что-то во мне снова истошно дёргается.

Разворачиваю и вижу мамин почерк, которым написано:

«Девочка моя, я уехала к тёте Ларисе. Ей нужна помощь. Не грусти без меня. Обещаю, через три недели буду. У меня поезд в семь вечера. Я тебе приготовила пирожные - скушай.»

И приписка:

«Мама тебя любит.»

Смотрю на строчки и ничего не понимаю. Совсем. Что за прикол?

«Через три недели». «Тётя Лариса».

Какая такая ещё тётя Лариса?!

- Господи…

Сердце начинает биться чаще и как‑то нервно. Я провожу пальцем по строчке «поезд в семь вечера», как будто от этого что‑то изменится, и листок не исчезнет.

Тянусь за телефоном. Набираю мамин номер. Пальцы дрожат, но всё равно нажимают, давно знакомая комбинация сама выстраивается.

Приложила к уху.

Тишина.

Даже гудков нет. Ни одного. Как будто я звоню в пустоту. Как будто номер есть, а человека - уже нет.

Медленно опускаю руку. Телефон тускло мигает экраном, пакет с таблетками шуршит в другой руке.

«Тётя Лариса…» – прокручиваю в голове. – «Кто это вообще такая?»

Сестра? У мамы сестры нет… я знаю только про двух братьев, с которыми мама не в контакте. Хмурюсь, пытаясь вспомнить хотя бы какую-то Ларису.

Сажусь на стул – тот скрипеть начинает как не в себя. Раздражает, блин! Смотрю на записку, потом на пирожные под крышкой. Внутри начинает сводить судорогой. У меня сейчас только один вопрос:

В полицию или в аптеку - за успокоительными?

Кладу записку на стол, беру в руки одно пирожное. Мягкое-мягкое… Откусываю. М-м-м… вкусно. Не знаю любила ли я эклеры раньше, но сейчас очень нравится. Жую.

Тишина в квартире давит на голову, вызывая очередной гул. Неприятно, но ещё терпимо. Врач сказал, что может болеть – это нормально…

Доктор, а вот нормально, если мне оставили пирожные, как ребёнку, которого реально можно отвлечь пирожными.

Смешно, честное слово.

Скольжу взглядом по телефону, записке и тарелке. Если я сейчас встану и пойду в полицию - что я им скажу? «Здравствуйте, у меня мама уехала к тёте, которую я не помню, потому что у меня дыра в голове, можете, пожалуйста, что‑нибудь с этим сделать?» Они меня тогда в обезьянник и оформят сразу – в план, так сказать… или как у них это происходит, не знаю.

А если я просто сяду и буду ждать три недели? Вдруг она действительно через три недели приедет, живая, невредимая, с усталыми глазами и сумкой, полной каких‑нибудь «подарков от Ларисы»?

Да и в общем! Что это за прикол? Нельзя было позвонить или написать сообщение?! Что за срочность?

Смотрю на часы. Поезд в семь. В записке - «уехала». Значит, уже. Поздно метаться по вокзалам и изображать из себя сыщика.

Мама, ну ё-моё!

Тяжело выдыхаю и беру в руки телефон. Открываю панель набора номера и пытаюсь вспомнить хоть один, кроме маминого… Зажмуриваюсь с силой и вдруг вспоминаю другое… тёплые руки на запястьях, хриплый голос и моё желание быть ближе… стон, шёпот, толчок…

Резко подскакиваю со стула, опрокидывая его на пол.

Так… это что ещё за эротический экскурс в прошлое?!

Пирожные смотрят на меня, я на них – никто ничего не понимает.

Приплыли, блин.

Глава 5

Григорий

Дым обжигает горло, затягиваюсь ещё раз до горячи на языке. Никотин поступает в кровь без задержек, костяшки пальцев похрустывают, а за стеклом чужая, обшарпанная улица.

Взгляд скользит по ничем не примечательному закутку между панелькой и маленьким магазинчиком, у которого столпилось несколько алкашей. Перекошенные балконы, припаркованные вплотную машины, грязно‑серый, пережёванный снег, арки, облупленные стены. Люди идут по своим делам, обтекая чёрный внедорожник, никак не обращая на него внимания. В салоне фоном играет музыка - что‑то из старого, классического. Пальцы сжимают фильтр сильнее, практически ломая, потому что там, вдалеке, я вижу её.

