Kitabı oxu: «Муля, кого ты привез? Мои мужчины. Комплект из 2-х книг»

© Токарева В. С., 2015

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Муля, кого ты привез?

Письмо

Она его любила.

В чем это выражалось: она всегда по нему скучала. И даже в те часы, когда они спали в одной кровати, взявшись за руки, даже во сне она по нему скучала и тянулась. Ей всегда было мало видеть его, слышать, вдыхать.

Она всегда о нем думала. Он существовал в ней даже тогда, когда его не было рядом.

И третье, основное: она им восхищалась. Это был талантливый оператор, единственный в своем роде. Другого такого не было. Он видел людей и природу иначе, чем все. Каждый кадр, который он снимал, – произведение искусства. Он умел останавливать мгновение. И, глядя на белое безмолвие Севера, на хрустальный ручей или на осмысленную морду верблюда, невольно думалось: велики дела твои, Господи…

Они вместе работали на киностудии документальных фильмов. Он был оператор, она – режиссер. Они вместе ездили на север и на юг, снимали лежбище тюленей и сбор хлопка. Спускались на дно океана в подводной лодке. Ее мучила клаустрофобия. Она не представляла себе, как можно находиться в таком замкнутом пространстве.

Однажды она спросила у капитана подлодки:

– А бывает так, что кто-нибудь нажимает кнопку самоликвидации?

– В каком смысле? – уточнил капитан.

– Ну, хочет покончить с собой и со всеми…

– Что ты глупости спрашиваешь? – одернул Оператор.

– Вовсе не глупости, – сказал капитан. – Случается, не выдерживают тесноты и духоты, сходят с ума. Но один человек не может вывести лодку из строя. Все предусмотрено. Одна кнопка ничего не решает.

Поднимались в небо на воздушном шаре. Она боялась высоты и старалась не смотреть вниз, и все же смотрела. А он ее пугал. Было весело и жутко одновременно.

Работа была разнообразная, интересная. Репортажи получались яркие. И любовь, которая охватила их обоих, как божественный вирус, стояла за кадрами. Фильмы запоминались и не старели со временем.

Он тоже ее любил. За что? За то, что она любила его и ее любовь, как климат в теплых странах, грела, и нежила, и была постоянной.

Еще он любил ее за молодость, свежесть восприятия. И за характер. Ей все нравилось. У нее не бывало плохого настроения. И еще он любил ее за преданность делу. Она не умела и не хотела жить без работы. Для нее жить и работать – это одно.

Он и она – как две половины яблока. Если составить – получится целое. И фильмы у них получались, как целое яблоко. Ни убавить, ни прибавить.

Единственное НО – это то, что он был женат, а она замужем. Они встретились на жизненном пути несвободными. Вначале это не мешало. Но, по мере того как любовь набирала силу, возникло противоречие между долгом и счастьем. Двойная жизнь стала мучением.

В конце концов они решили разрубить узел. Прийти домой и все сказать. Он признается жене, а она – мужу. Дальше – развод и свобода. А что делать со свободой – будет ясно. Либо они поженятся, либо останутся любовниками, но так или иначе не будет лжи и предательства.

Жить во лжи – это все равно что спать на грязных простынях.

Решение было принято в кафе, куда они забежали после работы. Они жаждали друг друга, а идти было некуда. А могло быть по-другому: они могли вместе возвращаться в свой общий дом и быть счастливыми.

– Когда? – спросила она. – Сегодня?

– Нет. Сегодня я устал.

– Завтра?

– Завтра у дочери день рождения.

– Тогда в среду.

Он согласился.

Она вернулась домой. Уединилась в своей комнате и написала Оператору письмо. Зачем? Ни за чем. Просто чувства переполняли ее душу и выливались на бумагу. Ей хотелось поведать белому листку все, что чувствовала в эти минуты.

За окном стоял клен, который дотянулся до ее третьего этажа. Она написала про клен.

На ветке сидела старая ворона. Она помнила ее давно, видимо, ворона тут жила. Написала про ворону.

Счастье душило ее, и она ни о чем не хотела больше думать – ни о муже, ни о его родителях, ни даже о маленьком сыне. А что сын? Она заберет его с собой, и все. У Оператора дочь, у нее сын. Будут дружить.

Она написала ему о том, как он чихает. Ей нравилось, как он собирает лицо в мордочку и пырскает, как котенок.

Она написала, какие у него квадратные ладошки и черешневый запах. Чем пахнет черешня? Ничем. Свежестью. И скоро, уже после среды, она начнет вдыхать эту свежесть постоянно, жить в ней, существовать. Счастье…

Наступила среда. Ее муж стоял в прихожей, одевался. Он отправлялся в школу на родительское собрание. Обучение ребенка было на муже. Она на собрания не ходила и уроки не проверяла.

Она стояла и смотрела, как он одевается. Было страшно, как прыгнуть с парашютом в бездну. Страшно, но надо. Потом будет легче.

– Извини, – сказала она. – Я от тебя ухожу.

Он молчал. Заматывал шарф.

– Ты хороший, но мне с тобой скучно.

Он снял с вешалки куртку.

– Мне тридцать пять лет. Когда я думаю, что впереди еще тридцать пять лет такой бурой скуки, мне не хочется жить.

Муж застегнул на куртке молнию и вышел из дома. Хлопнула дверь.

Она набрала ванну и легла в горячую воду. Ее трясло. Нелегко убивать близкого человека.

Среда настала и в доме Оператора. Жена болтала по телефону с подругой.

Обычно его это раздражало. Всюду доносилось журчание ее голоса, как будто в доме мало дел. Одежда раскидана, в кухне полная раковина грязной посуды. Как они будут жить без него? Зарастут.

Жене – сорок лет. Она еще красивая и даже молодая, но сорок лет – ни туда ни сюда. Качественные мужики хотят молодых, чтобы рожали, а некачественные – кому нужны? Большая вероятность, что жена не выйдет замуж, останется одна – нервная, несчастная, будет срываться на дочери. Подранки. Подстреленные девочки. А он в это время должен будет воспитывать ее сына, который, возможно, хороший мальчик, но чужой.

– Ты чего? – подозрительно спросила жена. – Ходишь, как будто у тебя кактус в жопе.

Кактус был в душе. Оператор достал из холодильника бутылку водки и стал пить, сидя на кухне.

Жена стала мыть посуду. Грюканье тарелок, шум падающей воды были кстати. Лучше, чем тишина.

В четверг Он и Она встретились.

– Я свободна, – сказала она.

Оператор промолчал.

– Ты не сказал? – догадалась она.

– Это выше моих сил.

– И сколько это будет продолжаться?

– Не знаю.

– Всегда?

– Не знаю.

Она поняла: он ее подставил. Она прыгнула с парашютом в бездну, а парашют не раскрылся.

Если подумать, можно, конечно, бросить и одного и другого. И мужа, и Оператора. Но муж – отец ее сына, а Оператор – залог ее успеха. Можно, конечно, бросить обоих и найти третьего, но зачем? И для чего?

Все осталось как есть.

Любовь к Оператору стала болеть. К чувству восхищения прибавилось легкое презрение, раздражение и недоверие. Они начали ссориться. Тема была одна: «У попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса, он ее убил». И так далее, по кругу.

Оператор стал ее побаиваться. Он знал, что в каждую свободную минуту она поставит свою пластинку.

Муж перебрался в маленькую комнату, и они стали жить как соседи. Сын по-прежнему имел полный комплект родителей, и это оправдывало их совместно-раздельное проживание.

Муж не уходил, ему было некуда. И она не уходила. Ей тоже было некуда. Так и жили, бок о бок. Вместе ели, праздновали Новый год и дни рождения, болели и выздоравливали.

Восемьдесят процентов жизненного наполнения составляла работа. Работа била фонтаном, давала деньги, призы, поездки, людей. Можно сказать, что она была замужем за своей работой.

Сын входил в сложный возраст, ему необходим был отец. Интересы сына ставились выше, чем свои.

Вокруг бушевала чума двадцатого века – наркотики. Сколько молодых соскальзывали в смерть… Необходимо следить за мальчиком, все знать, ничего не упустить. Надо было забыть о себе.

Вопрос: стоит ли забыть о своем счастье ради ребенка? Ответ: стоит. Потому что дети – главная составляющая счастья.

У Оператора родился второй ребенок. Он любил о нем рассказывать. Новый ребенок – это всегда чудо, пришелец из космоса. Оператор не уставал его снимать и показывать в группе. Все шумно восхищались, и было чем.

Семьи не разрушились. Прошли через кризис среднего возраста и устояли. Укрепились.

Каждая семья – не яблоко из двух половин, а скажем так: половина яблока – половина огурца. Странный гибрид, однако существует.

Он и Она больше не вместе. Каждый по отдельности. Это никому не заметно, кроме них самих. Он – по-прежнему маэстро в своем операторском деле. Она – по-прежнему режиссер, востребованный и конвертируемый во всех валютах.

Успех приносит деньги, деньги приносят свободу и хорошее настроение.

Третий возраст она встретила в хорошем настроении.

У нее был дом в горах Осетии и дом на берегу моря в Болгарии, большая квартира в центре Москвы плюс дача в Подмосковье.

Он и она не общались. О чем говорить? О том, что у попа была собака? Но от собаки ничего не осталось, только скелет, и то неизвестно. Жизнь прошла. Во всяком случае, ее активная фаза. Доходили слухи, что Оператор болеет. Правильно. Надо же от чего-то умирать.

Однажды раздался звонок.

Это был Он. Его голос не изменился. Звучал так же, слегка хрипловато. Голос – инструмент души. Значит, и душа не постарела.

– Знаешь, что было самым прекрасным в моей жизни? – спросил он.

– Откуда же я знаю…

– Твое письмо.

Она вспомнила письмо.

– А… – произнесла она.

А что еще сказать? Только «а»…

– Я чего звоню, у тебя нет копии?

– Зачем? – удивилась она.

– Я хотел взять письмо с собой.

– Куда? – не поняла она.

– Туда. У меня есть выходной костюм, в котором меня похоронят. Я положил письмо во внутренний карман, а оно оттуда пропало.

– Жена вытащила. И порвала, – догадалась она.

– Ну, не знаю. Но я не хочу без письма. У тебя, наверное, есть копия…

Она вдруг вспомнила, что написала это письмо в двух экземплярах: черновик и набело.

– Возможно, есть…

– Поищи, а?

– Ладно. Поищу, – пообещала она.

Письмо могло храниться между старыми фотографиями.

– Найдешь, позвони, – попросил он.

– Сам позвони.

– Когда?

– В среду.

– Договорились.

Настала среда. Ее архив находился на чердаке подмосковной дачи. Лестница крутая. Чердак захламлен. Где там искать? Легче сказать: не нашла. Как писал Куприн: «Обойдется цыганское веселье без марципанов».

Яблоко из двух половин не состоялось, и нечего его восстанавливать метафизически. У истории не бывает сослагательного наклонения. И у судьбы тоже не бывает.

Она ни о чем не жалела.

Со временем поняла, что ее муж имел больше козырей в своей колоде. Он умел переступить через себя во имя любви, и это не меньше, чем кадр белого безмолвия или осмысленная морда верблюда.

Все сложилось так, как сложилось. Судьба права. А может, и нет.

Все врут и мрут

В моем доме раздался телефонный звонок, и старческий женский голос спросил:

– Нельзя ли услышать Викторию Токареву?

– Это я.

– Здравствуйте, меня зовут Ольга Михайловна. Я хотела бы с вами встретиться.

– По какому вопросу?

Зачем нужна одна старуха другой?

– Это личное.

– Может быть, мы решим это по телефону? Я живу за городом. Долго добираться, – предупредила я.

– Ничего. Я приеду.

По голосу я определила, что бабке лет сто. Куда она потащится…

– Вы на машине? – спросила я.

– Нет. Я возьму такси.

Ну вот, еще и траты. Я медлила. Бабка не отставала и в конце концов дожала меня. Я назначила ей встречу.

Ольга Михайловна приехала без опозданий. В ее руках была папка.

В полвзгляда я определила: не старше восьмидесяти, со следами красоты, похожа на актрису Козыреву. Сейчас вряд ли ее помнят: большие глаза, классический профиль. Лицо пятидесятых годов. Одета в самовяз, сама вязала и жакет и юбку. Значит, денег в обрез. Живет на пенсию.

«Бабка» ее не назовешь. Все-таки – дама.

Ольга Михайловна раскрыла папку и показала мне свои фотографии сорокалетней давности и даже рисованный портрет. Скорее всего, поклонник нарисовал.

Далее она рассказала мне, что работала в архитектурном бюро. Архитектор.

Я ждала, когда она озвучит мне цель своего приезда, но Ольга Михайловна тянула. Видимо, смущалась.

Я предложила чай. Мы сели за стол. Я видела: ее что-то мучит.

– Зачем вы приехали? – прямо спросила я.

Не для того ведь, чтобы показать свои фотографии…

– Вы знаете такого актера «К»? – Ольга Михайловна назвала имя и фамилию.

Лично я «К» не знала, но слышала о его нетрадиционной ориентации и даже знала, кто его сексуальный партнер. Эта ориентация без труда считывалась с его облика: хорошенький, жеманный, похожий на девушку. Актер не скрывал своей ориентации, более того – гордился. Сейчас этим гордятся, как высоким происхождением.

Ольга Михайловна смотрела на меня. Ждала ответа.

– Знаете? – переспросила она.

– Ну, так… – неопределенно ответила я. – А что?

– Я его поклонница, – призналась Ольга Михайловна. – Я была на его спектакле, а потом пришла с цветами за кулисы.

– И что дальше?

– Дальше он пошел меня провожать до автобуса. Во время спектакля прошел дождь, натекла громадная лужа. Озеро. А я была на каблуках. Он поднял меня на руки и перенес через лужу.

«Буквально “Бесприданница”», – подумала я.

– Мне кажется, он в меня влюбился. А я в него.

Я поняла, зачем она приехала: выяснить у писателя свои перспективы на счастье.

Я могла бы обнадежить старушку, дескать, любви все возрасты покорны. И что тогда? Ольга Михайловна, вдохновленная моими прогнозами, начнет названивать, приставать. Актер, естественно, будет избегать, прятаться, грубить, и все может кончиться плохо. Старушку хватит удар, и – здрасьте, Константин Сергеевич. (Имеется в виду Станиславский.)

Зачем я буду обманывать человека, тем более она ехала ко мне за тридевять земель.

Я спросила:

– Сколько ему лет?

– Тридцать шесть.

– Значит, у вас сорок лет разницы. Бабушка.

– Ну и что? – не согласилась она. – У меня тонкая талия, тонкие запястья, стройные ноги… Почему мужчинам можно, а нам нельзя?

– Потому что задача любви – размножение, а старухи не размножаются.

– Задача любви – любовь. Душевный взлет.

– Для этого существует свое время. Оно так и называется: возраст любви. Вы его миновали.

– Я вышла замуж рано, но мой муж был «не по этому делу». Он любил меня платонически. Я мирилась. Жила с ним из-за сына. Мы оба с разных сторон обожали своего сына. А теперь, когда моя жизнь кончается, я впервые полюбила. Эта любовь стоит у горла. Я задыхаюсь. Я не знаю, что делать? Помогите мне…

– А внуки у вас есть?

– Есть, девочка.

– Сосредоточьтесь на внучке, – сказала я. – Переключите любовь на семью.

– Вы хотите сказать, что у меня нет шансов? Потому что я старуха?

– Потому что он – гей, – прямо сказала я.

– С чего вы взяли?

– Это известно.

