Kitabı oxu: «Кругом один обман. Дома стоят дольше, чем люди. Комплект из 2-х книг»

© Токарева В. С., 2016, 2017

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020, 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Кругом один обман

Казалось бы: плюнь на все и не работай. Но талант… Он давит. Гонит. Талант – это дополнительная энергия, которая требует выхода. Но ведь не будешь играть сам себе перед зеркалом в пустой комнате. Нужен зал. Зрители. Аплодисменты…

Рассказы

Невезучая Фима

Однажды утром в моем доме раздался телефонный звонок, и приятный женский голос произнес:

– Можно попросить госпожу Токареву?

– Госпожа слушает.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. С кем я говорю?

– Вы меня не знаете. Я хотела бы с вами встретиться.

– Зачем?

– Ну, встретиться…

– А вы кто?

– Я? Массажистка Серафима Волкова.

– А где вы взяли мой телефон?

– Это не трудно. Вы же не Пугачева.

Ответ исчерпывающий.

– А что вы хотите? – спросила я.

– Ничего. Просто познакомиться, и все.

– Я массажей не делаю.

– Почему?

– Не люблю.

– Ну и не делайте. Никто не заставляет.

Если бы я захотела сделать курс массажа, я взяла бы человека по рекомендации, а не первого попавшегося, неизвестно кого.

– Я сейчас занята, – сказала я. – Позвоните летом.

Настало лето. Серафима позвонила и напомнила о себе.

– Позвоните зимой, – сказала я.

Она позвонила зимой. Я перенесла на весну. Она позвонила весной. Мне стало ясно, что легче встретиться, чем отвязаться.

Можно, конечно, сказать: перестаньте звонить. Но это грубо. У меня испортится настроение, и я целый день буду переживать и пережевывать эту ситуацию. Я встречалась с унижением и знаю, что это такое. Лучше этого не знать.

Я тяжело вздохнула и сказала:

– Ну, приходите…

В конце концов, я потеряю два-три часа. Ничего не случится, и от меня не убудет. Познакомлюсь с массажисткой Серафимой. Каждый человек чем-то интересен. Каждый человек – материал.

Серафима пришла. Явилась не запылилась.

Я смотрела, как она идет от калитки к моему дому. Высокая, стройная, с идеальной фигурой. Сиськи наружу. Тело играет и поет – буквально симфония.

Она подошла ближе – некрасивая, с идеальной кожей. Нос грушей, выражение лица нахальное. Ни единой морщинки, как на рекламе. Но возраст все равно проступает: сорок – сорок пять. Это, конечно же, молодость. Однако уходящая.

– Я Серафима. – Она протянула руку. – Можно Фима.

– А почему не Сима? – удивилась я.

– Сима – еврейское имя.

– А Фима, по-вашему, какое?

– Какое?

– Еврейское и мужское. Ефим. Половина евреев – Фимы.

– Ну не знаю. Я привыкла. Мне вообще-то все равно.

А мне тем более.

Я предложила Фиме кофе. Мы сидели на террасе и беседовали о том о сем. Практически ни о чем. О чем могут говорить незнакомые люди? Фима спрашивала, кто на ком женат в мире шоу-бизнеса. Я отвечала, при этом пыталась понять: зачем она приехала? Что ей от меня нужно? Узнать, кто муж у Лолиты Милявской?

Далее Фима предложила сделать мне массаж. Не дожидаясь моего согласия, разложила на столе баночки, скляночки, встала так, как ей удобно, посадила меня как положено и принялась за массаж. Ее пальцы летали по моему лицу, как у пианиста по клавишам. Прикосновения были легкие, профессиональные. Я поняла: она хорошая массажистка. И еще я поняла, что массаж – это аванс. Она что-то от меня хочет.

Фима не любила молчать. Она стала рассказывать мне историю своей любви. И тогда я догадалась: Фима мечтает иметь повесть о своей любви. Пусть будет книга – летопись ее жизни. Обидно, если ее история канет бесследно. А книга – это как бы скрижали на камне, как заповеди, данные Моисею.

Мне ничего не оставалось, как слушать.

Сюжет таков: Фима влюбилась в Мишу. Фиме было двадцать пять, Мише сорок.

Она влюбилась в него с первого взгляда, любовь стала подниматься в ней, как вскипевшее молоко. И Миша влюбился с первого взгляда. И это было заметно. Они стояли друг против друга с вытаращенными глазами, и любовь творила в них свою божественную химию.

Неприятно было то, что рядом с Фимой в этот момент стоял ее муж Веня. Кстати, Веня их и познакомил на свою голову.

Миша – небольшой начальник, и Фиме от него было что-то надо. Наверное, хорошее рабочее место. У Фимы такой характер, что ей постоянно что-то от кого-то надо, поскольку трудно пробиваться в жизни одной, без поддержки.

Муж Веня – никчемушник. Ему все неудобно. Он берет только то, что ему дает государство. А у государства можно только своровать. Само оно ничего не дает. И государству никогда не стыдно. Спрашивается, чего ждать? Надо идти рогом вперед и не стесняться.

Массажист полностью зависит от клиента. А клиенты разные. В профсоюзном санатории клиент – нищий пенсионер, а в салоне красоты – у клиента денег как у дурака махорки.

Фима пришла к Мише за теплым местом, и она его получила вместе с любовью.

Любовь образовалась настоящая, всепожирающая, страстная. Костер до неба. На этом огне сгорел бедный Веня, и ребенок, общий с Веней, остался без отца. Но это – деталь. Главное – ответное чувство.

После любви Фима засыпала на Мишином плече. Раньше она не представляла себе, что значит спать на мужском плече? Жестко, неудобно, из подмышки воняет конем, изо рта – запах от пищевода, что за радость? А с Мишей… плечо бархатное, от тела пахнет сухим сеном, дыхание легкое, как у ребенка, как утро в розовом саду. А все дело в чувстве. Любимые пахнут легко и благоуханно. А нелюбимые – воняют. Вот и весь секрет.

Рядом с Мишей Фима поняла: что такое отдаваться. Раньше было непонятно: как это – отдавать себя? А теперь понятно: на! бери! всю! Вместе с жизнью. Ничего не жалко. И не смотрела вперед. Никогда не разговаривали о том, что будет дальше. Фима выгнала мужа, пошла на жертву, и немалую. Раньше ее статус: замужняя женщина, а сейчас – любовница женатого человека. Никакого уважения в обществе, более того – презрение. Всем ведь не расскажешь про чувство, про то, какое счастье быть в объятьях любимого и какая нежность распускается потом и окутывает, как облако.

Об умном не разговаривали. А зачем? Ведь не на семинаре и не на курсах повышения квалификации. Когда любишь, можно не разговаривать словами. Все тело говорит, и взгляды, и молчание – все наполнено смыслом. Слова только мешают и замусоривают.

Миша был женат, имел сына Костю. Он звал его «котик». Миша обожал своего Котика, и было за что. Мальчик – нечеловечески красив, судя по фотографиям, нервный, непростой. Ненавидел учебу, и получалось: если Миша уйдет из семьи, Котик сломается и перестанет ходить в школу, сойдет с резьбы. Жена с ним не справится, поскольку не имеет авторитета. Из всего вышесказанного следует, что Миша не может уйти из семьи до тех пор, пока Котик не кончит школу и не поступит в институт.

– А потом? – спросила Фима.

– А потом я свободен. Я буду только твой.

– Ты и сейчас только мой, – говорила Фима и была права.

Миша часто оставался у нее ночевать. Жена, без авторитета, но с громким голосом, закатывала скандалы, даже истерики с битьем посуды. Пришлось три раза покупать новый обеденный сервиз.

Иногда она тихо плакала, это было душераздирающее зрелище. Истерика – все-таки спектакль. Действие. А тихие слезы – это горе и безнадежность. Котику было жалко маму. Он обнимал ее и говорил: «Мамочка, не плачь. Я вырасту и женюсь на тебе».

Котик вырос. Кончил школу. Поступил в институт. И заболел.

Врач объяснил Мише, что эпилепсия – заболевание не психическое, а неврологическое. У эпилептиков во время приступа происходит озарение. Они видят, как устроена Вселенная. Им открывается Божий замысел. Но когда приступ заканчивается, они ничего не помнят. Природа скрывает свою главную тайну.

– Если не помнят, какой смысл в эпилепсии? – спросил Миша.

– От армии освободят, – сказал врач.

– Только и всего?

– Нет, не только. Нельзя работать учителем, врачом и артистом.

А Котик как раз хотел быть артистом, у него находили способности. Готовый герой-любовник с реальной перспективой. Красота – редкость. Красивых – мало. Талантливых сколько угодно, а вот красивых и талантливых одновременно – днем с огнем не найдешь.

Миша вернулся домой, его лицо было черным. Хоть бери да вешайся. Жена сухо сказала:

– Вот результат твоей двойной грязной жизни. Скажи спасибо своей массажистке.

Миша внутренне согласился с упреком. Его накрыл комплекс вины. Да. Это он виноват. Котику нужен был отец, мужское влияние, контроль, а он, Миша, в это время намеревался уйти из семьи и воспитывать чужого сына.

Миша переменился. Фима его не узнавала. Как будто льдина, на которой они стояли, раскололась на две части и разъехалась. Расстояние росло. Не перескочить.

Фима пыталась сочувствовать.

– Как жаль, – говорила она. – Судьба жестока, бьет по самому дорогому, по детям.

– Перестань кликушествовать! – обрывал Миша. – Я же все-таки отец, поимей такт…

Тогда Фима меняла политику, пыталась успокоить.

– Все будет хорошо, – обещала она. – Дети трудно растут, но в конце концов все перемелется, мука будет.

– Хорошо тебе говорить, когда твой сын здоров, как бык. А если бы ты пришла в «палату № 6» и увидела своего сына среди сумасшедших и его бы лечили инсулиновыми шоками…

Фима пугалась, бог с тобой, что ты такое говоришь…

Миша, конечно же, был не виноват в болезни сына. Сколько мужчин живут двойной жизнью, практически девяносто процентов населения, но дети не заболевают. Здесь дело в чем-то другом, Котику мог достаться испорченный ген. Но Миша не хотел слушать. Он был зол на судьбу. Миша себя любил. Он был везунок, избалованный женским вниманием, его страстно любили: мать, жена, любовница, он купался в любви, и вдруг судьба дала ему пинок под зад – цинично и больно, и у прохожих на виду.

Миша стал мрачный и мстительный. Ему тоже хотелось дать пинок под зад всем подряд, включая Фиму.

Фима увидела нового Мишу и поняла: его не вернуть. У Фимы была своя врожденная гордость, она не хотела тратить время на человека, которому она не интересна. И Фима – тихо, бочком, бочком в сторону от Миши. Если бы она могла что-то изменить – изменила бы, но она ничего не могла, только рыдать, осыпать упреками и проклинать свою участь – вот уж бессмысленное занятие.

Любовь ушла из Миши. Так бывает. Никто не виноват. А новый Миша ей неподвластен.

Настоящее – не интересно, будущее – отсутствует, его просто нет. Чего, спрашивается, ловить?

Жалко упущенное время? Да нет, не жалко. Было хорошо. Было неповторимо. Единственное, что плохо – осложнение от прошлой любви. Полная душевная немота. Все выгорело. Никто не нравится. А время бежит. Уже сорок пять. Последний вагон. Вокруг – никого достойного. Все норовят проехаться за ее счет, потрахаться на халяву. А где настоящие мужчины – надежные, умные и скромные? Где они?

Мне стало ясно, зачем приехала Фима. Она решила: если я творческая единица, вокруг меня должны быть интересные люди, в том числе скромные и надежные, и можно выловить крупную рыбу, писателя, например, или из шоу-бизнеса. Пусть даже не очень крупную, просто непьющего мужичка, который будет ее содержать, ласкать и заботиться.

О! Мечта одиноких женщин. Хочется завыть от тоски.

Мне стало жалко Фиму. Чем я могу помочь? Вокруг меня, конечно, существует какой-то круг, но все стоящие мужчины разобраны. Свободны только голубые, но они годятся исключительно для дружбы, для высоких бесед. Фиме высокие беседы ни к чему. Ей нужен полноценный секс и материальное обеспечение.

Я вспомнила, что через неделю будет отмечаться торжественная дата: столетие «Огонька». Состоится высокий съезд гостей. У меня есть приглашение на два лица. Можно взять Фиму, и пусть она там выловит себе из литературного и политического водоема какую-нибудь полуживую доверчивую рыбку.

Обычно на таких сборищах мужики шарят глазами во все стороны в поисках случайных связей и настоящей любви. Как повезет. А женщины стоят в боевом оперении и ждут с нетерпением. И тоже шарят глазами. Жизнь – это непрекращающийся шанс. Надо уметь использовать. Под лежачий камень вода не течет.

Лично я, как правило, скромно пребываю в углу и смотрю: в какой хлам превратилось мое поколение. Каждый думает про себя, что он никогда не постареет и не умрет. Но стареет, как миленький, поскольку природа – непрекращающаяся эволюция, а эволюции выгодно обновлять поколения.

Некоторые стареют красиво. Бондарчук, например. Был простоватый, щекастый. А стал – пророк: худой, длинные седые волосы, пронизывающий взгляд мудреца. Женщины, как правило, просто вянут. Уходит сверкание молодости.

Хорошо выглядят верующие. У них спокойные лица, лишенные суеты. Они знают главное, сокрытое от остальных.

Короче, я пригласила Фиму на большой праздник. У нее глаза прыгнули на лоб от радости. Значит, я точно разгадала ее планы и намерения.

В назначенное время мы прибыли к месту. Я сейчас не помню, где именно это происходило. Помню только огромный зал, где перемещались потоки людей. Мужчины все в черных костюмах и накрахмаленных рубашках под галстук. Женщины – кто во что горазд. Большинство в маленьких черных платьях, подчеркивающих фигуру и дорогую бижутерию.

Фима надела поверх платья меха из перьев. Абсолютная Кабирия из фильма Феллини. Выглядела она неприлично, но что поделаешь. Уже ничего не поделаешь.

Ко мне подошла моя ближайшая подруга Фаина, известная актриса. Тихо спросила:

– Что это за чудо с перьями?

– Это Фима, – ответила я.

– А ты не видишь, что она проститутка?

– Нет. Не вижу. Просто у человека другой вкус.

– Фима… Что это за имя? Ефимья?

– Серафима, – уточнила я. – А разве есть такое имя: Ефимья?

– Конечно. В святцах записано. Русское имя, ушедшее из употребления.

Фаина отошла стремительно, у нее были свои неотложные дела.

Фаина добывала себе работу, как голодный медведь после спячки добывает себе еду. Шла напролом и жрала все, что попадалось. Что же делать? Зависимая профессия. Актриса вынуждена предлагать себя, как проститутка на вокзале (если она не звезда, конечно). Казалось бы: плюнь на все и не работай. Но талант… Он давит. Гонит. Талант – это дополнительная энергия, которая требует выхода. Но ведь не будешь играть сам себе перед зеркалом в пустой комнате. Нужен зал. Зрители. Аплодисменты.

Я смотрела, как моя подруга подскочила к номенклатурному чиновнику, стала что-то энергично произносить. Ее челюсти гуляли вверх-вниз, как у собаки. Я видела ее в профиль. Издалека казалось, что она лает: гав-гав-гав. Номенклатурный мужик смотрел перепуганно, может быть, боялся, что она его укусит.

Ко мне приблизилась дочь президента Ельцина и сказала:

– Я ваша поклонница.

Примерно то же самое сказал Плеханов Горькому на каком-то съезде.

– А я ваша, – ответила я.

– Да-а-а-а? – удивилась Татьяна. Это длинное детское «а» сделало ее милой и человеческой. Все-таки принцесса, могла быть слегка надменной, разговаривать сверху вниз. Татьяна общалась на равных. Общение было коротким, точечным.

Я нашла Фаину и похвасталась:

– Ко мне подходила принцесса.

– Это потому, что президент уходит в отставку, – объяснила Фаина. – Семья теряет власть. Вот она и подошла. А так бы – фиг она к тебе подошла.

Я не поняла прямой связи между этими двумя фактами. Моей поклонницей можно быть независимо от положения отца. Фаина не выносит моего успеха и тут же старается его обесценить. Я тоже не остаюсь в долгу, так что мы стоим друг друга.

Фаина повернула голову. Кого-то приметила. Метнулась в сторону, прорезая толпу. Я вспомнила чеховскую фразу из рассказа «Ионыч»: «Сколько хлопот, однако».

Фима тем временем прочесывала мужские ряды. Она не стояла возле меня неотлучно, и тем самым не грузила и не напрягала. Я чувствовала себя легко и свободно, что очень важно на таких мероприятиях.

Ко мне подошло знакомое лицо. Политик. Я часто видела его по телевизору. Довольно молодой, яркий, с примесью татарской крови.

Я люблю внешность с примесью, с любой.

– Я поклонник вашего таланта, – сказал Политик.

– Докажите, – отозвалась я.

– Как? – Он удивился.

– Дайте мне президентскую пенсию.

– Надбавку, – поправил он.

– Можно надбавку, – согласилась я.

– Мы даем, когда человеку сто лет, а вам сорок, самое большое.