Силуэт девушки приближается с каждым шагом. Походка, манера держаться… волосы из-под капюшона. Узнавание стопроцентное - Яна. Снег садится на её плечи, тает тёмными пятнами. В руке болтается пакет, бьётся о бедро в такт движений. Она не останавливается, не смотрит по сторонам, не ищет взглядом машину. Идёт по тротуару, полностью погружённая в собственные мысли, в свою, блять вселенную.

Нашему сыну год, и больше половины этой жизни он провёл, не видя тебя. Ян…

Сигарета зависает у губ. Не затягиваюсь - смотрю. В груди сжимается - болезненно, остро, на грани.

Больше не нужно: не слов, не признаний. Я знаю всё до секунды. До того, как она ударилась головой, переломала рёбра и получила сотрясение. Знаю - и до сих пор с трудом верю, что она вообще выжила.

Слава, сука… Ты же сидел со мной за одним столом, я столько лет думал, что знаю тебя, даже в какой-то степени оправдывал попытки мести… И ты, столько лет считавшийся моим другом нашёл лучший способ «наказать» - выкрал мою жену и продал в рабство. Грёбаный, обиженный придурок.

Это не метафора. Настоящее рабство: клиенты, закрытые вечеринки, отдельные прайсы за «свежесть» и «характер». «Друг» выбрал ударить по самому уязвимому месту – семье. До сына не добрался… выманил её.

Я помню, как под подошвой хрустело стекло, как навстречу выскочила перепуганная до смерти Юля с Егором на руках, помню, как смотрел видеозапись с камеры в коридоре, и чувство сковывающего льда в грудной клетке – до сих пор как наяву.

Зачем ты вышла… нужно было остаться. Я же просил.

Они перебили охрану – всю, до единого, а мою жену протащили по узкому входу, прямиков в ад.

Простая схема: Яну передают из рук в руки, перевозят с другими такими же на восток, а там след автоматически теряется. Я бы в жизни не нашёл концов… никогда. Раз в месяц мне должны были присылать видео, блять! Чтобы помнил, чтобы я точно знал, чтобы жил с этим!

Сука…

Она не заслуживает такого, никто не заслуживает, но она особенно!

На моё счастье, случился сбой.

Слава, чтоб тебя, решил ехать сам - лично проконтролировать и убедиться, что всё сделано как надо. Нашёл подходящую машину: старую, неприметную, такую, которая растворится в потоке такого же металлолома. Закинул сонную Яну и даже толком выехать со схрона не успел - на хвост упал Макс.

Придурок кинулся заливаться, что всё понял, остыл, прозрел и больше не будет вставлять палки в колёса. Он, блядь, так всё осознал, что сам лично пробьёт всю базу, все маршруты, лишь бы не нарваться на патруль. Слава поверил. Или сделал вид, что поверил - сейчас уже неважно. Он взял его с собой.

Я Макса знал не так, как Славу. Не настолько близко, не настолько давно. Но даже того, что знал, мне с головой хватает, чтобы до сих пор не понимать, на хрена ему вся эта войнушка была нужна. Что он там себе доказывал, кому? Неужели деньги? Со мной было бы больше… Впрочем, плевать. Мне не жаль - сам выбрал сторону, сам влез, сам подписался.

Где-то посреди дороги пацана накрыло. Не внезапным прозрением, не раскаянием - хрен там. Он испугался… опять же, не за Яну, за себя. Макс прекрасно понимал, что за неё могут спросить. История не закончится на этом, наоборот… усугубится. И решил попробовать переиграть на ходу, пока ещё не поздно.

Разговор, попытка убедить, разумные доводы – ничего не сработало.

Мне плевать, какие именно мысли крутились в его дурной башке - благородный порыв или чистая трусость. На выходе один результат: Макс полез переписывать сценарий прямо на ходу. В движении, блять, автоматически подписав смертный приговор себе - и заодно едва не прикончил Яну.