– А почему он пошел меня провожать? Понес на руках? Обещал позвонить?

– Геи тяготеют к пожилым женщинам. С ними спокойно. Можно дружить.

– А с молодыми нельзя?

– Нельзя. Их надо трахать, прошу прощения. А голубые делают это между собой. Женщины ни при чем.

– Что вы такое говорите? – не поверила Ольга Михайловна.

– А почему были уничтожены Содом и Гоморра?

– Почему?

– Вот поэтому. Геи существуют с незапамятных времен. Они были всегда. И есть. И будут.

– В мое время их не было.

– Были. Просто их преследовали и они прятались.

Ольга Михайловна замкнулась, потом проговорила упрямо:

– Я звонила Вере Васильевой, она меня выслушала и сказала, раз я люблю, я молода. Пока человек любит, он молод.

Я поняла: она звонила не только мне. Она хотела привлечь всю страну.

– Не надо развешивать свои проблемы, как белье на веревке, – посоветовала я. – Вам никто не поможет, кроме вас самой. «Все врут, и все мрут». Это слова из пьесы. Но это – правда. Кстати, автор этой пьесы – гей.

Ольга Михайловна долго молчала, потом проговорила:

– Я несчастна…

– Вовсе нет. У вас большое прошлое. Вы прошли большой жизненный путь. Подумайте, как много молодых не дошли и до середины, а вы – в пути, в прекрасной форме. У вас тонкая талия и стройные запястья…

– А будущее?

– Будущее – внучка. И любовь там же.

Перед тем как уйти, Ольга Михайловна остановилась в дверях и спросила:

– Вы меня не бросите?

Видимо, она не рассчитывала на себя. Ей была нужна чья-то рука.

– Ну конечно нет, – наврала я.

Невозможно же было ее оттолкнуть. Тем более что слова – ничего не значат.

Все врут, и все мрут.

Тогда и теперь

Ольга Михайловна позвонила мне с новым несчастьем. Она не могла жить без потрясений.

– От сына ушла жена и забрала внучку, – сообщила Ольга Михайловна.

– Почему? – спросила я.

– Потому что ребенок должен жить с матерью.

– Почему ушла? – уточнила я.

– Он мало зарабатывает. Двести долларов в месяц.

– А где он работает? – удивилась я.

– В высшем учебном заведении.

– Кем?

Я подумала: может, он инвалид и моет окна…

– Декан философского факультета.

– Я не ослышалась?

– Нет. Все именно так.

Ничего себе. Государство плюет на философов. Хотя зачем сейчас нужны философы? Какой от них толк? Никакого.

– Он красивый и умный, – сказала Ольга Михайловна. – С ним так интересно разговаривать.

– Пусть найдет себе другую жену. В университете полно студенток.

– Современные молодые женщины – алчные и недалекие. Особенно провинциалки. Ему нужна ровесница, которая была бы ему равна по интеллекту.

– А сколько лет вашему сыну?

– Сорок пять.

Я задумалась. Вокруг меня – море одиноких сорокапяток. К пятидесяти годам современные мужчины сваливают из семьи, устремляются на зов новой любви. Сорокапятки остаются у разбитого корыта. Как правило, это – красивые, образованные, элегантные женщины, гораздо более сексуальные, чем в свои двадцать лет.

– Я подумаю… – пообещала я.

В этот же вечер я позвонила своей молодой подруге Карине. Ее специальность – пиар-менеджер. Что это такое – понятия не имею.

Карине сорок пять, но выглядит на тридцать. Похожа на Жаклин Кеннеди, но лучше. У Жаклин слишком широко раздвинуты глаза, а у Карины все на своих местах. Плюс изумительный парфюм. Она пахнет, как жасминовая ветка, – легко и упоительно.

Я набрала номер Карины:

– Привет. Я нашла тебе жениха.

– Кто такой? – тут же заинтересовалась Карина.

– Декан философского факультета. Красивый. Умный.

– Каков его годовой доход?

– Две с половиной тысячи долларов, – посчитала я.

– В месяц?

– В год.

– А зачем он мне?

– Ты будешь ложиться спать не в холодную постель, в теплые руки. Он будет тебе говорить слова: «Ты лучше всех, ты единственная».

– Понятно. Я должна буду платить за него в ресторане.

– В рестораны ходить необязательно, – сказала я.

– Ну почему же? Я люблю рестораны. В Москве сейчас много интересных мест. И я люблю отдыхать два раза в год, зимой и летом.

– Тогда придется платить тебе. Или отвыкнуть от своих привычек.

– Значит, так, – подытожила Карина. – Мне нужно, чтобы мужчина решал мои проблемы, а не говорил слова. Слова – это бесплатное приложение, как бантик на коробке.

Карина свернула разговор и повесила трубку.

Я слушала короткие гудки и думала: моя молодость пришлась на первую хрущевскую оттепель.

Мы были другие. Женщины моего поколения любили за слова.

Мы были наивнее и чище. А может быть, в то время, кроме слов, не было ничего.

Размышления по поводу

Однажды, в советские времена, меня пригласили в сад «Эрмитаж» на встречу с читателями.

Я согласилась и приперлась в сад «Эрмитаж» в полном боевом оперении: платье от спекулянтки, прическа от парикмахера Жана – армянина из Франции.

Встреча происходила на свежем воздухе. Читателей собралось немало, человек сто, а может, двести. Они сидели на скамейках, а я перед ними за отдельным столом.

Читатели, как правило, женщины от сорока до шестидесяти, но попадаются и мужчины. Редким и драгоценным вкраплением. Для меня это означало, что меня читают не только женщины, но и все люди.

Я читала свой последний рассказ. Отвечала на вопросы. Атмосфера сложилась дружественная. Я нравилась читателям, а они – мне.

Неожиданно от читателей отделилась объемная фигура, прошествовала не торопясь и остановилась возле моего стола. Далее последовал монолог минут на тридцать.

Я не стала ее перебивать и слушала вместе со всеми.

Прежде всего, я ее узнала. Это была довольно известная журналистка Надежда Сидорова. Она часто мелькала в телевизионных передачах и была интересна своими «НЕ»: НЕ-молодая, НЕ-красивая, НЕ-изящная. Весила полтора центнера. Ходила в длинных юбках, носила шляпы. Этакий носорог в шляпе. Она ничего не стеснялась: ни своей формы, ни содержания. И это содержание она охотно выкладывала перед желающими послушать.

В сад «Эрмитаж» ее никто не приглашал. Она воспользовалась случаем. Ей хотелось внимания и успеха. Вдобавок ко всем «НЕ» можно прибавить еще одно: НЕ-скромна.

Я ничего не имела против ее появления. Наоборот. Я устала. У меня открылась возможность помолчать и отдохнуть. Я сидела и с удовольствием слушала ее историю.

История такова: она поехала в дом отдыха и познакомилась там с мужичком и у них завязался роман. Когда они вернулись в Москву, захотелось роман продолжить, но негде. У Надежды дома муж, у него примерно то же самое: семья.

Надежда договорилась с подругой, та дала ключи от своей квартиры. Квартира находилась на выселках в спальном районе, не то в Выхино, не то в Братеево. У черта на рогах. Надежда тщательно готовилась к встрече: купила бутылочку, приготовила мясо с приправами, взяла магнитофон (тогда это была кассетная бандура, довольно неподъемная) и со всем этим, нагруженная как осел, поехала в Выхино или Братеево. Своему любовнику она продиктовала адрес по телефону, и после работы он поперся на зов любви на трех видах транспорта: троллейбус, метро с двумя пересадками, автобус шесть остановок. Добравшись до нужной остановки, он долго бродил между одинаковыми домами. Никаких указателей, прохожие тоже путались.

Все плохое кончается когда-нибудь. Мужичок нашел наконец нужную квартиру.

Надежда включила свой магнитофон, полилась тихая музыка, танго тридцатых годов, музыка забытого ныне композитора Строка.

Надежда была в длинной юбке и в шляпе с широкими полями. Она поплыла на кухню, чтобы подогреть мясо. Любовник скинул ботинки, лег на диван. И заснул. Устал, бедный. Рабочий день, плюс дорога, плюс возраст. Не много, но и не мало, пятьдесят два года.

Когда Надежда появилась из кухни с выпивкой и закуской, ее любимый храпел как заведенный трактор. При выдохе его губы отдувались и получался звук «пу-у»… Носки были чистые, но с дырой на большом пальце – минус жене. Его живот лежал рядом с ним, как отдельный. Нужна ему эта любовь? И сколько хлопот вокруг такого простого дела…

Надежда рассказывала ярко, смешно. Вышучивала себя, не стесняясь. Только талантливая и сильная личность может вышучивать себя прилюдно. Однако есть действия, которые делать можно, а говорить о них нельзя. Туда же относится грех прелюбодеяния. Люди – не собаки, у которых соитие бывает раз в год. Человек делает это много чаще, но сие личное дело каждого и не выносится на коллективное обсуждение.

Содержание выступления было сомнительное, но форма – выше всех похвал. Рассказывала Надежда замечательно.

Я писатель, ценю слово. Для меня очень важно, как человек звучит. Но зрители не смеялись, скорее недоумевали.

Надежда окончила монолог и ждала реакции. Поднялась женщина средних лет, похожая на учительницу, и сказала:

– Вы выдаете свои недостатки за достоинства…

По рядам прошел одобрительный гул.

Надежда Сидорова воочию убедилась: ее не поняли и не приняли. Подумала, наверное: «Ну и хрен с вами» – и удалилась восвояси. Обиделась. Она старалась, хотела как лучше, для них же и старалась, метала бисер перед свиньями…

Я потом долго думала: зачем она вылезла? Хотела внимания, это понятно, но это не все.

Надежда – талантливый человек. Этот талант давит на крышку, как пар у закипевшего чайника. Нужно выпустить пар. И она его выпускает. Рассказывает и сама упивается своим рассказом, и ради красного словца не пожалеет мать и отца, и тем более себя. Что касается ее «НЕ», она не может стать моложе, изящнее, поэтому не прячет недостатки, а стилизует их: юбка, шляпа. Ее прием, ее оружие – эпатаж. Она будоражит людей. Они только успевают вздрагивать.

Через какое-то время я увидела Надежду по телевизору в обществе молодого любовника. Это была желтая сплетническая передача, а обыватели обожают сплетни.

Любовник Надежды Сидоровой – мальчик двадцати четырех лет, похожий на Джорджа Клуни, облегченный красавец, пустой и бедный. И дурак, судя по всему, иначе бы не лез на всеобщее обозрение в обнимку с носорогом.

Первое, что я подумала: а где его родители? Куда они смотрят? Во что превратится его душа после такой откровенной продажи?

А вдруг он ее любит? А вдруг…

На другой день после желтой передачи я пошла гулять. Мой путь лежал мимо детской песочницы. Дети сиротливо ковырялись в песке, а няньки сбились в кружок и горячо обсуждали «Джорджа Клуни» с Надеждой.

– Позорище! – заключила домработница Люба.

– А почему? – не согласилась Другая.

– Потому, что он ей внук. Поэтому.

– Ну и что? Сидорова – молодец. Она взломала стереотип. Я тоже себе молодого заведу.

– Не с ровесником же ей спать! – поддержала Третья. – Ей сколько? Шестьдесят? Значит, ее партнеру должно быть семьдесят. Дед.

– Почему обязательно семьдесят? Можно и сорок. Мордюкова тоже молодых любила…

– Мордюкова была с магнитом, – заметила Люба. – Сколько угодно молодых, которые никому не нужны, а есть старухи – с магнитом, в них до старости влюбляются. Лиля Брик, например.

– Эдит Пиаф, – подсказала Другая.

– Анна Ахматова, – добавила Третья.

«Какие образованные домработницы», – подумала я и пошла мимо. Неудобно стоять и подслушивать. Надо либо подойти, либо двигаться дальше.

Я услышала мнение народа: «Сидорова взломала стереотип».

Всегда считалось, что, переступив через шестьдесят лет, женщина переходит в статус бабушки-старушки и должна сидеть со спицами в руках и вязать внукам шерстяные носочки… В шестьдесят лет что-то заканчивается, а что-то начинается. Начинается свобода. А свободой каждый распоряжается по-своему.

Надежда Сидорова умерла вскорости. И магнит не помог. Но она так и осталась в моих глазах: круглолицая, лукавая, неповзрослевшая.

Хорошо, что она была.

Париж

После перестройки в Европе возник огромный интерес ко всему русскому, и к писателям в том числе. Европе стало интересно: кто же там скрывался за железным занавесом?

В составе писательской делегации я приехала в Париж. На меня, как собаки на кость, буквально набросились французские издательства: восемь маленьких и три больших. Я выбрала большое и престижное издательство. Сейчас забыла, как оно называется. Как-то очень красиво. В этом издательстве издавались наши классики – ушедшие и живые. Я решила: здесь мне самое место.

Заведующей отделом славистики оказалась некая Каролина Бобович, француженка польского происхождения.

Я пришла к ней на переговоры.

Первое впечатление – противная. Второе впечатление – очень противная. Третье впечатление – дура. Так что в сумме получилась: противная, очень противная дура.

Мадам Бобович выглядела без возраста: от сорока до шестидесяти. Худая, но не тонкая, а просто недокормленная, с тревожным блеском в глазах.

Я ей тоже не понравилась, это было заметно по выражению ее лица. Причина, я думаю, в том, что мне надо было выплачивать гонорар, а Каролина Бобович не любила расставаться с деньгами, даже чужими, казенными.

Короче, мы встретились.

– Я могу предложить вам десять тысяч франков, – предложила Каролина Бобович. При этом смотрела на меня не моргая, как рыба.

– Двадцать, – сказала я.

Мадам молчала, видимо, подсчитывала в уме расходы и доходы. На Западе полагали, что русские слаще морковки ничего не ели, до сих пор не слезли с деревьев, качаются на хвостах и их можно купить за копейки. Я знала, что французский франк в пять раз меньше доллара и десять тысяч франков – не деньги.

– Ну ладно, – согласилась мадам Бобович. – Пусть будет двадцать.

Я ушла в хорошем настроении. Деньги были нужны. Хотелось приодеться в Париже, прошвырнуться по модным домам и приехать в Москву настоящей парижанкой. Хотелось привезти домой два компьютера: один для работы, другой на продажу.

Мы договорились с мадам Бобович о следующей встрече. Она вручит мне договор, и у меня еще будет время для шопинга.

В этот вечер наша писательская группа отправилась на прием. Нас все время куда-то приглашали.

– Ты сколько собираешься попросить? – спросила я у своей подруги (тоже писательницы, разумеется).

– Сорок тысяч, – сказала она, жуя.

– Не дадут.

– Не дадут, но испугаются. И будут рады, если я соглашусь на тридцать.

Я поняла, что бизнес-способности – мое слабое звено. Думаю, что мадам Бобович тоже это поняла. Это заметно.

Настал день встречи в издательстве. Мадам Бобович сидела на своем месте в скучном платье и со скучной мордой, хотя «морда» – это у животных, и скучных морд не бывает. Все животные, даже козы, имеют очень милые лица.

Каролина Бобович поджала губы и сказала:

– Я передумала платить вам двадцать тысяч. Вы их не стоите. Кто вы такая?

– Я Токарева, – напомнила я на тот случай, если она забыла.

– И что такое Токарева? – обидно усмехнулась Бобович. Ей хотелось добавить: «говно на лопате», но она не добавила, только скривила рожу, как будто перед ней положили этот самый продукт.