– Мне как раз сто, просто я хорошо выгляжу.

Политик посмотрел на меня пристально.

Мне в этом году исполнилось пятьдесят пять – пенсионный возраст. В пушкинские времена пятьдесят пять лет – глубокая старость. Матери Татьяны Лариной было тридцать семь лет, и у нее были две дочери невесты. А сейчас в тридцать семь лет – сами невесты. А пятьдесят пять лет – расцвет, когда форма совпадает с содержанием. Раньше отставало содержание, позже начнутся проблемы с формой. А в пятьдесят пять лет – все слито воедино. Я стояла перед Политиком в коралловом пиджачке – зрелая, как созревший фрукт, но не перезрелая, веселая и умная. Замечательное сочетание.

– Я попробую, – пообещал Политик. – Я вам позвоню.

– Я дам телефон… – Я торопливо достала из сумки ручку, записала на приглашении.

Политик взял приглашение с моим телефоном.

К нам приблизилась Фаина.

– Не приставай к человеку, – приказала она. – Не задерживай.

– А твое какое дело?

– Меня попросили.

– Кто?

– Ну, попросили…

Очень может быть. В зале было много властей предержащих, на них бесцеремонно накидывались приглашенные гости и решали свои деловые проблемы. Специально обученные люди следили за поведением гостей и пытались обезвредить наиболее навязчивых. Ко мне они подослали подругу. Это более деликатный ход, чем подойти самим и сделать замечание. Я ведь могу и обидеться.

Однако инцидент исчерпан. Политик положил мое приглашение в карман и отошел.

– Что ты от него хотела? – спросила Фаина.

– Президентскую пенсию. Он сказал, что позвонит.

– Это форма отказа. Они всем так говорят, но никогда не звонят.

Фаина лучше знает. Ей, наверное, много раз обещали, а мне впервые.

Появился президент. За ним шли его мюриды. Человек шесть. Остановились возле небольшого стола.

Я внимательно смотрела на мюридов. Что за люди? Крайний справа был откровенно некрасив, как будто сделан из собаки, но при этом с его лица явно считывался ум, юмор, опять ум. Да. Дураков там нет, как бы нам этого ни хотелось.

Ельцин стоял как изваяние. Долгая партийная работа сделала его похожим на статую. К нему подошла дочь, что-то шепнула в ухо. Ельцин перевел взгляд в мою сторону и протянул мне руку. На руке не было половины пальцев.

– Виктория Токарева… – четко произнес он медным голосом. – Читал.

Я подержала его руку в своей. Хотела сказать: будет врать, но сдержалась. Конечно же, он не читал. Имеет право при своей занятости. Он небось и Тютчева не читал, и Лескова, а соврал из вежливости. Хотел сделать приятное. Мы, писатели, жаждем признания, тем более президентского.

Ельцин остановился ненадолго. Он вышел к народу из вежливости, для приличия и ждал случая, когда можно уединиться с мюридами в отдельной комнате и врезать по полной (в смысле, выпить).

Ельцин умел и любил врезать, но хуже от этого не становился. Что-то было в нем монументальное и необходимое для нас всех в тот смутный период.

Ельцин постоял для протокола и удалился.

Я тоже решила удалиться.

Отправилась искать Фиму. Над ней навис Виталька Кравченко, редактор «Огонька», – законченный бабник, скользкий как обмылок. Практически та же самая пьянь и рвань, которая окружала Фиму, только те работали руками, а Виталька головой. Все остальное – одно и то же.

Я подошла и бесцеремонно приказала:

– Фима, за мной!

Виталька вскинулся. Он еще не окончательно договорился. Хотел что-то возразить, но напоролся на мой взгляд.

Я отвела Фиму в сторону и сказала:

– Я ухожу, ты как хочешь.

У Фимы были еще какие-то планы, неведомые мне. Она решила остаться. А я ушла вместе с Фаиной.

Мы сели в ее машину. Нам было в одну сторону.

Хотелось помолчать. И мы молчали.

Мы с Фаиной дружили давно, лет двадцать. Отношения у нас были неоднозначные. Я многое в ней не принимала. Например, я не любила с ней сидеть за одним столом. Мне не нравилось, как она ест: кидает еду в рот деловито и грубо, как дрова в печку. Многие умеют есть красиво и даже сексуально, но это не Фаина. Кстати, я ем страстно, как голодный беспризорник, которого не кормили неделю. Тоже ничего хорошего.

Я не могла смотреть, как Фаина танцует. Я смотрела в пол. Мне было неприятно поднять на нее глаза. Я умоляла: не танцуй… Она удивленно вопрошала: ну почему?

Я бы не смогла объяснить почему. Видимо, язык ее тела казался мне грубым и неприличным.

Мне не нравилось, как она звучит. Голос – бормочущий, будто со сна. Фразы – примитивные, как у дикаря. При этом она обожала появляться в телевизионных передачах и толкать свои речи. Она именно толкала, помогая ладонью. Всякий раз это было долго и неинтересно.

Я говорила ей: скучно… Она отвечала: ничего не скучно…

Я не любила в ней отсутствие достоинства. Если ей что-то надо – преград не существует, особенно нравственных. Такие понятия, как стыд, совесть, – это что-то неконкретное, то, что нельзя пощупать и положить в карман. А деньги можно пощупать, и положить в кошелек, и обменять на нужную вещь.

Спрашивается, что же нас связывает? То, что я ее люблю.

Как можно любить человека с такими противопоказаниями?

Можно. Объяснения этому нет. На уровне тонких материй. Мы связаны, как кровные родственники, и если бы она сломала ногу и мне надо было бы тащить ее на спине в ночи – тащила бы сколько понадобится.

И она любила меня. Я это чувствовала. При этом ревновала к моему успеху, и, если меня при ней хвалили, ее лицо кривело.

Я за своим успехом не слежу. Я даже не знаю: есть ли он? Это ничего не меняет. У меня существует зависимость, как у алкоголика. Возможно, творчество и есть своего рода алкоголизм. Алкоголик будет пить, независимо от того, нравится это кому-то или нет. Творчество – это болезнь, но болезнь счастливая, светлая, не дай бог выздороветь.

Фима стала ко мне звонить и приезжать. Я привыкла к ней и была даже рада. Фима заботилась обо мне и каждый раз являлась с дарами, как к попу. Привозила мешок картошки, например, нанимала машину. Я, естественно, расплачивалась. Фима от денег не отказывалась. Похоже, у нее каждая копейка была на учете.

Она бурно рассказывала мне про свою жизнь. Я слушала невнимательно. Мне было ясно главное: Фима – женщина от макушки до пят. Ей хочется дарить любовь, а некому. На столетии «Огонька» она ничего себе не обрела и ждала от меня нового вливания.

Я искренне хотела ей помочь. Но как? Ситуация, как в западных магазинах: все есть, а того, что тебе надо – нет.

Так и женская судьба. Мужчин полно. А того, кто тебе нужен, нет! Где он?

Однажды в моем доме прозвенел звонок. Хрипловатый мужской голос сообщил, что его зовут Борис Белый, он звонит из Парижа, является работником консульства.

– А что вы хотите? – не поняла я.

– Я хочу привезти вам орхидеи.

– В честь чего?

– В честь вашего дня рождения.

Я не поняла: он – в Париже, я – в Москве. Он что, попрется из Франции специально для того, чтобы вручить мне орхидеи?

– А сколько вам лет? – поинтересовалась я.

– Шестьдесят.

«Не юноша», – подумала я. Поздновато для романтических рывков.

– Спасибо. Но давайте пропустим этот день рождения. Как-нибудь в другой раз…

Но не тут-то было. Борис Белый все-таки решил со мной познакомиться, и мое разрешение или запрещение не имело никакого значения.

Он так решил. И приехал. И мне ничего не оставалось, как впустить его в дом.

Вошел. В моем доме запахло гуталином от начищенных сапог. Фигурально. А буквально – сапог не было, ботинки. И гуталином, естественно, не пахло. Но сразу стало ясно, что этот Белый – военный. Работает за границей мелким шпионом. Крупные в гости не навязываются. Крупные шпионы – как звезды. Это особый талант, редкий и драгоценный, как всякий талант.

Лицо у Белого – абсолютно анкетное, простоватое, славянского типа, безо всякой примеси, как еда без соли и без перца. Короче, лицо – никакое. И сам он – никакой.

Я стала вежливо ждать, когда он уйдет. Придвинулось обеденное время, я предложила ему поесть.

Он попробовал суп и сказал:

– Сюда нужно натереть сыр пармезан, чеснок и добавить копченую грудинку.

– Вы любите готовить? – догадалась я.

– Я повар.

Понятно. Значит, шпионские обязанности он совмещал с основной работой.

Белый поднялся из-за стола, подошел к плите и стал вносить те дополнения, которые он перечислил. Грудинки в доме не оказалось, и сыр – другого сорта. Но тем не менее суп заиграл новыми вкусовыми оттенками. Совсем другое дело.

Я аккуратно задала интересующие меня вопросы: кто у него в Москве? Каково семейное положение? Когда кончается командировка во Францию? Где он собирается впоследствии жить? Есть ли недвижимость, средства к существованию?

У меня было легкое подозрение, что у Белого ничего нет и он знакомится небескорыстно.

Белый довел до моего сведения: в Париже у него жена, вторая по счету, но она его выгнала. Бориса это печалит, но особенная боль – дочка Катя. Дочка от первого брака жены, то есть по крови она ему никто, но Борис к ней очень привязался, он воспитывал ее десять лет, с двух до двенадцати.

«Хороший человек», – оценила я. Своих детей у него двое. Они остались с первой женой, которую он бросил, устремившись на зов любви. А теперь получается, он одинок на склоне лет.

Командировка кончается через год. Он вернется в Москву. На носу пенсия. Никаких накоплений. Но он – прекрасный повар, может работать в дорогих ресторанах. Квартиру ему оставила тетка, сестра матери, бывшая летчица и парашютистка. Квартира однокомнатная, убитая, в плохом районе. Но не важно. Главное – крыша над головой.

Мне стало ясно: меня он рассматривает как вариант убежища и пристанища. Я, конечно, не молоденькая. Можно сказать, лежалый товар, но знаменитая, приятно появляться на публике и есть о чем поговорить между собой. Интересный собеседник.

Чтобы внести ясность, я показала Белому свой семейный альбом, который отражал мою жизнь: муж, дети, внуки. Полная коробочка. Вакантных мест нет.

Белый принял к сведению. Покачал головой. Потом достал из портфеля толстую рукопись. Это были юмористические рассказы, которые Белый сочинил в Париже. Он привез их мне на рецензию.

Теперь я поняла, зачем он ко мне устремлялся. Он хотел, чтобы я прочитала его труд, завещанный от Бога, и помогла напечатать, выпустить книгу. Употребила свои связи.

Я пробежала глазами первую страницу. Есть такое слово: шуткует. Не шутит, а шуткует. От подобного юмора меня буквально тошнит. Мне делается плохо. Юмор – это прежде всего ум, а без этого ингредиента суп не получится. Дурак не способен пошутить интересно. А Белый, скорее всего, принадлежит к этому подвиду.

Когда Белый ушел, я отнесла его рукопись в гараж. В доме я плохие рукописи не держу. Мне кажется, они как микробы отравляют все вокруг.

После его ухода я обнаружила на столе очки, которые он забыл. Я позвонила ему вдогонку.

– Вы забыли очки, – сказала я.

– Оставьте их себе, – великодушно разрешил Белый.

Очки оказались мне впору. Более того, они были легкие, удобные, видимость отчетливая, как будто я заново родилась. Мое сердце обдало благодарностью. Очки – это главная составляющая моей жизни. Я в них пишу и читаю. А чтение – пассивное творчество. Я беру в собеседники Антона Павловича, например, или Серегу Довлатова. Вернее, это они берут меня в свои собеседники. А что может быть роскошнее, чем общение с талантом? Только любовь, да и то вопрос.

У меня никогда не было хороших очков. То диоптрий не хватает, то оправа не держит, то давит за ушами, и от этого болит голова. А тут – и диоптрии, и оправа, и мир предстает очищенным от пятен. Лист – белый, буквы – черные, мысль не тормозится, ни за что не цепляется. Спасибо тебе, Борис.

А орхидею он мне, кстати, привез. В коробочке. Очень изысканно, но временно. Орхидея завянет через неделю, а очки останутся на года.

Борис Белый появился в моем доме через полгода с букетом желтых хризантем и с фотографией новой невесты. С фотографии глядела вполне очаровательная барышня лет сорока. Это была русская певица, приглашенная французским продюсером на гастроли. Моя домработница смотрела на меня насмешливо. Дескать, я получила отставку. Где певица и где я?

Мне было все понятно. Белый осознал, что со мной каши не сваришь, а ему некогда. Через полгода надо возвращаться в Москву. Не поедет же он один. Что ему делать в пустой убитой квартире на краю Москвы? К тому же певица действительно – яблоня в цвету, и очень милая.

– Замечательная девушка, – похвалила я. – Если хотите, приходите вместе с ней в гости. Пожарим шашлыки во дворе.

Я хотела поддержать Бориса, повысить его цену в глазах певицы.

Но… певица сорвалась. Она отвергла Бориса. И можно понять. Зачем он ей – старый, бедный и без Франции? У нее разворачивалась карьера, весь мир под ногой.

Борис звонил мне из Парижа в глубокой депрессии. Я его утешала:

– Найдем другую, не хуже.

– А как мои рассказы? – поинтересовался Борис сквозь депрессию.

– Рассказы замечательные. Вы – настоящий талант.

Борис молчал. Он хотел счастья в личной жизни. А успехи в работе – это так… говна пирога, как говорила его падчерица Катя.

Звезды на небе сошлись.

Я поняла: Фиму надо познакомить с Борисом. Свести. С одной стороны, сводничество – это порок, а с другой стороны – что плохого, если двое людей обретут свое счастье? В мире станет на одну любовь больше. И мир станет добрее. А мне вполне достаточно мешка картошки и очков. И удачно разложенного пасьянса.

Я сговорилась с Борисом, и Фима рванула в Париж за свой счет. Есть поговорка: для бешеной собаки сто верст не крюк. Для Фимы не существовало расстояний, когда речь шла о любви.

Прошло несколько дней. Борис позвонил мне поздно, почти ночью и обиженно спросил:

– Кого вы мне прислали?

– А что? – не поняла я.

– За кого вы меня принимаете?

– Вам Фима не понравилась? – догадалась я. – Почему?

– Дама полусвета. Не высшее общество, – дипломатично ответил Борис.

– А где вы видели в России высшее общество? Его выкорчевали сто лет назад.

– Но не до такой же степени…

Чем-то Фима напугала бедного Бориса.

– Ну ладно, – примирительно сказала я. – Ничего с вами не случится.

«Тоже мне граф Вронский», – подумала я.

Фима объявилась через неделю – веселая, с коробочкой французского мягкого сыра.

– Очень сильный мужчина, – похвалила она Бориса. – И техника хорошая. Мне понравилось. Только он никуда со мной не ходил, никому меня не показывал. Стеснялся.

– А Париж ты посмотрела?

– Что Париж… Какая разница где жить: на Елисейских Полях или в Люберцах? Главное, с кем…

Фима не унывала, и меня это радовало. У нее был позитивный взгляд на вещи: получилось – хорошо, не получилось – тоже хорошо. Переступила и пошла дальше.

Ночью мне приснились битые яйца. Это к деньгам. Откуда? Никаких денег не предвиделось.

Я села пить кофе, и тут раздался звонок. Звонил Политик. Невероятно, но факт. Он поздоровался и сказал, что все в порядке. Бумаги подписаны. Дополнительная пенсия – моя. Она называется вспомоществование.

Какое тяжелое, неповоротливое слово, как паровоз, сошедший с рельс. Это слово хорошо включать в актерское мастерство для разработки дикции: вспо-мо-щест-во-ва-ни-е… А всего-навсего: прибавка к пенсии.

– Надо позвонить в приемную, там все объяснят, – добавил Политик и продиктовал телефон приемной.

Голос у него был усталый, деловой. Похоже, он звонил из машины, делал необходимые звонки. Моя задача была не визжать от радости и не хрюкать от благодарности. Не задерживать человека. Все это я просекла по его голосу.

– Спасибо, – коротко поблагодарила я.

– Всего хорошего, – попрощался Политик и нажал кнопку.

Я слушала короткие гудки, как музыку. Сон оказался вещий.

Я не столько радовалась деньгам, сколько благородству человека. Пообещал – сделал. Так приятно очаровываться людьми. Хочется побежать от радости на короткую дистанцию или сесть и написать гениальное произведение. Хочется жить и творить добро.

Я не выдержала и позвонила Фаине.

– А мне Политик позвонил! – торжествующе сообщила я.

– Зачем? – насторожилась Фаина.

– Он устроил мне президентскую пенсию.

Я специально не произнесла это тяжелое, унизительное слово: вспомоществование, как подачка на паперти. Президентская пенсия – совсем другое дело. Это как вычищенный до блеска офицерский конь, который гарцует на параде.

– Как? – онемела Фаина.

– Ну вот тогда, на столетии «Огонька», помнишь?