В тесном салоне старой рухляди любая вспышка превращается в проблему. На скорости, по хреновой грунтовке - в смертельную. Машину повело. И именно в этот момент, она попыталась сбежать… неудачно вывалилась из машины, получила многочисленные травмы и потеряла сознание.

Если бы Слава выстрелил, если бы наплевал на явный засвет – всё. Макса и Костика вместе с тачкой нашли бы через пару дней в кювете. Грёбаный Слава скатил подельника до того, как фары едущей навстречу машины успели его зацепили. Не знаю как в документах проигнорировали огнестрел, но это факт – данность. Списанная тачка, водитель не справился с управлением, вылетел… кто он и откуда - непонятно, да и разбираться никто особо не рвётся.

Яне в этом плане повезло больше – помогли. Те самые ребята, которые совершенно случайно поехали не по трассе оказались врачами. Один из охотников любителей попросил остановиться, вышел на улицу и буквально спотыкнулся о её тело. Дальше оказание первой помощи, операция, список диагнозов.

Ее прооперировали, вытащили с того света. Прогнозы скептические, но она выжила. Организм оказался упрямее, чем предполагали.

На этом всё должно было закончится, но Слава узнал и решил закончить начатое. Отправил к ней человека с простой задачей - ввести препарат, остановить сердце и уйти. Тихая смерть на фоне тяжёлой травмы, что может быть проще. Но он перепутал. Ещё одно стечение обстоятельств, ещё один сбой в идеально вылизанной схеме. В тот же день в больницу привезли другую девушку - примерно по тем же параметрам: возраст, комплекция, состояние. И по ошибке препарат ввели ей, а Яна впала в кому.

Исполнитель, попытался все исправить: подделал часть документов, организовал «перевод» в другую больницу через знакомую бригаду скорой, изменил часть данных. Думал, что так скроет ошибку и от Славы, и от всех остальных. Я разговаривал с ним лично. Смотрел в глаза и слушал, как путается в деталях, как ему до усрачки страшно.

И, чёрт меня дери, я проявил гуманность.

Потому что всё то же самое он сделал и для моей жены. Не в первый раз, не из милосердия - у него был свой интерес, свои договорённости. Но факт остаётся фактом: неудачливый фигурант вытянул её из-под удара, и я заплатил по этому счёту. Сполна.

Если бы не Влад, я бы никогда её не нашёл, да мы там и не искали… думали где-то в нашем районе. Слава умеет молчать, и в этот раз он молчал слишком долго. Настолько долго, что с каждым днём найти Яну становилось всё сложнее и сложнее. Пришлось подталкивать. Не физически – тут не работает, я всё-таки зашёл через бабу. У грёбаного извращенца настоящий пунктик на ней.

Настя не хотела – боялась. Понимаю, меня самого тошнит от этого мудака, но на кону стояла Яна и желание подружки Славика, волновало меня в самую последнюю очередь.

Дальше, чем больше мы вытаскивали информации, тем меньше оставалось ниточек. Она то всплывала, то снова пропадала с радара. Всё время от меня ускользала. Я искал каждый день – надеялся. Тело не было, а это значило, что Яна всё ещё жива, но где она…

Твою, сука, мать.

Она выжила. Чудом, благословением каким-то. В это сложно поверить, но её закрутило и вынесло туда, куда вовсе не должно было - не в этих обстоятельствах, не в каких-то других. Это слишком нереально, чтобы было правдой. Я видел медкарту, фотографии, отчёт полиции и новые документы. Всё о ней, но не строчки правды.

Появилась ещё одна случайность, от которой тошнит до желчи. Новое лицо - женщина. Яна думает, что это мать, но на самом деле – нет.

После смерти и перевода в другую клинику, мы потеряли след окончательно. Каждый из участников заметал следы. За деньги можно сделать что угодно, и они сделали. Яна стала призраком… её даже по базе не пробивали, сотрудники и те приходили всего однажды. Мне пришлось добиться эксгумации, чтобы доказать, что там не моя жена!

