Kitabı oxu: «История французской революции. От первых дней до Директории»

Name: История французской революции. От первых дней до Директории
Author: Вильгельм Йозеф Блос
ISBN: 978-5-4484-8736-1

Вильгельм Йозеф Блос

Şrift:

Вильгельм Йозеф Блос
История французской революции. От первых дней до Директории

* * *

I. Старая Франция

То великое движение конца восемнадцатого века, которое имело своим последствием переворот во Франции и на большей части европейского континента, мы называем просто Французской революцией и не даем ему более определенного обозначения. Однако это не была только политическая революция, это не был простой государственный переворот, как революция в Англии или в Северной Америке; по существу своему, она была социальным переворотом. До сегодняшнего дня мы на каждом шагу чувствуем ее громадное значение. Она преобразовала и демократическое общество. Ее поэтому нельзя ставить на одну доску с позднейшими французскими революциями, которые являются почти исключительно политическими государственными переворотами, революциями в полном смысле этого слова.

Старая Франция, состояние которой вызвало этот крупнейший из переворотов в истории нового времени, а может быть, и в истории вообще, представляла тогда весьма расчлененное общественное здание. Пьедесталом, на котором покоится все это общественное здание, являются широкие народные массы, выступившие во время революции как «третье сословие». В общественном смысле это понятие включало в себя всех, кто должен был выносить на своих плечах государственные и общественные тяготы: буржуа, рабочих, крестьян, поденщиков и крепостных. На этом широком и глубоком фундаменте покоилась могущественная надстройка господствующих классов, целая масса феодальных, иерархических и аристократических привилегий, увенчивавшихся неограниченной монархией и ее двором. Королевский престол возвышался на вершине государственного и общественного строя.

Тупой, темный и невежественный народ целые столетия безропотно выносил на своих плечах тяжелую надстройку. Те, кто сидели на вершине, привыкли к этому и стали думать, что иначе и быть не может: строение общественного здания считалось предопределенным делом Провидения, но отнюдь не преходящей фазой развития. Привилегии становились все разнообразнее и разнообразнее и все большею тяжестью ложились на народные массы. Борьба за существование, да и самое существование все больше становилось для последних непрекращающейся мукой. В восемнадцатом веке новые идеи немного осветили и ту темную глубину, в которой до тех пор царила одна нищета. Мысль о возможности избавления стала распространяться все шире. Но тяготы все возрастали, пока они не исчерпали пределов возможного и не наткнулись на противодействие. Тогда уже нужен был толчок для того, чтобы вызвать переворот во всех общественных отношениях. Толчок не заставил себя ждать, и общественная почва зашаталась: что раньше было внизу, быстро очутилось наверху, что было вверху, исчезло, как в бездонной пропасти. Феодально-иерархическая надстройка обрушилась со страшным треском, и обломки ее исчезли в бездне революции. Среди этого кружащегося бурного хаоса в страшных муках явилось на свет новое общество.

Монархия и двор

Франция за время Людовиков превратилась в неограниченную монархию. Общеизвестное выражение Людовика XIV «Государство – это я» (L’état c’est moi) вполне соответствовало действительности. Все, что могло противиться королевской власти, было укрощено. Основного государственного закона не существовало; абсолютизм из обычного права превратился и «историческое». Существовало одно только ограничение королевской власти; само по себе оно было незначительно, но впоследствии оно стало для нее роковым: это было право высших судебных учреждений, парламентов, вносить королевские указы в реестр и придавать им тем силу закона. В тех случаях, когда парламент, основываясь на этом установленном обычаем праве, отказывался внести королевский указ в реестр и тем лишал его юридического значения, король лично являлся в парламент, выслушивал дебаты об указе и ставил вопрос на баллотировку. Это называли королевским заседанием. Но если и такое заседание не помогало, то король появлялся в полном облачении, со всеми внешними отличиями своего звания, причем усаживался на пять подушек. Это называли подушечным заседанием. В этом случае были безразличны результаты голосования: король приказывал внести указ в реестр, и там прибавляли только, что он внесен «по королевскому повелению». Упорная борьба между королями и парламентами особенно обострялась при назначении новых налогов, но королевская власть постоянно выходила из нее победительницей. Парламенты, благодаря этому, были популярнее, чем они этого заслуживали; состоя из представителей привилегированных сословий, они, понятно, заботились только о защите интересов стих сословий. Но угнетенному народу было приятно всякое сопротивление верхам, хотя бы оно даже вредило его интересам, как мы это увидим ниже.

Людовик XIV самым широким образом пользовался неограниченной властью, которую он окончательно установил за собой. На государственные доходы он смотрел, как на источник средств, чтоб сделать свой двор самым блестящим и роскошным в Европе; продолжительные и разорительные войны, которые он вел, вполне истощили страну и не принесли ему никакой выгоды. При нем женщины получили при дворе господствующее значение, и это уронило в глазах народа и Европы французскую монархию, а стране принесло неописуемые бедствия. Можно сказать, что направление французской политики в течение полувека зависело от капризов кокоток и что капризы эти сегодня питались ханжеством, а завтра распущенностью. Двадцать пять миллионов людей сгибали шею под капризами какой-нибудь Ментенон, Помпадур или Дюбарри; они свергали правительство, когда им не нравились реверансы первого министра.

Людовика XIV сменило регенство безнравственного герцога Орлеанского; при нем правительство превратилось в шайку биржевых спекулянтов, а в результате мошеннических финансовых операций знаменитого Ло наступило настоящее банкротство. При Людовике XV распущенность двора достигла крайних пределов, а расточение государственных доходов в пользу любимцев и любовниц приняло безумный характер. Нам незачем подробно описывать знаменитый сераль, известный под названием Оленьего парка, который построила королю его любовница Помпадур, когда она отцвела и хотела сохранить за собой его привязанность; высшей точки нравственного падения правительство Людовика XV достигло тогда, когда он на закате дней своих увлекся бывшей проституткой знаменитой Дюбарри, и последняя держала в своих руках правительство до самой его смерти. Было бы интересно сосчитать, сколько стоили Франции царственные метрессы обоих Людовиков; сумма, наверное, необычайно громадная.

В то же время происходили неудачные войны, тяготы и подати народные росли, народ все больше нищал. Когда Людовик XV умер, то его уже провожали в могилу брань и проклятие народное. Государственные колеса так глубоко увязли в грязи, что только такое правительство, которое одарено было бы железной силой, необыкновенным пониманием и талантом, могло бы вытащить их на твердую почву. Но развратного Людовика XV сменил слабый, ограниченный, хотя и добродетельный Людовик XVI, и по какому-то капризу всемирной истории как раз он попал в великую революционную бурю и был ею скошен.

Уже перед смертью Людовика XV находились люди, которые предвидели предстоящий взрыв, предупреждали привилегированных, что они пируют на вулкане. Но кто прислушивался к этим предостережениям? Привилегированные сословия состояли из дворянства и духовенства; по их исторически сложившемуся мнению, третье сословие, т. е. все, начиная от буржуа и работника и кончая крестьянином и крепостным поденщиком, только затем и существовали, чтобы создавать средства для двора. Как государственное сословие, правительство признавало третьим сословием только тех буржуа, которые имели самостоятельный промысел и не зависели от феодальных господ; на языке же революции третье сословие было более широким, выше разъясненным нами понятием.

Познакомимся же с этими тремя сословиями поближе.

Духовенство

Еще до Карла Великого целая треть земельных владений во Франции принадлежала церкви, т. е. духовенству. Благодаря этому сила, богатство, влияние и численность духовенства достигли необычайных размеров. Оно опутало Францию густою сетью организаций, от которых нельзя было скрыться.

Считают, что перед революцией духовенство владело одной пятой всей земельной площади Франции, с доходом в сто миллионов. Десятина (церковный налог) приносила ему еще двадцать три миллиона. Что касается численности, то во Франции было 2800 прелатов и генеральных викариев, 5600 каноников и настоятелей, 60 000 приходских и викарных священников. В монастырях находилось 24 000 монахов и 30 000 монахинь. Люди третьего сословия, буржуа и крестьяне, должны были содержать эту огромную организацию, как паутиной опутавшую страну; на это с них взимались бенефиции и подати. Само духовенство было свободно от податного бремени: оно добилось «исторического права» лишь в эпоху особенной нужды подвергать себя самообложению; оно, действительно, ежегодно давало стране добровольную подать, делало, так сказать, государству подарок, который, к слову сказать, никогда не превышал шестнадцати миллионов.

Как всегда, среди духовенства процветали теологические споры, и преследование «еретических мнений» было повседневным явлением. С другой стороны, образ жизни значительного числа высокопоставленных духовных лиц стоял в резком противоречии с христианским учением. Были такие духовные князья, которые на доходы, получаемые ими от государства, церкви и народа, вели роскошный и распутный образ жизни. Часто они являли собой прямо обидные примеры безнравственности. Отчасти они были заражены радикальной философией восемнадцатого века; они посмеивались над церковью, папой, религией, глупым народом, а иногда даже строили глазки атеизму. О грядущей революции они говорили, как об интересном приключении, ожидающем их в будущем. Они с особым удовольствием читали сатиры на религию, духовенство и церковь, но это нисколько не мешало им ревностно преследовать и строго наказывать свободомыслящих писателей. Как все вообще представители привилегированных классов, они признавали, что религия очень хорошая вещь для бедняков, надеющихся, что на том свете они будут вознаграждены за свои муки на земле: что же касается образованных и просвещенных людей, то для них религия лишена содержания, а церковь представляет собой общественную силу.

Низшее, пролетаризированное духовенство раздувало обнаружившееся скоро недовольство высокомерием и ханжеством высшего духовенства. Дело в том, что мелкое духовенство ничего не получало из крупных церковных доходов. Доход сельского священника колебался между 500 и 200 франков; из этой суммы они часто должны были, еще уделять до 100 франков на ежегодный «подарок» церкви государству. Этот духовный пролетариат склонялся к новым идеям восемнадцатого века; то, что столь многие представители низшего духовенства оказались впоследствии на стороне революции, объясняется, таким образом, его печальным положением.

Как всегда, церковь располагала большим числом благотворительных капиталов, предназначенных на пособия бедным. Эти благотворительные капиталы были известны под именем «достояния бедных людей». Во время революции это обстоятельство причинило много бед; лицемерные попы перенесли этот термин на всю церковную собственность, и когда стали секвестрировать церковные имущества, они подняли крик, что у бедняков отнимают их достояние. Немало глупых бедняков поверили этому и убили не одного революционера.

Дворянство

До революции французское дворянство представляло собой очень многочисленный класс; но численность его не установлена. Высчитано, что духовенство вместе с дворянством составляли 270 000 человек, но надо принять во внимание, что эти два понятия не были строги разграничены: все высокие, влиятельные и хорошо оплачивавшиеся церковные должности и бенефиции король в виде милости обыкновенно замещал дворянами. По наиболее удовлетворяющему нас расчету, число дворян в начале революции достигало 140 000 человек, т. е. приблизительно 30 000 семейств.

В боях фронды была сокрушена сила дворянства, и оно с тех пор начало вырождаться; скоро оно превратилось в смешную карикатуру на грубое, но могучее рыцарство прежних веков. Извелись гордые властители замков, строго охранявшие привилегии своей касты, но стоявшие на уровне просвещения своего времени и соблюдавшие патриархальность по отношению к подвластным им людям. Поместное дворянство обеднело и огрубело. Высокомерное, необразованное и глупое, оно ненавидело дворян-бюрократов, называя их «писцами». Приходится, таким образом, отличать придворное дворянство, служилое, заседавшее в парламентах, и поместное. Дворянство почти вполне свободно было от податей и сумело освободиться даже от земельных налогов, придумав для этого особые формы эксплуатации своих поместий.

Заниматься каким-нибудь промыслом представители этого класса считали для себя позором. Дворяне жили или податями с подвластных им крестьян, или от доходов с имений, или, наконец, служили офицерами в войске. Офицерские должности были почти исключительно в руках дворянства, и еще Людовик XVI издавал распоряжения, имевшие целью затруднить буржуазии доступ к офицерским должностям.

Придворное дворянство вполне зависело от милости короля и было самым высокомерным представителем приверженцев старого порядка; оно состояло, главным образом, из жалких выскочек, распутных и легкомысленных людей, не имевших совести и не понимавших современности. Были люди, которые старались найти остроумие в распутстве этого дворянства, а в придворном этикете – утонченные жизненные формы; но революция прекрасно раскрыла им его действительный характер.

В течение всех периодов революции из образованной и просвещенной части дворянства вышел целый ряд выдающихся людей и передовых борцов. Мирабо, Лафайет, Клермон Топнер, Ларошфуко, Петион, Баррер и, наконец, Робеспьер были дворянами по происхождению. Однако, как класс или как сословие, дворянство, вполне естественно, было решительным врагом тех нововведений, которыми сопровождались первые стадии революции. Привилегии ему были так дороги, что для восстановления старого порядка во Франции оно не остановилось перед союзом с иностранцами.

По мере того как дворянство беднело, оно все больше теснило и обременяло крестьян, которые должны были ему платить оброк и нести барщину. Если на буржуа и на всякого, кто честным путем зарабатывал себе пропитание и не жил на чужой счет, дворянин смотрел с оскорбительным высокомерием, то в крестьянине и крепостном он видел не человека, а вьючное животное. Яснее всего обнаруживалось высокомерие дворянства во время охот: крестьяне страдали тогда столько же от ловчих, сколько и от самой дичи.

Преимущество рождения в то время всегда было решающим моментом. Отменив его, революция резко изменила характер будущего общественного развития.

Но еще до революции остроумный Бомарше в одной из своих комедий критически уничтожил преимущество рождения в прекрасной насмешке. «Кто они? – говорится в “Свадьбе Фигаро” по адресу дворянства. – Они взяли на себя труд родиться!» Напыщенное дворянство сидело в ложах театров и до полусмерти хохотало над шуткой, и ему в голову не приходило, что Бомарше возвестил ему близкую гибель.

Оба эти сословия, дворянство и духовенство, владели двумя третями земельной площади Франции и платили весьма незначительную сумму налогов. Буржуа и крестьяне, которым принадлежала только одна треть земельной площади Франции, должны были нести на себе не только страшные государственные тяготы, но еще трудом своим поддерживать существование тех двух сословий.

