Kitabı oxu: «Тени за стеклом»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редакторы: Екатерина Звонцова, Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Мария Москвина, Наталия Шевченко

Иллюстрация на обложке: Annie Sebbfolk

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Виктория Войцек, 2025

Иллюстрация на обложке © Annie Sebbfolk, 2025

ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

вот и хорошо, вот и баиньки,

страшно безымянному заиньке

под глазастыми заборами в удушливых потемках

своего замысловатого, сырого нутра

© Егор Летов

Пролог

Город засыпает.

Просыпаются чудовища.

Сползаются под окна, шипят, скалятся. Мерцающие взгляды лезвиями рассекают густую ночь – и та опадает к когтистым лапам черными подгнившими лепестками.

Внутренний дворик, окруженный прямыми спинами домов, с наступлением темноты превращается в арену, где нет правил.

Кроме одного.

Убей или будь убитым.

Димка смотрит сверху вниз, сжимая одной рукой половину ножниц – почти с него размером – и упирая острие в красивый, еще свежий после недавнего ремонта пол. За такое мама бы не ругалась – она бы просто раздавила грузом вины и громким молчанием. Ведь Димка не только портит гладкий, будто бы сделанный из дерева настил, но и ребячится, опрометчиво играя с опасными вещами, – хотя в его почти-шестнадцать вроде как не положено. Выученная хорошесть бежит по венам с кровью, от нее никуда не деться днем. Когда ты – примерный ученик, старший сын и заботливый брат-полунянька.

Наверное, поэтому Димка каждую тревожную полночь превращается в тыкву. Ладно, не в полночь, скорее ближе к трем, и не в тыкву, а в героя. И защищает свой город, обманчиво крохотный, от вторжения тех, кого, как оказалось, не напрасно боятся дети.

Вылетев во тьму вопреки всем законам физики, он замахивается грозным оружием и слышит за спиной отчетливое «чпок» – с таким звуком раскрывается красивый детский зонтик, розовый, с котятами. А значит, маленькая принцесса рядом, парит чуть позади, одной рукой придерживая корону – ну куда же принцесса без нее?

Фонари, окружающие площадку, опасно перемигиваются, то одновременно затухая, то вновь ярко вспыхивая. Пары секунд хватит, чтобы одного слишком удачливого героя поймали за щиколотку и впечатали в серое зерно асфальта. Чье-то покрытое зеленой слизью щупальце щелкает слева, в опасной близости, свивается тугими кольцами. Димка видит, откуда оно тянется: кракен цвета маминых румян сидит под сдавливающей его «паутинкой», пучит зеленые глаза с вертикальными зрачками. Похожие на переваренные сосиски щупальца тянутся вверх – не к Димке, а к маленькой принцессе, парящей над ним в раскрывшемся колокольчике платья и забавных кружевных панталонах.

Замахнувшись полуножницами, Димка уходит в штопор, отсекает одно щупальце, затем второе. Они разлетаются к краям площадки, не переставая извиваться. Приземлившись, он припадает на одно колено, поправляет очки костяшкой указательного пальца – не разбить бы. Взрослым плевать на ночные геройства, не приносящие ни славы, ни денег. Геройства, о которых они даже не догадываются. А вот за очки можно и получить – не подзатыльник, но неподъемный немой укор. Чувство несправедливости все сильнее клокочет где-то между ребер, Димка проворачивает невидимый ключ, открывает иллюзорную клетку – и выпускает его наружу.

Он несется к кракену, разрубая на бегу новые и новые щупальца, и стискивает зубы. Раз. Позади приземляется принцесса, шаркают крохотные босоножки – наполненный ветром зонт тянет ее вперед, не давая остановиться. Два. Димка ныряет под щупальце, спружинив, перескакивает через него, заставляет скрутиться узлом – и гордо усмехается, представив, как кинематографично, должно быть, смотрится со стороны. Три. Невидимые зрители беззвучно аплодируют, не жалея ладоней.

У Димки впереди – душная обыденность, в которой он – совершенно не герой. Такие чаще становятся сайдкиками¹ с забавной неброской внешностью, без особых перспектив и способностей. Но здесь и сейчас, под недовольный писк принцессы, он сражает чудовищ, сверкая в свете фонарей пока еще отвратительно белыми кроссовками.

Если бы какой-нибудь несуществующий наглый репортер однажды спросил: «За что вы сражаетесь?», Димка бы, слукавив, ответил: «За спокойствие горожан». Лишь про себя признался бы: «Мне нравится убивать чудовищ». Без оправдания: «Разве убивать, защищая кого-то – целый город! – так уж плохо?» Себя Димка предпочитает не обманывать, опасаясь однажды просто запутаться, как котенок в пряже, и не выбраться без посторонней помощи. Ну а кому приятно сматывать обратно в клубок чужую ложь?

Димка не кричит, не рычит – бьется молча, пока внутри взрываются петардами эмоции. И когда верные полуножницы вспарывают розоватую плоть почти беззвучно, Димка ловит на своем лице улыбку, которую, к счастью, не замечает принцесса. Иначе расстроилась бы, стукнула бы кулачком, воззвав к совести простым: «Тебе так приятно кого-то обижать?» Уничтожать чудовищ почему-то благородно, а вот получать от этого удовольствие – уже жестоко. Грань тоньше волоска, и не умеющий танцевать Димка неловко отплясывает на ней, пока та не сотрется полностью.

Вой кракена удивительно похож на человеческий голос, и в ответ сердце безумно стучит, подпрыгивая до самого горла. Димка пинает очередное щупальце, не пытающееся его сбросить, скорее болезненно дергающееся, извивающееся дождевым червем, – и опускает полуножницы. По рукам стекает голубая, в ночи кажущаяся скорее черной, кровь. Кракен не в силах выбраться, железная «паутинка» крепко удерживает его – лишь вращаются бешено два изумрудных глаза.

– Дима! – кричит принцесса, а затем начинает бормотать, мурлыкать как котенок.

Димка понимает, взбирается выше парой ловких прыжков. Железные перекладины, на которых он стоял только что, сминает очередное мощное щупальце.

Принцесса не вмешивается. Как и положено принцессе. Но внимательно следит за миром своими огромными глазищами. Она – по уши в приключениях, которые затем сможет зарисовать цветными карандашами в новом, пока еще совсем пустом альбоме.

– Спасибо, – хрипло отвечает Димка, рывком вытаскивает полуножницы и соскакивает вниз.

Свободной рукой он бесцеремонно хватает принцессу за шкирку – и под недовольный писк ставит на лавочку. Оставшиеся щупальца то ползут к нему, стремясь ухватить за ноги, то пытаются заткнуть кровоточащий синим надрез. Кракен не один, не один – Димка видит сгустившиеся под деревьями глазастые тени, – но он, пусть и запертый, определенно распугал остальных. Как задиристый школьный верзила.

Получив от принцессы поглаживание по руке, Димка ловит теплую ладошку и, на мгновение задержав ее в своих холодных пальцах, бросается к умирающей твари. Полуножницы рассекают ночь, ловя лезвием истаивающий фонарный свет. Любопытная луна глядит со своего облачного пьедестала, как последним точным ударом герой с отпечатавшейся на лице улыбкой убивает чудовище. Ее Димка, приминая окровавленной кроссовкой обмякшее тело кракена, пытается стереть тыльной стороной ладони.

Обернувшись к ожившим теням, Димка говорит самое банальное из возможного: «Ночь будет длинной» – и кладет полуножницы на плечо. Говорит – и тут же хлопает себя ладонью по лицу. Но чудовища не слышат, а если слышат, то не понимают. А принцесса слишком занята тем, чтобы платье сидело красиво. И чтобы из-под него не выглядывали кремовые панталоны с бантами. И все равно лицо пылает, обожженное стыдом. А Димка ловко спрыгивает с «паутинки», подняв в воздух ленивое облачко пыли. Он идет, а за ним тянется синяя цепочка следов, которую уже скоро смоет белесое утро.

Часы неумолимо бегут к рассвету, оставляя все меньше времени для геройств. Димка никак не привыкнет к тому, какой удивительно короткой в такие моменты становится ночь: он просто проваливается в нее, такую невозможную, жертвуя сном и рискуя жизнью. Он не задумывается, а можно ли отказаться, поэтому выжимает из ночи все, прежде чем вновь станет обычным собой, с уроками, одноклассниками и домашними заботами. В мире, где никто не знает, что творится с наступлением темноты.

– Дима! – зовет принцесса. Она уже разобралась с платьем и теперь указывает зонтиком на ближнюю тень, расползающуюся на несколько фигур.

Димка до сих пор удивляется, как во все это угодила она, такая хрупкая, точно хрустальный колокольчик. И как чудовища не добрались до нее, не схватили за пятку, не утащили в пыльное – хотя какая там пыль: Димка старательно наводит в комнате чистоту – подкроватье. Принцессино любопытство безмерно, она практически не боится – возможно, потому, что рядом всегда Димка. Герой с совсем не героической близорукостью, который без очков едва ли отличил бы монстра от дерева. Или от пакета. Или от енота.

И когда Димка выходит вперед, раскручивая полуножницы, принцесса лишь поддерживающе пищит. Она не хлопает в ладоши – громкие звуки заставляют ее закрывать глаза и вздрагивать, – зато внимательно смотрит. И неуклюже убегает от опасности со всей серьезностью, на какую только способна маленькая принцесса, удерживающая под мышкой зонт. Она искренне считает, что помогает уже тем, что не мешает.

Вот бы избавиться еще хоть от одной хищной тени, пока не наступит рассвет. Ведь чудовища не бесконечны. Однажды он очистит город и со спокойной душой отправится отдыхать, высыпаться, будет не только близоруко щуриться в ночь, но и гордо смотреть в светлое будущее. Ведь именно этого от него ждут в негеройском настоящем.

Димка отталкивается от земли и мчится вперед, замахиваясь оружием.

И время замирает.

Глава 1
Двое не спят

Пол липкий от сока. И к нему пристают носки. Они шерстяные, длинные такие, потому что Димка всегда снимает их, схватив у большого пальца и с силой потянув на себя. Он уже вырос из того возраста, когда можно безнаказанно делать глупости. Он делает их наказанно и ничуточки этого не стыдится.

Вот и сейчас он сидит за столом напротив заспанного папы, ремешок часов которого прикусывает густые темные волосы на руке, громко швыркает чаем и хрустит сушками. Даже когда мама, безупречная утренняя мама, приподняв одну бровь, бросает тихое, шипящее: «Прекрати». Будто за столом есть кто-то еще.

Завтракать всей семьей – это как пить шампанское под куранты или задувать свечи в день рождения. Тоже традиция, но более регулярная и менее приятная. Потому что родители молчат, переговариваясь одними взглядами, пока Димка с Таськой, его младшей сестренкой со смешной стрижкой-шапочкой, почти синхронно зевают, заталкивая в себя еду, которую, если верить папе, мама готовила с любовью.

Сегодня у маминой любви снова села батарейка: чай холодный, каша дрожит на тарелке желеобразным островом, а ягоды, обычно красиво выложенные, разбросаны, будто кто-то стряхнул их прямо с куста. «Совсем не фотогеничный завтрак», – сказал папа, только войдя на кухню, но его тут же уничтожили молчанием. Мама умеет молчать так, что все внутри болезненно скручивается.

Впрочем, из хаоса яблочных долек Тася собрала цветок, объела вокруг него кашу и теперь клюет носом над тарелкой, почти заваливаясь в нее.

– Опять спит за столом, – недовольно шипит мама. А Димка хрустит баранкой.

– Наташа, да хватит тебе. Она же малая совсем. Небось просто до ночи бесилась. Таська, прием! – Папа легонько стучит указательным пальцем Таське по плечу, и та тихонечко пищит.