Мадам Бобович действовала по привычной схеме: унизить собеседника, втереть его пяткой в землю, и уже оттуда, из-под пятки, будет невозможно выпрямиться в полный рост. И жертва согласится на предложенные условия.

– Я готова вам заплатить десять тысяч франков. Первоначальную сумму, – сказала Бобович.

Она рассчитала, что через два дня делегация уезжает, у меня не остается времени для поиска другого издательства и, загнанная в угол, я соглашусь на ее условия. Все-таки десять тысяч франков лучше, чем ничего. Но «я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более, когда в нее плюют». И не люблю, когда меня унижают (как будто кто-то это любит).

– Я подумаю, – хмуро молвила я и пошла к выходу.

– Одну минуточку! – всколыхнулась мадам. – У вас есть мой телефон?

Она протянула мне визитку. Я взяла, хотя знала, что визитка мне не понадобится. «У русских собственная гордость», – не помню, кто это сказал.

– Я жду вашего звонка, – нервно объявила мадам.

Мне захотелось сказать ей пару слов по-французски, но я промолчала. Я сомневалась в своем произношении.

На следующий день состоялся еще один, заключительный прием.

Еды было навалом. Наши ходили и ели без остановки. Ели впрок, поскольку было неясно, удастся ли поесть вечером.

Я стояла с бокалом французского вина – печальная, но не раздавленная. Скорее, упертая. Обидно, конечно, возвращаться без компьютеров, но зато я не увижу больше противную, очень противную дуру.

Ко мне приблизился квадратный француз с круглыми рыжими глазами. Как у петуха.

– Жан-Люк. Я представляю издательство «Фламарион».

Он говорил по-русски с французским акцентом. Было очевидно, что это француз с прекрасным знанием языка.

– Я ваш поклонник, – сказал Жан-Люк.

– Спасибо…

– Вы одна из самых ярких писателей своего поколения.

– Да ладно… – смутилась я.

– Нет, нет, поверьте. Вы сумели услышать месседж своего времени и передать его дальше. Я даже не знаю, как вам это удалось.

Я почти физически почувствовала, как вылезаю из-под пятки Бобович и расту, расту вверх. Жан-Люк вернул мне мой «идеал Я», мое попранное достоинство, и, более того, он меня возвысил. И я парю. И уже посматриваю на других сверху вниз, из-под облаков.

– Я предлагаю вам гонорар сорок тысяч франков, – произнес Жан-Люк.

Мои мозги закипели от счастья.

– А где вы раньше были? – удивилась я.

– Я выжидал. Я всегда так делаю. Выжидаю до последнего дня, а потом удваиваю гонорар.

– Но я завтра улетаю…

– Ваш самолет в четырнадцать часов. Я буду у вас в отеле в девять утра. Мы вместе позавтракаем и подпишем документы.

Сказка… Сон…

Жан-Люк явился ровно в девять утра.

Кровать в моем номере занимала четыре метра, а сам номер – пять метров.

Мы сели на кровать. Больше некуда.

Жан-Люк вытащил из папки документы, которые надо было подписать.

Я подложила под листки жесткую папку Жан-Люка. Подписала договор в двух экземплярах: один ему, другой мне.

История со счастливым концом.

Но ведь я могла согласиться на предложение Бобович и тогда не досталась бы Жан-Люку.

– Вы могли меня упустить, – сказала я.

– Да. Я рисковал. Но кто не рискует, тот не выигрывает. Я недавно перехватил у Бобович знаете кого?

– Откуда же я знаю? – Я вопросительно смотрела на Жан-Люка.

– Михаила Горбачева! – объявил он.

– Боже…

– Они с Бобович договорились на вторник на десять часов утра, а я приехал в восемь утра и удвоил цену, так что, когда Бобович притащилась в отель на своем драндулете, было поздно. Ее тогда чуть не выгнали с работы. Хозяин сказал: «Сосредоточьтесь на другом издательстве».

– Но не выгнали?

– Да. Хозяин дал ей шанс, но предупредил, что, если еще раз случится нечто похожее, она потеряет место. А потерять работу во Франции – не то что в России. У вас в России в советские времена не было такого классового расслоения. А в Париже… ты – как на корабле. Приходится менять палубу, спускаться ближе к трюму. Другое окружение, другая еда, полная потеря статуса. Некоторые стреляются.

Бедная Бобович. Ее сгубила жадность и глупость. Она во второй раз наступила на те же самые грабли.

Тем не менее я должна ей позвонить, поставить в известность. Попрощаться, по крайней мере.

– Вы не могли бы позвонить Бобович? – спросила я.

– Авек плезир, – ответил Жан-Люк, поднимаясь с кровати.

– Вот визитка…

– Я знаю, – отмахнулся он. – Что мы ей скажем?

Можно сказать: «Я от тебя ушла, кто ты такая?» Но зачем мстить? Это мелко.

– Скажите так: Токарева благодарит вас за внимание к ее творчеству. Но у нее переменились планы.

Жан-Люк набрал нужные цифры. Проговорил все, что мы наметили.

– Кто это? – вскричала Бобович. – Кто? Как? С кем я говорю? Назовите имя, имя, имя…

С Бобович была буквально истерика. Она поняла, что придется переходить на другую палубу и уже пора собирать вещи.

– Хотите что-нибудь сказать? – спросил Жан-Люк.

– Передайте оревуар, – ответила я.

Жан-Люк попрощался и снова сел на кровать. Больше сесть было не на что.

Нависла сложная пауза.

Париж. Номер. Кровать четыре метра. Мужчина и женщина.

Глаза у Жан-Люка рыжие, умные, авантюрные.

Когда мужчина умен и талантлив, о внешности забываешь. Но… где-то далеко за нашими спинами металась дура Бобович, мельтешила, мелькала, вскрикивала, будто в нее стреляли.

У русских есть поговорка: «На чужом несчастье счастья не построишь…»

Я вздохнула и поднялась с кровати, ставя точку на своем пребывании в Париже. Скоро самолет, пора собираться. Я не могу уезжать больше чем на десять дней. Я хочу домой.

Оревуар, Каролина Бобович.

Оревуар, Жан-Люк, плеснувший мне в лицо горсть радости.

Оревуар, Париж. Мерси боку.

Лето

Каждое лето в первых числах июня в Сочи проходит кинофестиваль «Кинотавр».

Я ездила на «Кинотавр» семнадцать лет подряд. Мне было интересно посмотреть новое кино, познакомиться с новыми направлениями и встретиться со старыми друзьями.

Все меняется, мы меняемся, и кино меняется. Выросло новое поколение, я уже никого не знаю.

Подошла Лиля Ахеджакова и сказала:

– Старше нас только «молодогвардейки».

Вряд ли современный зритель помнит этот фильм Герасимова и этот роман Фадеева.

Фестиваль селили на морском побережье в отеле «Жемчужина».

Непосредственно на берегу стояли ресторанчики, и в них с утра до вечера «гуляли» кинематографисты.

На фестивале заметно расслоение общества внутри общества: богатые и бедные, знаменитые и неизвестные.

Я обратила внимание на молодую женщину в перьях – абсолютно Кабирия. Она сидела в прибрежном ресторанчике и чего-то выжидала. Я спросила:

– Кто это?

Мне ответили:

– Проститутка.

– А что она здесь делает?

– Продается.

– Ее пускают? – удивилась я.

– А почему бы и нет…

Далее мне объяснили, что эта Кабирия приехала из Германии, она замужем за немцем. У нее муж и двое детей. Одиннадцать месяцев в году – она добропорядочная дама, верная жена и добродетельная мать. Но потом ей это все надоедает до ноздрей. Она едет на месяц в Сочи и отрывается по полной, при этом неплохо зарабатывает.

– Она, наверное, до замужества была интердевочка, – предположила я.

– Почему ты так решила?

– Семейная жизнь надоедает всем, но ведь никто не отрывается. Нет такой привычки.

Многие ведут спортивный образ жизни. Купаются до завтрака, играют в теннис. Но основной состав спит до обеда и встает с трудом. Жизнь на фестивале – ночная. Много красивых женщин. Немало бандитов. Настоящих, с цепями. В девяностых годах фестиваль сделали коммерческим предприятием, и бандиты могли свободно купить путевку и попасть в высшее общество.

Открытие фестиваля в том году было очень скудным. На столе стоял шпротный паштет и по пять молодых картошек на брата. Все! Позор. Но что делать, не достали денег. Президент фестиваля звонил в банки, клянчил, умолял, никто ничего не дал.

И вдруг на мой стол передо мной ставят вазу с черной икрой. Бандиты прислали. Узнали, что я имею отношение к фильму «Джентльмены удачи». Я стала искать глазами: кто? Увидела. В центре зала за составленными столами сидела вся «малина» с тяжелыми цепями и малодуховными лицами. Карачаевская группировка. Я им поклонилась. Они снисходительно кивнули.

Караул! До чего мы дошли. Художники с уголовниками в одном пространстве и неизвестно кто главнее?

Икру я не ела. Не успела. Пока я кланялась бандюкам, ее расхватали соседи по столу.

Ко мне подошла моя подруга Дина – жена народного и заслуженного. Ей под шестьдесят. Дина в этом году грустная, у нее умер кот по имени Валет, и она не может этого пережить. Валет жил с ней семнадцать лет, и сейчас она постоянно ищет его глазами. Плачет. Буквально депрессия.

Ее никто не понимает. Подумаешь, кот. Это же не ребенок. Зверь. Но Дина и Валет были едины. Они вместе ели, спали, одинаково думали. Муж Дины был занят собой и своей карьерой, на жену внимания не обращал. И единственное существо, преданное Дине всей душой, – Валет. Ко всему он был красавец с изумрудными глазами, тигриным окрасом, активным нравом. Мужик. Хищник.

Он спал в ногах Дины, но к утру перебирался к ее голове и укладывался на подушке. Она слышала струйку его дыхания на своей щеке. А теперь Валета нет, внутри Дины пустота, воронка, как от взрыва, и не с кем поговорить.

– Мне под дверь подсунули записку, – сообщила Дина, протянула листок бумаги.

Я прочитала: «Если вам грустно и не с кем поделиться, я с удовольствием вас выслушаю. Георгий».

– Что это? – спросила Дина.

– Понятия не имею.

Мы пошли к морю. Расположились на лежаках под зонтами. К Дине приблизился молодой парень в белых джинсах.

– Здравствуйте, – кивнул он. – Я Георгий.

Дина непонимающе смотрела на парня.

– Я вам записку прислал. Это я.

– А-а-а… – обрадовалась Дина. – Вы не представляете себе, как кстати. Мне так хотелось с вами поделиться. Мой муж – он с призванием, ему не до меня. Его зовет призвание. Знаете, в каждом человеке есть бессмертная душа и прямая кишка для стока фекалий. Так вот: мой муж несет на работу свою бессмертную душу, а домой возвращает свое усталое потное тело, полное говна…

– Это не надо, – перебил Георгий. – Просто скажите: да или нет? Мой час стоит триста долларов.

– Какой час? – оторопела Дина.

– Интимные услуги. Высокого качества.

– Но вы написали: поделиться…

– Это не надо. Просто да или нет?

Георгию было некогда выслушивать бесплатно. Его час стоил больших денег.

– Так вы жиголо? – догадалась Дина. – Платный любовник?

– А что? Почему вам можно, а нам нельзя?

Я смотрела на Георгия и думала: вот что принесла демократия. Вот что такое свобода. Теперь мы – как Они. У Них при отеле платные любовники, и у нас – не хуже.

Дина куда-то пожаловалась. Георгия выгнали в шею. Больше он на пляже не появлялся.

Фестиваль – это настоящая ярмарка тщеславия. Все творцы жаждут славы. В течение десяти июньских дней кажется, что нет другой жизни, кроме этой. За главный приз можно отдать глаз, руку и почку. Любой парный орган. А зуб – нечего и думать. Любой зуб и даже всю челюсть.

В тот год приз получил фильм «Волчок». Режиссер – из глубинки. Он показал самое настоящее дно, куда обычно художники не заглядывают. Бесстрашная, талантливая лента.

После фильма я возвращалась в гостиницу по длинной, нескончаемой каменной лестнице. Мы шли рядом с Лариской из шоу-бизнеса. Я всю дорогу восхищалась.

– А мне не понравилось, – сказала Лариска. – Я сидела в этом дне всю молодость. Мой первый муж пил и бил меня. Я двадцать лет карабкалась из этой ямы, ломая ногти, чтобы вылезти в другую жизнь. Вылезла и счастлива. Ничего хорошего в прошлом я не вижу. Самое большое зло – бедность.

Каждая осталась при своем мнении.

Запомнился фильм «Старухи». Не запомнился даже, а врезался. Он взял несколько призов: за дебют, за режиссуру, за что-то еще.

Сюжет: в заброшенной деревне живут восемь старух. Матерятся открытым текстом. Туда приезжает семья узбеков из горячей точки. Происходит внедрение мусульманского уклада в русский. Не противостояние, а именно слияние двух культур, обычаев дает потрясающий результат, необходимый всем.

О режиссере Гене Сидорове хочется написать отдельно. И я напишу когда-нибудь.

В России никогда не иссякнут таланты. В чем причина? Может быть, из-за климата. Лето короткое. Холодно, темно. Поэтому пьют, мыслят и страдают.

Кино – молодое искусство. Братья Люмьер пустили свой паровоз только в начале прошлого века. Кино быстро развивается и так же быстро стареет, быстрее чем женщина.

Но, как известно, в начале было Слово. Для кино очень важна литературная основа.

У нас всегда была самая высокая литература. И есть. И будет. Это такая страна. Такая земля. Такая миссия.

Он и она

Он – знаменитый режиссер Кричевский. Алкоголик. Гений. Так бывает. Это называется «патология одаренности».

Гениальность – не норма. Норма – заурядность, когда человек стоит в общем ряду. Заурядные – один за другим, как в пионерлагере, смотрят в затылок предыдущего. Не выделяются. Однако науку двигают шизофреники, искусство – алкоголики. А заурядные просто живут, едят и размножаются. Гении тоже едят и размножаются, но для них главное – самовыражение. Есть что выразить. И они знают, КАК выразить. А все остальные – потребители. Потребляют ЧТО и КАК, форму и содержание.

Она – жена режиссера Вера. Каждому гениальному режиссеру нужен гениальный зритель. Вера – зритель.

Познакомились в институте кинематографии. Вера училась на киноведческом, блистала красотой и яркостью суждений. Кричевский приметил ее в буфете, стоял за ней в очереди и там же, в очереди, понял: вот она, его будущая жена.

У Кричевского – ни кола ни двора. У Веры – двушка в хрущевке вместе с мамой и пьющим братом.

Вера ненавидела запои и больше всего боялась нарваться на алкоголика.

Чего боялась, то случилось.

Довольно долгое время Кричевский был нормальный, любимый, ни на кого не похожий, а потом пошло-поехало… Надо было сразу бросать такого мужа и стремительно бежать в другую сторону. Но сразу не получилось, а потом было поздно. Уже привыкла, уже полюбила. К нему рано пришел успех, а успешный режиссер – это главный бабуин в стаде обезьян. Предположим, Вера бросила бы Кричевского, его тут же, буквально на лету, подхватила бы другая ловкая обезьяна… А вот фига вам.

Вера решила исправить ошибку природы. Нашла хорошего врача. Врач кодировал мозги и таким образом успешно лечил алкоголизм и ожирение. Алкоголики переставали пить, а толстые – обжираться.