Этот факт объясняет всю французскую революцию.

Буржуазия

Поскольку буржуазия официально составляла третье сословие, она состояла из тех подданных недворянского происхождения, которые не находились в личной зависимости от кого бы то ни было, самостоятельно вели свой промысел и не несли личной службы. Хотя по численности третье сословие во много и много раз превышало другие два сословия, оно в генеральных штатах не имело большего численно представительства, чем дворянство и духовенство. Государственные тяготы тяжелым бременем лежали на третьем сословии, но по отдельным провинциям они были распределены очень неравномерно.

Состоятельная буржуазия, понятно, больше всего чувствовала высокомерие дворянства и тяжесть абсолютизма. Поэтому, как всегда, зачатки сопротивления господству абсолютизма раньше всего обнаружились среди имущих буржуазных классов. Отличия между имущими и неимущими классами проявились только позднее, в начале же, когда буря только надвигалась, все единодушно боролись за новую свободу, одинаково желанную для всех. Только в дальнейшем ходе великого переворота обнаружилось, что буржуазный государственный строй, увековечивающий классовые отличия, не то же самое для неимущих классов, что для имущих, – и тогда только это вполне поняли.

Буржуазия, как носительница богатства и образования, очень рано сумела выставить ряд смелых борцов, начавших в печати и в собраниях борьбу с господствовавшими деспотизмом и абсолютизмом. В этих кругах находили себе поддержку все, кто явно или тайно был против двора, дворянства или духовенства. Блестящая и радикальная философия XVIII века пустила глубокие корни в среде этой буржуазии: учение Вольтера, Руссо, Дидро и даже Гольбаха воспламенило широкие круги. Настоящая крупная буржуазия еще не выделилась в отдельный класс, так как у нее не было никаких политических прав. Но в имущей и образованной буржуазии были скрыты уже те элементы, которым предстояло взять на себя управление будущим государством. Государственные деятели, полководцы, юристы и бюрократы новой Франции вышли из этой буржуазии.

Когда-то буржуазия крупных французских городов была очень могущественна, потому что общественное управление городов носило большею частью демократический характер. В пятнадцатом веке это, можно сказать, было общим правилом. Города выделены были как самостоятельные республики; они много боролись с королями и сохранили по отношению к ним независимое положение. Но среди них не было достаточно единения, и долго они не могли противиться централизованной королевской власти. В религиозных движениях XVI и XVII веков короли нашли желанный повод, чтоб сломить власть городов, и в исходе XVII века абсолютизм достиг уже своего расцвета.

Инертная масса мелкой буржуазии сгибалась под тяжестью абсолютизма и долгое время покорно несла тяготы, которые он взваливал на нее. Но когда гнет стал слишком силен, масса пришла в движение и отдалась революционной буре.

Ремесло и промышленность

В 1789 году в Париже был 41 цех. Во время реформатских попыток министерства Тюрго, о которых речь будет еще впереди, они были упразднены, но вслед за тем немедленно вновь восстановлены.

Это были уже мертвенные организации, и они стояли под сильным влиянием полиции. Можно было думать, что их вновь восстановили только для того, чтобы они платили свой промысловый налог. Для принятия в цех были необходимы достижение двадцатилетнего возраста и четырехлетняя ученическая практика. Пробная работа была отменена; при приеме в цех предпочтение отдавалось сыновьям мастеров и мастериц.

На цеховых собраниях в Париже участвовали только члены, платившие наивысший размер налогов, в других городах – все члены. Правительство опасалось, как бы на цеховых собраниях не стали проявляться революционные течения, и полиция стала заботиться об ограничении их. Цехи имели депутатов, начальников, синдиков и адъюнктов; вместе со всемогущей полицией они представляли городское управление. Торговое сословие тоже имело начальников и адъюнктов. Синдики, начальники и адъюнкты, по крайней мере, четыре раза в течение года обходили всех мастеров, чтобы убедиться в том, исполняют ли они цеховые правила и как себя ведут подмастерья, ученики и приказчики. Когда они находили правонарушения, они докладывали о них депутатскому собранию, вызывавшему обвиняемых к себе для внушения, в случае же повторных правонарушений депутатское собрание предавало их суду.

Профессии делились на свободные и несвободные. О занятии свободной профессией достаточно было только заявить полицейскому офицеру; к свободным профессиям относились: беление, производство щеток, чесание шерсти, торговля цветами, парикмахерское, канатное дело, торговля старым платьем, приготовление кнутов, торговля льном, производимая женщинами, садоводство, торговля пряниками, обучение танцам, приготовление матов, торговля птицами, выделка корзин, венков из роз, пробок, крючков, содержание бань, подметание улиц, ткание льна. Однако и свободные профессии находились под строгим наблюдением полиции и не были свободны от притеснений.

Ремесленник чувствовал себя очень скверно в полицейских тисках; полицейская опека становилась для него особенно невыносимой, когда он мысленно переносился в прежние времена, когда ремесленники жили свободными общинами и были пропитаны средневековой гордостью горожанина.

Промышленность тоже не могла развиться во Франции, Кольбер, этот идеал всех промышленников, считавший возможным всего достигнуть при помощи разных «регламентов», пытался создать расцвет промышленности приказами высшего начальства. Он не успел еще состариться, как его деятельность уже пошла прахом. Непрерывные войны увеличивали долги Франции, в 1714 году они уже составляли 3500 миллионов и убивали всякую промышленную инициативу. Если где-нибудь и был слабый зародыш развития, то абсолютизм немедленно парализовал его. Ло с его спекуляциями на бумагах совершенно расшатал экономическое и финансовое состояние страны. Последователи Кольбера еще ревностнее шли по пути регламентов. Особенно деспотическим было отношение к бумажной и ткацкой промышленности, так что эти отрасли производства не могли удовлетворить требованиям и потребностям современности. В 1734 году купцам запрещено было издавать рекламы, «так как они не вправе прибегать к искусственным средствам для завлечения покупателей». «Регламенты» устанавливали длину и толщину ниток для основы и для ушка, число их, длину и ширину сукна и устройство ткацкого станка. Если сукно было длиннее, чем допускал регламент, то королевский чиновник-инспектор отрезал лишнюю часть и отдавал бедным; бывали случаи, что большое количество кусков сукна, не соответствовавших регламенту, сжигалось. За такие проступки фабрикант мог быть даже выставлен к позорному столбу. Такими бессмысленными предписаниями правительство думало поднять на известную высоту качество всех товаров, но успеха оно, конечно, не имело. Все объединились для противодействия правительству и стали нарушать регламент. В 1776 году промышленности дали возможность свободнее вздохнуть, но тяготевший над ней гнет еще долго давал себя чувствовать.

Таким образом, и у промышленности было немало причин сопротивляться гнету старого порядка. Долгое время потом она еще не могла оправиться.

Промышленные рабочие и подмастерья

Незадолго до революции заработная плата во Франции средним числом составляла 26 су для рабочего и 15 су для работницы (20 су = 1 франку = 40 к.). Комиссия, назначенная учредительным собранием, выяснила, что средняя заработная плата составляла 50 сантимов (¹/₂ фр.) в день. Положение промышленных рабочих было очень скверное, и рано мы встречаемся уже с движениями, имевшими целью поднятие материального положения условий труда рабочего. Центром этих движений был Лион, и картина состояния его промышленности может нам, скорее всего, дать представление о положении промышленных рабочих во Франции восемнадцатого века.

В пятнадцатом веке в Лионе впервые появляется шелковое производство. В 1566 году оно уже давало работу 12 000 рабочих, а при Людовике XIV мы наблюдаем уже упадок его. Но одному из регламентов эпохи Кольбера в шелковой промышленности Лиона устанавливались три класса, представлявших вместе целое сословие. К высшему классу относились капиталисты:, предприниматели и торговцы. Все они были очень богаты. Второй класс составляли мастера; их было в десять раз больше, чем торговцев; они работали дома на собственных станках на свой собственный счет или на счет капиталиста. Третий класс, класс подмастерьев, работал за заработную плату и по численности в десять раз превышал класс мастеров. Кроме того, шелковая промышленность насчитывала 40 000 человек рабочих, мужчин, женщин и детей; они не входили в состав сословий, подвергались безграничной эксплуатации и жили в страшной нищете, Когда возникали недоразумения, их разрешали шесть надсмотрщиков; первоначально двое из них назначались городским управлением, а остальные четверо выбирались из среды бывших начальников и из тридцати мастеров, указанных мэром, носившим тогда также название консула. При Людовике же XVI было постановлено, чтобы мелкие производства, т. е. мастера, выбирали только двух надсмотрщиков, а крупные, т. е. капиталисты и предприниматели, четырех. Затем в 1761 году еще был издан декрет государственного сонета, чтобы мастера, работавшие на счет торговцев, не имели у себя более четырех ткацких станков; тем же рабочим, которые сами и непосредственно продавали свои произведения, запретили иметь больше двух станков, нанимать подмастерьев или принимать учеников. Шелковая промышленность насчитывала тогда 10 000 рабочих, 10 торговцев, 800 мастеров и 8000 подмастерьев. Декрет 1761 года всецело отдал все сословие во власть торговцев.

Правда, в 1731 году этот злополучный декрет был отменен, но в течение 1741–1744 годов были изданы новые распоряжения, благоприятствующие торговцам и направленные против мастеров, подмастерьев и рабочих. Мастера утверждали, что даже при напряженной и непрерывной работе они ежегодно должны делать на 250 франков долга. И до того времени жалкая заработная плата опустилась до минимума. Это привело в 1744 году к крупной стачке подмастерьев и мастеров; во Франции это была первая большая стачка. Присоединились и рабочие, не принадлежавшие к сословию. Требования были такие: повышение заработной платы на 1 су с аршина, уравнение классов сословия при выборе начальников, отмена налога в 300 франков за утверждение в звании мастера, право подмастерьев и мастеров свободно работать за свой или чужой счет. Почти все остальные производства в Лионе тоже приостановили работу, и первый промышленный город страны в течение восьми дней находился во власти пролетариата, не учинившего за это время никаких насилий или беспорядков. Консул удовлетворил требования рабочих, которые, в сущности, были очень скромны. Но в феврале 1745 года все уступки были взяты обратно. Торговцы снова получили преобладающее значение; весьма вероятно, что они подкупили министров. Несколько рабочих были убиты, другие сосланы на галеры. Войска были оставлены у горожан на постое. Словом, в ответ на свои требования рабочие получили только пули.

Под страшным гнетом жили рабочие шелкового производства с того времени до 1786 года. Этот год ознаменовался новой стачкой. Они требовали прибавки двух су на аршин. Вооруженные палками рабочие толпами ходили по городу; консульство испугалось и согласилось на все. Но появилось войско, уступки были взяты обратно, а троих ремесленников «для примера» повесили за то, что они не уплатили какого-то сбора. Такса заработной платы была отменена и поставлена в зависимость от личного соглашения, последствием чего, понятно, было понижение заработной платы. В 1788 году урожай шелка выпал незначительный, – остановилось 5400 станков, и 40 000 рабочих остались без хлеба. Ужасное положение рабочих во время этого кризиса не поддается описанию. Город Лион получил разрешение на заем в 300 000 франков на пособие рабочим; этим, однако, нельзя было помочь горю, так как наступила дороговизна и зима была очень суровой. Много рабочих и мастеров должны были эмигрировать, многие покончили самоубийством, наконец, третьи работали по 18 часов в сутки, чтобы как-нибудь прожить.

Уже в 1789 году крупная промышленность произвела чистку среди мастеров; она насчитывала 14 700 ткацких станков и 58 000 работников. Но только 3400 из них принадлежали к сословию и могли принять участие в выборах в Генеральные штаты 1789 г., так как только принадлежность к сословию давала право голоса.

Филантропический институт вторично добыл 300 000 франков для рабочих, но это только послужило хорошим поводом для торговцев еще больше сбавить жалкую заработную плату.

Так-то в Лионе очень рано началось рабочее движение, и очень рано мы уже видим здесь разграничение между пролетариатом и буржуазными партиями. Это обнаружилось уже при выборах в генеральные штаты. Мы ниже увидим, что и в Париже рабочие выступили на защиту своих интересов, но безуспешно.

Еще в начале средних исков среди французских промышленных рабочих существовали союзы подмастерьев. Они известны были под именем compagnonnage. Союзы эти указывают на то, что промышленный пролетариат там очень рано уже ограничил себя от мастеров и капиталистов; возникновение этих союзов обозначало начавшийся процесс отделения труда от капитала. Эта форма союзов просуществовала вплоть до Второй империи и тогда только уступила место другим союзам. По происхождению своему эти союзы подмастерьев носили характер религиозный, только впоследствии они стали преследовать, кроме того, и материальные цели. В этих союзах демократическая организация соединялась с большим количеством своеобразных обычаев, на которые надо смотреть, как на пережитки религиозных церемоний. Это были замкнутые корпорации подмастерьев в противовес мастерам, и в эпоху своего расцвета они очень много сделали для интересов ремесленного пролетариата. Они организовали много стачек, из-за которых мастера жаловались на них представителям государственной власти. Кольбер не прочь был регламентировать даже образ жизни рабочего, но союзы подмастерьев, распространенные во всей Франции, обнаружили много самостоятельности. После руанской стачки 1679 г., когда в течение месяца не работало 3000 суконных ткачей по той причине, что чужие рабочие были там приняты на службу, полиция обратила свое внимание на союзы подмастерьев. Хотя эти союзы не выступали вполне открыто и были довольно неуловимы, однако, против них приняты были строгие меры. Братства и союзы ремесленных подмастерьев были запрещены, ношение оружия и палок тоже было воспрещено. Была введена обязательность предварительного заявления о желании оставить работу через известный срок, минимум которого был установлен правительством. В 1771 г. последовало определение, по которому колбасный подмастерье должен был оставаться у мастера не менее года; были введены: аттестаты, а в 1781 году появились рабочие книжки, крайне стеснительные и ненавистные веем рабочим. Союзы подмастерьев часто спорили между собой, и раздоры нередко оканчивались кровавыми столкновениями. Крупные столкновения такого рода произошли в 1730 году близ Арля, а в 1743 году в Нанте. В Париже, где такие драки не прекращались, парламент воспретил в 1778 году союзам подмастерьев собираться и носить оружие или палки.