Раздался грохот. Я догадалась: Фаина грохнулась и умерла от зависти.

Днем я встретила Фаину в супермаркете. Она, оказывается, не умерла, выжила, но сильно похудела. Под глазами пролегла чернота.

– А пенсии эти отменили, – сообщила мне Фаина.

– Откуда ты знаешь? – испугалась я.

– Мне Ростоцкий сказал.

Я прибежала домой и позвонила в приемную. Трубку сняла девушка-секретарша. Я представилась и задала трепещущий вопрос.

Девушка ответила, что пенсии не отменили, что за глупости? Закон не имеет обратной силы. Каждое восьмое число я могу приходить на почту и получать причитающиеся деньги.

– А сколько это? – поинтересовалась я.

– Десять минимальных зарплат.

– А сколько составляет минимальная зарплата?

Девушка назвала смехотворную сумму. И десять зарплат – тоже смехотворная сумма.

– А кому еще дали? – спросила я.

Девушка зачитала список. В нем были только деятели кино – звезды советского периода, выдающиеся актеры и режиссеры, которые составляли гордость великого кинематографа 70-х. А как же я туда попала? Видимо, Политик взял список и приписал туда мое имя. И положил президенту на подпись. Президент уходил в отставку, он в эти списки даже не посмотрел, ему было все равно. Президент поставил свою подпись. И я оказалась в лодке, которая отплывала от тонущего «Титаника».

Тонущий «Титаник» – это была наша страна, наша кинематография и наши пенсионеры.

Десять минимальных зарплат – жалкая подачка. Неужели стране не стыдно перед звездами, которые положили свою жизнь на алтарь профессии?

Я позвонила актеру Икс, он был в этом списке. Представилась. Икс напрягся. Решил, что я хочу предложить ему роль в своем сценарии. Но я озвучила свое возмущение.

– Вам не кажется, что предложенная добавка к пенсии – жалкая подачка? Может быть, стоит отказаться?

Икс помолчал, потом сказал:

– Дареному коню в зубы не смотрят. Вам дали – скажите спасибо, а вы еще недовольны. Странные вы люди…

Интересно, что он имел в виду под «вы»? Кто это – «вы»? Я, а еще кто?

– Нудный вы человек, – поделилась я.

– Это вы нудный человек, – поправил Икс.

Честно сказать, мне этот Икс никогда не нравился как актер. Просто фактурный типаж, натасканный на актерство, как собака на наркотик. Сверху ему ничего не спущено.

Я положила трубку и вспомнила поговорку: старуха на город сердилась, а город и не знал. Это мой случай. Предположим, я откажусь. Никто не обратит внимания. Пусть все остается как есть. И Фаина будет грызть локти, не последнее дело.

А Ростоцкий, кстати, ничего ей не говорил, она все придумала, чтобы как-то пережить несчастье.

Мы соперничали. Это часто бывает в женской дружбе. Практически всегда.

В жизни Бориса Белого тем временем произошли большие перемены. Он женился и пожелал приехать ко мне с новой женой.

Разрешение было получено.

В один прекрасный день парочка явилась не запылилась. Девушку звали Оля. Тридцать лет. Обаятельная, глаз не оторвать.

Борис привез маленькие милые подарки, среди них банку маринованных белых грибов. Такие продают в дорогих супермаркетах, но Борис сказал, что он сам собрал и замариновал.

Мне было понятно, что он врет, но ложь симпатичная, безвредная. Просто хвастается человек. Ничего страшного, хотя странно для шестидесятилетнего.

Перед обедом мы решили погулять. Я помню эту прогулку вдоль реки. Май месяц. Солнце светило по-летнему. На берегу реки стояла плакучая ива, но росла она не вертикально, а параллельно земле. Свисала кроной над водой. На ствол можно было садиться, как на скамейку.

Мы задержались возле дерева. Борис насобирал щепочки и разжег маленький костер. Достал из пакета качественные сардельки, нанизал их на деревянный шампур и повесил над огнем. Он сидел на корточках, – стройный, подтянутый. На макушке торчал подростковый вихор. На нем была льняная клетчатая рубаха, вельветовые джинсы. Никакого запаха гуталина – современный, модный, не старый парень. Разница в возрасте не лезла в глаза. Хорошая пара.

Мы с Олей сидели на дереве. Она рассказывала историю их знакомства.

Оля жила в белорусском захолустье. Маленький поселок. Работала на птицефабрике. Женихов – нуль: четыре малолетних тракториста, женатый агроном, пьющий ветеринар, и се ту, как говорят французы. Это всё.

Борис Белый позвонил директору птицефабрики Панкову – они были знакомы в прошлой жизни, говорили о своих делах, и Борис спросил между прочим:

– У тебя там нет для меня невесты?

Панков пошуровал в памяти и хлопнул себя по лбу:

– Есть!

– Давай ее в Париж, – приказал Борис. – Немедленно!

Панков вызвал Олю и объявил:

– Поедешь в командировку. На повышение квалификации.

Оля удивилась. Ее квалификация не требовала повышения. Она осеменяла кур петушиной спермой. На всех кур – один петух. Буквально как в поселке.

– В Брянск? – уточнила Оля.

– В Париж.

– Не могу. У меня корова рожает. Собака подыхает. Шарик.

– Без тебя родит, и без тебя подохнет. Похоронят твоего Шарика. Наверху не оставят.

Оля колебалась, но Панков буквально вытолкал Олю в Париж. Сам оформил все необходимые документы.

Нельзя сказать, что Оля влюбилась с первого или второго взгляда. Но Борис Белый – единственный шанс как-то изменить свою жизнь, раздвинуть рамки замкнутого пространства. Что ждало ее в поселке? Корова родит теленочка, Шарик сдохнет, будет новая собака, куры получат сперму и будут нести яйца. Куры – и те с яйцами, корова – и та с теленочком, а она, Оля, – одна, как огурец-пустоцвет. А тут все-таки Париж. И целый мужик с отношением. Борис ее буквально боготворил. Решили, что по возвращении в Москву обязательно обвенчаются.

Мы стали есть жареные сардельки. Они зарумянились, налились соком, пахли дымком. Надкусишь – и брызжет. А сверху голубое небо. Плакучая ива отражается в воде. И Оля – такая милая, а Борис – такой счастливый. Его счастье было тихое, глубокое, каким бывает настоящее счастье.

– Знаете, я совершенно не чувствую разницы в возрасте, – клялась Оля. – Борис молодой. Правда.

Я вспомнила характеристики Фимы и поверила. Да и что такое возраст? Это болезни. А если ничего не болит, то какая разница, сколько лет человеку? Я, например, слушаю по телевизору лекции Юрия Лотмана и наслаждаюсь его умом, его личностью, очарованием. Какая мне разница, сколько ему лет – тридцать или сто? Главное – душевное соответствие. Я бы никогда не поменяла Лотмана на Леонардо Ди Каприо.

И Олю тоже связывало с Борисом душевное соответствие. Он любил ее молодость, ее цветение, ходил как с букетом роз и вдыхал.

А Оля купалась в его любви, познавала Париж, знакомилась с новыми людьми – русскими и французами. Это тебе не птицефабрика, где запах несвежего куриного помета въелся в мозги. Куры едят, испражняются, несут яйца и умирают. Вернее, их убивают. Существует убойный цех с жестокостью и цинизмом, которые сопровождают каждую смерть. Жестокость и цинизм. Все это наводит на размышления о бессмысленности существования. Зачем все, когда в конце отрывают голову и бросают в таз?

А тут Париж. Русская аристократия и их потомки. Бутики ведущих модельеров. Приемы, которые дает русское посольство. Жизнь в консульстве отдаленно напоминает жизнь пауков в банке, но сколь тяжелые недостатки, столь весомые достоинства. Нужно уметь отделять зерна от плевел. А Оля умела.

Оля смотрела мне в глаза и говорила:

– Боря доверчивый, открытый. Он любит людей, он добрый. Знаете, почему его бросила вторая жена? Он тратил на подарки все деньги. Поедет в Москву, и все сбережения на ветер. Там, в Париже, они сидят, копят годами, во всем себе отказывают, а Боря тратит в один миг. Раз – и нет. Это характер такой.

– Любит производить впечатление, – предположила я.

– Нет. Любит дарить. Давать. Он добрый. И непрактичный. Но ведь это лучше, чем все себе, все в кучку, как белка в норку.

На пальце Оли поблескивало кольцо с изумрудом.

– Красивое кольцо, – отметила я.

– Это Боря подарил. От тетки осталось. Прошлый век. Старинная работа.

Мимо нас пронеслись велосипедисты. День был наполнен движением, солнцем, молодостью, любовью, вкуснейшими сардельками. Что еще желать?

Фима оказалась на пороге большого счастья. У нее образовался жених. Алекс.

Она приехала мне его показать, узнать мое мнение. Все-таки я писатель, инженер человеческих душ. Значит, я смогу заглянуть в душу Алекса.

Алекс – среднестатистический мужик лет пятидесяти. На вид – технарь, вроде инженера среднего звена. Оказывается, они с Фимой были знакомы с юности. Алекс был даже влюблен в Фиму, но потом жизнь развела.

Алекс женился на некой Соне, жил с ней душа в душу, а теперь Соня умирала. Лежала в больнице. У нее были какие-то показатели, несовместимые с жизнью. Какие-то высокие цифры, которые не удавалось понизить. Врачи ждали конца. Алекс был предупрежден. Он посещал Соню в больнице, но она находилась в сумеречном сознании. Алекс сильно огорчался, но понимал: надо трезво смотреть на вещи, искать новую подругу, искать и находить теплое место.

Он достал старые записные книжки, позвонил Фиме. Фима, как это ни странно, жила по старому адресу. Ее телефон не поменялся. И сама Фима тоже мало изменилась.

Алекс хотел перевезти Фиму к себе в квартиру, но было неудобно перед соседями. Решили подождать. Недолго осталось.

Алекс и Фима приехали ко мне с банкой меда. Стали делать витаминный напиток. Его состав: мед, лимонный сок и чеснок.

Лимоны и чеснок нашлись в моем доме. Фима перекрутила их в блендере, потом смешала с литровой банкой меда. Получилась гадость несусветная. Ошибка – в количестве чеснока. Надо было положить пару зубчиков, а Фима ухнула пять головок. Мне стало жалко мед – натуральный, душистый. А теперь куда эту адскую смесь? В десерт – не пускает чеснок. В мясо? При чем тут мед? Абсолютно бесполезная бурда.

Фима не огорчилась. У нее было чудесное настроение. Они с Алексом были наполнены радостным интересом друг к другу. Фима преобразилась. Из активной и вульгарной Кабирии она превратилась в мягкую, гармоничную, практически интеллигентную женщину.

Я смотрела и понимала: все-таки женщина без мужчины, как без ноги, передвигаться можно на костылях, но неудобно, неэффективно и уродливо. А сейчас Фима пребывала на двух ногах, и обе ноги были красивые, сильные, с большим сроком годности.

Мы уселись за стол. Пили, закусывали и беседовали. Я поймала себя на том, что под Алекса не надо подстраиваться. Мы общались на равных.

В какой-то момент Фима достала листки со стихами. Протянула мне.

– Чьи это? – не поняла я.

– Мои.

Ага! Вот он, момент истины. Вот зачем Фима добивалась знакомства со мной. Она хотела получить консультацию и протекцию.

От писателя все именно этого и хотят. Побочное действие популярности. Я каждый раз надеюсь, что люди жаждут прикоснуться к моей бессмертной, неповторимой душе. А вот фига два. Все хотят отщипнуть что-то для себя лично. А с другой стороны: почему бы и нет? Когда я делала первые шаги в литературе, я тоже бегала с листками и консультировалась. Мне помогали. Значит, и я должна помочь.

Я опустила глаза в стихи Фимы.

Невольно вспомнила рассказ Всеволода Иванова «Сорок первый». Там героиня Марютка писала стихи. Я запомнила такую строчку: «Двадцатеро в степь ушло». Это значит: двадцать человек ушло в степь. Марютка была безграмотна и бездарна в поэзии.

От стихов Фимы на меня пахнуло тем же самым – бездарностью и безграмотностью. Я молчала.

– Ну, как вам мои стихи? – не выдержала Фима.

– Это не стихи, – сказала я.

– А что?

– Ничего. Пустое место.

– А Дементьев похвалил.

– Наврал. Не хотел тебя обижать.

– А вы не могли бы позвонить композитору Игорю Крутому?

– Зачем?

– Пусть он напишет музыку на мои стихи. Я буду поэт-песенник. Как Рубальская.

Я позвоню Игорю Крутому, а он потом скажет: «Кого ты ко мне прислала?»

– Пусть Дементьев позвонит, – предложила я.

– Ну как же… Мы же с вами знакомы. Можно сказать, дружим.

Фима не понимала: есть вещи, которые не даются по блату – это счастье и талант.

Фиме казалось, что все можно достать и купить.

Алекс разлил вино по фужерам.

– А что же мне делать? – спросила Фима.

– Ничего не делать, – посоветовала я.

– Я тоже ей говорю: зачем тебе эти стихи? – поддержал меня Алекс.

Фима нам не верила. Сидела с недовольным лицом. Она была человеком активных эмоций. Эти эмоции в ней кипели и бурлили. Она выкладывала их в своих стихах, но получалось «двадцатеро в степь ушло». «Сделать хотел грозу, а получил козу», как пела Пугачева. Но Фиме казалось, что ее коза – это как раз гроза, во всяком случае не хуже. Ее убивало наше непонимание. Но ничего. Алекс ее утешит, и довольно скоро. Не позже, чем сегодня.

Голос Бориса Белого был глухой и слабый.

– Ты где? – крикнула я в телефонную трубку. – В Москве или в Париже?

– Я в больнице. У меня инфаркт. И депрессия.

– А Оля где?

– Оля ушла.

– Как? – не поняла я.

– Ушла и украла у меня кольцо.

– Господи…

История оказалась такова: наше посольство в Париже давало прием в честь высокого гостя. На приеме присутствовали богатые виноделы, муж и жена, и их сын Поль Валери.

У семьи – гектары виноградников и сеть винных заводов. Богатейшие люди, миллионеры. Одеты скромненько: у жены пучок на затылке и дырка на чулке. Порвала и не заметила. Папаша – краснолицый, с пузом. Должно быть, пьет много вина.

Сын Поль Валери – тридцатилетний очкарик, увидел в толпе Олю и сказал себе: «Вот девушка, на которой я женюсь». А потом он, видимо, сказал это Оле. Оля колебалась, но недолго, потом ушла к Полю Валери. Может быть, в этот же вечер, не знаю. А кольцо забыла отдать Борису. Она про кольцо просто не вспомнила. Можно понять: Борис старый и бедный, а Поль молодой и богатый, и у него впереди большое будущее. А у Бориса – маленькое будущее: от шестидесяти до семидесяти, и от семидесяти до восьмидесяти. И се ту. А у Поля: от тридцати до сорока, от сорока до пятидесяти. И это только половина.

Вот так девушка с птицефабрики стала женой наследника миллионов. А кто устроил? Панков.

Надо будет передать ему ящик вина.

– А ты где, в Москве или в Париже? – не поняла я.

– В Москве. Какой Париж…

Борис страдал. У него рвалось сердце. Он не мог дышать.

Из больницы его забрала первая жена – та, у которой было от него двое детей и которую он бросил на полдороге.

Первая жена поселилась вместе с Борисом в убитой однокомнатной квартире. Ухаживала за ним, как сиделка. Убирала. Варила еду.

Борис не хотел есть. Не хотел жить. У него была глубокая депрессия.

Я изредка поддерживала его своими звонками, но он не мог говорить или не хотел. Трубку брала жена.

Я сказала жене:

– Спасибо вам.

– За что? – удивилась она.

– Ну… Не бросили человека. Помогаете.

– А как же? Мне его жалко. Он ведь не собака. Да и собаку тоже жалко.

Я догадалась: жена – хороший человек. Но хороших не любят. Любят плохих, с ними интереснее.

Борис не хотел жить. И вскоре умер.

Хоронили его три человека: первая жена и двое детей. Вторая жена не пришла. А Оля даже не узнала. Она в это время пребывала в Альпах. У них с Полем там было собственное шале – в переводе «хижина пастуха».

Жизнь груба. Счастье Фимы тоже развалилось. Жена Алекса Соня неожиданно для всех пошла на поправку. Анализы стали улучшаться, роковые показатели пошли вниз и тяготели к норме.

Соню выписали домой. Алекс ускакал в семью и даже не отзвонил Фиме. Ни тебе «спасибо», ни тебе «извини». Видимо, он любил Соню и предпочитал ничего не менять в своей жизни. Мужчины вообще инертны. Им главное – не вставать со своего кресла и не менять своих тапок.

Фима приехала ко мне совершенно разбитая новыми обстоятельствами. Стояла в дверях без лица. Вместо лица – белое пятно. Жизнь – пустыня, впереди один песок, а то, что возникает на горизонте – миражи. Приблизишься – и нет ничего. Вот и Алекс – мираж. Растворился.

Я пыталась ее успокоить:

– Все-таки хорошо, что Соня поправилась.

– Кому хорошо? Соне?

– Ну да…

– А я при чем? Я-то как раз и ни при чем.