Врач сказал Вере очень важную вещь. Да, он может вылечить Кричевского от запоев, но автоматом он вылечится и от таланта. Нельзя внедряться в подсознание, в святая святых. Пусть все остается как есть. Кричевский пьет неделю в месяц, но остальные три недели он – художник и творец. И он счастлив. Разве не жестоко превратить его в заурядную личность?

Вера задумалась. Решила оставить все как есть. Единственное – следить за его здоровьем: чтобы во время запоев он правильно питался и не выскакивал за забор. В пьяном виде его посещали фобии, ему казалось, что он где-то что-то забыл. Он нервничал, искал – это производило на окружающих тяжелое впечатление, а Вера не хотела, чтобы ее жалели, сочувствовали. Она любила, чтобы ей завидовали. А тут – какая зависть?..

Я вышла за калитку. Увидела бегущую Веру. Она выглядела нелепо, как люди, не умеющие бегать. Локти – в стороны, голова вниз.

Вера поравнялась со мной и торопливо спросила:

– Ты Сашку не видела?

– Нет, – сказала я.

Было понятно, что Сашка вырвался за забор и его надо отловить.

Я пошла своей дорогой и через пять минут на меня вылетел Сашка. Глаза у него были огромные, желтые, как у филина, лицо отекшее, как будто под кожу накачали желтый гель.

– Тебя Вера ищет, – сказала я.

– У меня машину украли. В гараж залезли…

– Поселок охраняется, – напомнила я.

– Охранники с ворами заодно. Они сообщают ворам, когда меня нет дома. Воры им за это отстегивают…

Глаза у Сашки горели нехорошим, тревожным блеском. Было непонятно: правда это или «белка» (белая горячка)?

На нас набежала Вера. Схватила мужа за руку.

– У меня машину украли, – пожаловался Кричевский и заплакал.

– Идем! – Вера жестоко поволокла мужа в сторону дома. Примерно через десять лет после свадьбы они забыли о своей бедности и жили как преуспевающие буржуа: загородный дом, два «мерседеса», счет в банке. Гениальность почти всегда соседствует с успехом, а успех с деньгами.

Вера имела все, о чем можно мечтать, плюс статус жены гения. Встреча со мной на дороге – это катастрофа. Теперь соседи будут обсуждать, догадываться, что у Кричевского «белка». Бегает по поселку, гоняет чертей. Налицо статус жены сумасшедшего.

Вера привела мужа домой. Он грохнулся в кресло и заснул, сидя.

Вера пошла в гараж. Обе машины стояли на месте. Все в порядке.

Она заперла гараж.

Дом стоял посреди поляны – красивый оштукатуренный дом, прекрасно обставленный.

Она всю свою жизнь занималась этим домом, выписывала мебель из Франции. Когда приходили гости, сразу замечали эту скромную ненавязчивую роскошь.

Режиссер Кричевский жил в обстановке, соответствовавшей его статусу. Все делалось для того, чтобы подтвердить статус, пустить пыль в глаза. Накрывались столы, изысканные блюда, серебро, посуда из петербургского императорского фарфора. Кричевский был прекрасен в предвкушении реальной выпивки. Он говорил глубокие философские тосты. А в конце застолья гости расходились, он засыпал лицом в тарелке. Это было начало запоя, который продолжался вечность, и по дому плавали запахи утраченных иллюзий и ее загубленной жизни.

Из чего состояла жизнь Веры? Ни детей – страшно рожать от больного. Ни собственных интересов. Ее подруги по институту возглавляли журналы, ездили на кинофестивали в Канны и в Венецию, размышляли о кинопроцессе.

Свою бессмертную душу Кричевский вкладывает в работу, а домой приносит только больное тело, которое надо обслуживать. И что в результате? У нее есть машина, дом, посуда, а себя самой у нее нет.

Вера достала рюкзак, сунула в него зубную щетку, тапки и ночную рубашку. Всё! Больше она из этого дома не возьмет ничего. Ей ничего не надо. Она уйдет в новую жизнь, нищая и свободная, и все начнет с нуля. У нее получится. У нее столько идей. Главное – чтобы не мешали, не путались под ногами.

А Кричевский… пусть выживает как хочет. Она ему не мама, а он ей не сын.

Вера не стала выводить свою машину из гаража. Проверила кошелек. На дорогу хватит, а там будет видно.

Она пошла пешком до автобуса и спокойно доехала до Москвы. И по Москве. Боже, как давно она не ездила в метро. А в метро – люди, лица.

Вера добралась до своего отчего дома: двухкомнатная квартира в хрущевке.

Мама сидела в главной комнате и шила коврик из ситцевых лоскутов. Куски ткани валялись на полу и на диване.

Коврики она продавала на базаре. Они шли довольно хорошо. На еду хватало и оставалось.

Мама была не старая, но выглядела плохо. Неухоженная, хоть и аккуратненькая.

– Ты зачем приехала? – спросила мама.

Вера не баловала ее посещениями, поэтому мама удивилась.

– Я домой приехала, – сказала Вера и положила рюкзачок на стул. Прошла в смежную комнату. Там спал брат. Он тоже был алкоголик, но иначе чем Кричевский. Саша пил запоем одну неделю в месяц. А брат каждый день с утра до вечера понемножку, но к концу дня в нем оказывался литр. Комната была заполнена теми же самыми запахами алкогольных паров.

Вера вернулась к матери, села на стул.

В ее прежней жизни все эти реалии распространялись на два этажа большого дома, на поляну перед домом и сдержанную роскошь вокруг. А здесь – все то же самое, но погруженное в бедность, убожество, и конца-краю не видно.

Когда еще она себя найдет? И где?..

– Кушать будешь? – спросила мать.

– А что у тебя есть?

– Жареная картошка. С лучком.

Вера подумала. Жареную картошку она не ела лет пять. Эта еда считалась неполезной, несущей холестерин.

– Да нет, спасибо, – отказалась Вера.

Она взяла рюкзак, поднялась.

– Я ухожу.

– А зачем ты приезжала? – спросила мать.

– Повидаться.

– У тебя все в порядке?

– По-старому, – ответила Вера.

Мама кивнула. Главное – не хуже. Мама была не избалована жизнью, принимала все как есть. На все воля Божия.

Вера поехала обратно. Как бы ни была унизительна ее жизнь, она все-таки не бессмысленна. Вера обслуживает талант. В его успехе есть и ее незаметная, но существенная роль. Это раз. Второе: Кричевский не виноват в своих запоях. Алкоголизм – тяжелое аутоиммунное заболевание. Люди не понимают, думают, что алкоголизм – распущенность. А это – сбой в обмене веществ. Организму не хватает фермента, который есть в спирте. Отсюда – неумолимая тяга к алкоголю. Отсюда – запои.

А она, Вера, бросила больного человека и поперлась в самостоятельную жизнь, реализовывать себя как личность. Да кому нужна ее личность? Ну, напишет статью о современном кино. Ну, съездит в Канны. Кому она там интересна? А Кричевскому она нужна даже для того, чтобы ловить его в поселке. Или носить на спине, как мешок с картошкой. Было такое. Напился в ресторане и заснул. Друзья разбежались. Пришлось нести самой.

Это ее функция в жизни. Поддерживать мерцающий огонь таланта в бренном теле. И этот огонь будет светить всем. Вера останется в тени, но разве это важно? Важен свет, который освещает дорогу, как фары грузовика в ночи.

Вера сошла с автобуса и побежала к поселку. Она торопилась. Боялась опоздать. Мало ли что может случиться…

С замиранием в душе дернула на себя входную дверь.

Кричевский стоял посреди прихожей совершенно трезвый. Протрезвел. Его глаза были осмысленные, испуганные и казались больше обычного, в пол-лица.

– Это ты? – осторожно проговорил он. – А я думал, что ты меня бросила… Я так испугался…

Вера шагнула к нему. Обняла крепко. Он обхватил ее, прижал, притиснул.

Она положила голову на его плечо и дышала ему в ухо. И если бы рядом находился художник, он нарисовал бы их внутри одного овала.

Как близнецы внутри одного плодного яйца.

Скажите, пожалуйста…

Однажды я приехала в больницу, которую называли «Кремлевка». Эта больница обслуживала власть предержащую, и поэтому я считала ее лучшей. А как было на самом деле – не знаю до сих пор. Думаю, что хорошие врачи есть и в районных больницах. Но сейчас не об этом.

Я шла по восьмому этажу, где находилось отделение ортопедии. И вдруг увидела, что возле палаты друг против друга сидят два ханурика с автоматами. Один просматривает правое крыло коридора, другой – левое. Как в остросюжетном детективе.

Впоследствии выяснилось: это и был детектив. Накануне на территории какого-то рынка произошла бандитская разборка. Сошлись две группировки и стали палить друг в друга. Одному авторитету попали в плечо. Этого авторитета тут же погрузили в черный «мерседес» и повезли в «Кремлевку». Кто повез? Обслуга, на воровском языке они называются «пацаны», если я не путаю.

«Кремлевка» строго охраняется специально обученными людьми, которые сидят при въезде и при надобности открывают ворота. Но прежде чем открыть, выясняют: кто едет? Куда? К кому? Требуют пропуск. За ворота и мышь не проскочит, не то что «мерседес».

«Мерседес» подъехал. Охрана вальяжно вышла для выяснения. Пацаны выскочили из «мерседеса», взяли охранников за шкирку, положили их на землю лицом в снег, а к голове приставили автомат.

Охрана – тоже люди, им своя жизнь дороже инструкции. Не так им хорошо платили, чтобы погибать на боевом посту.

Они живо открыли ворота. «Мерседес» проехал к основному зданию.

Пацаны вытащили раненого авторитета и подняли его в лифте на нужный этаж.

Дежурный врач сразу оценил внештатную ситуацию, но милицию вызывать не стал, по той же причине, что и охранники. Жизнь дороже. Да он бы и не успел. Пацаны окружили и сказали:

– Вызывай главного.

Главный был уже дома, ужинал и смотрел телевизор, поскольку его рабочий день кончился в шестнадцать часов.

Ему позвонили из больницы, сказали: «НАДО приехать», выделив слово «надо».

Главный приехал быстро, поскольку жил в этом же районе.

Авторитет находился уже в операционной. Оставалось: дать наркоз и начать операцию.

Пацаны приблизились к главному врачу, показали ему пачку долларов толщиной в палец. Один из них сдержанно проговорил:

– Сделаешь как было, получишь это. Нашему другу дорога его жизнь.

Главный глубоко кивнул.

– А тебе – твоя, – со значением добавил пацан.

Главный кивнул во второй раз. Ему дали понять, что в случае врачебной ошибки он получит пулю, а скорее две. Вторая будет – контрольный выстрел. Никогда еще главврач не работал с таким энтузиазмом и вдохновением. На кону лежала жизнь плюс пачка зелени толщиной в палец.

Вместе с дежурным, в четыре руки, они работали не вслепую, а под контролем специальной телевизионной камеры, которая безошибочно показывала состояние сустава, место нахождения пули.

Все было сделано на самом высоком уровне. Главный оперировал мастерски и, что странно, с удовольствием. Операция прошла без осложнений.

Больного положили в лучшую палату. Возле палаты установили круглосуточную охрану: пацаны с автоматами.

Представители из другой группировки могли вернуться и добить.

На следующий день по коридору шла я и с любопытством смотрела на охранников. Это были тридцатилетние парни в тренировочных синих финских костюмах с красной полосой. Славяне. Русоволосые. Лица – бесстрастные, с оттенком высокомерия.

Я уже знала детективную историю, вся больница гудела, но гудела шепотом. Громко – боялись. Вдруг охрана рассердится и пальнет. Им не привыкать. Для них выстрелить как нам высморкаться.

Я подошла к палате и остановилась. Разглядывала пацанов.

Они недовольно на меня покосились. Перед ними стояла не телка, а тетка. Неинтересно. И чего стала?

– Простите, пожалуйста, можно задать вам вопрос? – обратилась я сразу к обоим.

Пацаны лениво подняли на меня глаза.

– Я писатель. Автор фильма «Джентльмены удачи», – представилась я.

– Ну… – отозвался один из них.

Я получила право на вопрос.

– Я коротко, – пообещала я.

– Ну давай, чего… – поторопил второй.

– Вы убиваете друг друга из-за денег. А главная ценность – это жизнь. Зачем же лишаться главной ценности из-за второстепенной? Деньги всегда можно заработать. А жизнь уже не восстановишь…

– Вы не поймете, – сказал левый.

– Почему?

– Потому что вы – из стада.

– А вы откуда? Тоже из стада. Только из другого.

– Ладно, иди… – потребовал левый.

Я отвлекала их от основного дела.

Я не стала задерживаться. Я могла их обидеть, вернее – они могли обидеться и нагрубить словом и делом.

Я сидела в очереди к врачу, потом пошла домой и все время продолжала думать о встрече.

Мое стадо: утром на работу, вечером домой.

Его стадо: «украл – выпил – в тюрьму».

Волки и овцы.

Но почему-то во всем мире, во всех самых благополучных странах есть определенный процент преступников. Природа так распорядилась. Зачем-то это надо.

У волков свой драйв и своя романтика, а овцы – покорны, законопослушны. Экстрим не для них. Они получают удовольствие от стабильности.

Пацанам, наверное, были смешны мои вопросы, все мои «скажите, пожалуйста».

О чем может спрашивать овца матерых волков? О чем они думали, глядя на меня?

Очень возможно, пацаны думали о том, что я – никакая не писательница, а подсадная утка, засланная противодействующей преступной группировкой. Сейчас я их отвлеку, и те, кто надо, прорвутся и постреляют всех, кого наметили.

Я не подсадная утка. Я – овца, при этом ведомая. Я могу только идти следом за бараном. И мне это нравится. Я таким образом могу планировать свою жизнь и знать, что будет завтра.

Справедливость

В начале девяностых я построила дачу – осуществила свою мечту. Я всегда, всю жизнь мечтала жить на земле, ходить босиком по траве, заземляться. Когда человек живет на этажах, он не заземляется, в нем скапливается дурная энергия, и в этом причина всех болезней. А когда человек заземляется, все плохое сбегает вниз, к стопам, и через стопы уходит в землю. И человек очищается, легче дышит, радостней смотрит, лучше видит хорошее. Заряжается космосом. А космос – это и есть главная батарейка.

Короче: дача построена. Из кирпича. Кирпич – это глина, экологически чистый материал, но холодный. Его надо обогревать.

Я купила стальной котел советского производства. Греет, конечно, но недостаточно. Я купила второй котел, такой же, советский. Они стояли как два дурака и загромождали всю котельную. Я догадывалась, что второй котел – ошибочное решение.

Я стала спрашивать местных специалистов, что делать в моем случае? Никто не знал. Пожимали плечами, говорили что-то невразумительное. Передо мной как бетонная стена стала неразрешимая проблема. И вдруг… я догадалась, что надо делать. Я даже помню этот момент, когда я догадалась. Я сидела в гостях у соседа Сережи Боброва, мы пили чай, я бороздила глазами по стенам и набрела на котел. Он стоял на кухне. Это было допотопное сооружение, может быть даже довоенное, сейчас таких не делают. И в этот момент меня озарило: надо выкинуть два моих котла и купить новый, более мощный. Шведский или американский.

Зачем два маломощных котла, когда можно купить один, способный отопить любое пространство? Это же элементарно. Почему я не догадалась раньше и почему мне никто этого не подсказал?

И я поняла: никто не хотел слушать и вникать, ибо это – усилие. Никто не хочет напрягать себя бесплатно. Вот что сделала перестройка. Она испортила целый народ. Мы именно тем и отличались, что были бескорыстны, душевны, наивны, как дети. А теперь на нашу русскую нищету опрокинули капиталистические возможности, и все захотели денег, потому что только на деньги можно обменять эти возможности.