Пока на это уходило время, которого не было… появились карточки, анкеты и строка в базе данных. Никаких липовых фамилий, никаких афер. Мать узнала дочь… а та, потеряв память, просто поверила в сказанное, что вполне нормально, но… Одна из них не понимает, где правда, а вторая, искренне в неё верит.

Это пиздец. Клубок запутался за несколько дней, распутывать который пришлось больше полугода. Наш сын уверенно ходит по дому, встречая меня с работы, пока его мать застряла между реальностью и чужим прошлым.

Твою мать, Ян… у меня есть огромное желание запереть тебя в четырёх стенах, чтобы никакая случайность, не накрыла ебучим куполом. Очередным, сука.

Затягиваюсь, неотрывно смотря за приближением. Позади, на достаточном расстоянии, чтобы не быть заметным – идёт Богдан. Он тут раньше меня появился, практически сразу, как нашёл её. Вторые сутки на ногах, нужно сменить.

Пишу короткое сообщение и тут же убираю телефон, находя глазами Яну. Не знаю, как она поверила в сходство… и видела ли в общем фотографии «себя», может быть новообретённая мать и не показала. Всё-таки, ещё остаётся шанс, что она притворяется.

Когда‑то у неё действительно была дочь. Настоящая. Десять лет назад девчонка нарвалась на маньяка, тело нашли в той же лесополосе, где потом - уже много позже – оказалась и моя жена. Та же возрастная вилка, такие же тёмные волосы, такие же светлые глаза.

Дальше - уже знакомая мне цепочка: заявление, смена данных. Не без посторонней помощи, конечно. Всегда найдутся люди, готовые за небольшой процент не заметили явных проблем. Если очень надо и если сверху поднажать, бумага выдержит что угодно. Мне ли не знать…

Параллельно с этим у «счастливой» матери жизнь летит под откос. Отчуждение от семьи, обособленное существование, и как следствие она всё глубже и глубже погружается в «духовный круг» - сообщество, где ей объясняют, как правильно жить, кому верить, где жертвовать. Идеальная иллюзия поддержки. В итоге жертва переписывает свою единственную квартиру не на родных, а «на общее дело», переезжает в съёмное жильё и так как ей говоря. Рынок, собрания, пустой дом…

Не понимаю, почему она не потащила Яну, учитывая, какие фанатики её окружали. Яна - молодая, послушная, без прошлого - такая была бы хорошим материалом. Вместо этого - она её спрятала. Сама же жила двойной жизнь – днём сборища, сдача денег, труд во благо… сообщества, а вечером - дочь. В её странной, искривлённой логике Яна - не «общая» добыча, а её личная, спасённая, найденная дочь.

Если бы Янку затянуло ещё и туда… блять, я даже представлять не хочу.

Впрочем, иллюзия уединения - сказки для наивных. Они всё прекрасно знают. В таких структурах ничего не проходит мимо. Даже место на рынке, которым пользуется Оксана Михайловна, получила не просто так. Для таких вещей есть договорённости определённого характера. Там ни ящики, ни лотки просто так не раздают: каждый метр принадлежит кому‑то и за каждой запятой существует чей‑то интерес.

Это, по сути, отдельная, жирная тема, и в неё я глубоко лезть не стану. Да и смысл? Стоило пересечь порог лично и радости не было ни в одном взгляде. Видеть меня лично никто особо не хотел, впрочем, это тоже вполне понятно.

Начальник рынка сделал ровно то, что я сказал. Да, это не моей регион, и вот так входить туда, куда не звали – не стоит, но он сделал. Не стал связываться.

Откидываюсь на спинку сиденья, чувствуя давящую боль в висках.

И всё-таки… лучше такая «мать» и выдуманная юность, чем подвал, цепи и «жизнь», которую ей готовили.

Любое моё движение сейчас может либо быстро всё исправить, либо окончательно завязать узел. И, пожалуй, впервые за очень долгое время, я не знаю, как поступить.

Перед глазами всплывает кабинет, запах медикаментов и врач в мятом халате.

- Григорий… Это мозг. Человечество до конца не изучило его возможности. Ни я, ни вы не можем предсказать, как он отреагирует. Любая чрезмерная нагрузка может сработать… нестандартно.

- Не водите по воде.