Через окно в кухню протискивается белесое утро, пытаясь заполнить собой все. Сегодня оно раздражающе навязчивое: вместо того чтобы мягко лежать на гладком боку чайника или плясать на тарелках, с беспощадностью боксера бьет в глаза. Димка щурится, глядя на уродский белый тюль через ресницы. Снова хрустит баранкой, за что получает такое ожидаемое:

– Хватит. – Голос звучит громче, резче.

Батарейка мамы почти на нуле. Димкино терпение тоже.

Он как раз заскочил в тот возраст, когда замечания взрослых не нужны. Вот только сами взрослые этого почему-то не понимают. Они считают себя старше, умнее, хвастаются невидимыми шишками, в которые нужно безоговорочно верить, но при этом забывают, что сами когда-то были маленькими. Димка видел мамины детские фотографии, на которых она с огромными бантами, будто сделанными из того самого тюля, в белом платье с юбкой-колоколом. Хотя уже тогда мама выглядела серьезной и, можно было поспорить, умела скручивать внутренности взглядом. Она наверняка справлялась со своим «сложным возрастом» лучше того же Димки. И была уж точно более стойкой, чем Таська.

– Таисия Андревна, – зовет папа, и Таська, все так же пища, пытается обвить его руку и повиснуть на ней. То ли котенок, то ли маленькая мартышка.

– Опять до вечера проспит, а ночью – хрен уложишь. – Мама говорит «хрен» так тихо, будто боится заразить очередным ругательством. По ее мнению, дети редко фильтруют услышанное, фильтры-то у них отрастают годам к восемнадцати, не раньше.

Сложным возрастом она называет переходный – когда ты уже не ребенок, но еще не полноценный взрослый. Димка с этим в корне не согласен: все-таки первая любовь не сможет тебя убить, а родители и так уже достаточно тебя не понимают. Поэтому он и сомневается: ну неужели его чем-то удивит привычный мир? Что нового в нем появится, кроме ЕГЭ и девчонок, успевших вырасти во всяких местах?

– Мы разве тебе чем-то мешаем? – огрызается Димка, понимая: к нему претензии – только за раздражающий хруст баранки. И за носки, которыми он снова прилип к полу и которые теперь медленно отлепляет.

– Что это такое? – Намеренно не обратив внимания на вопрос, мама заглядывает под стол, смотрит на липкий глянец под разлохматившимися носками.

– Сок, – догадывается папа. Видимо, по цвету. – Полагаю, персиковый. Из чашки-непроливайки.

– Из чашки-вполне-себе-проливайки-если-очень-постараться, – ехидничает Димка, а папа хохочет, даже не пряча смех за кашлем.

– Да вы издеваетесь надо мной, что ли? Дим, почему нельзя было сразу вытереть лужу?

Батарейка на нуле. Мама в гневе. И чтобы заглушить ее громовой голос, требуется десять сушек одновременно. Она обещает посадить – не то на таблетки, не то на цепь. Обещает лишить – то ли телевизора, то ли права голоса. Слова вылетают из ее рта недовольными пчелами. И, как и полагается пчелам, ужалив, они падают к Димкиным ногам свернувшимися трупиками. Эту правду, про пчел, когда-то рассказал папа, а помогает она до сих пор. Мамины слова жалят и умирают. Димке больно, но он, в отличие от них, хотя бы жив.

– Так мы разве чем-то мешаем? – повторяет Димка, когда пчел у ног становится уж слишком много. Они засохнут и будут хрустеть под домашними тапочками, напоминая о мамином недовольном лице.

– Подумайте, какой умный нашелся. – Мама отправляет в полет еще одну пчелу, но уже ленивую. Маме вечно недостает самого опасного – аргументов, поэтому она берет только взрослостью. И правом требовать что угодно в обмен на компьютер, телефон и вечернюю прогулку. – Ну хорошо, Дмитрий, – полное имя подчеркивает жирной красной линией серьезность разговора, – сегодня за Таськой присматриваешь ты. Так что после школы чтобы был дома. Как же я от вас устала. У всех дети как дети…

Вот только что-то Димка не видел этих «детей как детей». Ни в школе, ни на площадке. Танька, например, вся увешана серьгами и тройками. После каждого родительского собрания мама обещает убить ее, но на следующий день Танька непременно воскресает и снова идет в школу. Вовку за каждую четверку колотит отец, обладающий даром не оставлять синяков. А может, Вовка просто врет – за привилегии. Его жалеют учителя, а девчонки, те самые, которые по натуре спасатели, прыгают рядом, желая вытащить его из пучины. Машку тошнит от столовской еды, но она до сих пор считает, будто никто об этом не знает, – а ее осиный улей считает РПП² веянием моды, способом следить за фигурой, попросту уничтожая ее: а что, нет фигуры – не за чем следить. А Илья курит и жует хвою, отчего пахнет бабкиной деревенской печкой.

Но мама в упор не замечает их, вспоминая лишь отличников – и непременно тех, кто не перечит родителям. Димка стоит среди них одной ногой. Стать «училкиным любимчиком» мешает единственная четверка по немецкому. Но Димка наслаждается этим несовершенством, не желая получить клеймо, даже шуточное, от друзей.

Иногда, чтобы с кем-то подружиться, нужно быть хоть немного, но сломанным: таких детей вечно сгребают в одну кучу. Вместе им легче противостоять целым и тем, кто себя целыми считает. Димка растет в семье, которую с уважением называют полной. Мама любит папу, папа любит маму, и полюбили они друг друга так, что на свет сперва появился сам Димка, а потом, спустя десять лет, Таська. Родители хорошо зарабатывают, поэтому дырявая одежда мгновенно сменяется новой, а карман Димки оттягивает какая-то свежая модель телефона. Димка учится почти на отлично и даже по физкультуре не отстает, сложен вроде неплохо, умеет держать удар. И только пара незначительных трещинок все это перечеркивает в глазах тех самых целых одноклассников. Очки и непростые отношения с буквой «р», которым не помог даже логопед.

Димку это не огорчает. За него будто сделали выбор – учителя и одноклассники, – к какой компании он примкнет, быстренько разделив класс на своих и чужих. И чужих Димка, как и полагается, не любит. У жизни вообще до ужаса простые правила, хотя в каждом по десятку исключений.

Не бери того, что тебе не принадлежит. Только если человек не козел. Тогда не страшно.

Хочешь найти хорошую работу – хорошо учись. Но когда у твоих родителей до горчицы бабла, можно забыть о красных цифрах в дневнике, тебе и так открыты все дороги.

Ты ребенок ровно до шестнадцати лет. А после шестнадцати – лишь наполовину взрослый.

С шестнадцати лет ты можешь работать. Можешь даже получить срок. Тебе открыт весь тот спектр развлечений, который и взрослым не очень-то нужен.

Через пару недель Димке тоже шестнадцать. И, раскусывая очередную сушку – будто ломая кому-то позвоночник зубами, – он отматывает время назад, внимательно отсматривая, точно кинопленку, прожитые годы и пытаясь прикинуть, что дальше. От мыслей тревожно – до холодных ног и потных ладоней. Больше всего – за Таську, ведь если он наполовину вырастет, она останется совсем одна в жестоком мире детей, с которым совсем не ладит.

– Хорошо, мам, – отвечает Димка. Мама сдержанно улыбается, явно радуясь, насколько может, своей маленькой победе. Димка и так присматривает за Таськой почти ежедневно. Но маме подчас важно, чтобы он добровольно отдавал ей свою свободу. Наверное, так, по ее мнению, и ведут себя те самые выдуманные «дети как дети».

Утащив у зазевавшейся Таськи яблочную дольку, папа выскальзывает из-за стола и целует маму в макушку. Он позавтракал одним черным кофе, который отчетливо пах палеными волосами, но ему пора в офис – так он говорит. Хотя, когда Димка выходит из дома – на полчаса позже – и тащится с тяжелым рюкзаком в школу, он порой видит папину машину. Но, как и полагается хорошему сыну, молчит. Молчит он и о маминых клиентах, которым она порой жалуется на ничем – кроме денег, конечно, – не помогающего мужа. Димка слышит это опасное жужжание, когда заглядывает в ее студию после уроков. Идеальность семьи давит на его плечи. Но так уж устроены взрослые: им иногда нужно выносить сор, чтобы дома становилось почище.

– И никаких мультиков, – строго говорит мама, в который раз напоминая, кто дома устанавливает правила. – Можете погулять вместе, но только чтобы со двора – никуда. А потом…

– Потом буквы попишем, – перехватывает нить разговора Димка и тянет на себя, по привычке. Маме иногда нравится эта игра: так Димка кажется ей старше, ответственнее. Потому что действий – учебы, заботы о сестре, помощи в уборке – почему-то не всегда хватает. – И почитаем, – добавляет Димка, ощущая в кулаке крепко зажатую нить.

– Не хочу читать, – хнычет Таська, но скорее из-за того, что не выспалась.

Ей нравятся книги, особенно те, в которых есть принцессы. Таська и сама мечтает быть такой – красивой, скучающей и в длинном платье. Правда, пока ее наряды – по-детски короткие, а под ними – бессменные колготки. Но стоит отдать маме должное: они всегда необычные, с медвежьими рожицами, ромбиками или цветочными узорами. Впрочем, Таське они все равно не по душе. И даже Димкины истории о том, как он в детстве тоже носил такие – разве что попроще – утешают ее лишь на пару секунд.

В коридоре суетится папа, спешно надевает ботинки. Димка может даже не видеть этого, он прекрасно слышит, как начищенная до блеска обувь тихонько стукается каблуками о пол; как папа, ругаясь, одной рукой пытается снять лопатку с крючка, роль которого играет обыкновенный гвоздь; как в очередной раз проходится по носам щеткой. А затем, посмотревшись в зеркало – перед каждым выходом папа обязан удостовериться, что все в порядке, – он бросает в изогнувшийся буквой «г» коридор:

– Пошел. Всем хорошего дня!

– И тебе! – нестройным хором отзываются Димка и мама. Таська же невнятно мурлычет под нос то ли напутствия, то ли песенку.

Нет для Димки ничего неприятнее утра, которое хочет казаться обычным. Когда все делают вид, будто отвратительно холодный завтрак не похож на клейстер, когда мама старательно прячет обиду на своих неправильных детей, когда папа, проделав свои ритуалы, торопится уйти. А Димка смотрит на плавающий в чае лимон и очень хочет надеть удобную толстовку с капюшоном, разрушив хрупкую иллюзию нормальности.

Но, в очередной раз прилипнув к тому, что когда-то было соком, он заталкивает в себя остатки завтрака – старается не расстраивать маму сверх меры, – встает и идет в свою-Тасину комнату, где в шкафу дожидается идеально выглаженный строгий черный костюм.

* * *

Дети будут всегда.

И монстры будут всегда.

Наверное, криком «Мам, у меня в шкафу чудовище!» уже никого не удивить. Кроме того самого чудовища, которое, вопреки ожиданиям, заметили.

Это непреложная истина, но о ней почему-то молчат. Она приходит сама, как утренний туман, и селится на задворках сознания. О ней в какой-то момент можно даже забыть – за ненадобностью, ведь места в голове мало и оно забито всякой более нужной ерундой. Вроде счетов за квартиру, дедлайнов, на которые вечно жалуется папа, или напоминаний о походах по врачам.

Димка забыть не может. Как тут забудешь, почему на самом деле Таська не спит ночами? И эта правда спокойно соседствует с мыслями о том, что сегодня днем на него в очередной раз нападет чертов немецкий – монстр куда менее опасный. Ведь учитель просто поставит не пятерку, разочарованно посмотрит – будто Димка боится разочарованных взглядов – и переключится на другую жертву, нервно трясущую ладошкой над головами одноклассников. Димка, может, и не знает немецкий в совершенстве. Но он знает слово «scheiße»³. И ему вполне хватает. А еще это веселит Тоху, который считает иностранные ругательства чуть ли не жизненно необходимыми.