В боях революции французские промышленные и ремесленные рабочие, получавшие столь жалкую заработную плату и притесняемые полицией, сражались в одних рядах с крупной и мелкой буржуазией.

Третье и могучее четвертое сословие относились друг к другу недоверчиво, но общая ненависть к абсолютизму объединила их. Когда третье сословие победило и власть перешла в его руки, рабочие стали требовать облегчения своей участи. Мы увидим, чем ответило на это очутившееся у власти третье сословие.

До отделения четвертого сословия от третьего было уже недалеко. (Мы употребляем здесь общепринятое выражение «четвертое сословие», но мы вовсе не забываем при этом, конечно, о том, насколько это обозначение не подходит к рабочему классу.)

Сельское население

Во время революции население Франции составляло около двадцати пяти миллионов людей, и из них двадцать один миллион жил земледелием. Поверхность Франции составляла пятьдесят один миллион гектаров, и из них обрабатывались тридцать пять миллионов.

Та часть земли, которая не составляла собственности духовенства, дворянства и короны, принадлежала мелким землевладельцам; по показаниям одного из наблюдателей того времени, во Фландрии, Эльзасе и северной Бретани эти мелкие собственники были довольно состоятельны, в других же местах, особенно Шампани и Лотарингии, они были очень бедны и даже нищенствовали. Раздробленность владений была крайне велика; были владения в десять сажей с одним деревом на них, представителем угодий. Среднего сельского сословия почти не существовало; сельское население почти исключительно состояло из крупных помещиков, обедневших крестьян, арендаторов и пролетариата различных ступеней, вплоть до крепостного. Только в Вандее между провинциальным дворянством и крестьянами сохранились до некоторой степени патриархальные отношения; впоследствии это явилось даже причиной разыгравшихся в этой провинции кровавых боев; в других местах почти всюду помещик грубо обращался с крестьянином и эксплуатировал его до последней возможности. Чем больше дворянство беднело, тем больше оно старалось выжать из крестьян. Таким-то образом, ко времени революции феодальные тяготы достигли пределов возможного, а вместе с громадными государственными повинностями они превращали жизнь сельского населения в ад; было бы удивительно, если бы в этой среде не отнеслись сочувственно к какому-нибудь изменению существующего порядка вещей.

До революции французский крестьянин должен был вести образ жизни, мало чем отличавшийся от жизни животного. Способы обработки носили еще первобытный характер и не могли настолько использовать плодородие почвы, чтобы дать благосостояние населению. Было еще много свободной земли и пустырей, до которых никому не было никакого дела. Крестьяне жили в жалких глиняных лачугах, крытых соломой, и частью без окон. Было бы удивительно, если бы они не были грязны, грубы и невежественны; господствующей власти совсем невыгодно было дать доступ свету просвещения в эту массу несчастных блуждающих во тьме людей. Было очень мало крестьян, умевших читать и писать. В состав сельского населения Франции до революции входили еще полтора миллиона крепостных, которые должны были платить своему помещику подати и нести барщину. Помещик имел над ним право суда, они же не имели право свидетельствовать на суде и свободно распоряжаться своим движимым имуществом. Крестьянин не имел права протестовать против опустошений, которые производила у него дичь, и под страхом строгого наказания не должен был иметь у себя оружия.

Особенно тяжелым налогом были для крестьянина церковная и светская десятины, которые он должен был вносить духовенству и помещику. Десятина составляла десятую часть всего дохода с хозяйства. Расчет производился на очень неопределенных основаниях, и десятая часть могла превратиться в треть, половину, три четверти или даже большую часть чистого дохода и могла страшным бременем ложиться на крестьянина. Значительное число собственников с акра пшеницы должны были отдавать седьмую часть. Виноградари очень часто должны были отдавать седьмую часть добытого ими вина. Большое число натуральных повинностей сохранилось со Средних веков в виде «исторического права»; некоторые участки должны были поставлять добавочные взносы рожью, птицей, свиньями, яйцами, дровами, воском и цветами; кроме того, наряду с обыкновенной барщиной было также много добавочной. Во многих случаях мы встречаемся и с особыми денежными налогами. Рядом с помещиком стояло государство и обращалось к крестьянину с требованиями, на исполнении которых оно настаивало с такою же неумолимостью, как и феодал. На первом месте здесь стоял земельный налог; дворянство изворачивалось так, что почти не платило его, духовенство было освобождено от него, а крестьянство должно было вносить его неукоснительно. Земельный налог приносил в общем 110 миллионов франков. После него следовали ненавистный соляной налог, доходы на предметы потребления, пошлины на товары, съестные припасы, на передвижение. Высчитано, что в областях наибольшего обложения из ста франков крестьянин должен был платить государству 53 франка земельного, подушного и подоходного налога, 14 франков помещику, 14 франков десятины духовенству. Из оставшихся 19 франков надо еще отсчитать кое-что на соляной налог и налог на потребление. Таким образом, легко себе представить, что непрерывно голодавших крестьян было немало.

К этим ужасным тяготам присоединился еще недород. Зверства помещиков и сборщиков податей не раз доводили сельское население до отчаяния и бунтов, подавлявшихся военной силой. Так, в 1775 году произошел крестьянский бунт, так называемая война за муку. Плохой урожай, дороговизна и агитация врагов правительства довели крестьян до того, что они решились толпой пойти в Версаль и требовать от короля помощи. В Париже в это время тоже происходили сборища и беспорядки; народ грабил булочные и разрушал хлебные магазины, Людовик XVI что-то пообещал, и крестьяне успокоились. Пока что в обычное время столь благоразумный министр его Тюрго ничего лучшего не придумал, как призвать войска. Было пущено в ход оружие, и толпа была рассеяна. «Для примера» двоих повесили. И так поступил сам Тюрго! Легко понять, что больше всех мучились крепостные. Вольтер, один из наиболее выдающихся умов того времени, выступил со своим сильным пером на борьбу с этим варварским учреждением. Вот что он, между прочим, писал Людовику XV: «Ваше величество! В вашей армии имеется более 130 000 крепостных. Если некоторые из них дослужатся до офицерского чина, получат отставку и пенсию, но не возвратятся в свою жалкую лачугу к родителям и родственникам, а поселятся в городе, займут лучшую квартиру, то перед смертью они все-таки не вправе будут распорядиться своим имуществом и сбережениями: после их смерти все должно принадлежать их господину!» Ограниченный Людовик XV, целиком предавшийся разврату, не обращал внимания на эти слова, но Вольтер продолжал свою критику крепостничества. Он придал бессмертную редакцию собранным им жалобам крепостных. «Мы, – заставляет он их говорить, – рабы вместе со всем, что принадлежит нам. Остаемся ли мы в доме родителей, обзаводимся ли мы после женитьбы своим хозяйством, – когда один из нас умирает, имущество его принадлежит монахам. Нас гонят из родительской лачуги, и мы должны просить милостыни у порога того дома, где мы родились. Нам не только подают подаяния, но господин наш вправе не платить за лекарства и бульоны, которые мы берем для наших родственников. Поэтому когда мы больны, ни одни купец не дает нам тряпки в кредит, ни один мясник не поверит фунта мяса, а аптекарь отказывает нам в лекарстве, которое могло бы спасти нам жизнь. Мы умираем, покинутые всеми, и в могилу мы можем сойти только с печальным сознанием, что дети наши тоже останутся в рабстве и нищете. Когда пришелец, незнакомый с местными условиями, по какой-нибудь несчастной случайности пробудет один год и один день в этом варварском месте С.-Клод (Юра), то он становится таким же рабочим монахов, как мы. Пусть он разбогатеет в другой стране – богатство его принадлежит монахам из С.-Клода; в какой угодно стране на свете они вправе требовать себе это богатство, и это известно под именем права на наследование. Когда монахам удастся доказать, что девушка, вышедшая замуж, не провела первую ночь после венца в отцовском доме, а в доме мужа своего, то она теряет право наследовать своему отцу. Нередки случаи, когда такие свидетельские показания вынуждаются угрозами, и наследство достается монахам. Дело может идти о 20 талерах или 100 000 франков, – они всегда сумеют их получить. Эти монахи сосут из нас соки, пока мы живы, сдирают шкуру, когда мы умираем, а все остальное бросают в живодерню». Герцогу Шуазелю он так писал: «Меня посетили на днях крепостной и крепостная из С.-Клода. Крепостной занимает должность почтмейстера в С.-Амуре и приказчика у вашего родственника графа Шуазеля; вы являетесь, таким образом, собственником его на двух основаниях, и капитул С.-Клода вовсе не вправе обращаться с этими людьми, как с крепостными. Между тем их бьют, каноники высасывают из них соки, и – вы увидите это – все население выселится в Швейцарию, если вы не возьмете его под свою защиту». Понятно, герцог Шуазель ничего для них не сделал, но приведенные Вольтером факты, высказанные им замечания снова всплыли во время революции. Его друг и соратник Кристен был председателем той комиссии учредительного собрания, которая составила знаменитый доклад против крепостного права. В нем говорится: «Статья 3 обычного права графств предусматривает, что если свободный человек женится на дочери крепостного и останется жить в доме жены своей, то он не становится крепостным, если он не умрет в доме жены своей, в противном случае он и дети его становятся крепостными». Таким образом, когда такой человек, отец семейства, заболевал, его должны были перенести на землю свободного человека, в противном случае детям угрожала опасность впасть в нищету и позорное рабство. Не один раз, конечно, статья эта была причиной смертельного исхода болезни.

Сколько отчаяния и озлобления должно было накопиться у этих бедных, истощенных крестьян, полуголодных поденщиков, замученных крепостных. Они гибли в нищете и грубости, и ужасно было, действительно, их восстание, когда пожар революции зажег страну и сельское население поднялось против своих притеснителей.

Правительство и управление

Образ правления старой Франции был вполне деспотический. Можно было подумать, что вся задача его заключается в изыскании средств на роскошь двора и придворных, в охране преимуществ привилегированных сословий и в подавлении всяких признаков недовольства. Неограниченная монархия признавала только подданных, но не граждан, и поэтому свободы личности не существовало. В суде дарил произвол, подкуп; он низко пал и не вселял доверия. Наибольшим нарушением и угрозой личной свободы французского населения были знаменитые бланки для задержания; при помощи такого бланка двор и близкие ему люди могли кого угодно заточить в страшную государственную тюрьму Бастилию: достаточно было не угодить им.

Юридической защиты против такого насилия не существовало. Если кто-нибудь был так неосторожен, что в присутствии шпиона выказывал свое свободомыслие, то он мог уже наперед знать, что ему придется исчезнуть за толстыми стенами Бастилии. Писатель, ратовавший против общественных злоупотреблений, всегда должен был опасаться, что его запрячут в Бастилию, а работу его сожгут рукой палача. Кто не угодил придворному или придворной даме, мог попасть в Бастилию, не зная за что. В этой темнице люди сидели годы, умирали, не быв даже ни разу допрошены, не услышав ни одного слова о том, за что их арестовали. Там, например, был заключенный, который просидел в Бастилии целых шестнадцать лет и просил в прошении на имя короля сказать ему, что стало за эти шестнадцать лет с его женой и детьми, если уж ему не говорят о причине его заключения. Немало блестящих умов перебывало за стенами этой крепости. Во Франции было много еще таких тюрем; Бастилия была только наиболее знаменита среди них.

Если при помощи этих бланков о задержании абсолютизм мог распоряжаться только личной свободой французского населения, то для распоряжения его имуществом существовали произвольные налоги, установленные несмотря на протест парламентов. О несправедливости обложения и о свободе дворянства и духовенства от налогов мы уже говорили. Правительство отдавало налоги сборщикам на откуп; сборщики уплачивали правительству известную сумму, а потом уже взыскивали с населения налог самым безжалостным образом, так как собранная ими сумма уже принадлежала им. Применявшиеся ими меры взыскания отличались ужасной жестокостью, и великая ненависть к крупным сборщикам, главным-откупщикам, нашла себе выход во время террора революции; все откупщики, которых удалось поймать, погибли на эшафоте. Особенно ненавистен был соляной налог, значительно колебавшийся в различных областях, вследствие отсутствия единства в управлении; цена на центнер соли колебалась, вследствие этого, между 8 и 62 франками. Каждый француз старше семи лет должен был ежегодно покупать у государства семь фунтов соли; очень много бедняков, не сделавших этого, наказывались принудительной продажей имущества. Число таких случаев доходило до 4000 в год. Считают, что в связи со взысканием этого налога ежегодно производили 3500 арестов; арестованным же нередко угрожал кнут или каторжные работы (галеры).

Необычайно громадное число нищих, бродяг, воров и всякого рода сомнительных личностей слонялось по стране и вело постоянную борьбу с полицией, которой было недостаточно, чтобы бороться с ними. В сельских местностях организовались целые разбойничьи шайки, державшие в страхе всю округу. Как последствие жестоких и несправедливых законов об охоте, возникла организация для кражи дичи. На границе приходилось держать 50 000 человек пограничной стражи для борьбы с контрабандой, столь выгодной вследствие высоких пошлин, но сколько-нибудь успешно вести борьбу с контрабандистами все-таки не удавалось. Ни один год не обходился без множества смертных казней; колесовали, рубили головы, вешали, сжигали, пытали, рвали раскаленными щипцами и даже четвертовали. Для большего устрашения придумывали возможно более мучительные казни. Тюрьмы были переполнены заключенными всякого возраста обоего пола, и все это было втиснуто в одно помещение; на продовольствие человека отпускалось пять су; оно было столь же жалким, сколь варварским было обращение с арестованными.

Наряду с такой народной нищетой стояла бессмысленная расточительность двора. Цивильный лист короля, равно как жалованье членам королевского дома были слишком высоки для того времени. Целая толпа дармоедов, льстецов, авантюристов, мошенников и лакеев примостилась ко двору, получала значительное, часто даже громадное жалованье по цивильному листу короля, т. е. из государственной кассы. Двор состоял из 1500 человек. О расточительности этого двора можно себе составить представление хотя бы по тому, что гувернантка королевских детей получала 50 000 франков жалованья в год. При Людовике XVI один из государственных секретарей жаловался, что 180 000 франков ему не хватает, и ему прибавили 40 000.