Доктор вздыхает, поправляет очки и только тогда продолжает:

- Я не просто так перестраховываюсь. Понимаете, люди после подобных травм рушатся от простых вещей. Запах, фраза… что угодно. Вы говорите: «правда». А для неё это - может быть ещё один удар по голове.

Блять.

- То есть, по‑вашему, - голос становится холоднее. - мне молчать и смотреть, как она живёт чужую жизнь?

- По‑моему, - врач кивает на папку со снимками, - вы торопитесь. Я понимаю, вам кажется, что вы потеряли время и нужно наверстать. Но если вы вломитесь с криками: «Я твой муж», - разводит руками, - я не дам вам гарантий. Никаких. Может, она всё вспомнит и выдержит, а может - уйдёт в защиту. Деперсонализация, психоз, суицидальные мысли. Хотите такой исход?

Откидываюсь на спинку.

Естественно - нет. О чём может быть вопрос!

- Что вы предлагаете?

- Я предлагаю не ломать ещё раз. Лучше дозировать. Если вы хотите обозначить своё присутствие - делайте это как новое лицо - без претензии на прошлое. Лучше… - заминается, - лучше начала познакомиться с вами. Пусть нервная система привыкнет к вам, а уже потом… шаг за шагом.

- Сколько? Неделя? Месяц? Год?

Это всё похоже на полную херню. Но, он лечащий врач и пока я жду ответа от тех кто в дальнейшем продолжит лечение Яны, мне нужна информация от него.

- На этот вопрос нет однозначного ответа, – пожимает плечами. – Поймите, резкий эмоциональный шок на почве травматичного прошлого – худшее… Ей нужна возможность адаптироваться. Пусть мир для Анны меняется постепенно.

Анны…

Она. Блять. Не Анна!

Доктор выдал всё что знал, а в благодарность получил деньги. Я вышел, но внутри так и осталась недосказанность.

Твою мать, Яна…

Несколько часов прошло, а разговор всё ещё не отпускает. Я не могу и не хочу стихийно решать этот вопрос. Его никто не решит кроме меня.

Делаю последнюю затяжку, гашу окурок и аккуратно отщёлкиваю в сторону.

Яна доходит до арки, сразу же ныряет внутрь двора‑колодца, исчезая в темноте. Мне достаточно пройти десяток шагов, остановить и открыть её глаза. Но я… блять.

Вариант «она внезапно всё вспомнит» - существует исключительно в плохой литературе. В жизни так не бывает. Он – прав. Если ворвусь - это взорвёт настоящее.

Выхожу из машины. Под подошвой хрустит снег, но я слышу отскакивающее стекло. Слышу и снова вспоминаю как шёл по коридору, как боялся увидеть их где-то там… близко и в тоже самое время, далеко настолько, что не дотянуться. Не знаю, как бы поступил будь оно так на самом деле, я действительно не знаю. Романтичного во мне всё ещё на минус двести.

Подхожу ближе к арке. Узкий проход с облупленной штукатуркой, на стенах - надписи, чьи‑то подростковые признания и примитивные члены. Запах сырости, кошачьей мочи, старой краски. Прозаично до безобразия.

Богдан проходит мимо по тротуару. На сегодня его смена закончилась. За квартирой следят другие парни. Я боюсь оставлять её без присмотра… не сейчас, не тогда когда с таким трудом нашёл.

Вдох. Выдох.

Захожу в арку.

Звук шагов отражается эхом от стен. Она не оборачивается, просто идёт дальше, шурша целлофановым пакетиком с лекарствами. Их нужно было принимать с самого начала, но слишком дорого, не по карману. Пришлось устроить мини-спектакль, чтобы всучить именно эти препараты.

Взгляд скользит от ботинок, вверх по худым ногам и застревает на плечах. Внутри снова сковывает тисками.

Мне придётся познакомиться с собственной женой так, как будто мы никогда не были знакомы. Это не тот опыт, который хочется иметь.

- Девушка, извините, вы обронили.

Шаг, ещё один - и спустя секунду Яна останавливается, чтобы стремительно развернуться назад. Встреча взглядами, её непонимание и моё осознание - не узнала. Жаль…

Глава 6

Анна

Он появляется так, словно его сюда кто-то вызывал. Я точно этого не делала!