Перед уроком Димка грызет ручку. Их приходится менять часто, не может же он, с его идеально начищенными ботинками и дорогими очками, ходить в школу с этим волнистым недоразумением? По крайней мере так считает мама. Отделаться от привычки Димка не может. И даже аргумент «Зато хоть не курю» на маму не производит никакого впечатления. Поэтому все остается на своих местах: Димка грызет ручки, а мама, смирившись, покупает новые.

В голове – околосказочные картинки, вдохновленные сражениями, но слишком дурацкие для его возраста. Но Димке не стыдно, он давно уяснил: если что-то касается твоей жизни и удобства, этого не нужно стыдиться. Впрочем, вываливать это на неподготовленных близких тоже не стоит. Они могут не понять. Они могут навязать стыд. Димка любит ветряные мельницы, а вот сражаться с ними не желает. Ему еще нужны силы. И уж точно не для такой ерунды.

– А кому это скоро шестнадцать? – спрашивает стоящая позади девочка с цветочным именем Роза, которая больше всего на свете ненавидит его полную версию.

– А кто это тут как дурочка разговаривает, а, Розабелла? – вместо Димки откликается Тоха с задней парты, ложится на нее и, судя по возмущенному возгласу, как всегда тычет Розу ручкой.

В ответ Роза тут же обнимает Димку и прижимается к его уху невыросшей грудью в поролоновом лифчике. Ему тоже теперь хочется ткнуть ее ручкой – прямо в ребра, – но он держит себя в руках. И грызет-грызет-грызет колпачок, сжимает в кулаке, не задумываясь о том, что может испачкать чернилами кипенно-белую рубашку.

Роза – тоже сломанная. У нее серые инопланетянские глаза, светлая коса толщиной с кулак – девчонкам на зависть. И заячья губа. А это не просто ярлык уродки, это клеймо. И в комплекте – множество тупых шуток о том, что «у тебя че башка треснула, когда тебя в детстве уронили?».

Конечно, любящие родители постарались сделать все, чтобы Роза в школе не чувствовала себя чем-то вроде черного пятна в нетронутой белой тетради. Но даже шрама, тянущегося от верхней губы до носа, детям хватило – и они начертили вокруг себя невидимый круг, за пределы которого выдворили Розу. Впрочем, она не осталась одна. «Четырехглазый картавый» Димка, заметив, как она в очередной раз скулит в красивый кружевной платок, без спроса взял ее под локоть и привел к еще диковатому Тохе. И стал про себя звать их маленькую компанию красиво и просто – сломанными.

– Заткнись, Антон Штопаный, – шикает на него Роза. Так она даже симпатичная – когда не строит из себя взрослую, а просто дурачится.

– Не видишь, что ли, Димас опять в себя ушел. Положить ему на твои заигрывания, хоть на парте разложись, – усмехается в ответ Тоха.

– Разлягся, – тут же поправляет Роза, даже не думая расплетать узел из своих рук на Димкиной шее.

– Окно открой, душновато стало. – На этом остроты у Тохи заканчиваются, хотя в них он преуспел как никто.

В отличие от Розы и Димки, трещинок, с ходу бросающихся в глаза, у него нет. Но родители наградили Тоху кое-чем другим. Пожелтевшими рубашками, старыми отцовскими ботинками, котлетами в термосе. В довесок к этому у Тохи есть кое-что еще, не подаренное мамой и папой, но приобретенное. Церберский характер, оберегающий бедность от нападок. Хотя одноклассники зовут Тоху далеко не Цербером, а попроще – Псиной.

Но, как в стихотворении Маршака про багаж, собака подросла: Тоха вытянулся, сменил детскую округлость на привлекательную для девчонок подростковую угловатость, обзавелся улыбкой, от которой даже привыкшая к нему Роза иногда краснеет. Одноклассницы все еще кричат ему в спину оскорбления, но куда менее уверенно. У Тохи все еще котлеты в термосе, желтоватые рубашки, папины ботинки. Хотя он подрабатывает. Хотя может позволить себе что получше. Но, как говорит сам Тоха, на мангале вертел он статусность. И это звучит взросло.

– Опять Таська не спит? – интересуется Тоха, и ручка врезается теперь уже под не защищенную Розой лопатку Димки.

– Угу.

Тоха знает полуправду. Ту часть истории, в которой все обычно. А туманная истина клубится на задворках сознания.

– А ты не пробовал, там, сказку ей почитать? Или побеситься перед сном?

Раньше Тоха, единственный ребенок в семье, не придерживающейся заечно-лужаечной традиции, высказывался резче. Димка был его другом, Таська – лишь мешающим капризным недоразумением. Поэтому Цербер рвался наружу, чувствуя угрозу, пытался защитить того, кто об этом не просил, и очевидно ждал благодарности. Но вместо благодарности дело стремительно катилось к драке.

И в какой-то из дней благополучно докатилось.

Роза плакала, Роза кричала, Роза мяла свою короткую юбку, обещая позвать как минимум учителей. Конечно же, никого бы она не позвала, но Димка тогда боялся не этого. Он знал: если хоть раз ударит Тоху, то не остановится, пока не сломает ему что-нибудь. Поэтому он просто ждал. Таську следовало оберегать от настоящей опасности, а не от туповатого друга, который пытался «как лучше».

Тоха ударил первым. Вернее, Тоха просто ударил, а Димка так и стоял, сжав кулаки, будто по-страшному затупил. А ведь это он предложил побеседовать за школой, он первым скинул портфель в недавно раскатанный рулон зеленой травы. От влетевшего в живот кулака почти не было больно, но Димка все равно осел на бордюр. И услышал над головой почти испуганное «Ты че?». Тоха не собирался добивать ногами. Он вообще будто перестал понимать, что происходит. И, стараясь не выглядеть совсем уж по-идиотски, Димка в тот момент выдал что-то вроде:

– Я не брошу сестру одну. Но и друга терять я тоже не хочу.

– А ты у нас типа философ? – хохотнул Тоха, усаживаясь рядом.

И вместо честного «Нет, я бы просто взял вон ту палку и хреначил бы тебя по башке, пока что-то из этого – башка или палка – не сломалось бы» Димка ответил короткое:

– Типа того.

Вскоре Тоха – да и Роза тоже – сам познакомился с Таськой, робкой, но любопытной маленькой принцессой. Она напоила гостей понарошечным чаем из пластиковой посуды и утащила из холодильника вполне настоящие эклеры, за что получила нагоняй от мамы, специально отложившей шоколадные, свои любимые. А вот папа гостеприимной хозяйкой гордился. Возможно, потому что это были не его эклеры.

– Сегодня на площадку с ней пойдем. Буду ее раскручивать на качелях, пока не стошнит. – Димка пытается выглядеть бодрым, пусть и знает наперед: не сработает. И уж скорее стошнит его от постоянно мельтешащего Таськиного платья.

– Мне в детстве книжки помогали. Взрослые. Вроде Достоевского, – вклинивается Роза, прижав палец к губам. Она отступает, наконец дав Димке немного свободы. – Если мама хотела, чтобы я уснула, она брала русскую классику – и меня мигом вырубало.

– До сих пор вырубает, – усмехается Тоха, и Роза тут же лягает его парту. Та недовольно дребезжит, а вместе с ней подпрыгивают Тохины ручки и карандаши.

– И Достоевского попробую. – Будто это еда какая-то модная. Но не решающая проблемы.

Бессонница случалась и раньше – с тех пор как Таська начала ходить и совсем немного разговаривать. Причинами она щедро делилась с родителями, которые списывали все на ее богатую фантазию. А потом Таська потянулась к Димке, как к последнему защитнику, залепетала огрызками слов, пытаясь объяснить хоть что-то. Так Димка понял, что его мир был из мутного стекла. За которым пряталось то, чего он видеть определенно не хотел, но теперь уже не мог не замечать.

– Так что насчет праздника? – Роза возвращает его в реальность, плюхаясь на соседний пустующий стул. – Еще не думал?

– Да не до этого как-то, – вздыхает Димка абсолютно честно и вновь грызет уже изрядно потрепанную горькую попку ручки. – К тому же что тут праздновать?

Головой он понимает: если верить взрослым, у него скоро будет больше свободы, больше возможностей, больше – всего. Но как тут радоваться, когда все мысли заполнены желанием спать, Таськой и немецким?

– Ну тогда мы с Антоном что-нибудь придумаем. – От имени Тоша Тоха ее отучил быстро. Потому что Тоша – это тот, кого тошнит, не иначе. Звучит даже похуже Псины. Но Роза нашла не менее раздражающий аналог.

Ее слова не утешают. Под «чем-нибудь» может скрываться что угодно, вплоть до посиделок в подъезде с дешевым пивом. Хотя Димка не настолько плохого мнения о друзьях. Роза скорее предпочтет удивить кулинарными талантами, а Тоха по случаю еще-немного-и-шестнадцатилетия подарит на кровно заработанные что-то до одури символичное, что Димка будет хранить до конца школы точно: он еще не думал о том, как долго продлится их дружба. Он пока вообще предпочитает не смотреть так далеко вперед. Он чувствует себя страусом, который прячет голову в сырой цемент. Еще немного – и цемент засохнет, а Димка или не сможет спрятаться в очередной раз, или наоборот – застрянет. И непонятно, что хуже. С одной стороны, пройдет бессонница и станет на головную боль меньше – не слишком ли серьезно для Димкиного возраста? С другой – появятся новые проблемы, обыденные, приковывающие человека кандалами к реальному миру и постоянно напоминающие о себе. А Таська… кто будет защищать Таську?

Димка частенько задается вопросом: с чего он вообще решил, что шестнадцатилетие гильотиной отсечет его от детства? И не находит ответа. Будто это еще одна непреложная истина, которую никто не обязан ему объяснять. Димка просто ощущает ее. Он ожидает от взросления не того же, чего окружающие: про это он вдоволь начитался в поучительных подростковых книгах, написанных кастрированным языком, из-за чего предложения выглядят так, будто никого не желают обидеть. И больше не хочет заглядывать в них. Даже подаренную он благополучно отнес в библиотеку, чтобы разделить страдания со случайным мальчишкой, который вдруг захочет взять ее домой.

И если за эту пару недель появится кто-то, хотя бы отдаленно разбирающийся в проблемах взросления, – появится из-за границ стеклянного мира, – Димка сгребет в охапку все скопившиеся в голове «почему» и вывалит их, надеясь получить ответ. Пусть даже лишь один.

* * *

Посмотрев на ночь фильм ужасов, люди часто начинают бояться больше. Кажется, будто вся нечисть мира решает перебраться в их квартиры, притом на постоянное место жительства. О, как же они ошибаются. Она, эта самая нечисть, там всегда. И то, что человек не видит ее, никак не спасает от последствий. Это как если ты бегаешь в наушниках. Слушаешь звуки природы, отрезав себя амбушюрами от других звуков природы, и совсем не замечаешь мотоцикл, который мчит на полной скорости. Хороший вопрос, откуда в лесопарке взяться мотоциклу. Хороший, но ненужный. Гонщик собьет тебя, даже если ты так и не увидишь его. И только это имеет значение.

Поначалу Димке было сложно ужиться с этой мыслью. Сказалась детская остаточная наивность, диктовавшая ему поскорее зажмуриться, отвернуться. «Я этого не вижу, а значит, этого нет». Мантра, никак не влияющая ни на счета за квартиру, ни на чудовищ. Хотя по отношению к некоторым людям, например, она работает.

О том, что они, чудовища, существуют, Таська говорила с тех пор, как вообще научилась говорить. К тому моменту она уже уверенно исследовала квартиру на своих двоих и с непонятным Димке удовольствием закидывала бананы – да и другую еду – в брюхо стиральной машины. Впервые испугавшись ночью, Таська побежала будить маму и папу. Родители – две грозовые тучи – конечно же, подхватили Таську на руки, соорудили ей гнездо из одеяла в своей кровати, где вполне хватило бы места для еще одного маленького человека, и она задремала. Следующей ночью она свила себе гнездо сама и, забравшись в его мягкое нутро, задумчиво выдала:

– Не страшно! – ужасно исковеркав даже эти несложные слова.