Грубость полиции, высокомерие важных господ по отношению к податному населению и истощенному крестьянину, всесторонний гнет – все это вместе подготовило благоприятную почву для философской и литературной революции, предтечи великого переворота.

Дух времени

Правящие классы старой Франции с большой настойчивостью отражали всякое покушение на их привилегии; однако, и они прекрасно сознавали, что все их роскошное высокомерное существование непрочно, что они пируют на вулкане, в темной и беспокойной глубине которого таятся страшные силы; они знали, что достаточно малейшего толчка – и силы эти проснутся, превратят старый мир в пепел и развалины. О том, что все чувствовали наступающую грозу, достаточно свидетельствуют хотя бы известные слова мадам Помпадур: «После нас – хоть потоп!» (Après nous le déluge). Слова эти стали паролем того легкомысленного общества, которое правило старой Францией; оно поставило себе целью возможно веселее и утонченнее провести время, оставшееся до прихода бури, провести последний час своей жизни в непрерывном веселом опьянении. Ради шутки не щадили ни других, ни себя. Это была какая-то безумная охота за наслаждениями, и редко в истории можно встретить эпоху, когда люди с такой лихорадочной поспешностью переходили бы от одного удовольствия к другому. Это обстоятельство объясняет нам, почему в этом смешанном и запутавшемся обществе восемнадцатого века так много сомнительных личностей могло играть крупную роль наряду с блестящими и крупными фигурами. Дурачество в этот век трудно было отличить от глупости. Всякого рода авантюристы и мошенники легко расчищали себе путь, находили себе всюду радушный прием, так как с ними приятно было коротать время. Общество вернулось к алхимии и к разного рода магии; это было время, когда шут Калиостро пользовался во Франции наибольшим успехом. При всем том в правящих классах находили себе почву и новые идеи, которые не только предсказывали, что старая Франция подвергнется коренным изменениям, но которые прямо стремились к этому изменению. Образованная буржуазия занялась новыми идеями с полным сознанием их политического значения, легкомысленная же аристократия только играла ими. Она находила эти идеи очень пикантными, и те сочинения, которые подготовили революцию и погубили старую Францию, очень часто получали распространение только благодаря защите и помощи аристократии.

Материалистическая философия, так сильно возбудившая умы Франции, была английского происхождения. Локк и Юм заложили ее основание. Если Юм дошел до того, что оспаривал бессмертие души, то последовавший за ним Гельвеций утверждал, что только удовлетворение здоровой чувственности может сделать здоровым человечество. Самый сильный и влиятельный из этих новых философов Вольтер направил свои смертельные удары главным образом против церкви и против религии вообще. Раны, которые нанесены им, оказались неизлечимыми. Не было ничего, чего бы он ни облил ядом уничтожающей насмешки; всех французов он сделал скептиками, опровергнув установившиеся авторитеты. Для своих земляков у него не было другого названия, кроме общества «тигров и обезьян», напоминавшего им о том, что надо стать людьми. Со всякими злоупотреблениями он, как мы видели, боролся с большим мужеством и самоотвержением. Знаменитым процессом Каласа он пригвоздил юстицию к позорному столбу. Когда палач сжег его сочинения, он, смеясь, ответил, что сожжение не ответ. И он был прав, потому что ответом на его сочинения была революция.

Материалистическая философия делала все большие успехи; прошло немного времени, и она пришла к отрицанию всех общепринятых государственных и общественных идей, на смену которых явился целый мир новых. Дух нового времени получил наиболее полное выражение в большом сочинении многих авторов, известном под именем Энциклопедии; оно стало так известно, что авторов стали называть энциклопедистами. Душу этой новой школы составили Дидро и Даламбер; они были самыми последовательными представителями материалистической философии, один старался превзойти другого. Доводы Ламеттри против бессмертия души заходили еще дальше, чем философский материализм Дидро, но дальше всех пошел Гольбах, проживавший во Франции немец. В своей «Системе природы» он утверждал, что всё можно объяснить материей и ее движением и дошел до атеизма.

В своих глубоких и остроумных размышлениях о «Духе законов» Монтескье преподнес Франции картину свободного государства; она поневоле должна была сравнить с этой картиной ужасное состояние страны и незаметно для себя исполниться стремлением к свободе.

В это время выступил Жан-Жак Руссо, провозгласивший, что человеческое общество испорчено и объяснивший эту испорченность дурными общественными учреждениями. Он призывал вернуться к естественной простоте и отказаться от крайней извращенности. Новые и смелые идеи и блестящая критика этого философа вызвали возбуждение во всех слоях общества. Ни одна его книга не повлияла в столь сильной степени на ход революции, как его «Общественный договор», в котором он провозгласил принцип народного суверенитета в форме заключенного народом общественного договора. По этому договору, правитель мог только править, законы же издавал народ, и в таком обществе любой человек являлся, таким образом, и подданным, т. е. гражданином, и представителем верховной власти. Некоторые пошли, однако, еще дальше. Морелли и Мабли обрушились на господствующие понятия о собственности, а к ним присоединились Кондорсе и Бриссо, прославившиеся впоследствии как вожди жирондистов. Бриссо же принадлежит вызывающее гиперболическое выражение «собственность – это кража»; обыкновенно автором его считают Прудона, но это неверно.

Энциклопедистов очень часто преследовали судебным порядком, но могущественные представители дворянства очень часто заступались за них. Новые идеи были и для них забавой, и ради удовольствия с ними знакомились даже при дворе. К тому же это было время просвещенного деспотизма. Было немало князей, бравших под свою защиту наиболее радикальных мыслителей. Фридрих II Прусский находился в тесной дружбе в Вольтером и Ламеттри, а в последние годы своей жизни он виделся с Мирабо и Лафайетом; Екатерина II, управлявшая Россией как азиатский деспот, находилась в интимной переписке с выдающимися энциклопедистами. Все, кто хотел казаться умным, играли с новыми идеями как с красивым, но опасным огнем.

Сюда присоединилась еще начавшаяся незадолго до революции борьба североамериканских колоний Англии за независимость. Когда знаменитый Бенджамин Франклин прибыл в Париж, двор и дворянство встретили его с таким же восторгом, как и народ. Франция давно уже соперничала с Англией в Северной Америке; очень много французов из любви к свободе направились в Северную Америку, чтобы стать под знамена популярного вождя революционной армии Вашингтона. В числе их были уже и те, которым суждено было прославиться во время Французской революции, например Лафайет, Журден, Рошамбо, Кюстин и др. Особенно сильное впечатление произвело участие в этой революционной борьбе такого родовитого дворянина, как Лафайет, и, когда он вернулся во Францию, Людовик XVI даровал ему прощение за его, как говорили тогда, простительную шалость.

Таким-то образом, самые разнообразные обстоятельства соединились для того, чтобы подготовить и вызвать к концу восемнадцатого века давно ожидавшийся глубокий переворот. Казалось, сам воздух был насыщен новыми идеями, и все с замиранием сердца ожидали реформ. Все жили ожиданием революции, все сроднились с мыслью о ней. Когда же она пришла, она оказалась совсем не такой, как люди ожидали и представляли себе. Философы и поэты мечтали, что это будет короткий период проявления народной силы и насилия. Потом, надеялись они, сейчас же начнется давно желанная счастливая эра. Государственные люди не представляли себе, правда, этой задачи в столь простом виде, но и они не думали, что живут накануне такой грозы, которая в течение двадцати лет не перестанет поражать Европу громом и молнией. Поэты, конечно, могут думать, что тысячелетнее зло можно в один год вырвать с корнем, мыслящий же ум всегда поймет, что это невозможно.

Людовик XVI и его государственные люди

В 1774 году скончался Людовик XV, и господство его любовницы Дюбарри кончилось. Преемником Людовика XV был его внук Людовик XVI. Молодой король даже с внешней стороны не производил выгодного впечатления; он был как-то неуверен и неловок в обращении с людьми. Больше всего он питал пристрастие к охоте, меньше же всего, вероятно, к народному благосостоянию. Он вовсе не был столь добродушным человеком, каким его обыкновенно рисуют; если он нам кажется несколько другим, чем обыкновенные неограниченные властители, то в этом виновата только его трагическая судьба. У него не было своих мыслей, характера у него тоже не было, и он был всецело в руках своих приближенных, особенно же в руках своей жены. Во время революции ему пришлось ответить за многое, в чем он вовсе не был виновен, но в качестве монарха он был главным представителем старой Франции, и над ним поэтому и разразились, главным образом, громы революции.

Королева Мария-Антуанетта, дочь императрицы Марии-Терезии Австрийской и сестра императора Иосифа II, благодаря своему превосходству, держала мужа своего в своих руках. Несмотря на фамильную габсбургскую отвислую нижнюю губу, она была красива, притом еще остроумна и любезна. В то же время она является наиболее высокомерной аристократкой своего времени. Эта гордая женщина, воспитанная в предрассудках против народа, возмущалась малейшей уступкой духу нового времени, и «австриячка» стала ненавистна народу. Ее считали распутной женщиной, о ней рассказывали массу любовных приключений; мы не можем сказать, насколько это справедливо; в конце концов, данные скандальной хроники того сплетнического времени тоже нельзя считать надежным доказательством. С другой стороны, распутная королева была бы вполне понятным явлением во Франции того времени.

Брак Людовика XVI с Марией-Антуанеттой имел своим основанием соображения государственного характера; когда же наступила революция, этот брак был одним из факторов, ускоривших вмешательство иностранных держав во внутренние дела Франции.

Когда Людовик ХVI вступил на престол, он тоже чувствовал, что правительство при нем должно стать другим, чем оно было при Людовике XV. Ход мыслей его был очень прост: при двух предшественниках его особую ненависть заслужило господство любовниц, и он решился поэтому назначить руководителем государственной политики человека, у которого господство любовниц всегда было бельмом на глазу. Первым министром своим он назначил графа Морена. Впрочем, он мог делать все, что ему угодно, потому что государственные дела, мало озабочивали короля. Он гораздо больше думал об охоте, об оленях, сернах, лисицах, зайцах и барсуках; в течение года он собственноручно убивал до 10 000 животных. Вопрос об охоте был для него настолько важным, что, несмотря на желание иметь государственные сословия подальше от возбужденной столицы, он, однако, не перенес их дальше Версаля; причиной, по его собственным словам, была опять-таки охота. Он вел дневник, и когда проводил один день без охоты, то против этого дня отмечал: «Ничего». 14 июля 1789 года – день взятия Бастилии тоже отмечен у него: «Ничего». Штурм Бастилии – и «ничего»! Видно, собственноручно убитый заяц имел для него большее всемирно-историческое значение.

Назначение Морена не осталось без последствий. Правда, этот старый царедворец был лишен того, что называется государственной жилкой, но он призвал ко власти трех человек, которые не были противниками коренных реформ. Это были маркиз де Верженн, министр иностранных дел, Ламуаньон Мальзерб, министр внутренних дел, и Тюрго, министр финансов. Эти люди видели надвигающийся переворот и пытались путем мирных реформ способствовать возрождению Старой Франции, Их планы и идеи были смелы для того времени, но выполнимы, и если они потерпели неудачу, то только вследствие противодействия привилегированных сословий. Слабый и нерешительный король не мог пристать ни к реформаторам-министрам, ни к защитникам старых привилегий.

Кроткий по натуре Мальзерб пытался очистить авгиевы конюшни юстиции и хотел уничтожить бланки о задержании, отменить пытки. Он стоял за свободу печати и боролся с цензурой, хотел восстановить Нантский эдикт и религиозную терпимость. Гораздо более решительный характер имели реформаторские попытки его товарища Тюрго, которого совершенно неправильно часто называли социалистом. Он был учеником школы физиократов, исходивших из устарелой и ныне критически опровергнутой доктрины, что земля – источник всех ценностей. Реформы Тюрго свидетельствуют о необыкновенной дальновидности его; путем приказаний сверху он хотел распутать те оковы, которые потом во время революции были разбиты силою. Он хотел расчистить путь могучему росту третьего сословия, уничтожив устарелые средневековые формы сообщений, торговли и производства. Тюрго был противником займов и повышения налогов, сторонником бережливости, свободы торговли и развития путей сообщения. Первоначально ему удалось склонить на свою сторону молодого короля, которому едва только минуло двадцать лет и на которого подействовала нарисованная им грозная картина грядущей революции. Прежде всего Тюрго отменил все стеснения для хлебной торговли. Это была крупнейшая реформа, так как до того времени на перевозку хлеба из одной провинции в другую требовалось особое разрешение властей. Несоблюдение этого требования наказывалось галерами и даже смертью. При таком порядке вещей в одной провинции мог царить голод, в другой изобилие. Урожай 1774 года был очень плох, и Тюрго надеялся предоставлением свободы хлебной торговли принести пользу сельскому населению. Но привилегированные сословия выступили против этого. Представитель их, парижский парламент, в «подушечном заседании", правда, вынужден был внести в реестр эдикт о свободе хлебной торговли, но зато он старался убедить народ в том, что причина дороговизны хлеба заключается в свободе торговли им, и ему, в конце концов, удалось восстановить невежественную массу против министра-реформатора. Началась уже упомянутая нами война за муку; народ разносил государственные и частные хлебные склады, и положение все ухудшалось. Но главная причина неудачи этой реформы Тюрго заключалась в неорганизованности и в несовершенстве путей сообщения.

Эта первая неудача не разбила энергии Тюрго. Ему снова удалось склонить молодого короля на сторону своих реформ, и в феврале 1776 г. было опубликовано шесть знаменитых декретов, вызвавших сильное возбуждение среди представителей старой Франции.

В этих декретах юный король возвещал населению, что барщина крестьян и поденщиков отменяется, Кроме того, он отменял целый ряд предписаний, стеснявших сношения и торговлю жизненными продуктами. Четвертый декрет отменял цехи и союзы мастеров и предоставлял право свободно заниматься торговлей и промышленностью. Исключение из этого составляли только парикмахеры, аптекари, ювелиры, типографии и книжные торговли.