Короче, я позвонила в газовое хозяйство и спросила: какие есть котлы? Мне перечислили. Я выбрала чешский котел «Протерм», потому что он был изготовлен из чугуна. Сорок килограммов чугунины плюс автоматика. Не машина – зверь. Остальные котлы, включая шведский и американский, были сделаны из стали. Сталь – уважаемый материал, но он легкий, такой котел можно поднять двумя руками. А сорок килограммов чугуна будут стоять на четырех точках, как танк.

Мне назвали цену: тысяча долларов. Цена по тем временам большая, но я решила: отопление – это такая серьезная позиция, на которой не надо экономить. В доме должно быть тепло и светло.

Я оплатила. Мне доставили. Еле дотащили.

Два советских котла были выдворены из котельной. На их месте стоял красавец «Протерм».

Надо было его подключить к отоплению.

Из газового хозяйства приехала начальница по имени Марта, довольно молодая, разворотистая. Она оглядела опытным глазом мой дом, участок. На вопрос «Сколько будет стоить установка котла?» легко ответила:

– Тысячу долларов.

Я оторопела. Я, конечно, не собиралась экономить, но не в такой же степени. Я спросила:

– Из чего складывается цена?

– Стоимость работы равна стоимости материала, – объяснила Марта.

– Но котел – это сорок килограммов чугуна, автоматика, это серьезная машина. А установка – час работы двух рукастых мужиков.

– Ну хорошо, если вы такая бедная, я пришлю к вам другую фирму, – обиделась Марта. Ушла.

Через несколько дней приехал начальник другой фирмы, мужик с немецкой фамилией Бауман. Он любезно объявил, что его семья меня знает, почитает и он сделает все от него зависящее, чтобы моя жизнь стала максимально комфортной. Еще он сказал, что пришлет специалиста, который все высчитает, нарисует схему.

Что именно надо высчитывать, я не поняла.

Через два дня явился специалист, одутловатый дядька. Время от времени он шумно вздыхал, и тогда от него тянуло водкой и луком. Я догадалась, что дядька – с похмелья. Но это не страшно. Как правило, алкоголики – талантливые люди.

Дядька ходил по дому, топотал по лестнице тяжелыми ботинками. Потом сел и сказал, вытирая пот со лба:

– Восемьсот долларов.

– Много. Мне за четыреста обещали, – соврала я.

– Ну четыреста, – легко согласился дядька.

– Вон, – спокойно сказала я. Без гнева и без патетики. – Ступайте вон.

Он спокойно встал и пошел вон. Видимо, внутренне согласился с таким ходом событий.

Мне стало ясно, что я попала в мясорубку монополистов. Они тут всем заправляют, контроля над ними никакого. Какой контроль, когда держава разваливается?

На другой день я повстречала на моей улице некоего Вальку Суркова. Это был скромный шабашник, который налаживал в поселке отопление.

– Ты не установишь мне котел? – спросила я.

– Почему бы и нет? – философски отозвался Валька.

– Сколько возьмешь?

– Сто долларов.

– А ты умеешь? – уточнила я.

– Я всей улице устанавливал. Можете спросить.

Я, естественно, спросила. Мне ответили: это рабочий будущего.

– То есть? – не поняла я.

– Скромный, профессиональный, хорошо выглядит, хорошо пахнет, не рвач. Руки – не золотые, нет. Бриллиантовые.

Хорошо выглядит и хорошо пахнет – это имеет значение. Внешняя культура отражает внутреннюю.

Короче, Валька пришел с напарником Сашкой, и они за час установили мне котел и вдобавок прикрутили моторчик, который гнал воду на второй этаж.

Я помню, как благостное тепло обняло мои ноги. Я помню этот момент победы. Я победила проблему отопления. Ура!

Наступил Новый год. У меня погас котел. Сбой в автоматике. Как это исправить, понятия не имею. Я человек сугубо гуманитарный, в технике ничего не соображаю. Я соображаю в музыке, в литературе и в медицине и считаю, что этого вполне достаточно.

Я, естественно, позвонила в газовую службу. Меня спросили:

– Фамилия?

Я назвалась.

– А кто вам ставил котел? Мы?

– Нет, – созналась я. – Валька Сурков.

– Вот пусть Валька вас и обслуживает.

– Я не знаю, где взять Вальку, а на улице двадцать градусов мороза. Может, вы мне поможете? Я заплачу.

– Нам не велено вас обслуживать.

Я все поняла. Марта отдала приказ: игнорировать мои заявки. Мстит.

Пришел сосед Сережа Бобров. Сказал, что автоматика всегда капризная, надо поставить жучок, чтобы не отключалась.

– А не взорвется? – спросила я.

– Не взорвется, у меня тоже стоит жучок.

Он поковырялся. Котел зажегся. Ура!

Прошел год. Котел работал и не думал взрываться. Но однажды я вошла в котельную и уловила запах газа. Непорядок.

Я набрала газовую службу и сказала, что у меня утечка газа. Иначе откуда запах?

Меня спросили:

– Фамилия…

Я назвалась.

– Какой у вас котел?

– «Протерм». Я купила его у вас.

– А кто вам устанавливал? Мы?

– Нет. Валентин Сурков.

– А кто это?

– Никто. Просто шабашник.

– Вот пусть шабашник вас и обслуживает.

Все понятно. Я надеялась, что Марта за год остыла или забыла, но нет. Ее мстительные чувства были свежи и крепки.

– Соедините меня с Мартой, – попросила я.

– Я слушаю, – отозвалась Марта через паузу.

– Вы знаете, почему я отказалась от ваших услуг. Потому что вы назвали цену в тысячу долларов. Вы искали лохов, а я не захотела быть лохом.

– Это к делу не пришьешь, – ответила Марта.

– Я пришью что угодно и к чему угодно.

Я бросила трубку. Сидела и чувствовала полное бессилие. Что я могу пришить? Только пуговицу к кофте, да и то… Где я возьму этого Вальку Суркова? Я не знала ни телефона его, ни адреса. По слухам, он переехал в Москву и работал в Москве.

Что делать? В моем доме утечка газа, а я сижу и жду, пока мы все отравимся или взорвемся: я, моя семья, мои дети и моя собака. Где я живу? В какой стране?

Собака, кстати, ходила и крутила головой. Была явно чем-то недовольна.

Я открыла телефонную книгу и позвонила в Мосгаз.

– У меня утечка газа, а газовая служба отказывается ехать, – сообщила я.

– Где вы живете?

Я назвала адрес.

– Это область. Звоните в облгаз.

Женский голос продиктовал телефон.

– Спасибо.

Не нахамили, уже хорошо.

Я позвонила в облгаз. Отозвался глубокий красивый баритон.

Мне захотелось зарыдать, но я взяла себя в руки.

– У меня утечка газа, а газовая служба не едет, потому что я сама установила котел.

– Где вы живете?

Я назвала адрес.

– Позвоните по телефону… – Баритон продиктовал.

Я послушно набрала очередной номер.

В трубке отозвался слабый, хрипатый мужской голос. Было похоже, что хозяин этого голоса простудился либо перепил холодного пива.

– Здравствуйте, – поздоровалась я. Назвала свое имя и фамилию.

– Простите, вы режиссер?

– Нет. Я писатель.

– А… Да, да… Что вы хотите?

– У меня утечка газа, а газовая служба отказывается… – и так далее.

– Где вы живете?

Я назвала адрес.

– Сейчас приедут, – сказал Хрипатый. – Ждите.

Я вдруг поняла, что не хочу иметь дело с Мартой. Я торопливо спросила:

– А нет ли еще кого-нибудь, кроме этой газовой службы? Может, фирма…

– Ждите, – сказал Хрипатый.

Я не поверила. Вряд ли Марта сдаст свои позиции. Такие, как она, – народ упертый. Знают, чего хотят, и знают пути к достижению цели.

Я отправилась гулять, чтобы как-то успокоиться.

Погода – золотая осень. Самое красивое время года, именно «очей очарованье».

Шла и думала о том, что моя племянница вышла замуж за француза и теперь живет в Париже, в налаженной стране. Моя страна не скоро станет налаженной или никогда. Такие Марты сейчас везде, они ничего не боятся. Их не обойти и не объехать. Позже это будет называться «коррупция».

В нашей стране не одно, так другое. То развитой социализм со стагнацией, то дикий капитализм с коррупцией. На социализм ушло семьдесят лет – целая человеческая жизнь. На дикий капитализм еще одна жизнь. Моя.

Предположим, я тоже могла бы перебраться в налаженную страну, но я пишу на русском языке и могу жить только в своей языковой среде. В другой стране я буду ходить как немец в оккупации: «Бабка, дай яйки». Зачем мне такая полужизнь? Зачем мне такая я?

Я вернулась довольно быстро и не поверила своим глазам. У моих ворот стояла аварийная машина желтого цвета, а в ней сидели двое рабочих – скромные, дисциплинированные, как зайчики.

Они вышли из машины, проследовали в котельную. Стали тщательно проверять котел, обмыливать все щели, смотреть: где пузырится.

Явной утечки газа не оказалось, просто надо было улучшить вентиляцию. Добавить приток свежего воздуха.

Рабочим дано было задание: проверить установку котла. Если все в порядке, заключить со мной договор и в дальнейшем обслуживать беспрекословно.

Я поняла, что Хрипатый – большой начальник и имеет над Мартой безусловную власть.

Не злись, Марта. У тебя впереди много денег, много оргазмов. А что может быть прекраснее, чем большое, в смысле длинное, будущее? Главная ценность – это жизнь. А главная ценность жизни – молодость. Она при тебе.

Спасибо тебе, Хрипатый. Дай бог тебе здоровья. Ты вернул мне веру в справедливость и веру в мою страну.

Пусть по ухабам, по буеракам, по колдобинам, но мы придем к порядку, станем налаженной страной, в которой жить – счастье!

Что лучше?

Весной я убираю листья с участка. Деревьев у меня много, поэтому листьев – навалом. Работы на целый день.

Листья надо сгрести граблями в кучки, потом засунуть в большие пластиковые мешки. Набирается сорок мешков. Эти мешки надо забросить в грузовик, а дальше шофер грузовика вывозит их из поселка. Мой участок без листьев становится похож на прибранную квартиру. Земля – чиста, и сквозь нее пробивается новая травка, как новая жизнь.

Чаще всего я приглашаю пару солдат из соседнего военного санатория. Как правило, это рукастые деревенские мальчики. Они бывают рады неожиданным деньгам, полученным за работу. Покупают на них сигареты и пиво в банках.

Однажды пришел солдат-красавец, хоть рисуй. Или лучше: лепи. Прекрасные пропорции, умный голос, осмысленный взгляд.

Я смотрела, как он работает, и неожиданно спросила:

– Ты с девушками встречаешься?

– Встречаюсь.

– А ты им платишь?

– За что?

– За любовь.

– Я с такими не встречаюсь.

Мой вопрос был вызван не обывательским, а писательским любопытством. Солдаты – это для меня незнакомая планета, как луна. Интересно, как там на луне… К тому же я знала, что современные девушки из простых семей небескорыстны. Надо выживать, а их молодость – товар.

– Ты Достоевского читал? – спросила я.

– Нет. Кино смотрел.

– А почему не читал?

– А когда? – в свою очередь спросил он.

Я поняла: солдаты загружены по горло. Чем? Всякой ерундой типа строительной подготовки. Лучше бы классику читали. От образованных людей больше пользы.

В другой раз я позвала бомжа Семена. Он жил в поселке, его приютили мои соседи в комнате при гараже.

Когда-то Семен работал шофером в Молдавии. Был женат на образованной. Потом сбил человека и попал в тюрьму. Из тюрьмы вышел в никуда. Жена бросила, жить негде, на работу не берут. Государство не предложило Семену ничего. Он превратился в бомжа. И ему это понравилось. Государство ему ничего, и он государству – ничего. Они в расчете. Никто никому ничего не должен.

Каким-то образом Семен перебрался из Молдавии в Россию. Поселился у нас в поселке – личный поселковый бомж. Его любили. Семен был простодушный, как собака. Соглашался на любую работу: крышу почистить, дерево свалить. Брал смешные деньги. Ему было главное – заработать на бутылку, а водка стоила недорого, не помню сколько. Я за этим не слежу по причине полного равнодушия к спиртному.

Меня он выделял среди остальных, потому что я его подкармливала. Наливала большую тарелку горячего супа. Должен же человек есть горячее, хотя бы раз в неделю. Я выносила еду на веранду. Он ел с нескрываемым удовольствием. Его было приятно кормить. Единственное неудобство: приходилось делить с ним беседу. Беседа с Семеном – испытание: непонятно о чем и скучно. Непродвинутый был Семен, но добрый и беззлобный.

Однажды возле рынка на него напала стая скинхедов, избила и сломала челюсть. Скинхедам не понравился его внешний вид: слишком грязный, запущенный.

Семен долго не мог есть и разговаривать. А когда начал говорить, то выразил следующее:

– Ну что ж… Я понимаю… Кому нравится смотреть на такого…

Он понимал скинхедов и не обижался. При такой жизни он был распахнут миру, всех понимал и прощал.

Старший Тодоровский подарил ему заграничный плащ. Семен носил его с длинным красным шарфом. Издалека можно было подумать, что идет Пьер Карден. Но вблизи становилось понятно: нет, это бомж Семен.

Я наняла Семена убирать листья.

Он явился не один, а со своей любовницей Тамаркой. Тамарку он обрел на рынке. Она продавала там кур и куриные яйца.

Должна справедливо заметить: они смотрелись неплохо. Тамарка – примерно ровесница Семена – была одета в платье с глубоким декольте. Наружу выступали ее роскошные плечи и начало грудей. Волосы – золотые, забранные в пучок на затылке. На шею ниспадали завитушки, как у Анны Карениной. Если не придираться – красивая. Единственное, во рту было маловато передних зубов.

Они нравились друг другу. Оба были веселые, вполне трезвые. Майское солнце шпарило на полную силу. Сосны и березы просеивали солнечный свет, мы все были осыпаны солнцем, солнечные лужи лежали на земле.

В такие дни понимаешь, что человек рожден для счастья, а жизнь – прекрасна.

В первую половину дня работали в четыре руки: Тамарка сгребала листья в кучи, а Семен засовывал их в пластиковые мешки. Но после двух, после горячего обеда, дуэт распался. Тамарка энергично орудовала граблями, а Семен сидел на садовой скамейке, задумавшись глубоко, как лермонтовский утес. Меланхолично наблюдал.

– Сень, а Сень, – ласково взывала Тамарка.

– Ащ, – отзывался Семен и махал рукой. Типа отстань.

Семен филонил. Ему нравилось ничего не делать, лениться, капризничать. А Тамарке нравилось взывать к его совести. Она была влюблена, и все в нем было ей мило: и его лень, и имя «Сеня», и то, что они связаны общим делом. Их счастье было растворено в этом солнечном дне, и казалось, что оно будет длиною в жизнь.

– Сень, а Сень… – ворковала Тамарка.

– Ащ… – Семен отмахивался, как от мухи.

Я вынесла им бутылку.

– А вы? – спросила Тамарка.

– Я не хочу, – честно сказала я.

– Так не пойдет, без вас мы не будем.

У них был свой кодекс чести. Не просто надраться, а соединить души в общем порыве.

– Закончим работу, тогда… – вмешался Семен.

Все поддержали.

Работа была закончена ближе к вечеру.