Дальше гнездилась она каждый вечер и продолжала говорить – про длинных зубастых рыб, пауков с человеческими головами, мужчину с вывернутыми конечностями и маской вместо лица, – но уже с меньшим испугом, больше с интересом. Димка слушал вполуха, собирая портфель, пока сонная Таська перекатывалась на родительской кровати, которую по праву уже считала своей, но не запоминал. И ее это, кажется, вполне устраивало. Родители же хотели ее вразумить, но как-то не очень старались. Мама быстро обращалась знакомой тучей, а папа придумывал себе занятие – каждый раз серьезное, – которое засасывало его с головой, не давая отвлечься ни на минуту.

Это продолжалось недолго, до первой истерики. Не маминой, Таськиной. Хотя и мама была недалека от этого.

Таська снова начала бояться – сразу после того, как грозовая туча в форме мамы вернула пищащий комок в их с Димкой комнату. Страх накатывал волнами, под утро оставляя в напоминание о себе тревожных пенных барашков. Спокойная ночь – и вдруг очередной прилив, очередные крики, очередные слезы в глазах черничного цвета. Димка все так же слушал вполуха и обнимал, а вот мама свои уши с красивыми и явно дорогими цветочными сережками жалела, не позволяя заменить привычные украшения Таськиной чудовищной лапшой. И если мамина любовь была устройством на батарейке, то терпение скорее напоминало не самый вместительный графин. Тогда он разбился, расплескав содержимое, разметав острые осколки, которые задели, кажется, всех.

Таська выла сигнализацией – на разные лады, с короткими паузами-передышками. И было видно: это не попытка поставить в споре самую громкую в мире точку, а крик отчаяния маленькой девочки, которую не слышат и не хотят слышать родители, уставшие от бесконечных небылиц. Когда голоса не осталось – лишь хрипы вперемежку с кашлем, – Таська принялась плакать, мама – ругаться. Каждая отстаивала свою правду, абсолютно не желая выслушать чужую.

Раньше Таська легко забывала обиды, будто выкидывала за ненадобностью в мусорную корзину вместе с многочисленными фантиками, ведь мир дарил ей столько новых красок. Однако эта задержалась с ней надолго.

Мама давила Таську молчанием, а Димке и папе иногда бросала фразы таким тоном, будто они провинились не меньше. Таська отвечала тем же – упрямо сжатыми губами, нетронутой едой и отсутствующим взглядом: Таська спряталась от всех глубоко внутри себя. И о том, что она не знает, как выбраться, первым догадался Димка.

– Таська молчит, – сказал он однажды маме, на что получил вполне логичный, но такой сердитый ответ:

– И что? Пускай и дальше молчит. Может, думать научится.

А ведь Димке всегда казалось, что, когда тебе три, учить думать должны взрослые, а не бойкот. Возможно, Димка просто ничего не понимал в воспитании и, если он открыл бы рот и усомнился в правильности методов, мама непременно вразумила бы и его.

– Она и со мной молчит, – добавил Димка и ушел. На тот момент игра в молчанку шла уже третьи сутки.

Дальше были врачи разной компетентности, мамины слезы – по себе или по Таське? – и папины ложные заверения о том, что она все-таки хорошая мать. Димка не лез, Димка молчал вместе с Таськой, теперь походившей на очень большую куклу. Он попросту не понимал, что сказать девочке, вмиг утратившей интерес ко всему. Только ночью Таська порой ненадолго оживала, чтобы зарыться в угол, соорудив слабое подобие прежних гнезд.

Вскоре врачи вместе с родителями все же к чему-то пришли. Мама и папа заглянули в комнату Димки и Таськи с самыми серьезными лицами, похожими на две восковые маски, и сказали:

– Милый, твоя сестра болеет.

Димка удивился. Но скорее обращению, потому что милым он перестал быть лет этак в пять. А вот болезнь Таськи его, на тот момент почти пятнадцатилетнего, нисколечко не шокировала. Он догадался. Когда Таська растеряла все свои выученные буквы и слова.

– Чем? – ровно спросил тогда Димка, но родителей его реакция почему-то не устроила: мама скривилась, как если бы учуяла запах послефизкультурного носка, хоть и тщательно попыталась это скрыть.

– У нее проблемы… – Мама наверняка силилась найти нужное определение для сына, не ставшего даже наполовину взрослым.

– С головой, – помог ей папа, за что мама тут же толкнула его плечом. На мамином языке это значило «Не мог помолчать?».

– Ее можно вылечить? – Димка сидел за уроками, под конусом света от настольной лампы, и ждал, когда ему расскажут хоть что-то. Но родители явно щадили его детские чувства.

– Коне-ечно, – протянула мама. И это, естественно, была полуправда. – С ней будут заниматься врачи. И мы.

Внезапно в этом «мы» Димка заметил себя. Того себя, которому даже не сказали, что с Таськой и как ей помочь. Того себя, который и собственные-то проблемы решить не мог, а на него уже взвалили чужие. Того себя, которому… было четырнадцать, мама, четырнадцать лет.

Первые месяцы батарейка маминой любви казалась практически бесконечной, автозаряжаемой. Мама готовила фотогеничную еду, помогала Таське искать потерянные буквы, интересовалась Димкиной учебой и даже обнималась – чего давно уже не случалось. А если и случалось, то не с Димкой точно. Но Таська вновь теряла буквы, Димка не спешил откровенничать, а папа настолько привык к маминой заботе, что сменил руки на лапки – а уж ими ни посуду помыть, ни со стола убрать.

Что делал все это время Димка? Ходил в школу, оттирал чужие следы со своего портфеля (их стало значительно меньше в сравнении с прошлым годом), будто специально созданного, чтобы на нем топтались, и тоже занимался с Таськой. Настал его черед говорить, а ее – слушать. И делала она это, как ему казалось, с большим интересом.

Но вот мамина батарейка села. И мама вернулась к привычной жизни, вычеркнув слово «больная», стоявшее перед словом «дочь». У Таськи все еще были врачи – и один уж слишком навязчивый логопед, будто ненавидевший Димкину странную «р», – и лекарства тоже были. А Димке все еще никто не говорил, какой у Таськи диагноз и что с ним делать. Видимо, до понимания его Димка пока не дорос, хотя к пятнадцатому году и начал наконец вытягиваться, потихоньку нагоняя Розу – самую долговязую в классе.

Зато четырнадцати лет вполне хватало, чтобы взвалить на Димку ответственность, – и ее щедро вытряхнули ему на голову, с каким-то даже садистским удовольствием. Мама слишком хотела свободы, но могла получить ее лишь одним способом – забрав у кого-то. И Димка отдал свою почти покорно, выслушав перед этим утешительное «Но это же не каждый день». Легче не сделалось ни на грамм.

Так в его жизни стало очень много Таськи. Настолько, что она порой вытесняла все, кроме учебы. И пока мама обретала прежние интересы и друзей, контакты которых давно покрылись пылью, Димка только терял, по большей части – время. В какой-то момент ему даже показалось, что скоро он возненавидит Таську. Но этого не случилось. На нее вообще удивительным образом не получалось злиться.

Какое-то время внутри Таськи будто не было ее самой. В ней погасло маленькое солнце, до того пытавшееся проникнуть во все уголки квартиры. Бананы так и лежали на столе нетронутыми, стиральная машина пережевывала исключительно одежду, а книжки с красивыми цветными иллюстрациями тосковали на полках. Раньше у Таськи был миллион вопросов – и не каждый имел удобную форму, чтобы уложиться в голове, – теперь остался только заяц в клеточку, которого она иногда обнимала, устроившись в углу. Заяц без имени. И рта.

Иногда Таська говорила отдельные слова. «Спасибо» – маме, за еду, за какао, за белые бо́чки зефирин. «Держи» – папе, передавая ему вещи разных размеров, иногда – даже когда не просили. «Дима» – Димке, и он не понимал, почему из всего многообразия, которое мог предложить любой из существовавших словарей, она выбрала именно его имя. Но если Таська звала, это было для нее важно, и Димка всегда откликался.

Но однажды ночью все перевернулось. И Димка почувствовал себя Алисой из книжки – ну, если бы та была мальчиком. И опасалась кушать всякую дрянь с бирками, пусть даже очень привлекательными.

Его разбудил холодный ветер – бесцеремонно схватил за волосы и заполз змеем под тонкую прослойку одеяла. Димка отвернулся к стене, накрылся с головой и подтянул колени к груди, не сразу сообразив, что ветер явно кто-то впустил. Быстро нашарив рукой очки, лежавшие на письменном столе у кровати, Димка нацепил их, но лучше не стало. Комната плыла, утекая в образовавшуюся брешь, пока по темным стенам сползали жидкие тени, оранжевые от подъездного фонаря.

Медленно переведя сонный, осоловелый взгляд на окно, Димка увидел Таську. Она в бежевой пижаме с котиком стояла на подоконнике в компании полудохлых маминых цветов и топталась босыми ногами, обнимая безымянного зайца. Лбом Таська прижималась к стеклу и что-то тихо бормотала. В тот момент Димка удивился, как много слов – или буквосочетаний – сыпалось из ее рта сухим песком и опадало к маленьким шевелящимся пальцам.

– Тась, – прохрипел Димка, поняв, что голос, как, впрочем, и все тело, слушается его с огромной неохотой. Прокашлявшись, он еще раз позвал: – Тась! – И добавил: – Ты чего туда забралась?

– Рыбка хочет увидеть заиньку, – ответила Таська, не повернувшись. Будто эта самая рыбка была незваным гостем, которого Таська не слишком хотела впускать, но вежливость обязывала.

– Какая рыбка, Тась?

Приподняв очки, Димка потер глаза. В этом доме и цветы-то не жили, а так – выживали. Рыбку и вовсе пришлось бы спустить в унитаз в первые же дни, притом скорее из жалости. Родители, конечно, думают о том, что Таське нужно прививать умение о ком-то заботиться, за кого-то нести ответственность. Но Димка трактует это иначе: однажды ребенок должен понять бренность белковых оболочек. Впрочем, с чужой смертью Таська наверняка столкнется внезапно, как Димка однажды, и, вопреки маминым ожиданиям, сделает свои выводы, от которых, возможно, расстроится только больше.

Так, с Димкой это случилось еще в дотасечные времена. Когда родители, желая побыть вдвоем и без свидетелей, отправляли его погостить на лето в далекое замкадье, к бабушке по папиной линии. Ее квартира пахла котлетами, «Звездочкой» и тройным одеколоном, к которому, если верить надписи, приложил руку сам шапконосный император, поделившийся именем еще и с тортом. Бабушка была странной: говорила с невидимыми людьми и могла резко замереть посреди комнаты статуей. Но Димку она любила, а главное – помнила.

Однажды Димка проснулся. А бабушка – нет. Он честно ждал до середины дня, даже сам разогрел себе суп, а когда понял – принял единственное верное для ребенка его малых лет решение: долбиться в квартиры соседей и орать. Мама с папой приехали не сразу. А когда приехали, им было не до Димкиного опухшего лица, не до его истерик. И тогда он будто бы выключился. Принял еще одно пугающее своей малопонятностью правило: люди просто умирают.

Таську непривычное пугает, а смерть – так и вовсе может доломать. Поэтому Димка всячески упорядочивает для нее мир. И поэтому же он категорически против кошек, собак, хомячков и рыбок, за которыми к тому же следить будет явно не Таська.