Эти декреты Тюрго снабдил несколько доктринерской, но красиво составленной пояснительной запиской. В записке к эдикту об уничтожении цехов говорилось, между прочим, следующее: «Мы считаем своим долгом каждому из наших подданных обеспечить все принадлежащие ему права; в особенности наш долг сделать это по отношению к тому классу людей, у которого, кроме труда и прилежания, нет никакой собственности и который тем более вынужден и вправе возможно больше черпать из этого единственного источника своего существования. С душевным прискорбием взирали мы на различные нарушения этого естественного и всеобщего права разными старинными учреждениями; однако, ни древность этих учреждений, ни господствующее мнение, ни действия охранявших их властей не могут оправдать этих ограничений» Эти слова в устах французского короля произвели огромное впечатление. Это было формальное провозглашение права на труд, именно в другом месте этого замечательного документа было сказано, что Господь, дав человеку потребности, одарил его вместе с тем и правом на труд. Впоследствии мы увидим, что вопрос о «праве на труд» всплывал неоднократно в различные фазы революции. Но о способах практического осуществления этого права тогда еще меньше знали, чем теперь.

Однако в целом рассуждения Тюрго были только гимном свободной конкуренции.

Среди привилегированных политика Тюрго вызвала сильное возмущение. Они согласились бы пожертвовать цехами, но отмена барщины была уже для них слишком чувствительным ударом. Совесть дворянства и духовенства была неспокойна; они начинали опасаться, что не пройдет много времени и их земельная собственность и доходы тоже подвергнутся обложению. Цеховые ремесленники-мастера тоже были в высшей степени недовольны, так как они теряли свое привилегированное положение в качестве мастеров. Высказывалось опасение, что по освобождении промышленности сельское население наводнит города, и некому будет заниматься земледелием. Двор и восстановленный Людовиком XVI парламент восстали против этих реформ. И несмотря на то что в «подушечном заседании» эти шесть эдиктов пришлось зарегистрировать, парламент все же продолжал свою оппозицию. Когда же Тюрго высказал мысль о таком народном правительстве, в котором ни дворянство, ни духовенство не будут иметь, отдельных представителей, для борьбы с ним соединились и двор, и парламенты, и даже народ, в пользу которого Тюрго предпринимал эти реформы и который они сумели обмануть и восстановить против него. Им удалось убедить слабого и легкомысленного короля в том, что Тюрго стремится вызвать ту самую революцию, которую он, в действительности, старался предотвратить. Через два месяца после того, как он вынудил парламент зарегистрировать эдикты Тюрго, он его уволил. Уже в августе 1776 года цехи, с некоторыми, правда, изменениями, были восстановлены, а также и барщина. Тюрго освободил фабрики от знаменитых «регламентов» – теперь они тоже были восстановлены. Сочувствовавший Тюрго Мальзерб тоже подал в отставку, и старый царедворец Морена был очень рад, что освободился от этих двух опасных реформаторов.

Реформаторские попытки Тюрго были предприняты слишком поздно. С одной стороны, разложение зашло слишком далеко, с другой – ослепление привилегированных сословий достигло своего максимума, и, наконец, монархия была уже слишком слаба для того, чтобы произвести переворот сверху. и история пошла своим предопределенным путем.

Государственные долги Франции были очень велики, и одни проценты поглощали громадную сумму. Уже во времена Людовика XVI государственные долги Франции достигли 8500 миллионов. Денежная нужда была тяжелая и хроническая. При всем том двору неугодны были такие бережливые люди, как Тюрго; им был гораздо приятнее такой министр финансов, который умел доставать деньги и средства для расточительности двора, не заикаясь об экономии, к которой стремился Тюрго. Призванный на этот тяжелый пост Клюньи оказался скоро непригодным. Наконец, Морена додумался доверить французские финансы швейцарцу Неккеру, резиденту Женевской республики при французском дворе.

Неккер, правда, был представителем буржуазии и дворянству не особенно угоден, но у него была выдающаяся репутация и от него ожидали успешного выхода из финансовых затруднений. Трезвый делец, но лишенный широкого размаха, Неккер был назначен генерал-директором финансов: он сейчас же прибег к старым средствам – к займам, и так как в качестве крупного банкира он пользовался значительным кредитом, то это ему удалось сравнительно легко. Пока что деньги были, и можно было хоть на время забыть о тяжелом финансовом положении.

Тут произошло событие, привлекшее к себе внимание всего французского населения. В Северной Америке как раз в это время закончилась борьба колоний с Англией, и североамериканский конгресс провозгласил свободу и самостоятельность колоний. Де Верженн добился того, что Франция оказала поддержку восставшим колониям, а Неккеру удалось раздобыть необходимые для этого средства. Влияние североамериканской войны на французскую армию осталось неизгладимым. Офицеры и солдаты вернулись с гораздо более радикальными воззрениями, чем те, с которыми они ушли. А правительство имело глупость как раз в это время увеличить строгость в армии. Армия была тогда особенно ненавистным для народа учреждением, так как тогда еще не было такого избытка рабочих сил, как в настоящее время, и крестьяне страшно озлоблялись всякий раз, когда у них отрывали сыновей от полевых работ для продолжительной и тяжелой военной службы. И вот, тот самый Людовик XVI, который так недавно говорил о правах французского населения, постановляет, что даже в чин поручика не должен быть произведен тот, кто не может назвать четыре поколения своих предков. Ни один лейтенант недворянского происхождения не мог быть произведен в капитаны. Все это означало, что солдат не мог надеяться на действительное повышение. Затем были введены считавшиеся образцовыми прусские армейские уставы, но, хотя они считались лучшими, французам строгость их была ненавистна. Большое озлобление вызвало в армии восстановление фухтелей, т. е. наказания сабельными клинками. Все это имело своим последствием то, что оппозиционный дух развился и в армии, этим в значительной степени объясняется отношение ее к начавшейся революции.

Между тем и при Неккере финансовое положение Франции стало ухудшаться; он, правда, был бережлив, но займы его увеличили бремя долгов и тяжесть процентов. Мало-помалу Неккер пришел к тому же, о чем помышлял Тюрго, т. е. к мысли обложить налогами и дворянство, и духовенство. Для этого он решил сознать народное представительство, а именно представителей трех сословий каждой провинции. Но этот план не имел успеха вследствие сопротивления парламента, с одинаковым упорством отстаивавшего привилегии дворянства от всяких покушений сверху и снизу. Тогда Неккер прибег к новому средству: желая привлечь общественное мнение на свою сторону и на сторону своей реформы налогов, он напечатал свой доклад королю о состоянии государственных финансов.

Это был неслыханный до того времени поступок, и он поразил всех. То, что в современном государстве кажется вполне естественным – контроль общества над государственным бюджетом, тогда было чем-то небывалым. Зачем буржуазии, крестьянству и помещикам знать, сколько расточает двор на всемилостивейшие подарки, пенсии и ренты своим любимцам? Зачем этой мещанской «сволочи» знать, что она дает почти все, а привилегированные сословия – ничего? Зачем, наконец, раскрывать перед всей Европой, какие громадные долги взвалило на плечи французского населения продолжительное и неумелое хозяйничанье? Все представители старого порядка – двор, дворянство, духовенство, парламенты – все это обрушилось на женевца, осмелившегося прибегнуть к таким неслыханным средствам. Ему пришлось подать в отставку, но общественное мнение всецело было на его стороне. Вдобавок ко всему, он написал еще книгу о государственном хозяйстве Франции и подверг в ней подробной критике все злоупотребления прежнего времени. И хотя у Неккера не было никаких реформаторских планов и сам он находился не у власти, он с того времени стал любимцем общества.

К этому времени душой придворной партии была уже королева, с жестокой ненавистью выступившая против реформаторов и против реформ. Братья короля всеми мерами поддерживали ее, сам же король колебался между разумными доводами своих государственных людей и происками двора. Когда скоро после отставки Неккера Морена умер, двор сумел достигнуть того, что должность первого министра осталась незамещенной. Раньше при назначении министров еще сколько-нибудь считались с настроением народа, теперь же могли занять их места только те, которые обещали достать возможно больше денег.

Попытки привлечь разных финансистов с тем, чтобы они не только привели в порядок финансы, но, кроме того, еще раздобыли денег, кончились неудачей; и тут появился фокусник, уверявший, что он сразу может вывести французские финансы из затруднительного положения. Эго был некто де Калонн, избранник придворной партии, царедворец старого покроя, отнесшийся к своей задаче со всем легкомыслием своего времени. Бережливость в государственном бюджете этот джентльмен с головы до пяток считал смешным мещанством; своим девизом он провозгласил расходы и расточительность. Он, не задумываясь, утверждал, что роскошь двора благоприятствует торговле, ремеслам и промышленности. Несостоятельность этого утверждения очевидна; стоит только принять во внимание, что французский народ – не дворянство и не духовенство – сперва должен создать те средства, на которые двор будет роскошничать. Роскошь в лучшем случае только возвращала третьему сословию часть того, что прежде у него было взято.

При Калонне для придворных наступило хорошее время. Купленные ими или выгодно обмененные имения оценивались в двадцать миллионов франков, которые пришлось уплатить государственному казначейству. Калонн все налоги взыскивал по возможности за несколько лет вперед и, таким образом, кое-как выплачивал процент государственного долга. Благодаря этому, кредит этого блестящего царедворца и государственного деятеля поднялся; деньги текли к нему со всех сторон, он мог делать сколько угодно займов. И действительно, кассы вдруг стали полны, двор утопал в блаженстве. Расточительность его при Калонне не раз вызывала народное негодование.

Финансовые фокусы Калонна представляли собой опасную игру; если бы они продолжались дольше, они неизбежно должны были бы привести к катастрофе. Переполненные недавно кассы неожиданно оказались пустыми, и недавно прославляемый всеми чародей Колонн не мог уже придумать ни одного средства, чтобы снова наполнить их.

Вдруг все увидели бездну, к которой Калонн привел Францию. Со времени отставки Неккера государственный долг возрос на 1200 миллионов, дефицит государственного бюджета составлял 30 миллионов, налоги большею частью были взысканы уже за несколько лет вперед, кредита уже совершенно не было.

Двор был очень опечален; трудно было отказаться от роскоши, к которой он за этот длинный ряд годов привык. Тем не менее как раз в это время при дворе начались раздоры. Некоторые аристократические семейства из зависти ли или из искреннего отвращения к высокомерию двора заняли враждебную позицию по отношению к королеве. О ней стала ходить масса злых сплетен, а к 1785 году относится знаменитая до сих пор еще не вполне выясненная история с ожерельем, в которой фигурировало и имя королевы. Озлобленный поведением двора, народ верил всему, что говорилось против него, и считал его на все способным.

Стесненный с двух сторон, – с одной стороны, давлением общественного мнения, а с другой – давлением ужасных финансовых затруднений, – легкомысленный Калонн растерялся и не знал, что делать. Наконец, и ему в голову пришла спасительная, хотя вовсе не новая мысль: старый царедворец Калонн тоже вдруг потребовал обложения земельной собственности дворянства и духовенства.

Двор сначала и слышать об этом не хотел, но Калонн имел в своем распоряжении очень убедительный аргумент в возбужденном им вопросе, это именно нужда в деньгах. Двор уступил, и соотношение сил во Франции изменилось: раньше двор поддерживал привилегированные сословия в их борьбе против министров, теперь все стали думать, что двор поддерживает министров в борьбе с привилегированными сословиями.

Всем было известно, что парламенты будут противиться новым проектам обложения с таким же упорством, как попыткам Тюрго и Неккера. Осуществить свой проект путем обычных королевских эдиктов Калонну казалось слишком рискованным, принимая во внимание шесть эдиктов Тюрго. Он стал колебаться и, наконец, решился предложить королю созыв нотаблей, возлагая на них надежду, что они осуществят его планы. Король уступил в этом вопросе настоянию алчного двора, и 22 февраля 1787 года после промежутка в 160 лет в Версале собрались нотабли.

Собрание это состояло из 128 членов, среди которых находились и наиболее высокопоставленные представители дворянства и духовенства. Членов недворянского происхождения было только восемь, но и относительно их было известно, что они скоро будут возведены в дворянство.

Калонн, однако ж, оказался слишком самонадеянным. Как, в самом деле, мог он ожидать, что нотабли, принадлежа к привилегированным сословиям, согласятся на обложение земельного имущества дворянства и духовенства! Всю затруднительность финансового положения он свалил на Неккера. Однако этим он ничего не достиг; нотабли заявили, что не считают его человеком, подходящим для проведения предложенной им реформы. Этим заявлением они только хотели скрыть, насколько они были против реформы обложения. К вотуму недоверия Калонну со стороны дворянства присоединилось еще и недоверие народа, справедливо считавшего Калонна человеком, не подходящим для проведения столь серьезной реформы. Таким образом, тот самый двор, которому Калонн готовил так много блестящих пиров, оттолкнул его, и фокусник, так печально нарвавшийся, должен был получить отставку.

Перед этими явлениями и событиями, сопровождавшими смерть старого порядка, народ стоял неорганизованным, несознательным. В массе еще не выделилось определенных партий; все, что страдало от тяжелого гнета старого порядка, объединилось против двора. Первоначально народ совсем ложно понял положение и значение нотаблей. Он не понял, что двор решил покуситься на преимущества дворянства и духовенства только под давлением денежной нужды; массы еще совершенно лишены были политического воспитания. В нотаблях, бывших фактическими представителями привилегированных сословий, он видел только креатур двора, и на улицах продавали под именем «нотаблей» гипсовые фигурки, качавшие головами в знак согласия. Когда же нотабли оказали противодействие Калонну и двору, отношение к ним внезапно изменилось, настроение масс стало даже весьма благосклонно к нотаблям; массы не понимали, что оппозиция нотаблей преследовала только защиту интересов привилегированных сословий.