Я искренне ей сочувствовала и не знала, что можно сделать. Хоть бери и отдавай своего мужа. Но они – не пара. Мой муж любит читать и молчать. А Фима не выносит ни первого, ни второго. Ее любимая книга – про Буратино, больше она ничего не читала. При этом трещит, не закрывая рта, и все время задает вопросы. Это значит: надо слушать то, что она говорит. Для моего мужа это непосильная нагрузка. Он бы умер. Или сбежал. Так что надо искать другой выход из создавшейся ситуации.

Я пригласила ее погулять. Движение полезно при стрессе.

Мы вышли за ворота. Перед нами расстилался дачный поселок невиданной красоты. Мачтовые сосны устремлялись к небу. Ели широко развесили свои лапы. Березки трепетали листвой. Возле соседского забора трудилась рабочая бригада белорусов. Они ставили новые ворота.

Бригада состояла из четырех человек – все красавцы, особенно бригадир в желтой рубахе.

У меня возникло большое желание: отделить этого бригадира от товарищей и вручить его Фиме взамен Алекса.

У Фимы возникло это же самое намерение: приватизировать желторубашечника. Она бесстрашно подошла к нему и спросила:

– А сколько стоят такие ворота?

– Вы хотите сделать заказ? – отреагировал бригадир.

– Я ищу варианты, – неопределенно ответила Фима.

– Вот моя визитка.

Бригадир дал визитку Фиме. Там был телефон и имя. Имя бригадира – Василь. Красиво.

Перед тем как отойти, я спросила:

– А вы здесь с семьей?

Я хотела уточнить: имеется ли в наличии жена? Это было важнее, чем ворота.

– Нет. Семья дома, – ответил Василь.

Белорусы, молдаване, армяне – дети разных народов едут в Россию на заработки, как на войну. Живут кое-как, терпят лишения. Зачем тащить с собой семью?

Фима приняла к сведению семейный статус Василя. Опять облом. Жизнь состоит из сплошных обломов. Невезучая Фима.

Мы вернулись ко мне на дачу. Фима спрятала визитку в сумку. Мало ли… Всегда есть шанс. Последнее дело – потерять надежду. Пока надежда жива – солнце всходит и заходит, и никогда не опаздывает с восходом.

Эпилог

После смерти Бориса первой жене досталась его убитая квартира. Борис успел оформить дарственную.

Жена сделала ремонт и легко сдала, поскольку квартира в двух шагах от метро. Деньги за аренду плюс пенсия – можно было раз в год съездить к морю и поставить недостающие зубы.

Оля занялась благотворительностью и работала, по сути, золотой рыбкой. Это оказалось не так просто, как можно себе представить.

Мой знакомый сценарист любил говорить: «Жизнь не так проста, как кажется. Она еще проще». Думаю, что это так и есть.

В моем случае: счастье – это природа и работа. Я не могу работать за границей. Во мне что-то не включается. Ток не идет. Получается не проза, а подстрочник. Поэтому мое место здесь, на задворках столицы. Счастье – это быть на своем месте в прямом и переносном смысле.

Я люблю смотреть по телевизору новостные программы: «Новости», «Вести» и так далее.

Я включила Первый канал и увидела свою подругу Фаину. Она стояла в Георгиевском зале, а президент Путин прикручивал на ее платье какой-то значок.

Фаина получила звание и стояла во всей красе – торжественная и нарядная, в замечательном платье травяного цвета.

Я не упала на пол от зависти. Наоборот. Я почувствовала в груди теплый толчок радости. Я была счастлива за свою подругу, искренне и до дна. И не напоказ, а сама с собой. Я знала: вся ее жизнь состояла из работы и поисков работы – труд и усилия и снова – труд и усилия. И вот – справедливый результат. Она стоит перед президентом, а он прикручивает ей значок, дырявит платье.

Фаина что-то мягко говорит президенту – не лает, а скорее поет. Он слушает и летуче улыбается. Наверное, она приглашает его сниматься в кино.

Фуга Баха

Меня пригласили на презентацию книги. Мой друг Сандро Бадридзе выпустил книгу и попросил меня поприсутствовать.

Мы с Сандриком знакомы с давних пор. Он – сценарист, режиссер, грузин, красавец и златоуст. Набит разными историями от макушки до пят, и эти истории у него никогда не кончаются. Рассказывает он замечательно. У него прекрасная русская речь, красивый голос с грузинским фоном. Он говорит правильно, но чувствуется, что знает еще один язык, который проступает как талая вода.

Мы познакомились в Доме творчества кинематографистов, где проходил семинар молодых талантов. Мы, молодые таланты, всегда находили повод повеселиться. В молодости жизнь поглощаешь горстями и все время чего-то ждешь. Например, успеха и желанной славы, а также богатства и любви.

Сандро был женат на прекрасной грузинке, у него и не могло быть другой. Я давно заметила: грузинские женщины – особенные, теплые и глубокие. Может быть, мне повезло. Я встречала только таких – само совершенство. Сандро и его жена Нателла были вместе чуть ли не со школы. Она была самая красивая девочка в классе. Сандро влюбился смертельно. Родители испугались и увезли его в другой город. Сандро каждый вечер садился на поезд, ехал к Нателле, и они всю ночь целовались в парадном подъезде. Так продолжалось целый год.

Далее: учеба в Москве, общежитие, голодуха. Сандро и Нателла прошли через нищету, через первый аборт. Потом долгое бесплодие, и наконец беременность с угрозой выкидыша. Нателла восемь месяцев лежала на сохранении в больнице, как в тюрьме. Не двигалась.

Ранний романтический брак. Они прошли через искушения, через свирепые ссоры. Но Сандро не мог себе представить, что вот – хлопнет дверь, и Нателла – чужой человек. Нателла – половина его. Они – одно.

Сандро приходил на семинары – стройный, с золотыми волосами, невероятными глазами – широко посаженными, цвета чая.

Он мне нравился, а я нравилась ему. Но не больше. Есть выражение: «Мы любим не тех, кто нам нравится». Поэтому любовь нас с Сандро не коснулась. И это очень хорошо. У нас не случился роман, слава богу, и это спасло нашу дружбу. Случайные романы мешают, как заноза. Хочется выдернуть. А когда человек просто нравится – это прочно, практически навсегда.

Сандрик и сейчас мне нравится, я им восхищаюсь, и это восхищение никуда не исчезает.

Однажды мы пришли с ним в ресторан Дома литераторов. Сели за столик. Стали придумывать сценарий. У грузин – совершенно особое воображение, из эпохи Возрождения. Это потому, что в Грузии много солнца, от этого люди там солнечные и хорошо поют.

В ресторан вошла Ванда, жена известного поэта, и села к нам за столик. С чего бы это? Посидела и ушла. А потом, через много времени, созналась, что была влюблена в Сандро и отслеживала его по всему Советскому Союзу. Куда он, туда она.

Сандрик жил в Тбилиси. Там работал и там набирался своих историй.

Однажды в Тбилиси приехали американские кинематографисты. Их надо было принять подобающе, а никого из ответственных людей не было на месте. Один – снимал свое кино. Другой – в отъезде. Третий – сломал ногу.

Позвонили Сандрику: выручай.

Сандрик в это время был свободен, бездельничал и с удовольствием погрузился в данное ему поручение. Он организовал богатых грузин, чтобы оплатили расходы, нанял маленький хор из пяти человек, чтобы пели на пять голосов, пригласил интересных людей и красивых женщин.

Грузинская интеллигенция – это особая статья.

Для грузина понятие «гость» – это тоже особая статья.

И понеслось: рестораны, грузинские витиеватые тосты, грузинские блюда, старинные памятники, Мтацминда, кладбища, свадьбы, архитектура, мастерские художников, археологические раскопки…

И все это сопровождалось бархатным вином и грузинским многоголосием.

Сандрик вошел в раж. Встреча происходила на самом высоком градусе дружбы и, практически, любви.

Хор из пяти человек садился где-то в уголке, вроде случайных посетителей. Но в нужный момент Сандрик делал незаметный знак, и они вступали божественным аккордом. Пение летело под своды ресторана, как горное эхо. Старинные мелодии завораживали, как будто сама Грузия вошла и зазвучала.

Американцы обомлели. Они попали в сказку. Они в нее верили. Ничего похожего в Америке нет и быть не может. Там каждый пасет свои интересы. А здесь нет своих интересов. Только распахнутые сердца.

Через пять дней американцы уезжали. Сандрик их провожал.

В аэропорту один американский сценарист, довольно старый, горько заплакал.

– Я не хочу уезжать, – сообщил он.

Сандрик перепугался. Вдруг этот седой хмырь захочет остаться навсегда?

– У меня есть сын и внук, но они никогда не приходят ко мне и не интересуются: как я живу? что у меня на душе? Они только ждут моей смерти, чтобы наследовать мои деньги. А здесь, в этом углу земли, меня любят, смотрят мне в глаза, как родные, неравнодушные люди. Я впервые за долгие годы не был одинок.

Старый американец припал к груди Сандрика. Сандрик погладил его по седой голове, как ребенка. Старик зарыдал еще горше.

Прощание удалось на славу. В последний раз выпили киндзмараули. Хор в последний раз пропел «Мравалжамиер».

Самолет улетел, Сандрик выдохнул.

Вернулось начальство. Спасибо не сказали. Гости – это святое и само собой разумеется, что их надо принять по высшему разряду.

Прошел год. Сандрик снял свой фильм. Два месяца не вылезал из монтажной. Последний месяц даже спал в монтажной, чтобы утром не тратить времени на дорогу.

Он не двигался, не дышал свежим воздухом, ел кое-как – все это не имело для него никакого значения. Главное – успех, а здоровье можно будет восстановить.

Фильм получился. Его послали на фестиваль в Америку.

Фестиваль проходил в городе Лос-Анджелесе, который когда-то американцы нагло отобрали у Мексики.

Жара. Сандрик задыхался, но при этом не пропускал ни одного просмотра, ни одного приема. Такой у него был характер. Жизнь не должна идти мимо. Он хотел участвовать в каждом ее моменте.

На очередной вечеринке к Сандрику подошла переводчица Соня и сказала:

– Вы бледный. Вам плохо?

– Мне хорошо, – ответил Сандрик.

Он весь вечер любовался Сониным затылком и шеей. У нее была очень красивая длинная шея, как у балерины.

Сандрик действительно неважно себя чувствовал, но ничто не могло его отвлечь от женской красоты.

– Вы бледный, – настаивала Соня. – Давайте съездим в госпиталь. Это рядом.

– А как мы поедем? – не понял Сандрик.

– Со мной. Я с машиной.

Сандрик не хотел в госпиталь, но его привлекла возможность оказаться с Соней наедине.

– Хорошо, – согласился Сандрик.

Отправились в госпиталь. Соня сидела рядом с прямой спиной, очень сосредоточенная. Сандрик выбирал момент, когда можно будет положить ладонь на ее шею, но не успел. Они приехали очень быстро.

Их приняла врач с азиатской внешностью. Скорее всего, китаянка. Спросила: на что больной жалуется?

– Мне трудно дышать, – сознался Сандрик.

Соня перевела.

– Проверим легкие, – решила китаянка.

– У меня с легкими все в порядке, – возразил Сандрик.

– Решать буду я, – жестко постановила китаянка.

Отвела Сандрика в бокс.

С легкими действительно все оказалось в порядке. Стали проверять сердце. Процедура называлась «эхо». На экране было видно сердце, оно тяжело, мучительно сокращалось. Фракция выброса была значительно ниже нормы.

Китаянка вызвала кардиологов. Сделали ангиографию. Это исследование показывает степень проходимости кровеносных сосудов, питающих сердце.

Ангиография показала, что все сосуды забиты на девяносто процентов. Сердце практически не получает кровь, ему нечего перекачивать.

Странно, что больной до сих пор жив и неплохо выглядит.

Врачи залопотали на своем языке. Соня слушала с непроницаемым лицом. Не хотела пугать русского. Потом обернулась к нему и сказала:

– Вас оставляют в госпитале. Вам необходима операция. Она называется шунтирование. Стоит сто тысяч долларов. Соглашайтесь.

– У меня завтра просмотр, – растерялся Сандро.

– Речь идет о жизни и смерти, – спокойно проговорила Соня. – У вас нет выбора. И знайте: вам повезло. Это лучший госпиталь в штате Калифорния. Благодарите Бога, что вы оказались в Америке. В Москве вы бы умерли.

– Соня, вы занимаетесь балетом? – спросил Сандрик.

– Значит, вы согласны. Я говорю «да».

– А вы будете меня навещать?

– Вас тут долго не продержат. Через два дня после операции уже заставляют ходить.

Деньги на операцию перевел старый сценарист – тот самый, что рыдал на груди у Сандрика. Он обзвонил своих коллег. Они скинулись по двадцатке. Получилась нужная сумма. Все это организовала Соня.

Через два дня после операции Сандрика действительно подняли на ноги. Он боялся, что у него треснут и разойдутся швы, но ничего не треснуло.

И вот Сандрик идет по коридору госпиталя и свободно дышит.

Однажды на перевязке Сандрик услышал, как один врач (тоже китаец) сказал другому:

– У этого русского высокий коэффициент атерогенности. Новые сосуды тоже скоро забьются холестеролом.

– А что делать? – спросил другой врач.

– Ходить. Сердце должно гнать кровь постоянно, работать как насос.

Сандрик все понял. Он действительно плохо дышал последний год. Была неудовлетворенность вдохом. Он набирал воздух, но не насыщался им. Как будто кислород не доходил до места. Сандрик грешил на монтажный образ жизни. Ему казалось: он окончит свой труд, «завещанный от Бога», восстановит режим, и все вернется на свои места. Но нет. Он, оказывается, ходил по краю пропасти и мог умереть в любую минуту.

Сандрик испугался задним числом.

Его приходили навещать, но Сандрик не радовался вниманию друзей, и даже шея Сони его не отвлекала от тягостных мыслей.

Однажды возникла Ванда с царскими подарками: модные шорты и экстравагантная майка.

Сандрик был подавлен и молчалив.

В Америку приехала его жена Нателла. Сандрик увидел Нателлу и заплакал.

Все закончилось тем, что они решили остаться в Америке. Если что, Сандрик побежит в госпиталь и его спасут. А в Тбилиси он умрет. И в Москве тоже. Медицина в России отстает на пятьдесят лет, а если быть точным, то на все сто. И пока мы догоним Америку, можно будет умереть и родиться заново и снова два раза умереть. А Сандрик любил жить и хотел жить. И при этом был молод, красив и талантлив. И Ванда не зря, хоть и безрезультатно, моталась за ним по всему земному шару.

Сандрик и его жена Нателла поселились в Санта-Монике на берегу океана.

Сын Миша пошел в своего папашу (а именно в Сандрика) и очень рано влюбился в черную девушку-эфиопку. Ее звали Доминика, и она родила мальчика-мулата. Назвали Резо.

Сандрик сажал внука на плечи и шел с ним гулять вдоль океана.

Воздух, напоенный йодом, красота для глаза. Все-таки океан – это нечто грандиозное. Планета. Параллельный мир, где живут разумные существа: киты, акулы, дельфины.

На плечах Сандрик чувствовал благословенную сладкую тяжесть трехлетнего ребенка, своего внука. Любовь и нежность омывали сердце. И сердце хорошо работало, качало и гнало кровь, как исправный насос.

Сандрик шел и не любил останавливаться, чтобы не прерывать движения. Но иногда все же попадались русские эмигранты, надо было поздороваться, перекинуться парой слов.

Все без исключения восторгались Резо. У него были керамические эфиопские глаза, точеное европейское личико и кожа – кофе с молоком. Смешение рас дает потрясающие результаты. Пушкин, например.

– Какая прелесть! Гений чистой красоты!

Это была привычная реакция на Резо. Сандрик улыбался, польщенный.

– Вы, москвичи, называли нас, грузин, «черножопые». Вот я родил вам настоящего черножопого грузина.

Это была дежурная шутка Сандрика. Она не соответствовала действительности. Русские всегда любили грузин. «Черножопыми» считались другие. Но Сандрик ради красного словца мог подставить и мать и отца. Такая особенность художников слова. И Сергей Довлатов грешил этим же. На него многие обижались.

Сандрик гулял вдоль океана каждый день по многу километров. Он загорел, похудел, окреп. В здоровом теле – здоровый дух, хотя дух у Сандрика всегда был здоровым, веселым и позитивным. Возле него хотелось находиться как можно дольше.

Сандрик зарабатывал сценариями. Он записывал свои истории, которыми был набит, как рюкзак туриста. Когда истории заканчивались, откуда-то наплывали новые. В нем постоянно бил источник, который не иссякал.

Сценарии покупали в Европе и в России, на «Мосфильме». Благодаря этому он часто появлялся в Москве.

Океан – величественное зрелище, но родина тянет.

Сандрик купил квартиру в Москве, чтобы не околачиваться в гостиницах. Он не любил гостиницы. Они напоминали ему о временности существования. Пожил в гостинице, уехал, а на твое место – другой. Так и в жизни. Пожил – умер. А на твое место – сын Миша. А после Миши – мулатик Резо. Оно, конечно, нормально. Ход жизни. Но лучше об этом не думать. Сандрику нравилось думать, что он будет всегда. Как Вселенная. Все постареют и умрут. Но не он.