Я хорошо заплатила, но пить с ними не стала. Тамарка и Семен забрали бутылку с собой. Впереди им светил романтический вечер. Они ушли, предвкушая все радости жизни в комплексе.

Солнце сдвинулось к горизонту. Похолодало. Мне стало грустно. Я позвонила своей любимой подруге Ларисе Васильевой. Она отозвалась басом. У Ларисы не было музыкального слуха, она звучала как пароходный гудок.

– Как дела? – спросила Лариса.

– Знаешь, у меня работали бомжи, у них роман.

– И что? – не поняла Лариса.

– Вот у них ни кола ни двора, только счастье. А у меня два дома, квартира в Москве, итальянская премия за книгу, и все равно я им завидую.

– Не завидуй, хрюша! – прогудела Лариса. – Они вечером напьются и набьют друг другу морды. И разбегутся. А ты останешься вместе со своими домами. Недвижимость – надежнее. Счастье уходит, а недвижимость остается.

– Да?

– Ну конечно, хрюша.

Я тяжело вздохнула. Хочется все: и счастье, и недвижимость, и бессмертие, и святую к музыке любовь.

Вечером я вышла на прогулку. Навстречу шел Семен, расстроенный и пьяный. На щеке красовалась ссадина, как будто его лицо пробороздила кошачья лапа.

– Кто это тебя? – удивилась я. – Тамарка?

– Та… – Семен отмахнулся. – Все ей мало. Только и знает: деньги, деньги.

Он пошел дальше, разочарованный в женщинах и в любви.

Случай в сберкассе

Я отправилась в сберкассу, чтобы снять деньги, и взяла с собой своего ученика Дениса, молодого парня. Для подстраховки. Мало ли… Вокруг сберкассы вьются джентльмены удачи, рассчитывают на быстрый улов. Ограбить легче, чем заработать. Во всяком случае – быстрее.

Денис – молодой писатель, приехавший из Астрахани завоевывать Москву. Москва не давалась. Издательства не хотели печатать неизвестного и нераскрученного автора. А открывать новое имя – риск. Себе в убыток.

Мы вошли в закуток. От общего помещения он отделялся дверью.

В закутке стоял молодой мужик в шортах, лысый и весь округлый, как колобок. Крепкие руки, крепкий зад. Он стоял, склонившись к окошку, и беседовал с кассиршей. Потом ждал, пока она совершит операцию. Все это длилось бесконечно. Мне надоело. Захотелось как-то себя развлечь.

– Вы олигарх? – спросила я.

Он обернулся, посмотрел с удивлением. Не смог определить, из какого я сословия. Вроде пенсионерка, но не типичная: фирменная одежда, дорогие духи, наглая рожа, но не злобная, ни в коем случае.

– Я вас где-то видел, – засомневался Колобок.

– В телевизоре, – подсказала я.

– Вы артистка?

– Почти.

– А-а… Очень приятно, – обрадовался Колобок. – Нет. Я не олигарх, но у меня бизнес.

– Какой?

– Строительный. А что?

– Ничего. Просто вы похожи.

– На кого?

– На свой бизнес.

Колобок не понял, хорошо это или плохо – быть похожим на строительный бизнес.

– Мы еще благотворительностью занимаемся, – добавил Колобок.

– Интересно. А в чем она состоит?

– Мы решаем проблемы людей.

– Какие проблемы?

– В основном материальные.

Кассирша отвлекла бизнесмена от беседы.

Он достал пакет и вытащил из него пачку денег.

– Здесь два миллиона, – сообщил бизнесмен. Бросил деньги в ящичек, который тут же поплыл к кассирше.

Кассирша сунула деньги в специальный аппарат.

– Ой! – воскликнул Колобок. – Еще пятьсот тысяч.

– Давайте. – Кассирша выдвинула ящичек. Деньги уплыли.

Мы стояли и ждали. Довольно долго. Кассирша пересчитывала деньги, потом вносила данные в компьютер. Бизнесмен сунул руку в карман, вытащил еще пачку денег. Карман у него был какой-то бездонный.

– Ой! У меня тут еще пятьдесят тысяч! – виновато воскликнул Колобок.

– Нет. Все. Я уже оформила, – отрезала кассирша.

– А эти куда?

– Куда хотите.

Колобок растерянно смотрел на деньги.

– Возьмите себе, – подсказала я.

– Не могу. Они подотчетные.

Нависла пауза.

Я устала стоять, хотелось какого-то движения.

– Отдайте ему, – посоветовала я и указала на Дениса. – Вы ведь помогаете людям. Вот…

Колобок посмотрел на Дениса и протянул ему пачку – кстати, очень тонкую: десять купюр по пять тысяч.

Денис зарабатывал писанием мыльных сериалов. Работа – тяжелая, муторная, пустая. Деньги уходили быстрее, чем приходили. Он уже год не мог купить себе кухню и мыл посуду в ванной. Эти пятьдесят тысяч были как нельзя кстати.

– Бери, – приказала я.

– С какой стати? – удивился Денис.

– Это тебе компенсация за страдания, – обосновала я.

– Бери, пока дают, – сказал Колобок и сунул деньги в руку.

Далее он завершил свои дела с кассиршей, поставил необходимые подписи. Сухо попрощался и вышел.

Денис стоял как истукан. Из его кулака торчали деньги.

Я довольно быстро управилась. Кассирша показала мне мою пачку. Спросила:

– Будем пересчитывать?

– Не надо, – отказалась я. Я не могу долго стоять на одном месте.

– Ну как хотите…

Мы с Денисом вышли на улицу.

Колобок не успел отъехать. Рядом с ним сидел шофер – такой же молодой и лысый. Машина – «мерседес», вымытый до блеска. Красота.

Денис решительно отошел от меня и направился к «мерседесу».

Бизнесмен опустил стекло.

– Чего тебе? – грубовато спросил он.

– Я не возьму, – сказал Денис, протянул пачку в опущенное стекло.

– Почему?

– Я писатель, а не попрошайка.

– Бери, пока дают, писатель…

Денис засунул руку в окно, деньги упали бизнесмену на колени.

Денис вернулся ко мне, довольный собою.

– Дурак, – сказала я.

– У меня тоже гордость есть.

– Гордость есть, денег нет.

Мы уселись в такси, которое ждало нас возле сберкассы. За рулем сидел мой постоянный шофер, азербайджанец Таир.

– Поехали? – спросил Таир.

Денис уселся на заднее сиденье.

Неожиданно к нашему такси подошел Колобок. Открыл дверцу с моей стороны. Я смотрела удивленно: зачем я ему понадобилась?

– Брезгуете? – спросил Колобок. – Значит, вы интеллигенция, белая кость, а мы – барыги, купи-продай… А кто стелет на дороге асфальт, по которому вы ходите? Кто строит вам дома, в которых вы живете? А ваша культура – это бла-бла, кому она нужна? Вы – трутни, которые ничего не производят. А мы – рабочие пчелы. Кто построил МХАТ? Савва Морозов. Бизнесмен, между прочим.

Колобок швырнул деньги мне в колени, повернулся и ушел. Сел в свой «мерседес». Хлопнул дверью.

«Мерседес» тут же отъехал.

– Обидели человека, – посочувствовал Таир.

Я смотрела на деньги.

– Ну, и куда их теперь? – вслух подумала я.

– Куда хотите. Я не возьму, – сказал Денис.

– Дайте мне, – спокойно предложил Таир. – Я семье пошлю, в Гяндж.

– Гяндж – это что? – не поняла я.

– Город. Второй после Баку.

Я собрала деньги с колен и протянула Таиру. Про себя подумала: «Хитрый турок». Вслух ничего не сказала.

– Спасибо, – невинно произнес Таир. Настроение у него явно улучшилось.

Мы поехали домой.

Таир включил кассету с азербайджанской музыкой. Непривычно, но красиво. Витиеватый мусульманский узор.

Денис молчал за моей спиной. Размышлял. Савва Морозов действительно построил МХАТ – для красавицы актрисы Андреевой, а она ушла к гениальному писателю Горькому. Значит, власть таланта сильнее, чем власть денег. Савва застрелился, бедный. А может, его убили…

Я слушала музыку и не думала ни о чем. Я была рада, что жива-здорова, и все. Я всегда нахожу, чему радоваться. А страдать об упущенных возможностях – какой смысл? Все равно ничего не изменится.

Майами

Хороший парикмахер – редкость, как хороший повар и хороший писатель. Тем не менее мне порекомендовали некоего Яшу, и я приехала к нему в салон. Яша оказался молодым парнем, совсем молодым, лет двадцати, с длинными черными волосами, как у Киркорова. Он был легкий, смешливый, наивный. Жизнь улыбалась Яше, а он – ей.

Яша посадил меня в кресло, прицелился взглядом, определяя форму стрижки. Я попробовала выразить пожелание, но он не слушал. Яша был художник, а не обслуга.

Далее он принялся за работу. Это было красиво. Он играл моими волосами, отходил на два шага, смотрел, щурясь, потом приближался. Я видела, что имею дело с талантом, хоть и молодым. «Талант – как деньги, или он есть, или его нет». Не помню, кто сказал. И возраст в данном случае не имеет никакого значения. Сколько угодно старых идиотов и молодых умников.

Стрижка закончилась. Волосы лежали спокойно и естественно, как будто их не касалась рука мастера. Это высший пилотаж, когда не видно усилий.

Я поднялась, гордая своим новым обликом. Спросила:

– Сколько я вам должна?

– Нисколько, – ответил Яша. – Подарок.

– Тогда я тоже вам что-то должна подарить.

Яша не возражал. Слегка замялся.

– У вас проблемы? – догадалась я. – Какие?

– Я хочу петь. Я мечтаю попасть к продюсеру Беленькому, но, если я сам к нему припрусь, он меня не примет. Вы не могли бы ему позвонить?

– Я не знакома с Беленьким, но я могу позвонить, – согласилась я.

– Правда? – не поверил Яша.

– А что такого? Позвоню, представлюсь и попрошу, чтобы он вас принял. От меня не убудет.

Я легко откликаюсь на просьбы. Мне нетрудно просить, особенно за кого-то. За себя просить противно. Унизительно. А за других – почему бы и нет…

– Только у меня к вам условие: найдите мобильный телефон Беленького, потому что искать телефон – это большая заморочка. Уйдет весь день.

– Хорошо, хорошо…

Я протянула Яше визитку. Он взял ее двумя руками, как ценность.

Через несколько дней Яша позвонил и продиктовал мне телефон известного продюсера. Я решила не откладывать в долгий ящик и тут же набрала.

– Да… – тускло, с отвращением отозвался мужской голос. – Кто это?

– Писатель Виктория Токарева.

Я ждала реакцию. Реакции не последовало.

– Что вы хотите? – с прежним отвращением спросил Беленький.

– У меня есть молодой знакомый. Он очень хочет петь. Не могли бы вы с ним встретиться и уделить несколько минут? Для него это очень важно.

– Пусть приходит сегодня. В пять. Адрес: Ленинский, двадцать четыре, квартира двенадцать.

Беленький бросил трубку. Ему было некогда выслушивать благодарности.

Я набрала Яшу.

– Сегодня в пять. Записывай адрес.

– Ой… – отозвался Яша.

– Что? – не поняла я.

– Я боюсь.

– Чего ты боишься?

– Так… вдруг… Я всю жизнь мечтал и вдруг…

– Так и бывает. Все случается вдруг.

– Я даже не знаю, как вас благодарить.

– Скажи «спасибо».

– Спасибо.

– Молодец. Ты с родителями живешь? – поинтересовалась я.

– Нет. С девушкой. Но я с ней не сплю.

– Почему?

– Мне нравятся мальчики.

– А зачем она с тобой живет?

– Она меня любит.

– Странно, – удивилась я. – А зачем это ей?

– Зачем любовь?

– Но у любви должна быть перспектива.

– Вы ничего не понимаете. У любви должна быть любовь. А неразделенная любовь – тоже чувство. И очень духовное.

Я промолчала. Действительно я ничего не понимаю.

– А зачем она у тебя живет?

– Ей некуда деваться.

– Она из Молдавии?

– Вроде того, – ответил Яша.

Мы помолчали.

– Я боюсь, – сознался Яша дрогнувшим голосом.

– Удачи тебе…

Я первая положила трубку.

Вечером Яша позвонил. Его голос звучал низко и устало.

– Он велел принести кассету с песней, – сообщил Яша. – Это значит, я должен: заказать музыку, слова и записать в студии звукозаписи. Знаете, сколько мне придется стричь за такую сумму? Спина отвалится…

– А ты не заказывай, – посоветовала я. – Укради.

– Как? – изумился Яша.

– Возьми альбом Чайковского «Времена года», выбери оттуда красивую музыкальную фразу, а к ней прицепи остальное.

– Да вы что? – поразился Яша.

– Все так делают.

– Да вы что?

– Подумай: в гамме всего семь нот и из этих семи нот слеплено столько мелодий. Миллионы… Повторение неизбежно.

– С ума сойти… Я об этом никогда не думал.

– А слова сам сочини. В песне слова не имеют значения. Главное – попроще.

– А может, вы мне сочините? – спросил Яша.

– Запросто, – пообещала я. – «Белый кот ступал по снегу, белый кот. За углом сплошная нега, поворот».

– Кошка, что ли? – спросил Яша.

– Скорее всего, – ответила я.

– Прикольно…

Яша задумался.

– Ты ему понравился? – спросила я.

– Нет. Он сказал: «Ну вот, еще один Киркоров пришел».

– А он тебе?

– Он для меня старый. Ему лет сорок, наверное. Папашка.

– А как он выглядит?

– Не знаю, я его боялся. Я его и сейчас боюсь.

– Все не так страшно, – успокоила я. – Сделаешь кассету, придешь еще раз.

– Когда это будет…

– Всякое серьезное дело требует усилий. Ты обращал внимание, как моются кошки? Долго-долго, подробно и тщательно.

– Я подстригу вас, как Ракель из мексиканского сериала, – пообещал Яша.

Это была благодарность.

На кассету ушло полгода. Яша все-таки заказал композитора, и уже композитор украл главную музыкальную фразу за большие деньги. Он украл не у Чайковского, а у Мартынова, но получилось неплохо.

Я снова позвонила Беленькому.

– Я слушаю, – слабо отозвался продюсер.

– Здравствуйте. Это снова Токарева, вы меня, наверное, забыли…

Я ждала реакции, но ее не последовало.

– Чего надо? – сухо спросил Беленький.

– Того же самого. Вы не могли бы еще раз принять моего протеже?

– Не могу. Уезжаю в командировку.

– А когда вы вернетесь?

– Не знаю.

Я догадалась: продюсер уезжает в теплые края. Сейчас многие богатые люди прячутся от нашей русской зимы в Эмиратах или в Майами, например. Покупают дома и живут на две страны. Лето – в Подмосковье, зиму – в Майами. Сказка.

– Вы едете в Майами? – полюбопытствовала я.

– Почему в Майами?

– Там рай. Там море, солнце, шикарные виллы.

– Зачем в раю виллы?

– Свое жилище лучше, чем гостиница. Гостиница – что-то временное, проточное.

– Жизнь тоже временное и проточное.

В трубке стало тихо.

– Алло, – позвала я.

Продюсер не отозвался. Наверное, разошелся какой-то контакт.

На другой день по телевизору объявили, что продюсер Максим Беленький скончался в больнице на сорок седьмом году жизни.

На экране возник его портрет. На меня смотрел молодой человек. Молодой для смерти. А для жизни – зрелый и талантливый.

На снимке – взгляд в камеру. И мне казалось: куда бы я ни переместилась, он следит за мной.