Чтобы скрыть эти враждебные народу поползновения, нотабли заявили, что они ничего не имеют против реформы государственного хозяйства, если к этому делу призван будет человек, к которому они могут отнестись с доверием. Король избрал человека из нотаблей, группы большинства, Домени де Бриенна, архиепископа Тулузского и Санского. Этого человека считали энциклопедистом, и то, что он в то же время занимал столь высокий духовный пост, в те времена вовсе не считалось удивительным. Это был живой и остроумный человек. Он слыл любимцем королевы и, таким образом, был личностью влиятельной во всех кругах общества. Он был назначен одновременно первым министром и министром финансов.

Бриенн снова представил нотаблям проект Калонна, связав себя ранее сделанным заявлением перед общественным мнением, нотабли дали свое согласие на несколько мелких реформ. Он добился отмены некоторых дополнительных сборов, внутренних пошлин, добился разрешения откупа от барщины и сделал заем в 6 миллионов франков в форме пожизненной ренты. Форма этого займа оказалась неудачною; государству, правда, не надо было выплачивать обратно этих шести миллионов франков, но неизбежный при пожизненной ренте высокий процент увеличивал дефицит в государственном бюджете, а с ним и недовольство. К тому же заем в шесть миллионов при финансовом расстройстве Франции имел не больше значения, чем капля воды, упавшая на горячий камень, и, в конце концов, под влиянием денежной нужды Бриенн выступил с главным своим проектом. Это был проект земельного налога, проект обложения земельной собственности дворянства и духовенства. Чтобы подсахарить эту горькую для привилегированных пилюлю, он назвал этот новый налог вспоможением. Но нотабли громадным большинством отвергли это «вспоможение», и Бриенн понял, что далеко он с этим собранием не пойдет, Нотабли были распущены 25 мая 1787 года.

В этой борьбе с алчным двором привилегированные сословия не только одержали победу, но и обманули народ; последний был еще неразвит и радовался тому, что и впредь на нем одном будут лежать государственные тяготы.

Бриенн же от своего плана не отказался. Хотя этот вопрос и послужил уже причиной падения Тюрго, Неккера и Калонна, Бриенн все же мог упорнее отстаивать его, потому что двор всецело был на его стороне; он предпочитал отказаться от предрассудка и согласиться на обложение, чем отказаться от роскоши, дорогих пиров и прочих удовольствий.

Бриенн обратился к парламентам. Парижский парламент без разговоров внес в реестр все королевские эдикты, основанные на заключениях нотаблей. Тогда министр финансов прибегнул к очень хитрому, как он думал, плану. К своему земельному сбору («вспоможению») он прибавил и гербовый сбор, который главной тяжестью своей должен был лечь на третье сословие. Он надеялся, что парламент не выступит против гербового сбора и свяжет тем себя перед общественным мнением народа настолько, что не сумеет противиться и земельному сбору.

Если бы министр первоначально внес один только проект гербового сбора, план его, вероятно, удался бы. Но он внес оба проекта одновременно и, таким образом, дал возможность хитрым парламентским парикам отразить удар с поразительной ловкостью. Они ни слова не сказали о налоге на дворянство и духовенство, а говорили только о гербовом сборе и о тяжести, с какой он ляжет на народ; можно было подумать, что эти бескорыстные члены парламента о себе вовсе не думают. Вследствие этого, симпатии народа склонились на сторону парламента, так как он так же мало мог уследить за подвохами привилегированных сословий в борьбе с двором, как за интригами двора. При бурных криках одобрения возмущенных народных масс парламент отверг оба проекта. В пылу прений парламент увлекся. Было высказано мнение, что право обложения налогами принадлежит только генеральным штатам вообще. Наконец, чтобы окончательно расстроить планы правительства, парламент заявил, что, регистрируя королевские эдикты, он до сих пор пользовался правом утверждения налогов; но, присвоив себе это право, парламент действовал вопреки основному государственному закону, так как только генеральные штаты или другое какое-нибудь общее народное представительство вправе утверждать налоги.

Это заявление вызвало возбуждение во всей Франции, и народ выразил парламенту свою симпатию бурными демонстрациями. Для абсолютной монархии это был тяжелый удар. Когда дело дошло до нарушения их классовых интересов, представители привилегированных сословий не остановились перед тем, чтоб нанести монархии столь чувствительный удар; громадные последствия его трудно было рассчитать наперед, и позже они не раз могли пожалеть о нем.

Пока же никто не понимал значения сделанного шага. Разыгралась та же комедия, которая всегда в таких случаях до сих пор разыгрывалась. Парламент был созван на «подушечное заседание», и эдикты были зарегистрированы по указу короля. Но парламент не остановился на полпути и заявил, что принудительное регистрирование недействительно и не имеет силы. За это парламент был переведен в Труа, и этот приказ был выполнен военной властью самым диким образом.

Таким образом, и здесь де Бриенн потерпел неудачу; топор, занесенный им на привилегии дворянства и духовенства, вызвал только отчаянное сопротивление со стороны их представителей, которые, в свою очередь, занесли свой топор над абсолютной монархией вообще.

В этой классовой борьбе французского дворянства и духовенства за свои привилегии с редкой в истории ясностью обнаружилось, как легко выбрасываются за борт политические принципы там, где дело касается классовых интересов. Привилегированные сословия не задумывались подкапывать то дерево, на котором они сами держались, – абсолютную монархию; они надеялись, что такой опасной игрой сумеют сохранить свои привилегии и при новом порядке вещей, наступление которого они уже предчувствовали. Двор же, нуждаясь в деньгах, стремился ограничить привилегии дворянства и духовенства. Таким образом, приведена была в движение лавина революции, и ни одна из борющихся сторон уже не могла ее остановить.

Так как денежные затруднения росли, то де Бриенн попытался вступить в соглашение с парламентом. Но он опять взялся за дело неумело. Он привлек на свою сторону несколько старых членов парламента и, полагаясь на их влияние, вернул парламент из Труа; недолго думая, он представил ему проект займа в 400 миллионов, с реализацией в течение четырех лет. Де Бриенн обещал в течение этих четырех лет созвать Генеральные штаты, опубликовать государственный бюджет и восстановить Нантский эдикт.

Чтобы не терять народного расположения, парламент должен был пойти дальше по избранному им пути, к тому же он был уже связан своим заявлением по вопросу об утверждении налогов. Решительное заседание состоялось 20 сентября 1787 года. Отношение к нему герцога Орлеанского придало этому заседанию особое значение. Повздорив с двором, этот распутный принц стал на сторону оппозиции. Многие думали, что он надеется таким образом попасть на престол после низвержения старшей линии Бурбонов и ищет только популярности; были и такие, которые видели в нем человека, действительно преданного народу; многие, наконец, безусловно не доверяли ему. Чего ему нужно было? Может быть, он и сам этого не знал и просто из любви к приключениям примостился к революции, а она поглотила его. Словом, 20 сентября он выступил в парламенте вождей оппозиции. Когда король появился для занесения указа о займе в реестр, герцог Орлеанский своим дерзким поведением совершенно смутил его, и Людовик XVI, вконец растерявшись, покинул заседание. Заем был отвергнут, но герцог Орлеанский был сослан в один из замков, а много знаменитых парламентских ораторов заключены были в государственную тюрьму. Арест членов парламента во время заседания возбудил, конечно, сильное недовольство во всей Франции.

Де Бриенн окончательно потерял надежду справиться с парламентом обыкновенным путем и вместе с королем задумал совершить государственный переворот. Но как ни держались в секрете эти приготовления, парламент узнал о них; он энергично и искусно приготовился к самообороне. 4 января 1788 года он объявил незаконными бланки о задержании и произвольные аресты вообще, а 27 апреля последовало объявление основных законов французской монархии. К числу их, между прочим, были отнесены утверждение налогов Генеральными штатами, несменяемость судей, право парламента отклонять противозаконные эдикты, право гражданина на справедливый суд и гарантии от произвольного ареста. Этим впервые было заявлено, что Франция – монархия, управляемая королем на основании законов; ввиду предполагаемого государственного переворота, это заявление носило характер самого недвусмысленного протеста.

И только теперь, увидев, до чего доведен парламент, двор испугался, но Бриенн все-таки не отказался от своего проекта. Было опубликовано три королевских эдикта, которые заранее стали известны парламенту через члена его д’Эспремениля; последнему они были кем-то присланы, и он принес их в парламент. Эти эдикты лишали парламент всякого политического значения, отнимая у него функцию регистрации эдиктов. Место его должна была занять исполнительная камера (cour plénière), составленная из лиц, зависимых от двора. Судебная компетенция парламента тоже была значительно сужена, а число членов его уменьшено.

Эдикты эти были опубликованы 8 мая 1788 года, но они не возымели никакого действия. Парламенты всей Франции заявили протест против этого нарушения основных законов и объявили бесчестными всех будущих членов исполнительной камеры. Дворянство отправило к двору депутации для выражения протеста. 12 дворян, составлявших такую депутацию от дворянства Бретани, по приказу короля были заключены в Бастилию, но вместо них явилось пятьдесят других. Во многих провинциях начались народные восстания, вызванные недородом и голодом. Войско тоже не находилось вполне в распоряжении правительства; правительству приходилось теперь расплачиваться за недопущение к офицерским должностям лиц недворянского происхождения. Офицеры очень хорошо понимали, что в борьбе парламентов с монархией дело идет о привилегиях дворянства, и склоняли войска к неповиновению. Один полковник в Дофине заявил, что в его полку все, кончая полковником, ненадежны. В Париже каждую минуту можно было ожидать всеобщего восстания. При таких условиях попытка к государственному перевороту сверху успеха иметь не могла. Над головой де Бриенна не переставала висеть опасность неизбежного государственного банкротства. Двору пришлось уступить и созвать Генеральные штаты, давно ставшие уже народным лозунгом. Королевским эдиктом исполнительная камера была окончательно отменена и созваны Генеральные штаты на 1 мая 1789 года.

Бриенн не мог дольше оставаться у власти, так как до созыва генеральных штатов тоже нужны были деньги. Две пятых общей суммы процентов государственного долга он хотел выплатить бумажными деньгами, выплату же капитального долга отсрочить. Все громко говорили о государственном банкротстве, и, в конце концов, и двор, и король отвернулись от Бриенна. 24 августа 1788 года он вышел в отставку, и отставка его была радостно принята народом. На площадях Парижа народ сжигал портреты Бриенна.

Таким-то образом представители привилегированных классов отвоевали у абсолютной монархии одно из важнейших народных прав – право утверждения налогов народным представительством; парламенты, конечно, не имели в виду превратить Францию в конституционную монархию; дворянство и духовенство надеялись только спасти таким путем свое имущество от обложения. Такие удивительные цветы вырастают на почве классовой борьбы.

Созывом генеральных штатов было положено начало революции; она зажглась от трения между придворными партиями и привилегированными сословиями, а в движении широких народных масс огонь ее находил себе все новую пищу. Привилегированные классы расшатывали абсолютизм, опираясь на широкие народные массы. Но скоро должно было наступить время, когда народ лишит их этой опоры и начнет расшатывать привилегии дворянства и духовенства.

II. Учредительное собрание

После падения архиепископа де Бриенна оставалось только призвать обратно Неккера, и он занял пост первого министра и главного государственного контролера. Он по-прежнему был одним из наиболее популярных людей во Франции, и благодаря личному кредиту ему снова удалось с грехом пополам справиться с неотложными финансовыми затруднениями. Главным же образом, задача его заключалась в созыве генеральных штатов, не собиравшихся уже с 1615 года. Вся Франция, даже вся Европа с напряженнейшим вниманием следила за этим созывом, так как он должен был повлечь за собой глубокие изменения в общественных отношениях Франции.

Тут сразу возникло новое затруднение: Неккера озабочивали только финансы, и в созыве генеральных штатов он видел только средство раздобыть путем обложения дворянских и духовных земель новый источник доходов. Организация же Генеральных штатов была такова, что делала достижение цели невозможным, так как по старой системе представительства каждое сословие пользовалось одинаковым значением. Будет ли произведено голосование общее или по сословиям, – третье сословие всегда должно было остаться в меньшинстве перед двумя привилегированными сословиями, действовавшими, вполне естественно, заодно. Неккеру, таким образом, необходимо было усилить третье сословие настолько, чтобы оно могло бороться с двумя другими. После долгого сопротивления король согласился и на это. Однако эдикты, которыми, число представителей третьего сословия удваивалось и вводилось общее голосование, встретили ожесточенное противодействие со стороны парламентов; они отказывались внести их в реестр, и второе собрание нотаблей, созванное Неккером в ноябре 1788 года в Версале, тоже отклонило эти эдикты.

Таким образом, казалось, что попытка, произвести крупные реформы снова потерпит неудачу из-за чисто формального вопроса, неизвестно для чего припутанного сюда ограниченным и неловким Неккером. Общественное мнение, весь народ, за исключением привилегированных сословий, стояли на стороне Неккера. Воспротивившись этим изменениям в составе Генеральных штатов, парламент сразу потерял всю свою популярность. Глаза третьего сословия теперь раскрылись: оно поняло, что парламент действовал только в интересах привилегированных сословий. На арену борьбы классов выступает к этому моменту пресса, просвещая и подбодряя массы. В этом отношении громадное значение имело небольшое сочинение аббата Сийеса, как молния среди ночи осветившее положение. Оно носило заглавие «Что такое третье сословие?». Обрисовав в кратких, точных и ясных чертах громадное значение этого сословия, автор закончил так: «Третье сословие теперь ничто. Чем бы оно могло стать? Всем!» Сочинение это имело необычайный успех и способствовало тому, что автор его получил место среди представителей Генеральных штатов.

Неккер продолжал делать все большие и большие ошибки; вопрос о том, будет ли голосование общим или по сословиям, он оставил нерешенным. Этим он дал предстоящему народному собранию тему для долгих споров. Он предложил парламенту внести в реестр указ о созыве Генеральных штатов, и парламент это сделал. Вопроса о способах созыва и о составе Генеральных штатов он при этом вовсе не коснулся, хотя ему следовало решить его с самого начала.