Всмотревшись в густую ночь, которую не слишком старательно разгоняли фонари, Димка не увидел ничего даже отдаленно напоминающего рыбу. Ни единого облачка. Ноги похолодели, а внезапное подозрение прогнало остатки сна. Ведь на третий этаж, наверное, можно забраться – пускай Димка и не пробовал. А там уж представиться маленькой доверчивой девочке кем угодно – хоть рыбой, хоть птицей.

Найдя в проеме между шкафом и стеной палку для штор, о существовании которой благополучно забыли сразу после покупки, Димка прикинул, можно ли ею отбиться от кого-то. Кроме штор. И смело шагнул к Таське, готовясь к чему угодно.

– Слезай. – Димка обхватил Таську за пояс, почувствовав на ее животе плюшевость объемной кошачьей мордочки. О том, почему Таська резко стала такая общительная, он спросит потом. А пока нужно осторожно затворить окно, пока рыбка – или кто там – не сунул в щель то, что помешает его закрыть.

– Не могу, – упрямо ответила Таська, продолжая пялиться сквозь стекло на осыпаемый снегом дворик. Куда почему-то именно сейчас – посреди ночи – так хотелось выйти. – Дима, – окликнула она, и голос как-то изменился, стал более знакомым и опасно задрожал. За ним прятались слезы. – Страшно.

И в этот момент что-то большое, черное и блестящее в свете фонарей врезалось в стекло, встряхнув комнату, как старый спичечный коробок с двумя пойманными жуками. Димка дернулся и, вцепившись крепче в Таську, отшатнулся назад. Палка выскользнула из вмиг вспотевших ладоней, а подкосившиеся ноги уронили дрожащее тело – два дрожащих тела – на пол. Таська брыкалась, вырывалась. Не кричала, но настойчиво протягивала немого зайца в сторону окна. Время застыло. А на стекле – как оно вообще выдержало удар? – блестел длинный мокрый след. Такой оставляет влетевшая в школьную доску тряпка.

– Да что у вас тут происходит? – донеслось из соседней комнаты. Коридор залил свет, который почти закрыла собой выросшая на пороге мама.

В наспех наброшенном поверх ночнушки халате и с всклокоченными волосами она куда больше напоминала прежнюю маму с неистощимой батарейкой. Маму, позволяющую себе иногда быть неидеальной. Вот только эта зло сдвинула брови и поджала бледные губы. И все же Димке на мгновение захотелось броситься к ней, обнять. Желание поднялось из глубины одиноким пузыриком и лопнуло, стоило маме открыть рот.

– Нашли, тоже мне, время играться! А это что такое? – Голос мамы подлетел и разбился о потолок, а ее пальцы ударили выключатель, разбудив дремавшую люстру.

Мама заметила колышущуюся на морозном ветру драцену, кивающую ей в такт бегонию и, обойдя так и валяющихся на полу детей, ринулась к подоконнику. При ярком свете люстры, напоминавшей диковинный цветок, Димка видел отражение комнаты, зазеркального себя и Таську, злую зазеркальную маму. И ни следа рыбы. Мокрое пятно исчезло, а на улице клубилась самая банальная ночь с вкраплениями фонарной ржавчины.

– У всех дети как дети… – повторила мама свое заклинание, с таким отвращением проворачивая оконную ручку, будто это была чья-то шея. Тоненькая, явно детская.

Димка понимал, что может открыть рот и исторгнуть на маму поток ненужных оправданий – про рыбу, про Таську на подоконнике, про безымянного зайца, – но он уже знал, к чему это приведет. И молчал, прижимая к себе угомонившуюся и начавшую задремывать в объятиях Таську.

– Утром с вами поговорим. – Мама выдохнула все свое разочарование, щелкнула ночником, отбрасывающим на стены пухлые звезды, погасила свет и ушла, даже не заставив Димку подняться с ковра и сделать все самому.

Комната наполнилась обычностью, в которой за окном не летали огромные склизкие рыбы – если это, конечно, была рыба, в чем Димка сомневался до сих пор, – а Таська не пыталась с ними пообщаться. А может, ему все просто привиделось? Часы показывали три. По стенам плясали оранжевые звезды. В руках ворочалась Таська.

– Стра-ашно, – сказала она, выбравшись из объятий. И побрела в кровать, чтобы соорудить очередное гнездо.

А Димка так и лежал, не до конца понимая, что произошло и насколько это вообще реально. Рядом валялась бесполезная шторная палка, напоминая о неслучившемся сражении. И об абсолютном неумении Димки держать себя в руках.

– А она всегда там? – спросил он и удивился, что в первую очередь поинтересовался именно этим, а не, например, странным поведением Таськи, которая даже сейчас оставила зайца на подоконнике, привалив к горшку драцены.

– Нет, – ответила Таська, намеренно смягчив последнюю «т». Ей нравилось, когда буквы обволакивали, как мягкое одеяло, а не когда впивались в язык острыми иголками. – Рыбка плавает.

И это звучало настолько логично, что Димка растерялся. Конечно же, рыбы плавают. Вот только обычно – не в чужих дворах. И не пытаются ворваться в чью-то квартиру, особенно с целью посмотреть на клетчатого зайца. Или, может, Димка ничего не смыслил в рыбах. Но он старательно выуживал эту тварь из глубин сознания, пытаясь придать ей хоть какую-то знакомую форму, пока она не стала похожей на мешкорота. Он, совершенно точно существующий, умещался в границах понимания ровно до момента, когда Димка в очередной раз задумывался: они на третьем этаже. В утыканном многоэтажками городе. Оплетенные лентами дорог.

– Ты видел? – Таська уже устроилась в углу кровати: из гнезда торчало только ее круглое лицо.

Секунды вымывали и без того размытое воспоминание, детали которого Димка пытался удержать. И сейчас его куда больше интересовало, почему Таська опять начала говорить – и не вымученно, порой не обращая внимания на летящие в нее вопросы, а сама, пригвождая Димку к полу внимательным взглядом.

– Я видел, – наконец признался он, скорее себе, чем Таське, и поднялся, прихватив с пола бесполезную палку, полую внутри и почти невесомую. – Тась?

Ее лицо не выражало ничего. Будто его нарисовал человек, перепутавший глубину с пустотой. Ресницы дрожали, губы сложились в почти идеально ровную линию. Таська напоминала фарфоровую куклу, которой не успели добавить румянца на щеки. От недавней истерики не осталось даже отголоска, а вот у Димки внутри переворачивался потревоженный ужин.

Постояв недолго и не дождавшись ответа, Димка уселся рядом с Таськой и обнял ее. Некоторое время сестра так и лежала неподвижно, а потом лицо ее исказилось, как бывает, когда съешь лимон. Таська куксилась, морщила нос, щурилась на танцующие по стене звезды… и вдруг расплакалась. Маленькие ручки, вырвавшись из одеяльного гнезда, вцепились в Димкину футболку. Таське было страшно. Не из-за рыбы, нет. Ведь ее выели изнутри, как ведерко мороженого, не монстры, а люди, оставив совершенно беззащитной.

Димка с удивлением наблюдал за тем, как проявляется прежняя Таська, испуганная, так и не нашедшая свои разбежавшиеся буквы, но живая. Точнее – оживающая. Кукольное лицо становилось некрасивым – люди в принципе не умеют красиво искренне плакать. Димка примял шапочку Таськиных волос, убрал челку, чтобы открыть грустные приподнявшиеся брови, и улыбнулся. Как же, наверное, Таське было тяжело. Все это время.

– Тась, я тебя не оставлю. – В тот момент Димке казалось важным донести до нее именно это. – И если вдруг захочешь поговорить… – Он потянул себя за одну из мочек, напоминая, что у него есть уши и он умеет грамотно ими распоряжаться. Он говорил тихо, но не из страха разбудить маму и навлечь на себя ее гнев. Он говорил тихо, потому что это была их с Таськой тайна. Которой она почти улыбнулась, растерев по лицу всю вытекшую из глаз воду.

С тех пор прошло достаточно времени, чтобы перестать удивляться. Хотя поначалу напрягало многое. Это несмышленого ребенка до визга радует, когда оживают любимые игрушки, – человек постарше, воспитанный фильмами ужасов, понимает: зашевелившиеся вещи, которые двигаться не должны, лучше выпотрошить с особой жестокостью, пока они не сделали то же самое с тобой. А потом желательно их еще и сжечь.

Димка помнит первого порезанного на лоскуты клоуна. И рыдающую в голос Таську, которая – не без его помощи – внезапно столкнулась с хрупкостью жизни. Правда, Димка думал, ей в этом поможет очередная дальняя родственница, на тело которой детей зачем-то повезут смотреть в пропахший благовониями и давящий образами храм. Но клоун определенно произвел на Таську неизгладимое впечатление. А Димку познакомил с незабываемым чувством стыда, когда он наконец понял, что попросту сломал одну из любимых игрушек сестры. Маму они тогда удивили. Разбуженная воплями, она влетела в комнату в одной ночнушке, включив свет быстрым ударом кулака. И обнаружила на полу Димку с половиной ножниц в одной руке и обезображенным клоуном в другой, а рядом – воющую Таську. Оправдаться было трудно, практически невозможно. Еще сложнее – осмыслить, что совсем недавно эта самая половина ножниц увеличилась до размера хорошего такого меча.

Мир, который Таська понимает интуитивно и который кажется ей логичным, не вписывается ни в какие Димкины рамки. Возможно, сказывается возраст. И полнейшая неопытность в общении с ожившими игрушками. В его детстве все было определенно проще. Димка хотя бы не выискивал среди своих вещей то, что могло его убить.

Поначалу эта новая жизнь захлестнула свежими эмоциями, от которых, как выражается Тоха, сносило крышу. Но когда схлынули солоноватые волны эйфории, вместо нее выброшенными на берег камнями остались лежать вопросы. Например, почему Игра – именно так, по словам сестры, корректнее называть мир-за-стеклом – является на порог не каждый день. К сожалению, подокучать ими Димка, привыкший полагаться на собственные знания, книги и интернет, мог разве что Таське. Но та пожимала маленькими круглыми плечиками и зевала в ладони, будто собираясь чихнуть. «Игре не нравится, когда мне грустно. И она приходит. А если весело, то не приходит. Она странная». Что ж, Димке осталось только подслеповато, как позволяет чертово плохое зрение, поверить.

Ведь в правилах Игры Таська разбирается лучше. Наверное, потому, что не пытается объяснить их логически. Довольно сложно разложить по кирпичикам огромный живой мир, всеми многочисленными конечностями стоящий на безграничном полете воображения. Часть кирпичиков тут же отправится в небо, с десяток превратится в рыб, а один – или даже не один – совершенно точно попробует упасть тебе на голову.

Правил у Игры немного. Первое и основное: здесь возможно все. Красиво спрыгнуть с крыши в тягучем, похожем на патоку времени, превратить палку – и не только палку – в оружие, коснуться облаков и погрузить пальцы в их пушистую холодность.

Второе и менее понятное правило: Игра приходит только к детям. Взрослому сознанию жизненно необходимы удерживающие его рамки.

Третье и наиболее тревожное правило: Игра заканчивается, когда ты проигрываешь. И что стоит за этим «проигрываешь», не знает даже Таська. Но сама мысль о поражении пугает ее до дрожи в маленьких коленках, до слез размером с кулак.

Про себя Димка добавляет четвертое правило: утром Игра останавливается. А последствия остаются. Это тревожит его больше эфемерного проигрыша. Солнце чудом стягивает рассеченную в отчаянной битве кожу, а вот синяки и ссадины не исчезают, лишь прячутся, время от времени напоминая о себе.

К тому же легко спутать два внешне похожих мира.

Спутать – и искать приключения, надеясь, что в твоих волшебных руках любая подобранная палка обратится оружием, способным защитить.