Сандрик включился в московскую жизнь. Он виртуозно монтировал чужие фильмы, и его приглашали в качестве монтажера.

Поразительно, но он мог возродить к жизни любую убитую картину. Из кучи кинематографического хлама он складывал вполне пристойную историю, имеющую успех в прокате.

Сандрика приглашали на кинофестиваль в Сочи. Именно там я его и встречала раз в год.

Начало июня. Молодое лето. Мы сидим на берегу Черного моря, едим мытую черешню. Нас обтекает фестивальная жизнь.

Именно на «Кинотавре» я видела, как меняются поколения. Новое поколение вытесняет предыдущее. Мое поколение вытеснило «молодогвардеек» – Мордюкову и Макарову. Пришли следующие: Купченко, Мирошниченко, Вертинская. Красавицы. Далее пошли новые, которых я просто не знаю. Эти новые – совсем другие. Независимые. Обсалоненные (от слова «салон»). Непривычно ухоженные.

Именно на женщинах заметно, как меняется жизнь. Солнце светит им. А мы с Сандриком немножко сдвинуты в тень. Это обидно, но не слишком. Мы хорошо живем. Нам нравится. Наша энергия хлещет. Мы едим спелую черешню. Сплевываем косточки в кулак.

Мимо проходит цветочница Верочка. Она продает розы. Розы у нее болгарские – темно-бордовые тугие бутоны на длинных стеблях. И сама она – нераспустившийся бутон.

Верочке двадцать лет. Она – местная, сочинская. Подрабатывает на фестивале. У нее неожиданная прическа: гладкая головка, прямой пробор, две косички, которые она закрутила на ушах, как наушники. Девятнадцатый век. Сейчас так никто не носит.

Верочка глазастая, белозубая и смуглая. Позже она мне расскажет, что в ней пятьдесят процентов цыганской крови. Мать – цыганка, отец – еврей. Смелый еврей, который женился на цыганке.

В Верочке проглядывает экзотика, при этом видно, что она умная и скромная. Хорошая девочка. Это всегда считывается с облика.

Сандрик отвлекся от черешни, проводил ее глазами. Долго смотрел.

– Это Вера, – сказала я.

– Ты ее знаешь? Позови!

– Зови сам.

Сандрик подхватился с лежака, догнал Веру, купил у нее цветы. Одиннадцать роз. Куда их девать? Он принес мне.

– Отдай лучше Верочке, – посоветовала я.

Сандрик охотно помчался обратно и преподнес розы Вере.

Сандрику – под шестьдесят, но он не чувствует своего возраста. И никто не чувствует его возраста. В нем застряло что-то юношеское, даже подростковое. И красота осталась при нем. В шестьдесят лет человек еще похож на человека.

Сандрик куда-то пропал.

Я легла на лежак, стала загорать. Хорошо было лежать вот так, ни о чем не думать. Или думать о всякой ерунде. Надоело думать об умном. Мозги ссыхаются, как испорченный грецкий орех.

Я шла по коридору гостиницы.

Откуда-то из-под земли возник Сандрик и схватил меня за руку. Повлек в свой номер.

– Чего тебе? – не поняла я.

Сандрик толкнул дверь. Я вошла. И не поверила своим глазам. Вернее, поверила, но очень удивилась.

На разобранной постели сидела разобранная Верочка, свесив ноги. Она еще не успела одеться, но, видимо, собиралась.

Увидев меня, Верочка закрыла лицо руками. Ей было стыдно, она не знала, куда деваться.

Сандрик ее практически подставил. Но я знала: это не подстава. Это победа. И Сандрик просто хвастался передо мной. Даже не хвастался – делился.

– Козел, – сказала я ему и вышла из номера.

Бедная Верочка. А может, и не бедная, кто знает…

Вспыхнул страстный роман.

Сандрик жил в Москве и звонил Верочке в Сочи каждый день. В начале осени он пригласил ее в Москву.

Нателла оставалась в Америке.

Сандрик запустил Верочку в свою квартиру.

Верочка вошла и огляделась. Квартира являла собой логово холостяка, чувствовалось полное отсутствие женской руки. Вековая пыль. Все книги – на полу. Все краны текут. Тяжелые капли воды оставили в раковинах ржавые разводы.

Верочка без лишних слов отправилась в хозяйственный магазин и купила резиновые прокладки. Она раскрутила все краны, поменяла прокладки. Краны замолчали. Это было даже странно. В доме больше нет ритмично падающих капель, которые действовали Сандрику на нервы. Ему казалось, что с этим стихийным бедствием справиться невозможно. А оказалось – возможно, и главное – легко.

– А водопроводчика нельзя было вызвать? – поинтересовалась Верочка.

– Нельзя.

– Почему?

– Его надо ждать. С ним надо разговаривать. Целый день вылетает из жизни, – объяснил Сандрик. Ему было жалко целого дня.

На следующий день Верочка принялась за вековую пыль.

В доме просветлело и стало легче дышать.

Сандрик понял: Верочка – это кислород, это сама жизнь.

На третий день Верочка поехала в магазин «Икеа» и купила там книжный шкаф – дешевый и прозрачный, без боковых стенок.

Шкаф доставили по адресу. Верочка сама его собрала по чертежу. Это было не трудно. К полкам прилагались все необходимые шурупы.

Шкаф практически не занимал места. Верочка подняла с пола все книги и расставила их по полкам, грамотно рассортировав, как библиотекарь. Классика – вправо, современность – влево, поэзия – вверх, драматургия – вниз.

Сандрик вернулся домой с работы, он монтировал материал какого-то придурка. Наступили нулевые годы. Снимали все кому не лень, были бы деньги. Настоящее кино никого не интересовало. Большие таланты тоже не были востребованы. Ты гений? Твое личное дело. Отойди и не мешай.

Сандрика это угнетало. Он помнил другие времена, когда на таланты молились. Талантам было позволено ВСЕ.

Сандрик вошел в дом, увидел книжную стену, пеструю от обложек и замер, завороженный.

Вот оно – спасение! Верочка! Все несправедливости и подлости остались за дверью. А здесь его дом – его крепость, горные вершины, космос.

Забота не была односторонней. Сандрик тоже заботился о Верочке и устроил ее в институт, на заочное отделение. Верочка должна получить образование, и она его получила: художник по костюмам.

Верочка оказалась рукастая, с врожденным вкусом. Она чертила свои костюмы, как заправский модельер, как Соня Рикель, например. Не хуже. Преподаватели удивлялись, и не только. Восхищались. Верочка нравилась. Ее называли «девочка-уют». Возле нее было спокойно, солнечно, осмысленно и вкусно. Настоящий клад. И как он свалился Сандрику в руки? Тайна сия велика есть.

На следующий «Кинотавр» Сандрик появился вместе с Верочкой. Он ее больше не прятал. Это была пара. Сорок лет разницы никого не смущала. У каждого свои козыри. У Верочки – молодость, у Сандрика – талант.

Талант – штука редкая и ценится не меньше, чем молодость, – так что все справедливо.

Все знали, что Сандрик женат. Нателла незримо маячила на горизонте. Но кино – это богема. В кино – плавающая нравственность. Можно так, а можно так.

Жена в Америке – это виртуальная жена, хотя и законная. Но более законная та, что рядом. Та, что спит у тебя на плече и дышит в ухо. Все это понимали.

Я иногда думала: а где родители Верочки? куда смотрит мать-цыганка? У цыган с нравственностью жестко. Они не разводятся.

Я общалась с Верочкой, но вопросов не задавала. Единственный раз спросила:

– А что, твои ровесники вымерли?

– Нет, – легко ответила Верочка. – Ровесников полно, как грязи. Просто с ними не интересно.

– А подруги у тебя тоже пенсионерки?

– Подруги всякие, – уточнила Верочка. – Они все время хвастают: сколько раз за ночь… А мне это совершенно не интересно. У меня другие приоритеты. Когда Сандро открывает рот – все тонет, «замолкли птичек хоры, и прилегли стада».

Верочка светилась глазами и зубами. Она светилась вся, как электрическая лампочка.

Я ей верила. Я тоже ценю в мужчинах индивидуальность, а не сексуальную мощь. Секс со временем обесценивается, а талант – никогда. Это всегда интересно, всегда ново. После общения с талантом хочется жить и совершать подвиги.

Я Верочку понимала, и она это видела и любила меня за понимание.

Мы обнимались, прощаясь. У Верочки были сильные, прохладные руки.

Верочку приятно было чувствовать, на нее было приятно смотреть и слушать. Умная, красивая и сексуальная. Сандро поистине повезло во всех отношениях.

Открытие и закрытие фестиваля – это дорожка славы.

Сандро брал с собой Верочку, и они шли рядом.

Верочка – юная, с распущенными волосами, в роскошном платье, которое она сама себе придумала и сшила. Рядом – стройный, статный Сандро в черно-белом, как пингвин. Седеющий красавец. Не хуже, чем Ричард Гир, если не лучше.

Толпа по обе стороны дорожки им рукоплескала, хотя лица были не знакомы. Режиссеров и сценаристов знают мало, в отличие от актеров. Актеры – вот кто любимцы толпы.

После закрытия был фуршет на берегу моря. Мы с Сандриком стояли рядом. Верочка все время куда-то исчезала. Сочи – ее город. Многие хотели попасть на праздник, посмотреть на артистов вблизи.

Верочка протаскивала страждущих через охрану. Не одной же ей счастье. Она была способна делиться всем. И фестивалем в том числе.

Мы с Сандриком ели куриные шашлыки на деревянных палочках.

– Ты готов бросить Нателлу? – спросила я.

– Ни в коем случае. Это невозможно.

– Почему?

– Я вытолкну ее на холод. В ночь. Я не могу этого сделать.

– Понятно, – сказала я. – А как поживает Резо?

– Поживает. У него впереди своя долгая жизнь. А у меня впереди хвост кобылы.

– Какой кобылы?

– Везущей за собою чей-то гроб.

– Это еще не скоро, – успокоила я. – Лет через тридцать.

– Скоро, – возразил Сандрик. – Я больной человек. Я ей говорю: «Вера, зачем я тебе нужен? Меня грохнет инсульт, будешь за мной говно выносить».

– А она?

– Она говорит: «Твое говно не пахнет…» Если бы можно всегда быть рядом с ней, жить ради нее, я был бы самый счастливый человек. Мне больше ничего не надо…

Подбежала Верочка. Мы замолчали.

Прошло десять лет.

Я перестала ездить на «Кинотавр». Со временем все обесценивается, как секс. Интересно, а жизнь? Теряет ли она свою цену?

Сандрик написал и выпустил книгу в хорошем издательстве. Издатели позвонили мне домой и попросили прийти на презентацию.

Я не люблю посещать подобные тусовки, не вижу в них смысла. Но, узнав, кто автор, не посмела отказать.

Старая дружба не ржавеет. Старая любовь как раз ржавеет, а дружба – никогда.

Я приехала в книжный магазин, где проходила презентация.

Прошло много лет. Время меняет человека. Моя фишка состояла в том, что я всегда была талантливая и молодая. Два в одном. И терять что-либо из двух составляющих было обидно. Однако время идет. Я довольно легко переносила время и не видела в зеркальном отражении больших перемен, но другие могли видеть. Хотя каждый человек к себе не критичен и легко прощает себе все недостатки. Каждый сам себе звезда. Короче, я нарядилась и заявилась.

Первая, кого я увидела в магазине, была Верочка. Она гналась за трехлетним мальчиком, который от нее удирал и прятался за книжными стеллажами.

Верочка подлетела ко мне. Она поменяла прическу – тридцатые годы, короткая челка, как у Марины Цветаевой, летящие одежды, крылья на ногах. Ей тридцать четыре года. Расцвет.

Появился Сандро. Он отпустил бороду и сбрил волосы на голове. Его череп был породистый и скульптурный. Борода – совершенно седая, белая, как вата.

Особых перемен я в нем не углядела. Для меня он был тот же самый Сандрик. Я видела его слепотой любви. Он по-прежнему мне нравился, нисколько не меньше, чем в молодые годы.

Верочка села в первый ряд, держа на коленях трехлетнего сыночка. Мальчика звали Александр (тот же Сандро). Он был похож на цыганенка. Пошел в свою бабку по материнской линии.

Мальчик спокойно сидел на маминых коленях и ел шоколадку. Он широко кусал и вдохновенно жевал. Под конец засунул в рот слишком большой кусок, и его верхняя губа отъехала, удерживая шоколад.

Нателла, основная жена Сандро, задержалась в Америке.

Она придумала детскую мебель в форме зверушек. Сняла помещение, пригласила рабочих, преимущественно мексиканцев, и создала фирму.

Мебель пользовалась огромным спросом. Деньги потекли на счет Нателлы. Это было радостно и очень интересно. Нателла никогда не жила так широко и свободно. Они с Сандро всегда сводили концы с концами. А иногда и не сводили.

Невестка-эфиопка делала расчеты, вела бухгалтерию. Она оказалась деятельной и практичной. Сын Миша (муж эфиопки) в семейном бизнесе не участвовал. Искал себя. Он мечтал прорваться в Голливуд в качестве режиссера, но в Голливуде русских не жаловали. Все-таки русские хоть и люди, но они другие. Любят копаться в своей душе, доставать из нее всякую «достоевщину» и подробно рассматривать. Американцам это не надо. Они любят победителей.

Миша комплексовал, но надеялся на хеппи-энд.

Мулатик Резо просто рос, не теряя очарования, и уже ходил в школу.

Отсутствие Сандро семья переносила легко. Перезванивались по телефону раз в неделю. Потом раз в две недели. Разговоры становились все короче.

Детская мебель забирала у Нателлы все время и все внимание. Нателлу ничего не беспокоило: Сандро не мог жить без работы, а работу он мог найти только в Москве. У Сандро – свое дело, у нее – свое.

Но однажды случилось непредвиденное. Сандро объявил по телефону, что он уходит из семьи. И не просто уходит, а женится. И не просто женится, а становится отцом. Должен родиться ребенок.

Нателла могла ждать от Сандро чего угодно, но не предательства. В нее как будто выстрелили. Они прошли вместе такие узкие места… У них была своя война и своя тюрьма, которая их спаяла. Казалось, что ничто и никогда не разорвет этот монолит. Нателла знала, что Сандро – ходок, но это было поверхностное проявление характера, как грим на лице. Умоешься, и нет ничего.

И вдруг – выстрел в спину.

Нателла вначале взбесилась, а потом просто умерла. При этом она ходила, двигала ногами и руками, распоряжалась рабочими, но ее не было. Жизнь остановилась, и кровь не бежала по сосудам. И ничто не радовало. И все было безразлично: еда, вода, жизнь, деньги. Какая разница? Ее мир рухнул.

Сандро не ожидал такой реакции. Он думал, что Нателла давно уже не нуждается в своем муже, у нее своя жизнь. Они жили на разных скоростях, и им даже удобнее было жить врозь. Но, объявив о разрыве, Сандро почувствовал пустоту и страх. Как будто обрубил якорь и теперь его корабль вышел в открытое море, и неизвестно, куда плыть, и страшно, что перевернется.

Если бы Нателла сказала: «Иди с богом, гуд-бай», ему было бы легче, но она страдала, и он страдал вместе с ней.

Казалось бы, узел разрублен, с двойной жизнью покончено. Должно наступить облегчение, но…

Это было тяжелое время. Как будто ампутировали прошлое и мучили фантомные боли.

Началась презентация.

Народу набежало много, человек сто. Для книжного магазина это – большая толпа.

Я сидела за столом рядом с Сандро. Слева и справа высадились издатели – молодые женщины, красивые и нарядные, как кинозвезды.

Зал захлопал, приглашая.

Я видела, что Сандро волнуется. Это была его первая книга.

Сандро поднялся. Интересно, как он выглядит со стороны? Для меня он был тот же: яркий, талантливый, красивый. А для непосвященных – внушительный старик с седой бородой.

– Мне семьдесят пять лет, – начал Сандро, – моему сыну три года.

Зал ухнул, но быстро затих.

– Я никогда не увижу свадьбу своего сына. И это меня печалит.

Я задумалась. С одной стороны, Сандро обрел новую молодую любовь, а с другой стороны – он нарушил ход времени.

Как распорядилась жизнь? Двадцать пять лет – отец. Пятьдесят лет – дед. А семьдесят пять лет – прадед. Значит, Сандро родил себе правнука.

Ребенок – это большое счастье, но и большой труд. В семьдесят пять лет взращивать человечка изо дня в день – большая нагрузка, особенно если у тебя нет лишних денег. А у Сандро нет лишних денег. По сегодняшним временам он – беден. Не голодает, конечно, но няньку ребенку нанять не может. Все на Верочке.

Верочка сидит в первом ряду, обняв своего цыганенка. Ее личико непроницаемо. Счастлива ли она?

А какой у нее выбор? Осталась бы в Сочи, вышла за ровесника, получила серую унылую жизнь, которая тянется долго, как степь. А сейчас она живет рядом с талантом.

Талант – это особая энергия. Зрители ощущали эту энергию и слушали, внимали, не дыша.