Прощай, Максим. А может быть, до свидания. До встречи в Майами.

Яша позвонил на другой день.

– Он умер, – хмуро сообщил Яша, не поздоровавшись.

– Я знаю.

– Что мне теперь делать?

– Искать другого продюсера, – посоветовала я.

– А я решил никого не искать, – объявил Яша.

– Ну и правильно, – согласилась я. – Профессия у тебя есть. Ты всегда сможешь себя прокормить.

– Вы меня не поняли. Я буду петь, независимо от продюсера. Я хочу петь и буду петь, как птица. У птицы же нет продюсера. Я буду петь что хочу и где хочу.

– В подземном переходе? – спросила я.

– В том числе. Я буду петь в детских домах, в военных частях, у себя на работе. Хотите, я вам спою?

И Яша запел. Это была знакомая «Голубка», но пел он по-испански, как настоящий испанец. Яша легко брал верха, точно попадал в каждую ноту, интересно ломал ритм, и слушать его было очень приятно. Он вполне мог бы существовать в шоу-бизнесе, если в него вложить деньги. Но кто будет вкладывать?

– Я не хочу зависеть и унижаться, – сказал Яша посреди песни. – То им не нравится, то они умирают. А мне нравится, и мне двадцать лет. И пока я живу, я пою…

Достойная позиция художника, подумала я.

Яша снова запел, ему хотелось закончить песню.

Ко всему привыкаешь

У моей дочки появился мальчик. Алеша. Ей шестнадцать лет, ему девятнадцать.

Очень милый мальчик, но язвенник. У него юношеская язва желудка. Весной и осенью – обострение.

Алешина мама поместила сына в раковый корпус. Она решила, что там лучшие специалисты и язва для них – пустяковое дело.

Бедный Алеша маялся в муниципальной больнице. Иногда ему удавалось сбежать, и он являлся в мой дом с подарком: пакет кукурузных хлопьев, купленный в больничном буфете.

Я подозрительно косилась на этот пакет и, улучив момент, брала его двумя пальцами, как мышь за хвост, и выкидывала в мусоропровод. Мне казалось, что пакет пропитан человеческими страданиями и, не исключено, опасными вирусами.

Алеша проводил вечер с моей дочерью, потом возвращался в свою больницу. Ночевать он был обязан в палате. За нарушение дисциплины могли выгнать. А язва хоть и не рак, но тоже не подарок.

Позже открыли возбудитель язвы, зловредный микроб хеликобактер. И сейчас язву преспокойно лечат антибиотиками. А тогда бедный мальчик ходил с зеленым лицом, держась за живот. Видимо, хеликобактер гулял там как хотел, женился и размножался, и всей семьей грыз стенки желудка.

Больница все-таки помогала. Было сделано все, что возможно, и исцеление должно наступить, как награда за страдание.

В соседних палатах каждую ночь кто-то умирал. А если не каждую, то через одну.

Усопшего следовало уложить на каталку и препроводить в морг. Людей не хватало. Это миссия возлагалась на дежурную медсестру. Чаще всего это была Светочка – хрупкая девушка, дежурившая через день.

Светочка выбирала среди больных мужика покрепче и брала его в напарники. Ей не отказывали, хотя миссия не из приятных.

В эту неделю крепких мужиков не имелось в наличии. Только лежачие и девятнадцатилетний Алеша.

На рассвете умер шофер Афонин, не старый еще и веселый. Ему бы жить, но рак не выбирает.

Светочка подошла к Алеше, осторожно разбудила его и попросила:

– Помоги мне, пожалуйста. Трупаки – они такие тяжелые, тяжелее чем живые.

– А что надо делать? – испугался Алеша. Он боялся мертвых.

Вроде бы чем он опасен, мертвый? И все равно. От них исходит что-то внечеловеческое, дыхание преисподней. Что-то противоестественное, отчего хочется держаться подальше, не иметь к этому никакого отношения.

– А что надо делать? – еще раз спросил Алеша.

– Я покажу, – пообещала Светочка.

Алеше хотелось сказать: «Не пойду». Но это не по-мужски. А он – мужчина, хоть и начинающий.

Алеша и Светочка вошли в пустую палату. Афонин лежал накрытый простыней. Рядом стояла высокая узкая каталка.

– Бери за ноги, – руководила Света, а сама обхватила усопшего с другой стороны, в районе плеч. – Давай перекинем на каталку. На счет: раз, два, три… Понял?

Алеша, конечно, понял, но его мутило от страха и от чувства, которое похоже на отторжение. Так отторгается от человека пересаженный орган. Все внутри кричит: «Не хочу, не надо…»

– Раз, два… – скомандовала Светочка.

На «три» Алеша напрягся и, ухватившись за ноги, перекинул Афонина на каталку. Получилось.

Он хотел вернуться в палату, вымыть руки и лечь спать. Но нет. Каталку надо было везти вдвоем, по человеку с каждой стороны, иначе каталка будет вилять.

Алеша встал возле головы. Светочка у ног, потому что везти надо было вперед ногами. Так положено. Почему? Какая-то причина существует.

«Путь не легок и не скор», – как поется в песне. Сначала грузовой лифт, потом подземный переход – это все ничего. Но посреди подземного перехода – «озеро Байкал», откуда-то подтекало, скорее всего грунтовые воды. Нужно было разобрать основание, зацементировать заново, проложить дренажные трубы для отвода воды. Но все это делается летом, а сейчас было начало весны, и вода стояла буквально по колено.

Идти вброд – значило промочить ноги. Можно, конечно, раздеться, как на берегу, но холодно и стыдно.

Чем более высокоразвита особь, тем скорее она приспосабливается к окружающей среде.

Медсестры приспособились.

Перед «озером» метров за десять они разгоняли каталку, бежали за ней вприпрыжку, а потом вскакивали на каталку и пересекали воду на скорости.

«Озеро» было глубокое, но не длинное – метров семь. По времени семь секунд. Можно вытерпеть. Неприятно, конечно, лежать на покойнике. Кощунственно как-то. Но какая ему разница? Даже, может быть, отрадно почувствовать живое тепло. Не так одиноко лежать на узкой каталке.

Светочка привыкла и спокойно пережидала семь секунд. Алеша лежал поперек каталки, чувствовал под своим животом твердое и холодное. Каким образом живое и теплое превращается в свою противоположность? Ему хотелось немедленно соскочить, хоть в воду, хоть в огонь – куда угодно, но прочь, наверх, в утреннюю серость, под купол неба. Соскочить и бежать, бежать… Но это невозможно, надо терпеть, и кажется, что ты сам катишься в морг и тебе навесят бирку на палец.

Вернувшись к себе на этаж, Алеша пошел в душ и стоял там час, подставив лицо под струи.

Вода – не просто вода, а жидкий минерал, таинственная субстанция, которая несет информацию. Хотелось омыться чем-то вечным, прозрачным и прекрасным.

Алеша вышел из душа. Вернулся на свое место. Спать не мог. Все время представлял себя на месте Афонина. А ведь когда-нибудь так и будет. А как еще? Алеша пошел на пост. Там стоял телефон (тогда не было мобильников). Стал трезвонить в мой дом и звонил до тех пор, пока не перебудил всех. Ему необходимо было услышать голос моей дочери, голос жизни и любви. Ему необходимо было за него ухватиться, заземлиться и остаться, и не умереть никогда.

Следующий усопший был старик. Его переправа оказалась менее мучительна, поскольку Алеша знал все этапы: погрузка, лифт, подземный переход, озеро.

Наверное, так же чувствует себя парашютист, который прыгает во второй раз. Страшно, конечно, но не так, как в первый раз, когда стоишь в открытом самолете, смотришь вниз, а под тобой – бездна, и видно, что земля – круглая, и даже видно, что она вращается. И может встретить тебя и раздавить.

К концу своего пребывания Алеша успел проводить в морг четырех усопших.

Это сейчас медицина сильно продвинулась в лечении рака, а тогда…

Четвертый покойник был дрессировщик в цирке. Алеша видел его в детстве. Дрессировщик выходил на арену в красно-золотом, густо напудренный. Но это было пятнадцать лет назад. А сейчас Алеша преспокойно лежал поперек дрессировщика, чуть ли не в обнимку, и совершенно не думал, кто там под ним, какая разница. Света делает свою работу, он ей помогает, как если бы помог поднести тяжелый чемодан.

А завтра он выписывается и начинается прежняя жизнь, где его ждут: счастье, здоровье, успехи в работе – все то, чего желают в телеграммах.

С новым годом!

Тридцать первое декабря. Полдень. Я зачем-то вышла из дома, может быть, в магазин. Медленно возвращалась обратно. Почему медленно? Хотелось прогуляться. Надоело бегать, торопиться и не успевать. Я шла себе и шла.

Падал крупный снег. Он падал медленно, парил в воздухе, и было непонятно – как он летит: сверху вниз или снизу вверх. Красиво. Сказка Венского леса.

Я шла по тротуару, как положено, а мимо меня по проезжей части неслись машины. Торопились.

В ту пору не было «мерседесов» и «лексусов» – западных красавцев. В основном – отечественные машины: «Волги», «победы», «москвичи» и «запорожцы». Сейчас они выглядят как бомжи, а тогда – ничего, вполне шикарно.

Все жили примерно одинаково, и это примиряло с жизнью.

Мимо меня протарахтел «запорожец». На его крыше был установлен багажник, а на багажнике – детская кроватка, прикрученная шнуром. Ничего интересного: едет «запорожец» с детской кроваткой. Ну и что? А вот что.

От кроватки с легким щелчком отделилось колесо, сделало в воздухе дугу и упало к моим ногам. Могло дать и по голове.

Я остановилась и тупо уставилась на маленькое колесико, лежащее на земле. Оно было новенькое, пластмассовое, голубое. Почему-то жалко стало выбросить, я положила его в карман шубы.

Вернулась домой, к домашним хлопотам, к подготовке новогоднего стола.

Что такое новогодний стол времен застоя? Обязательно холодец с хреном, салат оливье. Дешевая совковая еда. Но я и сейчас не знаю ничего вкуснее. Знаю, конечно. Сейчас популярны морепродукты, красная рыба и красная икра, но без холодца, без оливье – нет праздника.

Открылась дверь, вошел мой сосед Рома. Точнее сказать, дверь и не закрывалась. Мы жили в кооперативном доме на седьмом этаже. Именно на седьмом собрался молодняк, молодые семьи. Мы ходили друг к другу в гости и не в гости, а так, что-нибудь сказать, показать, спросить, перекусить. Одна большая коммуна. А на праздники все выходили на длинную просторную лестничную площадку и «зажигали» под музыку, которая рвалась из раскрытых дверей. Тогда не было слова «зажигали». Кажется, «отрывались». Но независимо от слова все были молодые, веселые, беспечные. Жизнь манила и звала. Седьмой этаж – седьмое небо.

Перед самым Новым годом появился Рома. Это был художник-график, сосед напротив, маленького роста, на голове четырнадцать волосинок, и все можно было пересчитать. В данную минуту все четырнадцать волосин встали дыбом. Рома был подавлен, уничтожен, глубоко несчастен.

Мы дружили. Я ценила его за острый ум – остроумие, но сейчас ему было не до шуток.

Я спросила:

– Что случилось?

– Приехала теща. Собирается Милку увозить, – поведал Рома.

Милка – жена, юная красавица. Рома срубил ее в моем доме. Однажды Милка зашла ко мне, а холостой Рома в этот момент заглянул. Они совпали. И вот вам результат: Милка – жена Ромы. У них родился ребенок невиданного очарования.

Милкина мама, теща Ромы, меня ненавидела. Она считала, что ее красавица-дочь стоила больше. Они продешевили. А виновата я, поскольку знакомство состоялось в моем доме.

Возможно, Милка стоила более красивого и молодого. Но где он, молодой и красивый? Нету. А Рома – вот он, умный, с квартирой, преданный, надежный.

– Что говорит? – спросила я, имея в виду тещу.

– Говорит, что я ни на что не способен.

– Но ведь ребенка сделал, – возразила я.

– Это может каждый… Говорит, мне ничего нельзя поручить. Что я как дырявый мешок.

– В каком смысле?

– Темный и бесполезный. И знаешь, я тоже так считаю. Я действительно ни на что не способен и никуда не гожусь. Пусть забирает Милку. Я порчу ей жизнь. А я ее люблю и хочу, чтобы она была счастлива.

– А что случилось? Что конкретно?

– Да понимаешь, я купил кроватку, привез, а она без колеса. Брак подсунули. Я подложил вместо колеса книгу, кроватка стоит ровно, но ее нельзя двигать. Смысл в том, чтобы укачивать. А как укачивать без колеса?

– Когда ты ее привез?

– Сегодня.

– Во сколько?

– Какая тебе разница: когда, во сколько… Главное, что в доме скандал. Милка обычно меня защищала, а сейчас встала на сторону матери. Представляешь, они уйдут и заберут ребенка. И что я без них? Зачем мне нужна эта жизнь, без Милки и без Ванечки? Я повешусь…

Роман сел на табуретку и провалился в глубокое отчаяние. Возможно, он уже вешался в своем воображении. Намыливал веревку и налаживал петлю.

– Подожди… – предупредила я.

Вышла в прихожую. Запустила руку в карман шубы, вытащила колесико – новенькое, голубенькое. Вернулась в кухню и протянула колесико Роме. Рома взял его в руки, долго смотрел, потом поднял на меня глаза и спросил:

– А как оно у тебя оказалось?

– Упало под ноги, – объяснила я.

– Откуда? С неба?

– Почему с неба? Отскочило от кроватки. Ты ее вез на «запорожце», а колесо отскочило.

– А ты при чем?

– А я мимо шла.

– Ничего не понимаю…

– Я шла по улице. Ты проезжал мимо меня. И колесо упало мне под ноги.

– Сказка… – оторопело молвил Рома.

Действительно сказка. Колесо могло упасть за моей спиной, и я бы его не заметила. Могло упасть через сто метров, и я бы до него не дошла. Надо же было чтобы «запорожец» и я совпали. Чтобы колесо упало именно под мои ноги и вернулось к хозяину в критическую минуту.

– Так не бывает, – произнес Рома.

– Значит, бывает. Под Новый год и в ночь перед Рождеством…

У Ромы изменилось лицо, я уже поняла, что он мысленно откинул петлю и соскочил с табуретки. Рома помчался домой, зажав в кулаке колесо, забыв захлопнуть мою дверь.

Его квартира находилась напротив моей, и я услышала радостные возгласы.

Они приделают к кроватке колесо. Посадят в нее сыночка. Милка и мальчик останутся в доме, семья воссоединится, жизнь восстановится. Теща затаится, но притихнет. Наденет фартук и станет крошить оливье, поскольку Новый год – семейный праздник.

Я и Алексей

Однажды утром ко мне в дом стремительно вломилась подружка Нинка.

Она была вся всклокоченная, тревожная, с вытаращенными глазами.

Я только что проснулась, плохо соображала, медленно двигалась. Мы не договаривались о встрече. Она свалилась как снег на голову.

– Ты должна мне помочь! – велела Нинка. – Сейчас я позвоню одному типу и передам тебе трубку.

– Какому типу?

– Алексей Мамонов. Слышала?

– Естественно.

Мамонов был молодой писатель, который ворвался в драматургию семидесятых годов как ураган и раскидал всех имеющихся драматургов в разные стороны. Он приехал откуда-то с Урала, жил в гостинице и пил не просыхая. Его пьесы шли в столичных театрах.