* * *

Зависшее над детской площадкой солнце нещадно печет голову. Сидя на скамейке, посреди несмолкающего детского шума, Димка потягивает сок через трубочку и наблюдает за тем, как Таська сосредоточенно молотит по ведерку. Она строит замок. Димка знает это точно, потому что Таська делает замок каждый раз – и ей не наскучивает. Ее ни капли не интересуют другие дети, и Димка даже может ее понять. О чем вообще говорить с тем, кто ни разу, вооружившись молотом, не прыгал в сгустившуюся черноту ночи? Хотя дело и не совсем в этом.

Замок выходит неровным. Но, судя по взглядам, которые Таська периодически мечет в Димку, ей нравится и она хочет, чтобы его исключительно положительно оценили. Димка кивает, уголком глаза врезавшись в забытого рядом Гоголя. Читать не тянет совершенно, пускай обычно Димка любит книги, помогающие ему отделить реальность от фантазии.

Мимо, волоча за собой грузовик, пробегает мальчишка, задевает одну из стен замка и обдает комьями сырого песка Таськино джинсовое платье с единорогом на юбке. Год назад она бы разрыдалась, размахивая руками и не давая к себе подойти, – сейчас же легко, с гордостью настоящей принцессы, стряхивает с себя грязь и восстанавливает стену. Димка гордится такой переменой, но всегда готов защитить сестру, если вдруг понадобится.

А защищать иногда нужно. Ведь в мире, где половина ножниц – лишь испорченный инструмент, а шторная палка – хлам, заброшенный за шкаф, проблемы решают через диалог. Но даже это порой не помогает. Спасать Таську приходится не только от детей, для которых вежливость – слово из десяти букв по горизонтали, но и от их шумных матерей, страдающих острой формой подмены понятий. Не «отобрал», а «показал, как делиться», не «испортил», а «просто не очень осторожно поиграл». Димка, до четырнадцати лет признававший неоспоримую правоту взрослых, научился возражать, отстаивая Таську – и ее право выбора. Даже когда его пытались припечатать самым весомым аргументом: чужая мать старше, а значит, мудрее.

Сейчас на Димку косятся. Он – сломанный. Даже на детской площадке, среди других взрослых и условно взрослых, которые выгуливают свою малышню. С ним не говорят, чтобы не заразиться хамством, явно передающимся воздушно-капельным путем. А значит, он может не выбирать выражения. И когда очередной мальчишка, размахивая красным – у них что, нет других цветов? – совком, приближается к Таське, чтобы снести одну из башенок замка, Димка улыбается ему и говорит вкрадчиво:

– Я вырву твои руки. – И, на секунду задумавшись, добавляет: – И скормлю их бомжам.

Дети боятся бездомных людей, больших собак, зубных врачей, темноты, в которой прячутся чудовища, – Таська с удовольствием устраивает Димке экскурсию по страхам. А Димка потом достает, как из мешка, любой случайный и с его помощью напрочь отбивает желание приближаться к чужим песчаным постройкам. Выбор между незнакомым мальчишкой, лишенным удовольствия что-то сломать, и сестрой, кропотливо создающей кособокий шедевр, очевиден.

Обиженный мальчик убегает к матери, Димка, отсалютовав зеленой коробкой с апельсином в его сторону, победоносно делает глоток. Таська, закончив строительство, отряхнув колени от песка и забрав любимое пластиковое ведерко, с помощью которого и дом возвести можно, и кофе – ненастоящий, конечно – заварить, подходит к Димке. У нее под ногтями грязь, а прямая черная челка прилипла ко взмокшему лбу. Но эта проблема решаема. Димка протягивает Таське ладонь, второй подхватывает со скамейки отдохнувшего под солнцем Гоголя и идет домой, не оборачиваясь. Еще пара секунд – и замок кто-то точно разрушит, на потеху себе и другим. Но Таська отгрохает новый, ровнее и лучше. И Димка, если не забудет, сделает для него флаг.

Дома Таська старательно оттирает ладони и чистит под ногтями, пока Димка вымачивает в порошке единорога. На Таське – пижама с котом, в кармане – мягкая расческа. Окончательно утопив платье в пене, Димка подходит к Таське и смотрит на них в отражении. Вернее, на себя и на ее макушку: даже с приступком ей недостает роста.

– Будем читать. – И это не вопрос. Таська деловито утверждает, тряся ладонями над раковиной.

– Гоголя? – уточняет Димка, но больше в шутку. Таське сложно и страшно со взрослыми книгами. Предложения, которые она не понимает, расшатывают ее изнутри, заставляют нервничать и есть собственные губы. Даже в литературе для средних классов таких предложений, тревожащих маленьких принцесс, уж слишком много.

– Про драконов! – Таська морщится. Она будто съела лимон с легким привкусом классики.

Про драконов Таська читать любит. А если там есть еще и принцессы, это делает книгу интереснее в разы. У них Таська учится быть изящной, а еще тосковать – и смиряться с неизбежной перспективой длинных волос. Драконы же, несмотря на немалые размеры, Таську не пугают, наоборот, она с удивительной точностью отмечает, что с ними нужно дружить. Ведь кто может защитить лучше огромной огнедышащей ящерицы с крыльями? А если к ней седло приделать – так можно и вовсе весь свет облететь.

Димку Таська иногда в шутку называет принцессиным драконом – своим драконом. А он, желая подыграть, пришил к толстовке подобие драконьего гребня. Матери апгрейд не понравился, а вот папа был в восторге. И даже спросил, можно ли сделать похожий на его пиджаке: так на совещаниях он будет чувствовать себя опаснее и внушать коллегам благоговейный трепет. Молчаливая Таська тогда одобрительно улыбнулась. Но мама, как обычно, закинула папину идею в ящик к прочим неудачным, по ее мнению, придумкам и заколотила гвоздями своего неодобрения.

– Будешь выписывать новые слова? – предлагает Димка и, взяв Таську под мышки, приподнимает, чтобы она могла рассмотреть себя в зеркале.

– Только не длинные, – просит она, перебирая в воздухе ногами – хочет, чтобы ее поставили на место.

С тех пор как Таська замолчала, многое поменялось. Она с большим трудом идет на контакт, а то и вовсе перестает говорить, стоит кому-то приблизиться и попытаться привлечь ее внимание. Она придерживается расписания, которое Димка иногда вывешивает на пробковой доске над столом, и не выносит, когда ее отвлекают от занятий. Поэтому Таська не ладит с другими детьми, берущими без спроса ее вещи и мешающими в тот момент, когда она увлеченно возводит очередной шедевр.

Ее удалось починить, пусть не до конца, и дома она говорит, слушается, обнимается – если хочет. И даже не пытается оттолкнуть папу, который иногда треплет ее по волосам. Димке же Таська и вовсе вкладывает в ладони всю себя. Порой ему некомфортно держать в руках что-то настолько хрупкое. Но даже если он вдруг ошибается, Таська прощает. После непродолжительной истерики. Сейчас они почти каждый день читают, пишут, гуляют, делают зарядку – так велит им пробковая доска. Временами мама пытается вклинить в расписание музыку, объясняя это тем, что ребенок податливый – словно пластилин, новые знания даются ему проще. Таська не верит в пластилин. Таська состоит из мяса, костей, мышц, кожи и волос – и из платьев, как и подобает настоящей принцессе.

А когда подкрадывается вечер, Димка выключает свет и одним щелчком рассыпает по стенам звезды. И они с Таськой, усевшись в одеяльное гнездо, любуются их хороводом, на миг ощущая себя не меньше чем центром маленькой домашней вселенной. Димка отматывает время назад, вспоминая Таську еще совсем крохой – с фасолину величиной. У него есть – всего или целых – две недели, чтобы понять, как защитить ее – почти не выросшую, ставшую разве что фасолиной побольше. Он крепко сжимает Таськину ладонь, а сестренка кивает и с готовностью достает свою картонную корону.

Которая, возможно, совсем скоро станет настоящей, если Игра опять явится на порог.

Глава 2
Что ты будешь делать?

Это могла бы быть история о том, как вчерашний козел отпущения, изменившись до неузнаваемости, заслужил уважение ненавистного общества. Но она не об этом. Проблема наполовину кроется в том, что происходящее в мире-за-стеклом там и остается – и окружающим нет дела до твоих геройств. А еще наполовину – в том, что, сломав пальцы однокласснику при попытке отстоять себя, ты вместо уважения заслужишь поучительную беседу в кабинете директора в компании родителей. А прозвище Очко сменится на более длинное Буйный.

Нет, конечно, на его портфеле теперь куда меньше топчутся, а играть им в ногомяч перестали вовсе. Потому что, помимо очевидных проблем с кожей, шестнадцатилетие дарит ложное ощущение собственной взрослости – и делать какие-то вещи становится попросту несолидно. На деле же из-за выкрученных на максимум внутренних настроек одни глупости просто сменились другими. А в случае некоторых – вроде того же Тохи – даже не сменились, а приплюсовались. Он не перестал рубить высокополигональных чудовищ, выкрикивая в микрофон мотивирующие ругательства. Но теперь временами делает это по пьяни.

Сейчас же, одетый в футболку с давно выцветшим мясником⁴ – не оставлять же на дне рюкзака гордое звание задрота, – он штурмует турник в окружении стайки девчонок и, то и дело сдувая лезущую в лицо челку, выслушивает их почти хоровое щебетание. За пределами почетного полукруга стоит Роза – строго, скрестив руки на груди, топчет деревянный пол новыми белыми кроссовками и закатывает глаза, ожидая, когда балаган превратится наконец в ненавистную физкультуру.

Со стороны Тоха с Розой напоминают брата с сестрой: светловолосые, высокие и сероглазые. А уж если сказать им об этом – Димка пробовал – они начинают одинаково скалиться и синхронно отрицать сходство. В то время как Тохе немалый рост накидывает очков привлекательности, Роза вызывает у девчонок сочувствие – то самое, которое не от всего сердца. В глазах одноклассниц бегущей строкой читается «Хорошо, что я не такая» – с кучей восклицательных знаков. Но если семилетнюю Розу меткий обстрел оскорблениями разбивал на осколки, то от Розы нынешней, Розы-из-самых-крепких-стройматериалов, все это отскакивает. Она таскает в рукаве целую колоду из одних лишь козырей.

Вот и сейчас, отмахиваясь от клубящихся в воздухе восторгов, Роза вклинивается в непрочный полукруг и под неодобрительное молчание одноклассниц дергает Тоху за штанину. Тот тут же грузно спрыгивает – и по дощатому полу идет отзывающаяся в ногах дрожь. Роза явно о чем-то ему напоминает, всей своей позой выражая требовательность.

О Розиной деловитости Димка мог бы слагать легенды, если бы умел рифмовать что-то понятное с чем-то приличным. Школьная староста, ответственная. Порой ее слишком серьезное отношение ко всему, от поведения на физкультуре до организации праздников, раздражает до дрожи. Ей иногда стоит понимать, что контролировать людей без их желания практически невозможно. Хотя на Тоху ее приказы – да простит он неуместную шутку про то, что как пес он вполне себе тянет на хорошего мальчика, – порой действуют.

Зачесав назад отросшие почти до плеч волосы и что-то сказав Розе – та мгновенно сжала губы в тонкую линию и покрылась неровными красными пятнами, – Тоха легонько, по-джентльменски кланяется девчонкам и трусцой направляется к Димке. Тот даже перестает делать вид, будто разминается, так и замирает, склонившись к правой ноге и ощупывая на икре невидимый, но весьма ощутимый синяк.

– Девки наши собрались в театральное поступать, – бросает в воздух гопник-аристократ Тоха, разом растеряв напускные манеры.

– Все? – безразлично отвечает Димка себе в колено.

– Ага. Ну, кроме Розабеллы. Остальные хотят и дальше топить наш кинематограф своей потрясающей актерской игрой. – Видимо, поняв, что предложение вышло каким-то уж слишком перегруженным, Тоха выдает: – Всю башку мне засрал. Ты и твой Гоголь.