Хотя… нет, мысленно всё-таки было… совсем немного! Буквально пару раз и всё! Но это же не повод являться как из воздуха. В самом деле!

Между прочим, я только-только разложилась! Нервно перебрала стопку с мохнатыми, гладкими и даже с дурацкими пайетками! Их отодвинула подальше, чтобы не мозолили глаза и тут… на тебе - явление. При чём, я сначала и не поняла, что меня так дёргает – раскладывала же, но потом подняла глаза и всё встало на свои места. Он стоял и смотрел. Эпично так стоял… народ его обтекает как большой ручей, а он… ни на секунду от меня взгляда не отвёл.

Какое-то прям… подглядывание, получается?

Хотя, лучше уж тут, чем на улице, где нос вечно красный и снег в лицо, и в общем не до чего – лишь не отморозить свою и без того сухонькую жопку.

Встречаемся несколько раз взглядами… в первый раз случайно, всё-таки я не искала, просто глаза подняла, а там он – на другом конце рынка, рядом с прилавком пряностей. Во второй раз целенаправленно посмотрела – убедиться. Потому что… потому, что блин, это странно всё. Вот так стоять и смотреть – странно, согласитесь?

Незнакомец начинает идти в мою сторону. Медленно… лениво, как кошак объевшийся сметаны, но в тоже самое время… в общем, я снова позорно отвела глаза! А-то идёт весь такой – руки в карманы, куртка расстёгнута. Расхититель женских сердец, блин.

Он идёт, а я, пусть не вижу, но чувствую, как на его лице расцветает полуулыбка. Красавчик, блин…

Ну, правда. Такой, знаете… не штабелями, а чем-то магнетическим берёт.

В темноте он казался чуть-чуть жёстче, сейчас…– улыбается. Я, естественно, глаза увожу, тоже улыбаюсь – это происходит против воли… вопреки, если честно. Отчаянно предпринимаю попытку спрятать эмоции.

Застал меня врасплох…

Незнакомец подходит к прилавку, останавливается и смотрит так, словно мы просто прервались на полуслове и сейчас самое время продолжить разговор, которого на самом деле и не было. Самоуверенностью от него за версту несёт, как и приятным парфюмом…

– Привет, - мягко, ровно, очень спокойно.

Отрыва глаза от светло-серого шарфика и как только встречаюсь с его глазами, слышу обличительное:

- Нашлась.

Мысленно фыркаю.

Тоже мне, юморист.

Подмывает подколоть по-крупному, но есть шанс, что могу перегнуть, поэтому отвечаю почти нейтрально:

– Это рынок, – пожимаю плечами. – Тут сложно потеряться.

В ответ - благосклонный кивок.

Желание закатить глаза - зашкаливает. Превышает все возможные порожки и ещё сверху на один чугунок.

Можно подумать, он не знал где я. Пусть не выкручивает. В сказку о том, что я шла где-то по улице, а он меня увидел – отметаем. Я не бегаю по улицам! Единственное место, где моя худая тушка на всеобщем обозрении – вот тут.

– В подворотне было легче, – тут же парирует. – Там вы, по крайней мере, быстрее бегали.

Фыркаю.

Ну да, чисто мужская история: она убегала, он догонял. В моём случае ещё немного – и я бы либо заорала, либо влепила ему пакетиком с лекарствами – от испуга.

Только вот… мы не в подворотне, не в темноте, так что…

– Вы меня преследуете, – заявляю, показательно вздёрнув подбородок. – Вчера – подворотня, сегодня – рынок. Ещё немного – и по расписанию будете появляться.

Незнакомец усмехается и вдруг, говорит:

– Гриша.

Весь весёлый настрой – слетает куда-то на самое дно моего личного панциря. Моргаю. Внутри… что-то… не знаю. Не щёлкает, а на место встаёт… с хрустом.

Странное ощущение…

Вглядываюсь в глаза.

Нет… мы не знакомы. Точно – нет.

Гриша… а ему подходит. Мужское, чуть грубоватое, говорящее. Ему бы пошло ещё и Егор, наверное… но Гриша – да, самое оно.