Сандро рассказывал о грузинском кинематографе, о грузинских короткометражках шестидесятых годов. Новое поколение, сидящее в зале, ничего об этом не знало.

Я с удивлением заметила, что в зале много молодых лиц и много особей мужеского пола.

Это непривычно. Обычно на культурные мероприятия ходят женщины.

Я сидела и думала: как изменилось время. Солнце светит другим, а мы, холстомеры, пребываем в тени и делаем вид, что солнце светит нам в макушку.

После Сандро выступали издатели. Сегодняшний издатель – это менеджер. Хороший менеджер – тоже особый талант.

Я наклонилась к Сандро и тихо спросила:

– Как я выгляжу? Я сильно изменилась?

– У тебя глаза, как у этого… как его… у Стаханова.

Стаханов – это шахтер, который в тридцатые годы дал две нормы угля. А может, пять. И этим прославился. Он был оружием сталинской пропаганды. При чем тут я и Стаханов?

– Что было у него в руках? – спросил Сандро.

– Отбойный молоток.

– Вот. У тебя глаза, как отбойный молоток.

Сандрик хотел сказать: личность сохранилась.

Меня это устроило.

– Ты что-нибудь снимаешь? – спросила я.

– Да. Пушкина.

– Что именно?

– Как это… Ну… В общем, там был Герман.

– «Пиковая дама», – догадалась я.

– Да! Господи, как это я забыл… Ну конечно, «Пиковая дама».

Я поняла: память говорит Сандрику «до свидания». Все портится от времени: самолеты, корабли, люди. Это называется энтропия. Рассеивание энергии.

После презентации Сандро пригласил всех в ресторан, но я не пошла. Мне уже вызвали такси, и было неудобно отменять заказ, хотя, конечно, хотелось праздника. И есть тоже хотелось.

Я стала прощаться.

– Ну как же, – огорчился Сандрик, – ведь я ради тебя все это затеял.

– Бороду покрась, – посоветовала я.

Шофер такси оказался вполне молодой брюнет с трехдневной щетиной.

Я села рядом. Я люблю ехать рядом с шофером, хотя это считается самое опасное место.

Я искоса приглядывалась: какой он национальности? Я умею считывать с облика национальную принадлежность. Я четко отличаю грузин от армян и сразу вижу азербайджанцев. Мусульмане имеют совершенно другую музыку лица, и поразительно – их язык похож на их лица. Казалось бы: как может быть язык похож на лицо? Может. Единый Божий замысел.

Я не выдержала и спросила:

– Какая у вас национальность?

– Чеченец, – хмуро ответил шофер.

– А как вас зовут?

– Шамиль. А что?

– Ничего. Так…

Я никогда не слышала чеченского языка. Я попросила:

– Скажите что-нибудь по-чеченски.

– Зачем?

– Интересно…

Он подумал, что бы сказать, и проговорил по-чеченски несколько фраз.

– Что вы сказали? – поинтересовалась я.

– Совесть моя спокойна. Я работаю.

– А можно еще раз?

Он повторил.

Я вслушивалась в язык – очень сложный, какой-то горный и дикий. Я не в состоянии была бы повторить ни единого слова. Я спросила:

– А к какой языковой группе относится чеченский язык? К тюркской?

– Нет. Ни к какой. Он один, в одном экземпляре. Кроме чеченцев на нем не говорит никто. Чеченцы уникальны.

– Я знаю. Кроме чеченцев никто не сажает пленных в зинданы. Я недавно перечитала «Кавказский пленник» Толстого. Там два царских офицера были захвачены в плен и сидели в яме. И сейчас в XXI веке – то же самое: воруют людей – и в яму. Что за манера такая?

Пауза. Я решила, что Шамиль не хочет это комментировать. Мы ехали молча.

Неожиданно для меня он проговорил:

– Кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет. Независимо от того – Ермолов это или Ельцин.

Я поняла, что мне лучше помолчать. Мы, москвичи, были подвержены античеченской пропаганде. Для нас чечен – это головорез. Режут головы людям, как баранам. Еще Лермонтов писал: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал». А вот рядом со мной сидит вполне красивый, мужественный Шамиль. От него исходит спокойная, властная и благородная энергия. Что мы о них знаем? У них своя правда, а у нас – своя. У нас «Отче наш», а у них «Аллах акбар». Как могут люди быть такими разными и такими одинаковыми одновременно?

Дорога была длинная, полтора часа пути. Ехать и молчать – тягостно. Я спросила:

– Нравится вам в Москве?

– Нет, – коротко ответил он. – Просто в Чечне нет работы.

– А какое у вас образование?

– Финансовая академия.

– Финансист не может найти работу? – удивилась я.

– Не платят, – объяснил Шамиль. – Дают смешные деньги. Кошку не прокормить.

– Сейчас везде так, – утешила я.

– Вот и приходится крутить баранку.

– А вы бы хотели остаться в Москве?

– Ни в коем случае.

– Почему?

– Я не люблю большие города, я люблю маленькие аулы. У меня дом у подножия горы. Родник бьет прямо из-под земли. Я провел воду в дом. У меня из крана течет минеральная вода. Это живая вода. А та, что в московских трубах, – мертвая.

– Почему? Ее очищают.

– Вот поэтому и мертвая. Из воды удаляют все микроэлементы. Яблоки в палатках обмазаны воском. Блестят и ничем не пахнут. Овощи в нитратах. Ваши куры пахнут рыбой. Вы не живете, вы выживаете.

– Сейчас весь мир так живет.

– А я так жить не хочу. И не буду.

«Хорошо тебе», – подумала я. И мне вдруг тоже захотелось к подножию горы: пить бульон из курицы, кормленной кукурузой и пшеном, есть мелкую сладкую натуральную клубнику, а не турецкую, облитую формалином.

– Вы женаты?

– Конечно.

– А жена с вами?

– Конечно.

– А у вас есть здесь друзья?

– Конечно.

– Чеченцы?

– В Москве большая чеченская диаспора. Мы общаемся и помогаем друг другу.

– Как евреи, – сказала я. – У евреев взаимопомощь записана в религию.

– Религия ни при чем. Просто мы не дома. Мы здесь, как в лесу… Недавно ко мне в машину села чеченка. Мы разговорились. Я ей сказал: «Если тебе понадобится машина – звони. Вот телефон. Я отвезу тебя куда надо, без вопросов».

– Молодая? – догадалась я.

– Двадцать шесть лет. Зовут Мадина. Но это не то, о чем вы думаете. Просто она в Москве одна. В Гудермесе осталась ее семья, мать и братья. В Москву она приехала на заработки. Как я.

– Позвонила? – спросила я.

– Позвонила на другой день.

– Понятное дело. Вы – красивый.

– Да нет. Она позвонила и сказала, что ей плохо. Надо срочно в больницу. Сообщила адрес съемной квартиры. Я подъехал. Вышла хозяйка и сообщила, что Мадине стало совсем плохо, они вызвали скорую, и Мадину отвезли в больницу. Сказала в какую.

Я поехал, поднялся в хирургию. Вышел хирург. Он мне не понравился. Совсем молодой, тощий, как дрыщ, в прыщах, волосы серые. Практикант. Я спросил, что с Мадиной, и сказал, что хочу ее увидеть. А он мне: «Больная в реанимации, спит после наркоза. Приходите завтра».

Я пришел завтра.

Появилась медсестра и сказала: «Больную отвезли на повторную операцию. Что-то там не так пошло, какие-то осложнения». Я спросил: «А что с ней было?» Она: «Апоплексия яичника». Я: «А что это такое?» Она: «Разрыв яичника. Как инсульт, только в животе».

Значит, кровь пролилась в брюшину. А этот дрыщ не промыл как надо. Практикант, что с него возьмешь.

Я сказал сестре, что хочу Мадину видеть.

Она: «Какой смысл? Больная спит после наркоза. Приходите завтра».

Я пришел завтра.

Возник опять этот дрыщ и сообщил, что Мадину перевели в другую больницу, № 41.

«Почему?» – «Потому что там больница более сильная, оснащенная техникой».

Я догадался: запороли девчонку и сбагрили умирать в другое место, чтобы не портить показатели. Смертельный случай в двадцать шесть лет произведет на начальство плохое впечатление.

Я посмотрел на практиканта. Он обосрался. Я хотел взять его за горло, но какой смысл? Вызвали бы милицию, а у меня документы не в порядке. Нет регистрации. Ваши чиновники умеют так все сделать, чтобы самим разбогатеть, а бедных ободрать до ребер. Мораль на нуле.

– А как Мадина?

– Приехал я в 41-ю больницу. Вошел в приемный покой. Смотрю, Мадина лежит на каталке. Привезли и бросили. К ней никто не подходит. Ясен пень: кто она такая? Чурка с улицы. Ни денег, ни сопровождения, кому она нужна? Умрет – никто не хватится.

Я подошел к Мадине. Она была в сознании, смотрела в потолок, покорно ждала. Как кролик.

Я сказал: «Дай мне телефон твоих братьев». – «Зачем?» – «Они должны приехать». – «Они работают. Я не хочу отрывать их от работы». Я сказал: «Братья на то и существуют, чтобы защищать».

Она продиктовала мне телефон. Я его запомнил. У меня хорошая память. Я все телефоны держу в голове.

Мимо меня прошла врачиха.

«Кто-нибудь может подойти к больной?» – спросил я довольно невежливо. Она ответила мне так же невежливо: «Здесь все больные, и все ждут». «Где находится главврач?» – потребовал я. «А зачем вам?»

Я не ответил. Пошел искать кабинет главврача.

Нашел. Кабинет оказался на третьем этаже. Главврач сидел на месте. Он был похож на хряка – с белесыми ресницами, с высокими ушами. Разговаривал по телефону: «Да, дорогой, да, мой хороший, не волнуйся, я создам тебе все условия, ты сможешь работать, у тебя будет отдельная палата, телевизор, холодильник. Конечно, дорогой, конечно, мой хороший. Жду».

Я стоял и ждал. Он положил трубку, поднял на меня тяжелые глаза. То ли перепил, то ли недоспал.

«Что вы хотите?» – хмуро спросил хряк. «В приемном моя знакомая, к ней уже три часа никто не подходит». – «Вы кто?» – «Никто». – «А вы откуда?» – «Из Чечни. Мою знакомую привезли к вам из 67-й больницы». – «Как фамилия?» – «Мадина Дудаева». – «Родственница Дудаева?» – насторожился главврач. «Да нет. У нас Дудаевых пол-Чечни». – «Понятно. Вы хотите, чтобы я все бросил и пошел в приемный покой?» – «Да. Хочу. Больной человек валяется там, как собака. И никакого внимания». – «У нас все в одинаковом положении. Если врачи не подходят, значит, заняты. У вас все? Я вас не задерживаю». – «Хорошо. Я уйду. Но я вернусь со своими друзьями, и вы нам все расскажете: в какой палате она лежит и какие у нее перспективы. Нам дорога жизнь Мадины, а вам ваша. Надеюсь, вы меня поняли? Тогда до встречи, мой дорогой, мой хороший».

Я повернулся и вышел.

Иду по коридору, слышу за спиной быстрые шаги: топ-топ-топ. Это был главврач. Он подскочил ко мне, схватил за рукав. Я вырвал руку, иду дальше. Он забежал вперед, перегородил мне дорогу. Пришлось остановиться.

«Послушайте, – торопливо заговорил хряк. – Вы должны меня понять. Ну откуда я знаю – кого привезли, откуда, с каким диагнозом, какие перспективы? У меня даже нет ее истории болезни. Я сейчас позвоню в приемный покой, ее оформят. Я посмотрю историю ее болезни. Тогда поговорим. Приходите после обеда».

Я принял к сведению и двинулся дальше, обогнув хряка. Я понял этого типа. Его надо либо купить, либо напугать. Страх действует более результативно.

Стемнело. Машина шла по дороге, которую я не узнавала.

– Мы проскочили поворот, – догадалась я.

– Сейчас развернемся, – спохватился Шамиль.

– Помолчим, а то опять проскочим.

Разворот был далеко, пришлось ехать еще полчаса. Наконец развернулись. Мне стало спокойнее.

– А что Мадина? – спросила я.

– Я позвонил братьям. Они на другой день прилетели в Москву. Я их встретил в аэропорту. Объяснил: какая больница, что, чего…

– А дальше?

– А дальше – это уже не моя территория. Они – семья. Я передал Мадину в надежные руки. Все.

– Но она осталась жива?

– Скорее всего.

– А вы что, не знаете?

– Если бы она умерла, мне бы сообщили. А так никто ничего не сказал, значит, жива. Я думаю, хряк все обеспечил: хорошего хирурга, отдельную палату с холодильником. Так мне кажется.

– Русские боятся чеченов. Предпочитают не связываться, – заметила я.

– И очень хорошо. Русских надо покупать или пугать. Другого языка они не понимают.

Я не стала поддерживать эту тему. Перевела разговор.

– У вас хороший русский язык. Откуда? – поинтересовалась я.

– Я учился в Ростове, кончал академию. И дома ходил в русскую школу. Русский язык трудный, но очень удобный. В нем много оттенков. И можно выразить все. У меня много русских друзей. Русские – великая нация, но их испортила перестройка, капитализм. Все думают только о деньгах. Все служат мамоне.

– За деньги счастье не купишь, – изрекла я известную, даже избитую фразу.

– Купишь, – возразил Шамиль. – Вот совесть не купишь. Это да.

Мы еще несколько раз свернули не там, где надо, пришлось возвращаться.

Домой я приехала через три часа. За это время можно было долететь до Венеции.

Перед моими воротами Шамиль остановил машину. Вышел. И стоял, подняв лицо к небу.

Он устал и заряжался от космоса.

Дома я достала из холодильника банку зеленого горошка и съела. Я хотела есть. А Сандро со товарищи сидят сейчас в грузинском ресторане и едят шашлыки, сациви и хинкали. Если бы я пошла с ними, получила бы праздник. Но я три часа ехала с Шамилем, и мне было интересно. Где бы я еще встретила такого Шамиля? И зеленый горошек, между прочим, тоже очень вкусный, если его подогреть с кусочком сливочного масла и есть большой ложкой.

Жизнь вообще многовариантна и многослойна, как фуга Баха. Надо только услышать главную партию, побочную партию и уметь отделить одну от другой.

Разные задачи

Я построила дом, который мне нравился за одним исключением. Я не предусмотрела спальню на первом этаже, а лестница на второй этаж оказалась крутовата. Расстояние между ступенями – семнадцать сантиметров, а надо пятнадцать. Два сантиметра решили дело. Иногда такая мелочь становится роковой.

Как это произошло? Как случилось, что я не предусмотрела нужный наклон своей лестницы?

Рассказываю.

Мои рабочие (белорусы) уехали к себе в село сажать картошку. А может, собирать урожай. Не помню. Я осталась одна, и ко мне во двор забрел мужик. Представился: зовут Петрович, живет в Архангельске, работает пожарным. Умеет складывать камин. Не нужен ли мне камин?

Нужен.

Петрович сложил угловой камин за два дня. Вывел на крышу трубу. Продемонстрировал результат. Камин работал как зверь. Тяга такая, что вытянет кота.

Я спросила: сколько? Петрович мялся. Ему неудобно было брать с меня деньги. Я его приютила, кормила. Он считал, что этого достаточно.

Наш поселок кипел шабашниками. Все как стервятники. За рубль в церкви пернут. А мой Петрович сложил суперкамин и не решается взять честно заработанные деньги. Стоит, стесняется, как чеховский студент.

После перестройки нация испортилась, но не окончательно. Остались золотые острова в виде Петровича. Было понятно, что «я его никогда не увижу, я его никогда не забуду».

Он уехал и оставил на душе тихий праздник, как рассвет над Москва-рекой.

Вернулась моя бригада.

Вошли в дом. Широкий камин сиял в углу. Каждый кирпич был покрыт лаком. Угловой камин-красавец. Но… Он занял то место, где должна была стоять лестница.

– А где мы поставим лестницу? – спросил меня прораб Борька.

Я все поняла. И зарыдала.

Мои белорусы не представляли себе, что я могу плакать.

А я могу.

Было непонятно: что же теперь делать? Разрушать камин? Рука не поднималась. Ставить лифт?

Пришел хороший архитектор с чешской фамилией Лаучка, все просчитал. Сварщики сварили жесткую лестницу из швеллера. Покрыли металл деревом. Все обошлось, единственно расстояние между ступенями составляло семнадцать сантиметров при норме пятнадцать. А еще лучше тринадцать.

Но хорошо хоть так.

Какой-то кусок жизни я бегала по этой лестнице вверх-вниз, потом ходила. А потом встал вопрос: надо создать дополнительную спальную комнату на первом этаже.

Время идет вперед и никогда назад. И мое время тоже будет идти вперед, и об этом надо подумать сегодня. Умные люди заранее готовят свое будущее.

Встал вопрос: где расположить будущую комнату, позади дома или сбоку?

Позади дома росла вековая ель, которая простиралась до неба. Она закрывала солнце, была очень мощная и старая. Не удивлюсь, если она видела Льва Толстого, хотя зачем было Льву Николаевичу ехать в Подмосковье? У него был свой дом в Ясной Поляне, кстати очень маленький для большой семьи.