– Прокладываем тебе дорогу в светлое будущее, – усмехается Димка, в очередной раз прижав большой палец к пульсирующему болью участку под коленом. – Я и мой Гоголь. Я тебя потом еще с Брэдбери познакомлю. С Оруэллом.

– В очко такое светлое будущее. Не вперся мне этот твой пафос. Не я же в театральное поступаю. – Тоха чешет мясника на своей груди, и с него хлопьями облетает краска. – Лучше скажи, как там Таська?

Боль под коленом расползается, запускает острые когти в мышцы, заставляя их деревенеть – так чудовища напоминают о себе. И о том, что, пока жив защитник, с принцессой Таськой все будет в порядке. А как иначе? И Димка улыбается, в который раз благодарно вспоминая спрятанный в пухлой маминой косметичке тональник. Он спасает и от красных точек – главных свидетелей того, что ребенок эволюционировал, – и от мешков под глазами, в которых, судя по цвету, спряталась минувшая ночь.

– Пока спит, – отвечает Димка. И даже почти не врет. Вот сейчас, когда он на разминке пытается не ныть хором с мышцами, Таська наверняка сопит, развалившись на взбитом одеяле морской звездой и напрочь забыв, что на подушке должна лежать голова.

Голоса одноклассниц гудят потоком, вибрируют, но Димка не может разобрать ни слова. Просторный спортивный зал напоминает огромный аквариум, полный мутной воды. Возможно, ночью здесь созревают рыбы и, отделившись от турника – или от рядов одинаковых деревянных лестниц, подпирающих собой потолок, – медленно плывут, разрезая плотный ночной воздух острыми как бритва плавниками.

Тоха сосредоточенно молчит. Запустив пальцы под челку, он мнет лоб – явно собирает разбежавшиеся мысли.

– Слушай, я сегодня после уроков к Розке иду… Брови свои верни на место, упырь, – усмехается Тоха. Видимо, ехидное выражение проклюнулось-таки на Димкином лице. – Ей диван новый привезут… Ой, да завались!

Огрызается Тоха наигранно. С тех пор как Роза присоединилась к их сломанной компании, Тоха всегда защищал ее и помогал. Его ожидаемо дразнили женихом ушибленной. Тоха злился и лез в драку. Роза плакала – из-за того, как яростно он отрицал факт, что ее вообще можно любить. С тех пор они выросли – вытянулись одновременно и ушагали вперед, оставив позади детские глупости. Роза теперь небрежно запускает волосы в Тохины патлы, сидя прямо на его парте, пока он, пытаясь спихнуть ее, щедро делится тем, насколько она ему безразлична. Для полноты образа Тохе не хватает только футболки «Да не люблю я эту дуру». А Розе – в пару – «Я эта дура».

– То есть с диваном ты один не справишься? – уточняет Димка.

– С Розкой, – на удивление спокойно отвечает Тоха. На границе шестнадцатилетия вспыльчивости в нем заметно поубавилось. А ведь год назад он бы, возможно, вытер Димкой пол – со всем, разумеется, уважением. – Ты же знаешь, как она командовать любит. Я этот диван два дня по углам двигать буду. Потому что тут ей темно, тут слишком близко к двери, а тут дует. Не Роза, а Маша и три медведя. Притом в одном лице.

– А почему па-арень ее не поможет? – резонно интересуется Димка, оставив в покое свою ногу. В противном случае его отошлют в травмпункт. А там, естественно, ничего не найдут, обзовут симулянтом и выгонят, закидав в спину острым недовольством.

О том, что у Розы есть па-арень, они узнали не сразу. Стремясь показаться взрослее, она сказала им явно сворованную у кого-то фразу о том, что личная жизнь не просто так называется личной, хотя Димка и Тоха не то чтобы интересовались, кто забрал себе это долговязое сокровище. Парень, родители которого явно ночевали со сборником имен, прежде чем дать сыну имя Святослав, со слов Розки, был старше, сильнее и «уж точно красивее».

– Будь я девкой, никогда не дал бы парню с именем Святослав, – однажды заметил Тоха, за что по его и без того видавшей виды обуви прошлись новенькими, еще не успевшими познать грязь туфлями.

Но Святослав существовал. И когда Тоха и Димка впервые увидели его, то видоизменили вопрос об имени на более логичный: «Почему не Святослав Михайлович?» В ответ они получили от Розы не менее логичное: «Не ваше сраное дело», после чего она клацнула своими до отвращения ровными послебрекетными зубами.

– Да шут его знает. Мутный он какой-то, дрищ этот. А может, у него просто руки из жопы, – предполагает Тоха, оглядывая зал.

Девчонки, собравшись под перекрестными лучами зернистого солнечного света, сосредоточенно галдят. Оставшаяся вне их стайки Роза поправляет свои красивые гетры и, пару раз стукнув белыми – до рези в глазах – носами кроссовок об пол, пускается в неторопливый бег. Длинная коса, перетянутая бирюзовой лентой, покачивается в такт, отгоняя хвостиком-кисточкой пляшущие в воздухе пылинки. Димка завороженно смотрит между острых Розиных лопаток, пока сама она наматывает круги по прямоугольнику. Кажется, если она спружинит сейчас на своих длинных ногах, то улетит высоко. Так работает мир-за-стеклом. И совершенно не работает мир реальный.

Это не ускользает от школьной элиты, которая, конечно, давно перестала травить Розу, но продолжает неприкрыто зубоскалить. Машка, аристократично бледная, с открытым, недавно проколотым пупком, зато в митенках, закрывающих руки, толкает плечом кого-то из свиты, шепчет что-то – и вот уже подружки задыхаются от искрометной шутки, которая тем искрометнее, чем больше денег у юмориста. А Машка, затюнингованная, точно любимый автомобиль, определенно вызывает у одноклассниц уважение вперемешку с отвращением. И если раньше, буквально пару недель назад, Машка обходилась ядовитыми взглядами, без слов говоря «Я знаю больше, чем ты», то в последнее время она все чаще отпускает колкости. Будто попытки встать на гору поверженных одноклассников – единственное, что может удержать ее авторитет.

Машку не интересуют круги и прямоугольники по залу, не интересуют канаты, на которых «удобно только повеситься». Турнички – они для таких, как Тоха, брусья – для таких, как Роза. Машка же спорту предпочитает диеты, после которых от человека не остается человека, так, скелет, одетый в кожу.

Впрочем, скорее всего, Роза даже не замечает жужжания школьного улья. Да и с чего бы? Среди девчонок она выглядит то ли Бэтменом, то ли Тони Старком: в смысле, ее суперсила – деньги, которыми она, конечно, не сорит, но умело демонстрирует их наличие. Розе не хочется тратить время на чужие слова, ее жизнь слишком полная, чтобы вклинивать в расписание разборки за школой с целью доказать одноклассницам, что их мозги станут размером с горошину, только если распухнут.

«Неважно, что говорят крысы за спиной у кисы?» – сострил как-то Тоха. Роза же в ответ просто посмеялась. Командовать она привыкла всеми, не деля на кис и крыс.

– То есть ты просто хочешь использовать меня в качестве Розоотвода? – интересуется Димка, ловя за хвост ускользающую мысль: когда в зал зайдет физрук, нужно хотя бы сделать вид, будто все это время старательно готовился к уроку.

Дети с «трещинками» похожи тем, что привлекают слишком много внимания, – различаются только замечания, летящие в них камнями. Хотя многие особенности никак не влияют ни на учебу, ни на жизнь. Димка до сих пор не понимает, как очки с линзами, даже отдаленно не напоминающими лупы, могут мешать зомбированно бежать строем, синхронно скрипя обувью. Или как не дает играть в баскетбол дребезжащая «р».

– Да просто посидим, пиццу закажем. И Таську захвати: с ней Розка не будет вести себя как сука. – Тоха пожимает плечами и задумчиво чешет затылок.

Звучит логично. Таська и правда действует на многих как релаксант. Может, дело в ее огромных глазах цвета спелых темно-синих ягод. Или в смешной стрижке, из-за которой лицо кажется еще круглее. Или в том, что Таська состоит из чистейшего любопытства, самой настоящей детской серьезности, взбитых до пышной пены мечтаний и щепотки капризов – вот ее явно добавил человек с ну очень большими руками.

– Если что, пиццу могу заказать я. Ну, как-то неудобно с пустыми руками приходить, – говорит Димка, на что получает ожидаемое:

– Забей. Скинемся.

Тохе это важно. Скидываться. Или тащить все самому. Это его способ заявить миру: «Я – не моя семья». Ведь в младших классах, до того как стать огромной трехголовой псиной, Цербер был обыкновенным щенком, не умеющим толком ни скалиться, ни лаять. И об этом ему лучше не напоминать.

Димка помнит мальчика с неровной стрижкой и вечно опущенной головой. Каждый день он стоял на нижней ступеньке крыльца, пока из черной пасти школы вылетали громкие разновозрастные дети, не обращая внимания на выросшее на их пути препятствие. Препятствие, которое ждало, когда о нем вспомнит мама. Маленький Тоха отчаянно хотел любви, но, даже будучи единственным ребенком в семье, вечно соперничал – с вещами, интересовавшими родителей куда больше. Так, Тохиной маме нравилась выпивка, а папе – его старый автомобиль. Нет, конечно, о Тохе заботились – все-таки в его термосе каждый день появлялись котлеты, но это правда была забота о щенке, трупик которого не хотели однажды обнаружить в углу одной из комнат. Тоху учили убираться и готовить. Тохе показывали карбюратор и папиных друзей. Тоху, безусловно полезного, вплетали в семью. Но тонкие нити совсем не пахли любовью.

Позже Тоха, смирившись с участью второго любимого ребенка – после «опеля», – перековал мечты в цели и понесся к ним напролом, порой выбирая самый долгий и непролазный маршрут. Ведь чем сложнее путь, тем ценнее награда.

А еще ему чертовски важно участвовать в жизни близких людей – порой взваливая на себя слишком много. Поэтому, может, он и ворчит, обзывая Розу генеральшей, и все-таки в глубине его церберского нутра распускается неподдельная радость, когда он делает что-то сам – и делает правильно.

– Давай я хотя бы сок принесу, – предлагает Димка, когда Роза проносится мимо, оставляя за собой легкий шлейф цитрусового аромата. Она пахнет неспешно подкрадывающимся летом. И вызывает невесомые ассоциации с Чебурашкой.

– Только не морковный. Вообще не понимаю, как ты можешь пить это дерьмо, – почти искренне возмущается Тоха. – Хуже только это, как его, овощное трио. Овощное трио – это мы после физры, – усмехается он. А Димка, как и полагается настоящему другу, не припоминает, сколько раз Тоха уже так шутил.

Наконец двери в спортзал распахиваются. Ветер, задувавший из приоткрытых окон под самым потолком, несется бесконечным потоком в коридорный мрак, откуда выплывает Его Высочество Король Эльфов. Он ныряет под перекладину, желая еще больше подчеркнуть свой великанский рост, и откидывает за спину слишком длинные для учителя физкультуры волосы. Карикатурное тело – увеличенный раз в сто знак мужского туалета – проступает под слишком тесной майкой. Завидев его, девочки отворачиваются – как от чего-то постыдного вроде слитых в сеть нюдсов знакомого.

– Стройсь! – Король Эльфов рассекает тишину голосом-гильотиной.

Он выглядит так, будто застал Вторую Эпоху. С ним лучше не спорить. И не привлекать его внимание – если ты девочка. Поэтому одноклассницы, словно гусыни, растекаются прямым фронтом, расправляя плечи-крылья, пока явно курившие в сортире мальчики торопливо вбегают в зал, вытирая трясущиеся руки о шорты.

* * *

Диван цвета докторской колбасы послушно встает в угол. Нагруженный квадратными коробками, в которых ждет совсем не квадратная пицца, Димка топчется в дверях.