Когда, наконец, созыв Генеральных штатов был окончательно назначен на 27 апреля 1789 года, крик радости пронесся по всей Франции. Чувствовалось, что настало новое время; все надеялись, что Генеральные штаты произведут коренные изменения в государственном и общественном устройстве. Уже по одной выборной агитации можно было предугадать, что Генеральные штаты вступят в борьбу с абсолютизмом. Но обойтись без них не позволяло затруднительное финансовое положение, которому необходимо было положить конец; пришлось закрыть глаза на приближение грозной бури. Дворяне и другие привилегированные группы, еще недавно пользовавшиеся народным расположением и потерявшие его за противодействие новой организации Генеральных штатов, увидели вдруг, что их привилегиям грозит опасность еще с одной стороны – не со стороны двора, а со стороны народа. Они снова обратились к двору, чтоб в союзе с ним найти себе защиту. Слабый и флегматичный король бездеятельно смотрел, как надвигаются грозовые тучи, и чаще, чем когда бы то ни было, уходил на охоту. Мария-Антуанетта сознавала свое бессилие и ушла в себя. Будь она мужчиной, она представила бы для революции громадную опасность.

Генеральные штаты

Франции должна была послать 1214 депутатов в Генеральные штаты: треть их должны были послать дворяне, треть духовенство и треть – третье сословие. Дворянство и духовенство выбирали депутатов прямым голосованием, третье же сословие должно было выбирать их через выборщиков. Пассивное избирательное право было очень расширено. Выбирались одновременно и кандидаты – заместители депутатов. В городах третье сословие избирало депутатов по цехам или по кварталам. Окружное собрание выборщиков состояло из оседлых в нем лиц мужского пола, имевших не менее двадцати пяти лет от роду и не принадлежавших ни к дворянству, ни к духовенству. Право голоса имели все, носившие какой-нибудь должностной титул или чин, занимавшие какую-нибудь должность или имевшие диплом на мастера, или же, наконец, лица, имевшие возможность документально доказать, что ежегодно уплачивают не менее шести франков налога.

Власти и привилегированные сословия прибегали ко всевозможным средствам для того, чтобы не дать оппозиции победить на выборах, но они уже не в силах были бороться с могучим подъемом оппозиционного настроения в народе. Выборы третьего сословия свидетельствовали о полной и исключительной победе новых идей, и даже среди представителей, избранных дворянством и духовенством, оказалось немало лиц, преданных народному долгу. И только в Париже, где все ожидали полной победы оппозиции, властям при помощи разных маневров удалось провести сторонников реакции. Париж должен был избрать 20 представителей от третьего сословия, 10 от дворянства и 10 от духовенства. Город этот, душа и оплот революции, насчитывал тогда 600 000 жителей и был разделен на 60 избирательных участков. Население рабочих кварталов почти поголовно было отстранено от выборов, так как только немногие платили шесть франков прямых налогов. Число мастеров тоже было незначительно. Произошло три ряда выборов, и процеженные таким образом депутаты оказались приверженцами старого порядка. Такой исход выборов в столице подействовал до некоторой степени угнетающим образом, и выборщики предместий сильно жаловались на то, что масса рабочих отстранена.

В общем, результат выборов был таков: дворянство было представлено 242 придворными и поместными дворянами, 28 лицами должностными, бывшими в то же время членами парламента. Духовенство было представлено 48 архиепископами и епископами, 35 аббатами и деканами и 208 священниками. Наконец, третье сословие было представлено двумя духовными лицами, 12 дворянами, 18 городскими гласными, 100 городскими служащими, 212 адвокатами, 16 врачами и 210 купцами и сельскими хозяевами.

Правительство думало схитрить и ни одним словом не обмолвиться о задаче генеральных штатов, но, благодаря выборщикам, хитрость эта не удалась; они снабдили своих выборных известными наказами (cahiers), в которых были изложены их жалобы и нужды. Как ни различны были эти cahiers в подробностях, они все-таки сходились все на том, что Генеральные штаты должны пересоздать государство и общество и издать для этой цели основной государственный закон – полную конституцию. Политический строй должен был получить форму наследственной конституционной монархии; о республике ни в одном из этих наказов нет ни слова. Прежде всего, они требовали, чтобы налоги и займы были законны только в случае утверждения их народным представительством и обеспечения собственности и личной свободы. В вопросе же о составе и компетенции нарочного представительства такого единогласия не было.

Французский народ возлагал очень много надежд на это собрание, монархия мечтала о том, что предстоящее издание основных государственных законов поможет ей стать на ноги и впоследствии найти удобный момент для их отмены; дворянство и духовенство надеялись, что борьба партий в парламенте поможет им сохранить свои привилегии. Буржуазия надеялась получить от этого собрания свободу личности и обеспечение частной собственности; ремесленники и рабочие надеялись, что оно освободит их от полицейского гнета и даст лучший заработок; сельское население ожидало от собрания, что оно облегчит ужасное бремя налогов, освободит от оброка и барщины и уничтожит крепостное право. Все были полны надежд и опасений, и при таком настроении Франции 5 мая 1780 года было открыто национальное собрание в Версале. Версаль опять был избран для того, чтобы бурные волнения в столице не отражались на ходе занятий собрания.

Открытие собрания произошло с тою традиционною торжественностью, без которой двор обыкновенно не мог♥ обойтись в подобных случаях. Прежде всего, собрание с королем, королевой, принцами и главными сановниками во главе торжественно отправилось в церковь. Необозримые массы народа, стекшиеся со всех сторон посмотреть на народных представителей, обнаружили было много воодушевления, но они очень скоро остыли; народ вскоре заметил, что двор очень враждебно относится к третьему сословию; вынужденный поневоле пойти на уступки, двор теперь старался отомстить ему мелочными, но раздражающими придирками. Сословия должны были быть строго отделены друг от друга. Дворяне выступали в пышных одеждах, в шляпах со страусовыми перьями, вооруженные шпагами; духовенство было в облачении; третье же сословие носило простую черную одежду, шелковые плащи, шляпы без перьев и не было вооружено шпагами. Представители привилегированных сословий были введены в зал заседаний через парадные двери, и они высокомерно оглядывали представителей третьего сословия, которым указан был вход через боковую дверцу. Даже скамейки, на которых сидели представители третьего сословия, были ниже, чем скамейки для духовенства и дворянства.

Представители третьего сословия не скрывали тех чувств, которые возбуждало в них это пренебрежение. Когда король появился для произнесения тронной речи, его, по старинному обычаю, сопровождали королева и принцы; начиная речь, он надел шляпу, за ним то же самое сделало дворянство и духовенство; третье сословие тоже надело шляпы и привело в ярость присутствовавших в зале королевских церемониймейстеров. Третье сословие хотело этим показать, что время подчиненности для него прошло.

Тронная речь в общем была бессодержательна: Людовик XVI говорил о денежной нужде, старался вселить надежды на бережливость, призывал к единению и напирал на свои верховные права; в данный момент это было вовсе неуместно. Вслед за ним говорил хранитель государственной печати Варантен и разразился филиппикой против духа новшеств и неповиновения. Он говорил о справедливых и удовлетворенных королем требованиях, умалчивая о том, что для выражения этих требований должно было состояться особое собрание; он говорил о неразумном ропоте сторонников реформ и о том, что король в снисхождении своем оставил его без внимания; он говорил о бессмысленных мечтаниях и опасных нововведениях, которыми хотят заменить основные и непоколебимые законы монархического правления. Затем сословиям было сообщено, чего собственно правительство ожидает от них. Во всех вопросах, кроме финансовых, они должны голосовать по сословиям; таким путем правительство хотело добиться обложения привилегированных сословий, с целью увеличения государственных доходов. Затем генеральным штатам предстояло обсудить закон о свободе печати, равно как изменения в уложениях о наказаниях и в гражданском кодексе. Вот и все.

После этого стал говорить Неккер, воспользовавшийся случаем показать, как мало он понимал в государственной политике. Человек, добившийся созыва Генеральных штатов, любимец третьего сословия, человек, пользовавшийся всеобщим доверием, не нашел ничего лучшего, как битых три часа говорить исключительно о финансовых вопросах, заваливая слушателей бесконечным рядом цифр. Он даже ни одним словом не обмолвился по такому важному вопросу, как порядок голосования – будет ли последнее общим или по сословиям.

Такое отношение двора и министров сразу выяснило третьему сословию, в чем дело. Оно сразу поняло, что двор и министры решили просто игнорировать те желания и требования, которые нашли себе выражение в их наказах. Ввиду такого положения вещей, оно со своей стороны с единодушно решило позабыть о собственных разногласиях и до последней крайности настаивать на осуществлении своих прав и требований своих избирателей.

Для каждого из трех сословий правительством приготовлено было по залу. Третьему сословию, как самому многочисленному, был предоставлен зал общих заседаний. Оно сумело с большою ловкостью использовать это само по себе незначительное обстоятельство. Оно обратилось к двум остальным сословиям с предложением приступить к проверке депутатских полномочий в зале общих заседаний. Но, хотя требование такой совместной проверки было весьма справедливо, высокомерные представители привилегированных сословий оставили это приглашение без внимания. Они хотели сохранить разделение на сословия; третье же сословие было против этого и решительно заявило, что депутаты, заседающие в зале общих заседаний, представляют собою часть собрания, а вовсе не отдельное сословие.

Переговоры не привели ни к чему; страна с напряженным ожиданием следила за собранием Генеральных штатов, а между тем, прошло уже шесть недель, а оно еще не покончило с формальностями.

Председателем собрания в общем заде заседаний был избран Бальи, знаменитый ученый и впоследствии мэр Парижа; вся деятельность его направлена была к осуществлению той самой революции, в которой ему суждено было впоследствии погибнуть. И он, и аббат Сийес прекрасно сознавали, что если ничего не предпринять, собрание останется разделенным на сословия, и общего голосования не будет. Пока вопрос висел в воздухе, они не теряли времени и склонили многих священников присоединиться к депутатам, заседавшим в общем зале заседаний; дало в том, что низшее духовенство почти целиком было на стороне народа.

17 июня 1789 года был сделан решительный шаг. По предложению Сийеса, 491 голосом против 90 было решено, что депутаты, собравшиеся в зале общих заседаний, объявляют себя правительством французского народа под именем национального собрания.

За этим постановлением было сделано второе, что только национальное собрание вправе утверждать налоги и что, хотя существующие налоги противозаконны, они, однако, оставляются в силе до дня закрытия национального собрания. Затем было сделано постановление, что, поскольку национальному собранию предоставлено будет свободно работать над переустройством французского государства, оно не отказывается признать государственные долги. Особенно умно было последнее постановление, так как оно заинтересовывало кредиторов государства в успехе национального собрания.

Масса населения, дождавшись, наконец, решительных действий, громко выражала свое сочувствие представителям третьего сословия, и последние сознавали, что сила народа на их стороне. Двор и привилегированные были поражены смелостью третьего сословия и оставались в бездействии. Дворянство и духовенство не знали, что делать: объявить себя первой палатой, как предлагал Монтескье, они не решались. Вместе с парламентом они добивались у короля, чтобы он принял меры против третьего сословия, и этот ограниченный и слабый человек всецело перешел на их сторону. Неккер советовал королю собрать все три сословия, объявить постановления третьего недействительными, пообещать несколько реформ и пригрозить собранию роспуском в случае дальнейшего сопротивления. Вот до чего дошла бесхарактерность женевского банкира, но парламент парижский оказался еще более бесхарактерным. Еще так недавно эта корпорация заявляла, что только Генеральные штаты вправе утверждать налоги; теперь же она предлагала королю признать законными все налоги, которые он установит, лишь бы он распустил генеральные штаты.

Король поддался внушению привилегированных сословий и решил вмешаться. Но дело кончилось совсем не так, как предполагали и надеялись привилегированные сословия.

Клятва в зале городского собрания

Смелость и решительность всегда производят выгодное впечатление, и действия национального собрания не могли остаться без влияния на тех депутатов других сословий, которые были преданы народным интересам. Большинство представителей духовенства решило присоединиться к национальному собранию. Двор считал необходимым противиться этому присоединению и оттянуть его до того дня, когда предполагалось, что король снова явится в собрание и положит конец дерзким притязаниям мещанской сволочи, как выражались аристократы. Чтобы выполнить это насилие, двор не нашел более умного предлога, как заявить, что, ввиду предстоящего прибытия короля, зал нужно привести в порядок и что поэтому заседания национального собрания придется прервать. Решение это было передано президенту Бальи запиской обер-церемониймейстера графа фон Дрё-Брезе утром 20 июня. Бальи запиской же ответил, что королевского указа он по этому предмету не получил и что указаниями обер-церемониймейстера он руководствоваться не может. Когда же депутаты собрались на заседание, они нашли зал заседаний закрытым и охраняемым военной силой, предложившей им убраться.

Насилие это не лишило бодрости депутатов; они уже заранее приготовились к чему-либо подобному. По предложению д-ра Гильотина, известного по названному его именем орудию казни, они решили отправиться и зал городского собрания. Этот зал, предназначенный для балов, был очень больших размеров, без всякой мебели, и теперь он послужил убежищем для находящихся в опасности депутатов. Заседания свои они должны были вести среди этих голых стен, стоя.

С принесенной кем-то скамейки стали раздаваться огненные речи. Решено было отправиться в Париж и там отдать себя под защиту парижского населения. Предварительно, однако, Мунье внес предложение принести всем собранием клятву в том, что они не разойдутся до тех пор, пока не будет создана соответствующая народным желаниям конституция. Собрание, находившееся под дамокловым мечом опасности, с самоотверженным воодушевлением присоединилось к предложению Мунье, и Бальи, став на стул, взял с собрания следующую клятву:

«Вы клянетесь в том, что не разойдетесь и будете собираться, где только возможно, пока не будет выработана конституция для королевства и пока она не получит надежных гарантий».

С бурным воодушевлением, подняв руки вверх, собрание принесло эту памятную присягу. «Клянемся», – ответили шестьсот депутатов, а собравшийся у здания городского собрания народ с улицы тысячами радостных голосов закричал: «Да здравствует национальное собрание!» Чтобы окончательно связать себя, было тотчас решено подписать присягу, и тогда один-единственный депутат юрист заявил протест против нее. Среди депутатов третьего сословия оказался один только депутат, не оправдавший народного доверия.