Я несколько раз встречала его в Доме литераторов. У него был такой вид, будто он спал на мельнице на мешках с мукой. Весь мятый, чем-то обсыпанный. Однако даже сквозь такую запущенную внешнюю форму проступала его дикая красота, злость и энергия.

Мы не были знакомы. Да я и не хотела знакомиться, – слишком разное детство, разные привычки. Для меня он был как бешеный волк, который нечаянно забежал в Дом литераторов.

– Я сегодня ночевала с ним в гостинице, – сообщила Нинка.

– Зачем? – удивилась я.

Вопрос был лишний. Нинка – абсолютная чеховская попрыгунья. Обожала знаменитостей. Вот за этим и ночевала. Плюс к тому Нинка – золотоискатель, ищет счастье – золотой слиток.

Золотоискатели – все женщины, даже замужние.

– И как? – спросила я.

– Не поняла. То ли он меня любит, то ли переспал спьяну, по привычке. Я хочу это выяснить.

– Как?

– Я сейчас его наберу и дам тебе трубку. Ты с ним начни кокетничать. Если он поведется, значит, он просто бабник, просто я попала в поток. А если он меня полюбил, он не станет с тобой разговаривать. В общем, ты почувствуешь.

– Мне это не нравится, – отказалась я.

– Почему?

– Потому что ты предлагаешь мне роль подсадной утки. Это подло.

– Ты мне подруга или нет?

– Ну, подруга, – согласилась я.

– А он тебе кто?

– Никто.

– Ну вот…

Нинка взяла телефон и набрала номер. И тут же сунула мне трубку. И устремила на меня страждущий взор. Ждала и волновалась.

Мне ничего не оставалось, как взять трубку и поднести к своему уху.

– Алло… – услышала я низкий голос. Голос был умный, глубокий, изумительный. Как будто он ждал звонка.

– Позовите Колю, – сказала я первое, что пришло на ум.

– Какого Колю? Здесь такого нет, – доброжелательно ответил Мамонов.

– Но он дал мне этот телефон.

– Обманул.

– Ну вот. Я так и знала. Меня все обманывают.

– Почему?

– Не знаю. Обманывают, и все.

– А вы чем занимаетесь вообще?

– Археолог. Землю раскапываю. Культурные слои.

– А как вас зовут?

– Как всех. Маша.

– А что вы сейчас делаете?

– Коле звоню. А вы что делаете?

– Я вообще-то писатель, Алексей Мамонов. Слышали?

– Естественно.

– У вас замечательный голос, Маша.

– У вас тоже.

– Приезжайте ко мне. Я в центре. В гостинице «Москва».

– Зачем?

– Просто так. Знаете, я вчера много грешил и сегодня на меня опустилось возмездие. Мне очень тяжело.

– А зачем вы грешили?

– Я прячусь. Мне надо спрятаться от одиночества.

– Одиночество – плата за талант, – сказала я.

– Вы так считаете? – удивился Алексей.

– Конечно. Невозможно быть избранным и благополучным.

Я незаметно для себя выбилась из образа археолога. Хотя археологи бывают разные.

Нинка, почуяв неладное, дернулась к трубке, но я остановила ее взглядом.

– А вы смотрели мои пьесы?

– Ну конечно.

– И как?

– Поводы для творчества разные. Бывает исповедь, бывает месть, покаяние, сведение счетов. А вы – жалуетесь.

– На что?

– На безлюбье. Вас гонит поиск сочувствия. И чем вам хуже, тем пронзительнее крик.

– Приезжайте ко мне, я вас умоляю…

– Я бы приехала, но я боюсь вас разочаровать. Я некрасивая.

– Не может быть. Вы не можете быть некрасивая. Вы – прекрасны. Приезжайте, прошу вас, или я к вам приеду. Скажите только куда?

– Все это не имеет смысла, – сказала я.

– Почему?

– «Ты царь. Живи один».

– Я все равно тебя найду…

Тут Нинка вырвала у меня трубку и взвыла:

– А-а-а… Так вот ты какой!

Мне стало тошно и стыдно. Я выскочила из комнаты в ванную. Пустила воду. Я не хотела слушать: что Нинка говорит Алексею и что он ей отвечает.

Мне было стыдно. И не только. У меня его отняли, как отнимают стакан воды у человека, мучимого жаждой.

Мне хотелось говорить с ним дальше, и встретиться, и снова говорить, весь день и всю ночь, и утешать его, и отобрать у одиночества. И отпарить утюгом его костюм. Но… все пути отрезаны. Какие откровения могут быть с подсадной уткой.

Прошел месяц.

Я не переставала думать об Алексее. Зачем? Почему? В сущности, в нем не было ничего хорошего, кроме таланта. Бабник, пьяница. Трахнул бедную Нинку и тут же начал кадрить меня, совершенно незнакомую, случайно позвонившую.

Если бы я согласилась приехать, он, безусловно, стал бы ко мне приставать, и не исключено, что я попала бы в поток его случайных связей. Ужас. И тем не менее я продолжала о нем думать. Что-то меня тянуло. Может быть, я хотела объясниться. Сказать, что я не подсадная утка, а глубоко порядочная особь, тонко чувствующая оттенки его талантливой мятежной души.

Что-то говорило мне, что Алексей – парус одинокий в тумане моря голубом, и хотелось стоять на берегу и махать белым платком, чтобы парус не сбился с пути, не утонул.

В один из дней я отправилась в Дом литераторов. Там была интересная культурная программа плюс дешевые и качественные обеды.

Я вошла в ресторан и заказала цыпленка табака под чесночным соусом. Сидела и ждала, оглядывая зал. И вдруг увидела Его. Я узнала его по спине и по затылку. За его столом сидели писатели-деревенщики, плохо одетые и не очень хорошо мытые. Простые, много пьющие мужики, страдающие о судьбах русской деревни. Вся компания о чем-то напряженно спорила и довольно быстро напивалась. Это было понятно по их размашистым жестам. Алексей поворачивал голову, и тогда мне был виден его профиль – агрессивный, мальчишеский.

Ко мне подошла Верка – жена литературного начальника. У нее в ушах, как чешские люстры, висели бриллиантовые серьги. Она подошла ко мне с единственной целью: показать свое богатство.

Такие украшения отвлекают от лица. Я смотрела на то, как качаются Веркины подвески. Она что-то спросила для приличия, я ответила. Она мне мешала, поскольку загораживала Алексея, и я ждала – когда она отойдет. А Верка ждала, когда я прокомментирую ее серьги в ушах.

– Ух ты… – произнесла я.

Этого было достаточно, Верка отошла.

За столом Алексея тем временем произошли большие перемены. Все четверо вскочили на ноги и стали драться. Им было удобнее драться стоя. Трое деревенщиков стучали кулаками по Алексею, норовили попасть ему в лицо и попадали. А Алексей уворачивался и тоже посылал кулаки ловко в цель. Кто-то в зале кричал: «Милицию!», «Безобразие!».

Я не думая подскочила к Алексею и крепко обхватила его двумя руками. Он вырывался. Я ему мешала. Он не видел меня, поскольку я стояла у него за спиной.

– Успокойся, – сказала я ему в затылок. – Кулаками ничего не докажешь. Зло порождает зло. Тебя просто отметелят, и все.

Он вдруг замер.

– Я тебя узнал. Это ты, – проговорил Алексей, не оборачиваясь.

– Да. Это я.

– Я тебя ждал. Я прошу тебя: не исчезай. Мне спокойно, когда ты у меня за спиной.

Алексей резко обернулся. Мы смотрели друг на друга глаза в глаза.

– А ты красивая, – поразился он. – Ты это знаешь?

– Еще бы, – ответила я.

– А зачем ты мне наврала?

– По сценарию…

– Сценарий будет новый…

В зал вбежали два милиционера. Один был в возрасте и жопастый, второй – молодой и стройный. Деревенщики быстро вернулись за стол, демонстрируя свою непричастность. Милиционеры ухватили Алексея за руки и повели из зала.

– Не исчезай! – крикнул Алексей.

Я стояла в растерянности, а потом помчалась следом.

Я достала номерок, и гардеробщик долго разыскивал мое пальто.

Пока я одевалась, пока выскакивала на улицу, Алексея уже затолкали в ментовскую машину, и я увидела, как она тронулась.

Я остановила такси и поехала следом. Ехать пришлось недолго. Отделение милиции находилось за углом. Я стала рассчитываться. Удобных денег не было, шофер долго ковырялся, отыскивая сдачу. Я не стала ждать, выскочила из машины. Алексея нигде не было видно, его уже увели.

В помещении ментовки тоже было пусто. За окошечком сидел белобрысый лейтенант.

– А куда вы дели писателя? – спросила я.

– Мы никого никуда не деваем. Что вы хотите?

– Я свидетель. Алексей не виноват. Он очень талантливый. Таких людей надо беречь. Вы просто не знаете…

– Знаем, и очень хорошо. Его за эту неделю третий раз приводят. И каждый раз он не виноват.

– Он просто не терпит лжи и фальши, – сказала я. – Он протестует. Чистая натура.

– А вы ему кто? Адвокат?

– Я ему всё. Кто у вас главный?

– Степанов.

– Пустите меня к Степанову.

– Он на выезде. Ждите.

Я села и стала ждать.

На каком выезде Степанов? Может быть, у своей любовницы. Сколько мне ждать?

Сколько надо, столько и буду.

Я села на жесткое деревянное кресло и погрузилась в ожидание как в анабиоз. Мало того что он пьяница и бабник, он еще и дебошир. Как будто нет порядочных парней. Но порядочные – как правило, серые и безликие, это так скучно.

Вокруг меня – стены, выкрашенные дешевой зеленой краской, ничтожная мебель… Убогая атмосфера казенщины. Хотелось отсюда вырваться, но я сидела. Ждала.

Чего, спрашивается?

500 евро

Я вышла замуж за москвича и переехала из Ленинграда в Москву. Мне было двадцать два года.

Первое время мы с мужем жили у его родителей в коммуналке. Родители – комсомольцы тридцатых годов, идейные, бескорыстные, а значит, бедные. Грубая прямая бедность глядела изо всех углов. Революция ничего им не дала. Само собой разумелось, что они должны революции, а революция им не должна ничего. И даже говорить о материальных благах считалось неприличным.

Тем не менее нам с мужем надо было как-то строить свою жизнь, покупать кооперативную квартиру, рожать детей – все как положено.

Это были времена застоя. Все делалось по блату. Моя знакомая научила меня доставать хорошие продукты. Надо было спуститься в подвал магазина, подойти к рубщику мяса, заплатить ему деньги в обход кассы, и он отрубал кусок мяса невиданной красоты: свежий, розовый, с маленькой круглой сахарной косточкой, как на натюрмортах голландцев. Бери и рисуй.

А наверху в мясном отделе стояла очередь, и им оставались заветренные кости.

Я принесла мясо домой. Свекровь спросила:

– Где ты его взяла?

– В соседнем магазине. В подвале. Хотите я вас научу?

– Не надо, – строго отказала свекровь. – Я не за тем создавала свою страну, чтобы разворовывать ее по подвалам.

– Другие разворуют.

– Пусть. А я встану в очередь, как положено.

– И вам достанутся кости.

– Пусть.

Она не хотела предавать свои идеалы. Для нее двойной стандарт был невыносим.

Тогда я думала, что она просто зашоренная дура, идеалистка. А сейчас я понимаю: ее жизнь, вернее их жизнь, была чище, чем моя и таких как я. Они (комсомольцы тридцатых годов) ели плохое мясо, но спали на чистых простынях, выражаясь фигурально. Их дурили, а они верили.

Мне удалось вступить в кооператив художников. Помог председатель кооператива Медведкин. Ему понравились мои двадцать два года, и он закрыл глаза на то, что мы не художники. Я – учительница музыки. Муж Дима – инженер в конструкторском бюро.

Я помню, что у этого Медведкина в семье произошло несчастье: единственная дочь попала под грузовик, погибла. Он и его жена решили поменять место жительства, потому что в старой квартире им все напоминало о дочери. Медведкин стал председателем кооператива, хотя он тоже не был художником. А может, и был.

Короче, мы въехали в прекрасный кирпичный дом, семнадцать минут от Кремля на автобусе. Центр.

Мой муж вытащил на жеребьевке седьмой этаж. На этаже собралась сплошная молодежь. Все ходили друг к другу в гости, двери не закрывались.

Что такое молодость? Бездна энергии, легкое тело. Мы поглощали жизнь горстями, и казалось, что за поворотом нас ждет новое, неизведанное счастье. Любовь, например, или слава, или мешок с деньгами. Или то, и другое, и третье одновременно.

Моей соседкой справа была незамужняя тридцатисемилетняя Людка. Людка работала редактором художественного журнала, имела к художникам опосредованное отношение. Она казалась мне безнадежно старой, но все-таки привлекательной. У нее были большие серо-зеленые очи с коричневым сектором в правом глазу. Такое я видела только у кошек: коричневая вставка на светлом фоне райка. Считается, что такое вкрапление – примета счастливого человека. Бог метит. Но в случае с Людкой что-то перепуталось. Она постоянно притягивала к себе несчастья. Если ангина, то обязательно с осложнениями. Если пропадал свет – значит, короткое замыкание в Людкиной проводке. Она постоянно теряла деньги, забывала рукописи в метро, ее обманывали и обсчитывали. И несправедливо придирались на работе.

Людка ныла, и было из-за чего. Я ей сочувствовала, но предпочитала держаться подальше. Боялась заразиться ее невезучестью.

Соседка слева – Ланочка. Полное имя – Светлана. Ланочка была замужем за художником Мишей Королевым.

Миша – красавец. Людка впервые увидела его на собрании пайщиков кооператива. Миша пришел один. Он тогда еще не был женат на Ланочке. Людку опалила надежда: вот он, ее счастье. И живет тут же, не надо даже лифт вызывать. Пять шагов от двери до двери. Но… Когда дом был построен, Миша въехал в свою квартиру с Ланочкой.

Людка мысленно сравнила себя с соперницей. Да что там сравнивать… Людка – секси, а Ланочка – ворона, носатая и черная. Где были его глаза?

Однако выбор сделан. Миша не испытывал никаких сомнений, поскольку он не знал о Людкиных притязаниях. А Ланочку он любил всей душой и всем телом. Ему она была красива. Почти совершенна.

Ланочка была другая, чем я.

Ланочка росла в дружной семье, ее обожали родители, потом обожал Миша. Она всегда существовала в любви, поэтому ее становление и развитие было гармоничным. Любовь и достаток – вот что формирует счастливого человека. А ненависть и нищета формируют уголовника. Когда приходится выживать, психика деформируется, вырастают когти и клыки.

Ланочка оставалась нежной женщиной. Сначала о ней заботился высокопоставленный отец, потом обеспеченный муж. От нее требовалось одно: любить. А это самое простое. Люби себе своего мужа. Своего, не чужого. За него не надо биться. Он – рядом, стоит только руку протянуть.

Я тоже любила мужа, но мне плюс к тому приходилось работать, зарабатывать.

В те времена я работала в музыкальной школе. У меня было по десять учеников в день, и я так уставала, что выла в прямом смысле слова. Бежала с работы домой и выла. На меня оглядывались.

Прибегая домой, произносила одно слово: «Жрать». Муж садился на стул, как зритель в партере, и смотрел, как я поглощаю еду. Вдохновенно, жадно и страстно. Это был театр.

Я не любила свою работу, поэтому моя жизнь была безрадостной и даже мучительной, несмотря на молодость, здоровье и внешнюю привлекательность. Когда ты восемь часов в день (рабочее время) отдаешь черту, какое может быть счастье?