Из маленьких круглых дыр на коробках – их Таська обзывает пиццевыми ноздрями – тянет тестом, салями и сыром. Запах скручивается в тугие спирали и точным ударом бьет в нос, заставляя Димкин нагулянный аппетит бушевать грозовыми раскатами, требуя хотя бы кусочек, хотя бы корочку. Ему вторит пустой Тохин желудок. Лишь Роза сдержанно накрывает свой плоский живот ладонью и краснеет: девочкам не пристало взращивать внутри себя львов, которые требуют если не зрелищ, то, на худой конец, хлеба.

Таська хранит сок. Конечно, принцессам не положено таким заниматься, но она чувствует свою ответственность за тяжелые пакеты, полные жидких апельсинов. А еще – об этом знает только Димка – боится, что однажды ей придется стать сильнее и уже самой давать отпор монстрам, когда брат перешагнет через дату, отчего-то делающую человека старше и скучнее. И всякий раз эти мысли будто запирают ее в маленькую коробочку, откуда выбираться самостоятельно у нее получается скверно.

– Роз, все в порядке? – спрашивает Димка, заметив, как долго подруга сверлит взглядом выступающие пуговки на обивке: ему даже кажется, будто она хочет вырвать их, одну за одной, оставив уродские нитки, похожие на волосатиков.

– Козел он, – вдруг выдыхает Роза.

Ее плечи дрожат, но она, вопреки сигналам своего тела, не собирается плакать. Сигналы – они для окружающих: не подходи, не трогай, а лучше еще и не смотри. Только так и вытекает ее злость, вытекала весь день, постепенно, маленькой струйкой, в промежутках между уроками. Вымотавшись, внутренняя генеральша задремала и оставила трясущуюся от негодования Розу совершенно беззащитной.

– Кто козел? – интересуется Таська, с силой потянув за край Димкиной толстовки.

– Наш школьный физрук, – честно отвечает Димка. Он разучился выдумывать для Таськи успокаивающие сказки – с такими мир кажется до опасного безопасным, беззубым, щадящим неразумных малышей.

– А ты чего ржешь? – Заметив, как сидящий на корточках Тоха сгибается – головой в диван, – Роза угрожающе снимает с ноги тапочек.

– Нашла из-за чего агриться, – сдавленно фыркает Тоха.

Несмотря на определенную тягу к прекрасному полу, Король Эльфов не позволяет себе лишнего. Но порой не контролирует слова, сыплющиеся из его рта мелкой галькой. Такая не ранит, нет, но хитро запрыгивает в ботинки, раздражая при ходьбе.

– Он сказал это при всех! – Роза картинно запрокидывает голову, чтобы скрыть вспыхнувшие на щеках розоватые пятна смущения.

– Ну а как еще заставить тебя заткнуться? – Тоха все-таки смеется, вцепившись руками в диван. Смех у него низкий, будто рвущийся из самых темных Тохиных глубин. И что самое ужасное – заражает хлеще эпидемий.

– Если бы ему про сетку Машка сказала, он бы ей ничего не ответил!

– Сравнила тоже – себя и Машку! – бросает Тоха и сразу, судя по сжавшимся в тонкую белую полосу губам, жалеет о сказанном.

Конечно, насчет волейбольной сетки в спортзале Роза права: единственное, что с ней можно сделать, так это выкинуть. Будто до недавнего времени она проживала на дне океана – да лучше бы там и осталась. Об этом Роза и заявила Королю Эльфов, гордо скрестив руки на груди и приподняв одно плечо для пущей убедительности. А тот, решив, что маленькая выскочка в очередной раз скандалит, гаркнул в ответ резкое, пусть и беззлобное: «Сперва трусы из жопы достань, а потом выделывайся». Аргументом Розин рот заклеило намертво: она могла лишь краснеть и пытаться незаметно – а это просто невозможно под прицелом тридцати пар глаз – поправить шорты.

– Машка после его слов пошла бы рыдать в сортир, – поясняет Димка, смирившийся с ролью громоотвода. – А за ней понеслась бы вся ее свита.

– Роза. – Таська, умеющая удивительным образом отключаться в самые неинтересные моменты, а затем случайно включаться в нужные, хватает Розу за низ платья и тянет, желая обратить на себя внимание.

Розины губы – график квадратичной функции – поднимаются, стоит только посмотреть на отважную принцессу в сарафане с довольной кошачьей мордочкой. Тася серьезна, как и всегда, когда собирается сказать очередную запредельную глупость.

– А хочешь, Дима его сломает? – предлагает Таська.

Сестра привыкла – к Розе и Тохе, хотя поначалу, стоило им прийти, замолкала и таращилась в стену. Но они не трогают ее, пока она сама не протянет руку, уважают изрисованные цветами расписания. А Тоха – так и вовсе может покатать на спине, издавая при этом смешные звуки. В общем, они заслужили ее доверие. В отличие от детей с площадки, которых Таська предпочитает не замечать.

– Наверное, – Роза опускается на колени, чтобы обнять Таську, словно большую антистрессовую игрушку, пахнущую маминым кондиционером для белья, – уже нет.

– Роз, – зовет ее Димка и, получив в ответ пустой взгляд бесконечно уставшей шестнадцатилетней девочки, оставляет коробки на столе, под надзором потухшего монитора. Подойдя, он садится рядом на мягкий ковровый ворс и прижимает к себе сразу двоих – маленькую хранительницу сока и печальную генеральшу.

– Я люблю вас, черти! – восклицает Тоха, решив раскрасить скопившийся у дверного проема серый ком из людей. Он наваливается сверху, сгребая всех широкими ручищами, и громко целует Розу в пушистую светлую макушку.

Они смеются. Димка улавливает легкое сходство с типичной семьей из рекламы, которую отчего-то забавляет миска салата. В такие моменты все – и севшая мамина любовь, и четверка по немецкому, и мир-за-стеклом – кажется вполне решаемым. Как задачка для первого класса. Но Таськин писк рушит идиллию, обнажая не такую привлекательную реальность. Ту, где собрался гармошкой ковер и криво стоит диван.

– Валите на кухню, – командует Димка. И в этом «валите» куда больше от «давайте вы уже отдохнете», чем от «руки у вас из жопы, ребят, давайте-ка я все поправлю сам». – А я ковер под диван затолкаю.

– Jawohl!⁵ – рычит Тоха, вставая и поднимая на ноги Розу. Таська привстает на носки, вцепившись в тяжелый пакет уже двумя руками.

– Дима сможет, – бурчит она. Обиделась, маленькая, ведь Розин отказ наверняка прозвучал для нее как сомнение в Димке и в его силе.

– Я знаю, принцесса. – Роза приседает в реверансе, преисполненная вежливостью, пока на ее губах расцветает улыбка. – Я просто расстроилась. Ничего страшного. Не переживай за меня.

Таська удивительным образом дарит другим покой. Возможно, дело в том, что если расстроить ее, то утешать придется бесконечно долго. По пути к притихшей Таське подобно сухому песку улетает время, а с ним и нервные клетки. Мина Таськиного плохого настроения напоминает огромную красную табличку «Не лезь, дебил!» и призывает к осторожности. А бонусом сама Таська – своей трогательной прической и сарафанчиком – вызывает легкий трепет в подреберье, где бьется окрыленная душа, желая защитить малышку, с которой в обычной, дневной жизни не случается почти ничего.

– Тоша! – Таська передает ему пакет с пакетами сока. Находит Розину ладонь и крепко вцепляется в нее своей ручкой, второй – хватает Тохину мозолистую руку, свободную от ноши. – Пойдем! Пойдем! Дима тут все сделает сам.

Выходя, Роза оборачивается, чтобы подарить Димке безмолвное «спасибо», плещущееся на самом дне ее зрачков. Димка улыбается, расправляет гармонь ковра и, матеря ее про себя для убедительности, резкими движениями заталкивает под ножку колбасного дивана. Здесь они уже совсем скоро уместятся вчетвером – синхронно переваривать пиццу, пока Таська будет с особым удовольствием облизывать пальцы, пахнущие четырьмя сырами.

В распахнутую дверь втекают кухонные разговоры. Таська с жаром, на который способен лишь самый увлеченный человек, рассказывает о новой книжке. Конечно же, в ней есть дракон – а как иначе? Димка трет шею сзади – под отросшими волосами, где проступает гребень позвоночника. Почти драконий.

Мир-за-стеклом многогранен. Но обратиться зверем, даже если ты под завязку напичкан неиссякаемой фантазией, там нельзя. Игрок должен оставаться человеком. И неважно, что ты желаешь хоть немного, хоть минуточку побыть драконом.

Порой Димка подумывает начать писать: он достаточно начитан, а Игра учит его раскручивать собственное воображение. Но он почему-то бессилен перед пустым листом. Буквы не идут к нему в руки – и он просто сидит, согнувшись, над нетронутой белизной, которую страшно запачкать неправильным словом. Будто Игра забирает обратно те силы, что дала, оставляя Димку наутро наполовину полным, но и наполовину пустым. Однако временами, на границе реальности и сна, ему все же удается представить себя крылатым недочеловеком, умеющим изрыгать пламя. В ненужных для образа очках.

У него есть пустая тетрадь, без узорчатой обложки, но с уже возложенной ответственностью – однажды стать историей. А еще на ней гордо красуется название. Название без книги. Как ручка без чемодана, которую многие – но не Димка – таскают с собой, уверяя, что чемодан под ней однажды появится. Но уже сейчас люди должны, просто обязаны узнать об этих полугениальных планах.

– Тебя там под диван засосало, что ли? – кричит с кухни Тоха, и следом раздается мелодичный Розин смех. – Если пицца остынет, ее будет неудобно сворачивать.

Ах да, как он мог забыть. Среди Таськиных причуд – оригинальный способ поедания пиццы. Податливые треугольники, полные начинки, она сворачивает в трубочки, утверждая, будто так и вкуснее, и удобнее. Димка готов с этим поспорить, но кто он такой, чтобы рушить Таськину идеальную картину мира? Которую, как ни странно, не рушат чудовища. Таська принимает Игру, пока Игра принимает Таську. Сестру может напугать разве что ее спонтанность, похожая на бурный речной поток, то и дело швыряющий тебя о камни. Но кому вообще такое понравится? Впрочем, обычно Игра стабильна. И она будто переключает в Таське что-то, превращая в настоящую принцессу, без страха смотрящую в глаза огромным монстрам. И Димку напрягает ее тяжелое, полное опасной умиротворенности молчание. Ведь если чудовища ее сожрут, они наверняка проиграют. Оба. И никто – никто! – не ответит на вопрос: а что дальше?

– Дима! – доносится тонкий Таськин голосок. – А Тоша не верит в драконов!

– Все я верю! – тут же отнекивается Тоха.

И Димка понимает: пора. Нести в мир – вернее, в большой прямоугольник Розиной богатой кухни – понимание и переговоры. Спасать Таськиных драконов. И Тохины нервы.

* * *

Весенняя ночь дышит прохладой. Улица – темное полотно с оранжевыми кляксами фонарей. Свет их медленно, едва заметно стекает по стенам ближайших домов, местами обращаясь янтарными каплями. Выходящие во двор окна – провалы глазниц, но они все равно таращатся так, будто помнят время, когда могли видеть хоть что-то. Деревья, нависшие ветвями над каменными дорожками, шуршат, как метлы заспанных дворников, и сбрасывают не изъеденную гусеницами зелень.

Димка стоит у окна, подавшись чуть вперед, и изучает раскинувшуюся под ним детскую площадку. Ладонь греет злосчастная шторная палка, готовая вот-вот обратиться огромным, обманчиво неподъемным молотом. Рядом поправляет корону Таська: ее картонный венец теперь – переливчатое медовое золото и похожие на кошачьи глаза изумруды. А может, это и есть ставшие камнем кошачьи глаза. Игра умело жонглирует невозможным, роняя его лишь под громкий возглас «Не верю!». Его Димка убрал из своей речи после первого – спасибо-что-не-перелом – вывиха.