Близкая подруга насоветовала мне бригаду строителей из Западной Украины. Она проверила их в работе и осталась довольна.

Рекомендация – большое дело. Мало ли кто припрется?

В 90-е годы еще не было строительных фирм, орудовали шабашники – обычные рукастые мужики, а иногда и криворукие. У них даже не было инструментов – ни топора, ни гвоздя. Являлись с голыми руками. Приходилось бродить по поселку, как бездомная собака, и клянчить то одно, то другое.

Моя бригада была сбита в стаю. У них оказался прораб Колька и все, что надо для работы, включая машину «Лада». Если чего не хватает, можно махнуть на базар и купить.

Колька – сорокашестилетний высокий крепкий мужик в комбинезоне на американский манер. На голове – бейсболка с длинным козырьком. Все вместе с голубым честным взором внушало доверие. Рядом крутился двадцатилетний сынок – белобрысый, белозубый, нахальный, прикрытый отцовской любовью.

Позади Кольки как греческий хор стояла бригада. Примерно шесть человек. В темных рабочих одеждах, скромные, тихие. Я бы сказала: забитые. Колька смотрелся на их фоне как султан Сулейман. Его распоряжения не обсуждались и выполнялись беспрекословно.

Я недолго сомневалась: нанимать Кольку или нет? Раз он тут стоит, значит – бог послал. А если бог послал – надо брать.

Я видела, конечно, что Колька хитрован, клейма негде ставить, но они все такие. Приезжают на заработки, живут как рабы, мужественно сносят все тяготы и лишения. Их главная задача – заработать и уехать домой с деньгами.

А моя главная задача – комната на первом этаже.

Колька назвал цену. Она меня не напугала. Я еще не знала, что первая цена – это приманка. Сыр в мышеловке. В дальнейшем эта цена удваивается, утраивается и упятеряется.

Однако комната – главнее денег.

У меня два сна – дневной и ночной. Я два раза в сутки должна карабкаться вверх и вниз, преодолевать маршрут. А время, как я уже говорила, идет вперед, «года к суровой прозе клонят». К тому же я – человек не спортивный. Не люблю трудности и преодоления.

Выбираем место для пристройки.

Колька убежден, что комнату надо пристраивать позади дома, как бы продолжить дом. Но ель…

Один из рабочих по имени Васька надевает на ноги «когти» и лезет на дерево. Он взбирается ловко, как обезьяна, при этом обезьяна некрупная, мартышка. Добирается до верхушки и сидит там, обхватив ствол руками и ногами.

Ветер активно раскачивает верхушку, и Васька раскачивается влево и вправо с довольно широкой амплитудой движения.

Мне кажется, это страшно. Но Васька прижался щекой к стволу, сидит с ним в обнимку, и его мотает между небом и землей.

Далее в его руках оказывается пила «болгарка». Васька начинает резать дерево по кускам.

Сначала отделяется верхушка. Потом Васька опускается на метр и режет ствол ниже. Это похоже на фокусы Дэвида Копперфильда. Куски дерева падают отвесно и точно в цель, не задевая крыши моего дома.

Через час от ели остается высокий пень. Это невозможно себе представить, но это так. Пень и гора веток. Рабочие сноровисто обрубают ветки от ствола и жгут их на открытом месте. Смолистая хвоя горит с веселым треском, пламя рвется в небо. Через час нет и веток тоже. Только ствол, разрезанный на ровные куски.

Колька озвучивает цену за ель. Я даю в два раза больше. Вторая цена – это плата за страх. Есть то, что дороже денег, а именно – глубокое удовлетворение результатом труда. Не просто сделано, а сделано максимально хорошо.

Мопассан вообще считал, что смысл жизни – делать свою работу хорошо. Не важно, какую работу: написать книгу или свалить дерево.

Я плачу удвоенную цену за сброшенную ель и за смысл жизни. Колька быстро соображает, что я – интеллигентка, восторженная дура, мною можно манипулировать.

Следующий этап: фундамент.

Нужно вырыть ров глубиной один метр восемьдесят сантиметров. Глубина должна соответствовать уровню промерзания.

Земляные работы – тяжелая составляющая. Если не следить, могут вырыть наполовину. Ров будет мелким, зимой земля начнет выталкивать фундамент, по стенам пойдут трещины. Это недопустимо.

Я хожу вдоль рва, смотрю как ястреб, проверяю глубину двухметровой палкой.

Колька видит, с кем связался, и понимает: лучше не рисковать, иначе не заплатят. Я способна не только увеличивать цену, но и сокращать.

Мы с Колькой понимаем друг друга без слов. Моя задача – комната, его задача – прибыль. Хочешь получить прибыль, работай добросовестно.

Через два дня ров предстал во всем великолепии – глубокий, ровный, как на чертеже.

Теперь туда надо опустить арматурную сетку.

Сварщик Андрей режет арматуру на ровные куски. Васька (тот, что сидел на дереве) связывает куски тонкой проволокой.

Сетка готова. Ее опускают в ров. Я смотрю на это сооружение. Буквально Карл Фаберже, произведение искусства. Даже жалко заливать бетоном.

Теперь вопрос: как заливать? Бетономешалка туда не пройдет. Между домом и забором – полтора метра.

– Не переживайте, хозяйка, – успокаивает Колька. – Это моя проблема.

У него не может быть своих проблем отдельно от моих. Это наша общая проблема.

Я выхожу из дома в восемь утра и вижу перед собой толпу работяг, человек тридцать. Они все одинаковые, как китайцы, одного мелкого роста, в одинаковых темных рабочих одеждах.

Я догадалась, что это – Колькин отряд, который он привез из своего села. Они рассеяны по разным объектам, а сейчас Колька собрал их воедино.

Колька, как оказалось, мощный менеджер, предприниматель. Без него вся эта команда – нищий сброд, тяготеющий к бутылке. А с ним – созидающая сила. Они работают теплый сезон (полгода) и уезжают домой, и после них вырастают дома, а в домах родятся дети. Жизнь.

Отряд ждет бетономешалку. Они вооружены носилками для переноса цемента. Стоят молчаливые, сосредоточенные, как перед атакой.

Непосредственно для бетона сбито огромное корыто – емкость из досок. Доски взяли в моем сарае.

Подошла бетономешалка, вывалила из своего чрева десять кубов бетона, а может, и двадцать.

Наступает напряженный и ответственный момент. Бетон твердеет очень быстро, и задача отряда – моментально перетаскать его по назначению. Каждая секунда на учете.

Не было ни суматохи, ни толчеи. Все пятнадцать пар с полными носилками потекли цепочкой, как муравьи. Туда – обратно. Туда – обратно. Опрокидывали в траншею полные носилки, возвращались за следующей порцией. Молча, слаженно, как кордебалет. Колька – главный хореограф.

Через час корыто было пусто. Фундамент залит.

На другой день фундамент застыл намертво, стоял прочно, как скала, и отсвечивал сизым блеском, как голубиное крыло. Это значило, что цемент нужной марки, нужной крепости. Он будет стоять сто лет и двести и не подвергнется энтропии.

Колька назвал цену на тридцать процентов дороже, чем договаривались. Но я смолчала. Я уважаю хорошую работу. Деньги – это бумага. А фундамент – это основание дома. Деньги можно заработать, а фундамент повторить нельзя.

В середине рабочего дня – перерыв на обед. Готовила жена Кольки Люся, сдобная, как калорийная булочка. Продукты закупал Колька.

Ели рабочие одно и то же: суп из куриных окорочков. В тарелку выдавливали майонез. Так каждый день.

Мясо Колька не давал. Экономия средств. Я видела, что его жадность не имеет границ, но не вмешивалась. Это не моя территория.

Однако, чтобы оживить трапезу, я выдавала каждый день бутылку водки. Рабочие ждали молча. Не благодарили. Принимали как должное. Но я и не ждала благодарности. Это я была им благодарна за то, что они улучшают мою жизнь.

У бригады довольно часто случались церковные праздники, и тогда они не выходили на работу.

Я уважаю людей, которые уважают свою веру. И даже сверхжадный Колька допускал паузы в своей тотальной эксплуатации человека человеком.

Однажды случился праздник и у меня. День рождения. Все-таки – это праздник. Могла ведь и не родиться или родиться другой.

Я купила мяса для шашлыков. Рабочие сделали все остальное: замариновали, зажарили. Потом окружили меня и спели «Многие лета». Пели хорошо. Стояли радостные, как дети. Не зашуганные рабы, а сильные люди с ясными лицами, чистыми душами, жаждой счастья. Солнце для всех одно, и небо одно. И многая лета.

Стены выросли быстро, буквально за неделю. Подошла очередь отопления. Это очень серьезная позиция. Отопление и освещение – главные составляющие. Надо чтобы в доме было тепло и светло.

У меня были свои водопроводчики, которые обслуживали поселок, – Кеша и Паша. Молодые, довольно красивые и цивилизованные люди, которых не надо перепроверять. Они не забыли, что есть такое понятие: рабочая гордость.

Я их уважала. Они это чувствовали и ходили ко мне с удовольствием. Приятно ведь приходить в дом, где тобой восхищаются.

Я решила пригласить Пашу и Кешу, но Колька обиделся.

– Не доверяешь, хозяйка? – спросил он.

– У меня есть проверенные, – объяснила я.

– У нас Андрей – сварщик высшего разряда.

– А сделает?

– А чего там делать? Там и делать особенно нечего.

Я подумала: может быть, действительно работа не сложная…

Андрей явился в назначенный день. Стояло ясное утро. Все-таки лето в Подмосковье – это рай.

Отопление основного дома размещалось в котельной. Там находился котел с трубами, и от этих труб надо было взять тепло в пристройку.

Я подошла к котельной. Мне навстречу качнулся Андрей. Его лицо было смущенным.

– Хозяйка, я тут у тебя ящик водки нашел, – поделился он.

– И чего?

– Я взял две бутылки.

– А куда ты их дел? – не поняла я.

– Так выпил.

– А как же ты теперь будешь работать? – испугалась я.

Водки мне было не жаль. Пей, хоть залейся. Но отопление… Я никуда не ушла от котельной. Стала наблюдать.

Андрей сел на трубу верхом. Приставил к ней сварочную дрель. Включил. Дрель затарахтела и соскочила.

– Фу, твою мать, – отреагировал Андрей.

Снова поставил дрель на трубу. Включил. Она затарахтела и соскочила в другую сторону.

– Фу, мать твою… – буркнул Андрей.

Я видела, что он сейчас продырявит трубу и случится потоп.

– Так, слезай с трубы, – велела я. – Иди отсюда. Я снимаю тебя с работы.

Андрей послушно слез, вышел из котельной. Солнце ласково светило ему в лицо.

Андрей был вполне симпатичный, артистичный мужик. Любил показывать Брежнева. Хотел нравиться.

Сейчас, в данную минуту, ему было благостно и хорошо. Кровь, сдобренная большой порцией алкоголя, бодрила и весело бежала по его внутренним трубам.

– Работать не смей! – приказала я.

Но Андрей и не собирался. Он хотел прилечь и отдохнуть.

Ко мне подошел Колька.

– Надо купить эмульсионку, – обозначил он.

Мы сели в его машину и отправились на базар.

Я любила покупать сама, поскольку Колька предпочитал самый дешевый товар, а деньги брал как за самый дорогой. Имело место несоответствие цены и качества. Колька хотел обвести меня вокруг пальца.

Я видела эти уловки и прыжки и не давала Кольке обвести себя вокруг его кургузого хохлацкого пальца. Просто садилась в машину, ехала на базар, сама выбирала, сама платила.

Мы двигались молча. За рулем сидел Колькин сын – продолжатель кулацкой династии. Я – рядом. Колька – сзади. Он был недоволен моим присутствием. Я тормозила его устремления к наживе. Но ничего. Потерпит.

– Я сняла Андрея с работы, – сообщила я Кольке. – Он с утра нажрался. Я ему не доверяю. Я позову своих водопроводчиков.

Колька не ответил. Молчал всю дорогу.

Подъехали к строительному рынку. Вышли из машины. Колька остался сидеть. У него был такой вид, как будто ему сообщили о смерти родной матери. Он буквально не мог подняться.

Я даже удивилась: неужели отставка Андрея такое большое несчастье? Или у Кольки есть какая-то другая причина?

Я решила не задавать вопросы, не лезть в душу. Захочет – скажет сам.

На другой день явились Паша и Кеша, посмотрели на результат труда Андрея. Он уже успел внести свой трудовой вклад.

– Что будем делать: сопли за ними подбирать или все заново? – спросил Паша.

– Все заново, – сказала я.

Паша и Кеша подобрали с пола китайские шланги и отнесли их к помойному баку. На выброс. Китайская продукция ненадежная.

Мои специалисты купили новые немецкие шланги, все необходимые переходники и насосы, тоже немецкие, высшего качества.

Работали с утра до вечера. Закончили за один день.

Не люди – боги. В моей душе пели фанфары. Ода к радости.

Водоснабжение было не только надежным, но и красивым. Все-таки красота имеет смысл во всем, даже в разводе труб. Даже тогда, когда трубы скрыты и их не видно. Все равно я знаю, что под досками пола или под кафельной плиткой проходит грамотная красивая разводка.

Паша и Кеша закончили работу и ушли. Я заплатила им две тысячи долларов. Колька хотел столько же.

На родине Кольки две тысячи долларов – это состояние. Клад Али-Бабы. На эти деньги можно жить год. Но деньги проплыли мимо Колькиного рта, в непосредственной близости.

На другой день я не сразу увидела Андрея, а когда увидела – не узнала. Он был смят и сломан, как машина после аварии, не подлежащая восстановлению.

Васька сообщил мне по секрету, что вчера Колька избил Андрея. Он бил его сначала руками, а потом ногами. Рабочие едва оттащили Кольку от Андрея, боялись смертоубийства.

Оказывается, Андрей – алкоголик. Колька не хотел брать его в бригаду, но пришла жена Андрея и просила-умоляла. Андрей тоже клялся-божился, что не развяжет. Колька пошел на риск. Риск себя не оправдал. Колька взбесился не оттого, что Андрей не сдержал слова. Моральный облик Андрея его не волновал. Колька потерпел материальный ущерб, и весьма существенный. За такие деньги он готов был убить Андрея и не сделал этого только потому, что боялся тюрьмы. В тюрьме хуже, чем у себя дома.

Предстояла внутренняя отделка. Колька ходил злой и напряженный, как бык. Густо матерился. Благостность с него сошла.

Андрея поставили на тяжелую работу: вручную делать бетон.

Он сыпал в корыто цемент, песок, лил воду и тяжело размешивал лопатой, создавая нужную консистенцию. На меня он не глядел. Обиделся. А может, презирал. В сущности, что произошло? Он мог бы скрыть две бутылки водки, никто бы и не узнал. Но Андрей, как честный, порядочный человек, сознался мне в своем поступке. А я его заложила. Выдала.

Кто я после этого? Законченная сволочь. Стукачка. А еще притворяюсь культурной.

Как говорил алкоголик Федул в фильме «Афоня», «от, не люблю я таких людей». Андрей был с ним солидарен. Не любит он интеллигентов, которые равнодушны ко всему, кроме своих интересов.

У меня есть подруга молодости Инночка. До перестройки она служила в научно-исследовательском институте, а потом перешла работать в еврейский благотворительный фонд. Там неплохо платили, лучше, чем на прежней работе.

Задача фонда: помогать старым и одиноким евреям, оставшимся без всякой поддержки.

На религиозный праздник под названием Ханука выносили ханукию – подсвечник для девяти свечей. Устанавливали перед зданием. Это было довольно высокое сооружение в человеческий рост, сделанное из дерева или из меди.

Каждый день положено зажигать по свече. Сначала горела одна, потом две. До третьей свечи дело не доходило, потому что являлись ребята из общества «Память» и ломали ханукию. И раскидывали в разные стороны.

На следующий день выходили евреи и все ставили на прежнее место и снова зажигали свечи.

К вечеру появлялись ребята из «Памяти» и ломали ханукию. И затаптывали свечи.

Наутро евреи восстанавливали все как было.

К вечеру являлись ребята из общества «Память» – и так далее, по схеме.

Раввин предложил перенести ханукию в другое место и укрепить основание.

Инночка подошла к раввину и сказала:

– Какой смысл делать то, что будет разрушено?

Раввин погладил свою бороду – она у него жидкая и всегда чисто, до блеска промытая. И произнес:

– Деточка, дело в том, что у нас разные задачи. Наша задача – поставить ханукию. А их задача – сломать. Каждый должен заниматься своим делом…

Я стала осмыслять слова раввина. В самом деле, в моем случае у всех были разные задачи.

Моя задача – комната.

Задача Кольки – прибыль.

Задача Андрея – выпить. В его случае это – не распущенность. Это зависимость, которая управляет человеком.

Задача Андрея вошла в противоречие с моей задачей. И с Колькиной.

Базовые вопросы бытия: «кто виноват?» и «что делать?» – по-прежнему повисают без ответа.

Кто виноват? Никто.

Что делать? Ничего.

Кругом один обман

Когда Таточка родилась, сразу стало видно, что она – красавица. С первой секунды. Овальный лобик, готовые бровки и реснички.