А ещё, ловлю себя на том, что мне приятно его присутствие -чисто по‑женски. Глупо делать вид святой недотроги: любой девушке чуть-чуть греет самолюбие, когда первое «нет» мужчина пытается аккуратно обойти. Но вслух, конечно, этого не будет. Ещё чего!

- Поздравляю, - говорю, хмуря брови. - Гриша. Носите с гордостью.

– Планирую, – кивает с улыбкой и пробует второй раз: - А вас как зовут?

Вас… это и вежливо и как из другой эпохи, но мне такое тоже приятно, не знаю почему.

- Аня

- Приятно познакомиться.

На это у меня тоже ответ в виде улыбки. Я на качельках внутри и куда их унесёт ещё непонятно Снова опускаю глаза на любовно разложенный товар. Неловкая пауза затягивается. Люди идут… мясо рубят – всё как обычно. Обычно, блин, кроме замявшегося у моего закуточка парня, на которого только ленивая не посмотрела.

– Продадите мне что-нибудь?

– То есть хотите отдать, а не отобрать? – подкалываю.

Карие глаза округляются на несколько секунд, пока до него доходит, а после, вчерашний тип в подворотне, тихо посмеивается.

- Что поделать… - разводит руками. - приходится иногда творить хорошие дела. – находится с ответом.

Улыбаюсь. Ты смотри какой…

- Выбирайте… - киваю на прилавок.

Он даже не смотрит особо, просто тянет руку к ближней стопке и берёт верхний шарф. Серо-синий, спокойный, ничем не примечательный. Ну, без стразиков и розочек - уже плюс. Я нашла мамины закрома и притащила. Всё что было до, уже купили. Вот та самая женщина, соцработник. Так я не успокоилась, притащила ещё - считай, вышла во вторую смену.

– Вы хотя бы посмотрите, – советую. - А-то мама скажет, что у вас вкус странный.

Хмыкает, а я…

Ну и фигню я ляпнула. Дура, блин. Стыдобища!

– Нормальный шарф. – проговаривает, прокручивая в руках вещицу. – Вы правы, нужно маме подарить.

Да блин…

– Это… маме? Может тогда что-то другое? – пытаюсь нивелировать.

– Угу, - подтверждает, смотря в мои глаза. - Вечно в одном и том же ходит. Думаю… пусть будет. Такого у неё точно нет.

Скупо улыбаюсь, вспоминая свою маму. Она, блин, затаилась там у своей тёти Ларисы и меня это всё больше и больше напрягает!

Новый знакомый… любитель догонять в подворотне - тянет деньги. Принимаю, отсчитываю сдачу и только тогда понимаю, что стоимость не назвала. Мысленно отругиваю себя, пока буркаю цену.

– Оставьте, - кивает на сдачу в моих рука. - Не надо.

– Могли бы и поторговаться, – нервно язвлю. – Это рынок, тут люди без этого не чувствуют всю полноты картины.

– Так вы бы проиграли, – спокойно отвечает, но глаза… в глазах дьяволята скачут.

Впрочем, следующее их же и обличает, когда он хмыкает:

– Я сегодня добрый.

Вот же…

Губы сами собой разъезжаются в улыбке.

– Ладно, добрый… - позволяю себе иронично закатить глаза. - Купили шарф… а дальше, что по сценарию? Опять сомнительные предложения из темных углов подворотни?

Там не предложения… я снова не то ляпнула, но раз уж сказала, то и лицо держу, чтобы ещё смешнее не выглядело.

Какая-то я сегодня рассеянная, что-ли.

Мой новый знакомый делает вид что удивляется. Да что там… он почти ранен до глубины души и вот с таким набором, начинает вещать:

– Почему опять? Я в прошлый раз даже не успел. Меня там жестоко прервали на фразе «давайте познакомимся».

Выпадаю в осадок.

Вот же брехун! Таких слов и произнесено не было!

Но так-то да… я его отбрила и была почти жестока. Без вариантов, без шансов, одним махом – раз, и до свидания. Сама себе тогда казалась очень умной, но сейчас готова с этим поспорить.