Ребенка показали маме Тане. Мама посмотрела и воскликнула: «Красавица!»

Акушерка была усталая. Она знала, что все новорожденные на одно лицо – одутловатые от усилия. Им пришлось проделать нелегкий путь до своего первого крика, и непонятно, почему они кричат: от радости или от ужаса.

Акушерка повела глазами в сторону нового человечка и удивилась: «Правда красавица».

Назвали Наташа, сокращенно Таточка. Тата, Татуся, Туся.

Взяли няньку Анюту. Анюта приехала из деревни. Своей семьи у нее не было, специальности тоже не было никакой. Дом мамы Тани стал для нее всем: и семьей и специальностью.

Таточку Анюта обожала до дрожи. Не давала ей пикнуть, не спускала с рук.

Девочка росла, становилась тяжелая, как кабанчик, но Анюта терпела нагрузку.

Таточка восседала на ее руках, запускала свои пальчики под платок Анюты, вытаскивала волосы и с удовольствием их драла.

– Ах ты цапатиха! – восхищалась Анюта. (Цапатиха – производное от глагола «цапать».)

– Вы ей все разрешаете, – упрекал папа Сева. – Ребенок должен знать границы.

– Ее не надо дражнить, – возражала Анюта. – Надо, чтобы все по-ейному было.

Таточка любила поесть. Ее щечки стали тугими и блестящими, как яблочко. Картофельное пюре она называла «ае», «до свидания» произносила «аяне», и все в таком роде.

Мама Таня и папа Сева обожали свою дочку, смотрели на нее блестящими от восторга глазами. Папа звал «кисечка», мама звала «кукуся», и в этих звуках Таточка ловила музыку любви. Ее никогда не наказывали, не ругали и, конечно же, не били, не дай бог.

Таточка подросла. Ее стали фотографировать. На фотографиях торчали два больших глаза, а в глазах как будто горели лампочки. Эти лампочки кто-то зажег. Видимо, тот, кто распоряжается всеми судьбами.

Таточка привыкла к тому, что на нее все и всегда смотрят с восторгом и, встречая новое лицо, ждала новых восторгов и смотрела с улыбкой. Она не предвидела от человеков никаких подвохов. Ото всех исходило только добро, только тепло, каждый готов был протянуть конфетку или цветочек. Мир состоял из доброты и ласки.

Таточка превратилась в подростка.

Решили отправить ее на лето в пионерский лагерь, чтобы привыкала к самостоятельности. В лагере она была на общих основаниях, как все. Никто не восторгался, не делал никаких поблажек. Надо было рано вскакивать, бежать на зарядку. Потом на линейку. Потом на завтрак. Тата была одна из многих. Это оказалось непривычно и совершенно невыносимо.

В родительский день приезжали папа и мама. Привозили фрукты и сладости.

Мама спрашивала:

– Ну как?

– Ласки не хватает, – жаловалась Тата.

Родители уводили ее в лесок на полянку и ласкали, гладили по головке, целовали ручки, плечики, личико. Пополняли недостающую ласку. Потом отводили дочку обратно в лагерь. Она уходила. Головка на тонкой шейке. Родители смотрели ей вслед с чувством вины: сбагрили ребенка, чтобы освободить себя. Отослали на тоску и безвременье.

В лагере были свои радости. Однажды Таточка с подружками отправились погулять, и их застал дождь. Бежали под дождем. И это оказалось весело и волшебно.

Ворвались в палату. Тата шлепнулась на свою кровать, с волос на лицо стекала вода, и вдруг она ощутила приступ счастья.

Казалось бы, что особенного? Убежали от дождя, шлепнулись на свои кровати, капли дождя на лице… Что произошло? А произошло счастье. Откуда оно? Из глубины ее тела. Может быть, из сердца, или из солнечного сплетения, или еще ниже… Но нет. Сверху. Озарение.

– Счастье… – проговорила Тата.

Девчонки посмотрели на нее с недоумением. Не поняли. Ну и не надо. Они – это они. А ее буквально обожгло радостью жизни. В недалеком будущем ее поджидала любовь, и эта любовь сквозь дождь посылала ей свои сигналы.

В семнадцать лет Тата поступила в университет на журналистику.

Папа Сева был недоволен, он считал, что журналистом может стать любой, для этого необязательно учиться. А мама Таня имела свое мнение, говорила:

– Главное – диплом, все равно какой. Для девочки важна не карьера, а семья.

Вокруг Татуси закипели женихи. Лидировал Сашка Пуришкевич – красавец и спортсмен.

К нему все приставали с вопросом:

– За что твой предок убил Распутина?

– Это другой Пуришкевич, – оправдывался Сашка. – Просто однофамилец. Мои предки – поляки, обедневшие дворяне, а тот Пуришкевич – из Бессарабии, монархист и черносотенец.

Сашку оставляли в покое, но ненадолго. Все девчонки мечтали о Сашке, но он выбрал Тату. Красиво ухаживал. Не лез. Приглашал на фортепианные концерты в консерваторию. Скучища порядочная. Тата сидела в кресле, слушала, как седой пианист барабанит по клавишам, и думала о своем. Под музыку хорошо думается.

В перерыве ходили по фойе. Однажды поравнялись с туалетной комнатой. Сашка спросил: «Тебе не надо?» Ей было надо, но почему-то стыдно сознаться. Тата отрицательно помотала головой. Ей казалось, что неприлично исторгать из себя отходы жизнедеятельности. Девочка должна быть как Дюймовочка: жить в цветке, пить росу и никогда не приближаться к унитазу, еще чего…

Однажды Сашка пришел к ней в гости, когда родителей не было дома. Затеял какую-то игру, и Тата случайно попала в кольцо его рук. Они поцеловались. Тата услышала стук его сердца, как молот по наковальне: тук-тук-тук…

В этот момент вернулась мама Таня и увидела их лица в красных пятнах румянца с никаким выражением. Они оба были ошарашены землетрясением внутри их организма.

– Что с вами? – не поняла мама. Потом, конечно, догадалась, но ничего не сказала. А что тут скажешь?

После этого случая стали целоваться постоянно. Поцелуи были долгими, длительными, невозможно отлепиться друг от друга.

Решили пожениться, чтобы не отлепляться. Родители не возражали. Сашка был из хорошей семьи, богатой или не очень – понять нельзя, поскольку предки были обедневшие дворяне, ничего не оставили. В те времена, в середине XX века, все жили примерно одинаково: ели одинаково и одевались тоже одинаково. Ели докторскую колбасу за два двадцать. Одевались в болгарские дубленки. Жили весело. Человек человеку друг. Политикой не заморачивались. Какой смысл? Все равно ничего не изменится. Казалось, что социализм – вечен. Он есть и будет всегда. Доходили слухи об инакомыслии, появилось слово «диссидент», в переводе – «другая идея». Но по мнению Таты, инакомыслие посещало бездельников, а нормальные люди пишут диссертации.

Сашка заканчивал Институт стали, его будущее – НИИ или КБ. Научно-исследовательский институт или конструкторское бюро. Будет инженер-конструктор, сто восемьдесят рублей в месяц, после кандидатской – двести сорок. Однако главная радость – спорт. Ждали весны и лета, потом высаживались в лодки и – вперед! Мышцы пели от радости, плечи и грудь становились бугристые. Майку снимет – Аполлон. Девчонки обмирают. И опять же в здоровом теле – здоровый дух. Зачем выходить на Красную площадь с протестом, когда можно отправиться на соревнование и победить? И стоять на пьедестале.

Тата ценила только любовь. Как Анна Каренина. Она не слезала с Сашкиных колен, пила его энергию.

В это время в квартире работала малярша Валька, меняла обои. Она с завистью смотрела на молодых и говорила маме Тане: «Хорошее время было в войну. Ох я наеблась…»

После войны мужчин не хватало, и хорошее время осталось в прошлом.

Девственность Тата потеряла перед самой свадьбой. В дневное время, когда все были на работе. Действие происходило в родительской постели.

В самый ответственный момент дверь отворилась и вошла малярша с рулонами обоев. Не нарочно и не из любопытства. Просто она закончила коридор и переместилась в спальню.

Тата испугалась и крикнула: «Атас!» Святая минута была поругана. Но ничего. Впереди – море этих святых минут.

Свадьбу справляли дома. В те времена рестораны были не приняты в их инженерских кругах. Дорого.

Запомнился один неприятный момент: мать резко открыла дверь в другую комнату, а за дверью стояла Анюта, и ей попало в бок. Она вся перегнулась от боли, лицо страдальчески скрючилось, и это лицо отпечаталось в памяти Татуси. Татуся успела подумать: дурной знак. Ей стало на секунду грустно, но только на секунду.

Столы были сдвинуты и ломились от еды: гусь с тушеной капустой, треска в пурпурном томате, холодец со звездочками моркови и кружками крутых яиц, салат оливье, селедка под шубой, печеночный паштет, домашние маринады… Ничего особенного, но каждое блюдо – кулинарный шедевр. И эта еда навсегда осталась самой любимой и превосходила любые деликатесы, которые вошли в жизнь вместе с переменой строя.

Диссиденты добились своего. Повалили социализм. Поменяли на капитализм. Возникла благородная красная рыба – семга и форель, парное мясо взамен перемороженного. И все равно Тата предпочитала пролетарскую треску и холестериновый холодец, очень вредный для здоровья.

Столы накрывала мама Таня с верной подругой тетей Тосей. Они корячились и уродовались три дня.

Все гости пришли вовремя, кроме Сашкиных родителей. Сашкина мамаша – королева красоты, наводила марафет и опоздала на два часа.

Голодные гости как волки изнывали возле стола и наполнялись ненавистью к невоспитанным родителям. Когда дверь открылась и пани Ядвига возникла как колонна, с глазами до ушей, действительно очень красивая, образовалась предгрозовая тишина, и мама Таня четко проговорила: «Не уважая других, вы не уважаете себя».

Красивое лицо пани покривело и потеряло всю красоту. Праздник был подпорчен, но скоро восстановился. Гости ринулись за стол, стали вдохновенно пожирать, опустошать, разрушать красоту сервировки.

В конце праздника Сашка пошел в туалет, уселся на толчок и заснул. И больше никто не мог попасть в туалет. Пришлось ломать дверь и снимать Сашку с голым задом.

Но все это осталось в прошлом. Голый зад постарались забыть. Время смывает и не такие события.

Родился сыночек Филипп.

Удобно было называть «Филечка», но свекровь настаивала на произношении полного имени, поскольку Филипп – это король, а Филя – крепостной, батрак, половой.

Тата придумала ему имя Фуфа.

У Фуфы были большие круглые глаза и пышный рот. Глазастый и губастый. Прозрачные слюнки, как у верблюжонка.

Тата целовала его в мокрую мордочку, задыхалась от любви. Обмирала. Вся любовь без остатка принадлежала Фуфе, ни грамма не оставалось на окружающих, даже на родителей.

Жили отдельно, слава богу.

Однажды мама Таня пришла к Тате, ей захотелось проявить заботу. Она купила живых карпов и стала готовить фаршированную рыбу. Этому блюду она научилась в еврейской семье своего мужа и готовила лучше, чем сами евреи.

Тата воспользовалась присутствием мамы Тани и куда-то отлучилась на пару часов.

Вернулась. Фуфа был жив-здоров и весел. Она взяла его на руки. Фуфа уже держал головку, их лица были на одном уровне. Неожиданно Фуфа рыгнул, и Тату обдало рыбой, луком и перцем. Это значит, его, восьмимесячного ребенка, который питался только материнским молоком и молочными смесями, накормили фаршированным карпом.

Тата ужаснулась, вошла в кухню с ребенком на руках. Мама Таня стояла с невинным лицом – верный признак того, что нашкодила и скрывала шкоду.

– Ты зачем кормила его рыбой? – прошипела Тата. – Ты хочешь, чтобы он умер?

– Я не кормила. Он сам отобрал.

Оказалось, мама Таня держала Фуфу на руках и пробовала с тарелки рыбу, а Фуфа развернул ее пальцы к своему рту и отведал. И ему очень понравилось. И бабушка положила мальчику целый кусок, и Фуфа сожрал с превеликим удовольствием. И ничего не случилось. Никто не умер. Тата поняла, что ребенка пора прикармливать чем-то существенным.

Был еще один незатейливый случай.

Филипку исполнилось два года. Он ловко ползал на коленях и на руках, как маленькая рептилия.

Мама Таня пришла навестить дочку и внука и, как всегда, стала улучшать их жизнь. Если не фаршированная рыба, то генеральная уборка. Ее любовь проявлялась в действии. Просто сидеть и умильно смотреть на красавчика-внука или делать ему «козу» – не в характере мамы Тани. Любовь проявляется в поступке. А поступок – это генеральная уборка: вымыть окна, выстирать занавески, пропылесосить ковры и диваны. Если надо, побелить потолок.

Можно было нанять уборщицу, ту же маляршу Валю. Но мама Таня никому не доверяла. Она считала, что кругом один обман и по-настоящему человек старается только для себя, для своих близких. А для чужих хочется нахалтурить и взять в два раза больше. Миром правит жадность. Поменьше сделать и побольше взять.

Тата так не считала. Она привыкла к любви окружающих, к добру, к Сашиному смеху. Саша был оптимист. Не любил зацикливаться. Он жил с удовольствием: смеялся во весь рот, ел с аппетитом. Любил поесть вкусно, но мог насытиться чем угодно – хлебом, например, заедая его луком, гречневой кашей, картошкой в мундире. Легкий был человек.

Саша любил свою греблю, любил воду, любил побеждать. Но и проигрывать тоже умел. Без этого не бывает спорта.

Однако вернемся к маме Тане. Она принялась за уборку, не учитывая хозяев в доме. Всех разогнала по углам и принялась мыть окна. По дому гуляли сквозняки. Холодно, неуютно. Как война.

Внезапно Тата ощутила непривычную тишину. Филипок, как правило, ползал под ногами, что-то требовал, орал, наполняя собой дом. А тут – тишина. Как говорят болгары, «страшната тишина». Не просто тихо, а зловеще тихо.

Тата заметалась по квартире, заглядывая во все комнаты.

Заглянула в спальню. Окно было раскрыто настежь – обе створки. К раскрытому окну подвинуто кресло вплотную к подоконнику. На кресле комом лежит одеяло, сверху подушка – вровень с подоконником. А дальше распахнутое окно – ворота в вечность. Если ребенок заберется на кресло, он просто не заметит, как выползет в открытое окно.

Тата застыла как парализованная. Надо подойти к окну и выглянуть. Возможно, Филипок уже лежит внизу на земле. Он уже выпал с девятого этажа, и внизу уже толпа народа.

Тата не могла двинуться с места. Ее родная мать создала аварийную ситуацию. Преступная халатность. Зачем была нужна эта ее генеральная уборка? И что будет с самой мамой Таней? Она не справится с трагедией и сама выкинется в окно следом за внуком… За спиной Таты была еще комната, куда она не заглядывала. Последняя комната плюс туалет и ванная.

Прежде чем идти к подоконнику и смотреть вниз, Тата заглянула в ванную. Пусто. Туалет – пусто.

Последняя комната…

Фуфа тихонечко сидел на стуле перед письменным столом и раскручивал на винтики ее пишущую машинку. Он делал это торопливо, сосредоточенно, боялся, что взрослые прервут такое интересное занятие.

Филипок был жив, здоров. Заинтересован. Все обошлось.

Но не обошлось. Тата на какое-то время, может быть на полдня, сошла с ума. Воображение пошло работать по ложной программе. Ей казалось, что она выглянула в окно, увидела распростертое тельце в полосатой рубашечке. Она побежала вниз, не на лифте, а по лестнице с девятого этажа. Потом выбежала из подъезда, обогнула торец дома и приблизилась к своему мальчику. Подняла его с земли. Он повис на руках, как полотенце. Все его косточки были сломаны, и скелет не держал форму тела. Людей не было. И крови на ребенке тоже не было. Он просто сломался. И все внутренние органы оторвались со своего места.

Тата понесла сыночка домой. Вошла с ним в лифт. В лифте стоял один человек – сосед с третьего этажа Павел Константинович. Он посмотрел на Тату, на свисающего мальчика и удивленно спросил: «Что это?»

И тогда Тата закричала…

Эта картина постоянно прокручивалась в ней как ролик. Тата сидела на стуле с белым лицом, закрыв глаза.

Вошла мама Таня и спросила:

– Ты чего расселась? Могла бы помочь…

Тата завыла, как выпь. Не могла остановиться. Потом выгнала маму Таню домой. Закрыла все окна, проверила все шпингалеты.

Мама Таня ушла, обидевшись. Какого черта? Она хотела навести порядок, а ей не дали, еще и выгнали и обозвали вдогонку.

После этого случая Тату стали преследовать страхи. Когда она оказывалась в метро, тут же себе представляла, что Фуфа упал с платформы на рельсы. Если мылась в финской бане, смотрела на раскаленные камни, и ей представлялось, что Фуфу бросают на эти камни и его тельце шипит, обгорая.

Пошла к врачу. Врач сказал: все нормально. Это подсознание выталкивает страхи. Это просто материнская любовь.