На следующий день национальное собрание избрало местом своих заседаний церковь С.-Луи, и здесь к нему присоединилось 149 депутатов от духовенства. Так-то вместе с решимостью росла и сила. Клятва в зале городского собрания лишила старый абсолютизм последних остатков значения в глазах французского народа. Опираясь на сочувствие и доверие народных масс, национальное собрание постепенно и последовательно шло к достижению своей великой цели – к полному уничтожению устарелого феодального господства. Клятва в зале городского собрания сыграла роль скалы, о которую бесследно разбились все насилия гибнущего абсолютизма.

Неудавшийся государственный переворот

Неккер посоветовал королю объявить недействительными постановления третьего сословия, а наказы депутатов – несуществующими; для того же, чтобы эта пилюля не показалась народу слишком горькой, он рекомендовал позолотить ее обещаниями некоторых реформ, например облегчения податей, отмены бланков о задержании, свободы печати и т. п. Людовик уже склонился было к такому решению, но королева убедила его не слушаться Неккера. Вследствие этого Неккер не явился на важное заседание 23 июня, и народ снова возвратил ему немного той симпатии, которую он успел уже к тому времени потерять окончательно.

23 июня Людовик XVI появился в зале заседаний с тою же пышностью, как и при открытии заседаний Генеральных штатов. Все сословия были уже в сборе, но депутатов третьего сословия долго заставили ждать на улице под дождем и впустили через боковую дверь, заставив их долго стучаться. Король начал свою речь выражением порицания сословиям за возникшие между ними раздоры, а постановления третьего сословия, «так называемого национального собрания», он объявил недействительными. Тон, которым король этот раз обращался к собранию, был высокомерен, и следы внушений королевы и двора были очень заметны. Он уверят, что до сих пор всецело посвящал свои заботы благоденствию народа, – утверждать это перед мыслящими людьми было, по меньшей мере, комичным. Затем он обещал дать конституцию с тремя палатами, обложить имения привилегированных сословий, если последние на это согласятся сами, но все это, конечно, звучало как насмешка. Кроме того, он говорил о своем желании «разумно» обеспечить свободу личности, созывать через правильные промежутки времени генеральные штаты и предоставить им право утверждения налогов. При всех этих реформах он обещал обратить особое внимание на то, чтобы права собственности не пострадали; а это маленькое замечание лишало всякого значения все его обещания. В общем же фальшь и двусмысленность этих обещаний выступали с такой ясностью, что недоверие ко двору у сторонников реформ возросло еще более. Заканчивая свою речь, Людовик XVI придал своему голосу побольше высокомерия и сказал: «Я приказываю вам, господа, немедленно разойтись. Завтра же пусть каждый из них явится и тот зал, который предназначен для его сословия».

Когда король оставил зал, дворянство и духовенство последовали королевскому повелению, депутаты же, составившие национальное собрание, остались сидеть в глубоком молчании. Они были полны решимости не подчиниться приказаниям абсолютной власти. Это молчание народных представителей было более чем красноречиво; но еще красноречивее была раздавшаяся в этой тишине речь того человека, который с этого момента становится одной из заметнейших фигур революции; это был Мирабо.

Оноре Габриель Виктор Рикетти граф де Мирабо, сын знаменитого писателя-дворянина из Прованса, отличался выдающимися способностями, пылким, страстным характером и очень рано уже не мог ужиться ни со строгим отцом, ни с другими заурядными людьми. Он поступил было на военную службу, но она ему не понравилась; стал вести распутную жизнь, имел много романов и наделал много долгов. Отец постарался, чтобы при помощи бланка о задержании его заключили в государственную тюрьму, и он содержался сперва на острове Ре, затем на Ифе и в Жу. Из Жу он бежал вместе с красивой и молодой женой парламентского деятеля в Голландию. За это его приговорили к смертной казни через повешение, и казнь эта была выполнена над его изображением. Голландия выдала его, и он просидел два года в Венсенне. Добившись свободы, он получил дипломатическое назначение в Берлин. Там он написал книгу о Пруссии и за это подвергся высылке. Возвратившись во Францию, он стал писать против ненавистного ему абсолютизма, и его уже должны были арестовать, как началась революция. Дворянство инстинктивно ненавидело этого необыкновенного человека, и Мирабо примкнул к третьему сословию. Очень часто народ устраивал этому смелому писателю овации и триумфы. Чтоб получить возможность попасть в государственное собрание, он должен был показать, что он занимается каким-нибудь дедом, и он не задумался открыть суконную лавку. Явившись в Генеральные штаты, он жаждал мести абсолютизму, так долго морившему его в тюрьмах, и дворянству, исключившему его из своей среды. Вряд ли можно себе представить более страшного противника для старого порядка и более умелого вождя третьего сословия, чем оказался Мирабо. Это был человек государственного ума и один из величайших политических ораторов всех времен – словом, политический гений. Остается только пожалеть, что он навсегда запятнал славу своего имени, не устояв перед подкупом двора. Пока же значение его быстро возрастало. Ему было тогда ровно сорок лет. Его могучая фигура с некрасивым, изрытым оспою лицом, неуклюжими жестами, его увлекающий пафос, ядовитый сарказм, громкий голос, напоминания об учиненных над ним насилиях – все это превращало его в олицетворение страшного суда над двором и привилегированными сословиями, против которых он направил свою деятельность.

Речь свою он начал с заявления, что король не вправе делать собранию какие-либо указания, что же касается уступок деспотизма, то их всегда надо принимать с оглядкой, так как за ними всегда скрывается опасность. С особенной силой он напоминал депутатам о клятве, принесенной ими в зале городского собрания. В этот момент появляется несчастный обер-церемониймейстер Дрё-Брезе и спрашивает президента Бальи: «Вы слышали королевский приказ?» Бальи уклончиво ответил, что собрание должно сперва обсудить его. Тогда перед этим царедворцем стал Мирабо, объяснил ему, что он здесь не вправе говорить и вообще никаких прав не имеет, и в заключение крикнул ему: «Мы собрались сюда по воле народа, и только силою штыков можно будет нас разогнать. Передайте это вашему господину». Раздался гром аплодисментов, царедворец поспешил скрыться, а Сийес прибавил следующую выразительную фразу: «Сегодня мы те же члены национального собрания, какими были вчера. Приступим же к совещаниям!» Так как показались солдаты, то, по предложению молодого, увлекающегося и красноречивого адвоката Барнава из Гренобля, собрание постановило: личность депутатов национального собрания неприкосновенна; всякий, кто преступит этот закон, подлежит народному суду как бесчестный изменник своему народу и уголовный преступник.

Мирабо сказал очень верно. Он мог бы сказать, конечно, что собрание останется и умрет на своем посту, но в случае если бы разогнали собрание, эти слова были бы только смешны. Перед штыком собрание устоять не могло, и Мирабо был прав, когда он сознавал, что штыкам придется уступить. Но за национальным собранием стояло парижское население, и потому штыков в дело не пустили.

Ввиду всеобщего брожения решимость двора поколебалась, и он не опустил занесенной уже руки. В этот момент Людовик потерял мужество и сказал церемониймейстеру, передавшему ему слова Мирабо: «Если господа представители третьего сословия не желают очистить зал, то пусть они в нем останутся». И, добившись этого права, третье сословие осталось и приступило к выработке конституции. Оно составило, таким образом, учредительное собрание. Абсолютизм же и двор в этот день потеряли последнее свое значение.

Неккер подал в отставку, но по просьбе короля и королевы (обещавшей следовать его советам, взял свою отставку обратно. Между тем к национальному собранию примкнуло еще 47 представителей от дворянства с герцогом Орлеанским во главе. Король, признавший наконец собрание, не находил для него достаточно милостивых и благосклонных выражений. Двор же, тем не менее, решил перенести собрание в Версаль, чтобы лишить его защиты парижского населения. В Версале же надеялись при помощи войск вынудить у собрания утверждения финансовых проектов, а потом разогнать его.

Если бы не парижское население, план этот, может быть, и удался бы; но, чувствуя, что правительство что-то затевает, парижское население решительно выступило и предупредило этот переворот сверху.

В августе 1789 года англичанин Юнг опубликовал свое путешествие по Франции; описав массовую нищету и вырождение провинций, он замечает: «Может такой народ когда-нибудь освободиться? Никогда. Ни через тысячу лет! Лишь просвещенное население Парижа брошюрами и статьями добилось всего!»

Штурм Бастилии

Скоро стали заметны приготовления к тому удару, который двор думал нанести народному представительству. Правительство стало стягивать войска вокруг Парижа и Версаля, поручив командование ими грубому аристократу, маршалу де Брольи. Большая часть войск состояла из наемных иноземцев, так как на французские войска положиться не решались. 30 000 человек уже окружили бурно волнующийся город, а 20 000 человек подкреплений уже подходили к Парижу. Мирабо предложил послать к королю депутацию и потребовать отозвания войск. Король отклонил это требование и сказал, что войска призваны для охраны Генеральных штатов. Впрочем, добавил он, если собрание обнаруживает опасения, он готов перенести его в Суассон или в Анжу. Этим король, далеко не одаренный дипломатическим талантом, выдал весь план двора.

Когда открытые приготовления к государственному перевороту стали всем известны, в Париже началось необычайное брожение и возбуждение. Народ во всех общественных местах собирался толпами. В нападении на народное собрание он видел угрозу самому себе. В то время как рабочие стекались на улицу, представители буржуазии собрались в городской ратуше. Избиратели 60 отделов или участков собрались там в качестве политического союза. Народные массы заполнили сады Пале-Рояля, который герцог Орлеанский весьма охотно раскрыл для этой цели. Со столов и скамеек здесь произносились речи и разъяснилось народу положение вещей. Говорили главным образом о войсках и о предполагавшемся государственном перевороте.

11 июля Неккер совершенно неожиданно получил отставку. При дворе думали, что он готовится стать во главе ожидаемого народного восстания, хотя можно смело утверждать, что такому трезвому финансисту это никогда и в голову не приходило. Он немедленно уехал в Брюссель, так как не без основания опасался ареста. На место Неккера был назначен известный аристократ и враг народа барон де Бретейль, избравший себе подходящих коллег для управления. Отставка Неккера сперва всех ошеломила в Париже, но затем возбуждение возросло до максимума. Все уже видели, чего можно ожидать от двора. Многотысячная толпа, собравшаяся в парке Пале-Рояль, от гнева переходила к воодушевлению, от ярости к нерешительности. Молодой адвокат Камилл Демулен, которому, подобно многим, суждено было прославиться и погибнуть от революции, нашел, наконец, выход всеобщему возбуждению. Среди этого народа, частью испуганного, частью сновавшего в ярости туда и сюда, он взобрался на стол с пистолетом в руке. Его обычно запинающаяся речь потекла в тот момент воодушевления как расплавленная лава. «Граждане, – воскликнул он, – нельзя терять ни минуты. Отставка Неккера – это сигнал к Варфоломеевской ночи для всех патриотов. Еще сегодня вечером через Марсово поле вступят в город германские и швейцарские батальоны, чтобы задушить нас. Для нас только одно спасение: к оружию, граждане!» Толпа тысячами голосов приветствовала смелого оратора. Он сорвал с дерева лист и воткнул его в свою шляпу, все остальные сделали то же самое. И зеленый цвет, цвет надежды, стал внешним признаком патриотов. В скором времени этот цвет был оставлен, так как это был цвет графа д’Артуа.

При кликах «К оружию!» толпа рассеялась по улицам, не имея перед собой никакой определенной цели. Люди неуверенно метались туда и сюда, как это всегда бывает в таких случаях. В одном магазине забрали бюсты Неккера и герцога Орлеанского и с триумфом понесли их на площадь Людовика XV. Всех встречных прохожих вынуждали снимать перед этими бюстами шляпы. В тот момент, когда эти бюсты обносили вокруг изваяния любовника Дюбарри, появился князь де Ламбек во главе драгунского полка Royal-Allemand (королевско-немецкого). Этот грубый солдат тотчас же приказал своей кавалерии произвести сабельную атаку на толпу, и много народа было зарублено и растоптано лошадьми. Безоружная масса рассеялась по улицам с криками: «К оружию!» Герцог Орлеанский тоже советовал вооружиться, и общество избирателей в городской ратуше раскрыло народу находившийся там склад оружия. Как всегда в таких случаях, оружейные мастера и торговцы должны были отдать принадлежащее им оружие, и это нельзя назвать грабежом, потому что большинство их охотно делало это. Предметов ценных нигде не грабили и не расхищали. Французская гвардия была на стороне народа, потому что он освободил несколько заключенных в аббатстве гвардейцев. Гвардию держали в казармах, приставив к ней в качестве караула отряд полка Royal-Allemand, состоявшего из одних немцев. Но когда гвардии стало известно, что началось народное возмущение, она вырвалась из казармы, не обращая внимания на офицерские приказания. «Вы за третье сословие?» – спросили они драгун. «Мы за наших начальников», – ответили те. Началась битва. Гвардия дала залп; много драгун было убито, а остальные разбежались. Форсированным маршем двинулась гвардия на площадь Людовика XV и заняла там позицию, чтобы вместе с народом отразить нападение ожидаемых с Марсова поля войск.

Но этого нападения не последовало. Де Безанваль, командовавший на Марсовом поле, правда, выступил, но не мог заставить свои войска напасть на гвардию. Некоторые войсковые части перешли на сторону народа, и Безанваль ретировался опять на Марсово поле. Пока что народ срывал свой гнев на королевских таможнях и разрушал их вместе с барьерами.

Двор не был особенно опечален восстанием, так как он надеялся, что легко можно будет подавить его и без всякого затруднения разогнать национальное собрание. Парижская городская дума, во главе которой стоял негоциант Флессель, отступила на задний план, так как ничего не хотела предпринять против двора. Место ее заняло заседавшее в городской ратуше собрание избирателей, объявившее, что оно не разойдется, и вынудившее Флесселя стать во главе собрания.

На следующий день, 13 июля, с самого раннего утра зазвучал набат, и народ высыпал на улицы, отыскивая оружие. Оружия находили очень мало, и Флессель в данном случае оказался предателем. Он говорил, что там-то и там-то хранится оружие, но всякий раз оказывалось, что это было неверно. Было ясно, что он хочет затянуть дело, чтобы приближающиеся войска нашли народ еще безоружным. Но комитет избирателей энергично взялся за народное дело. Он постановил организовать гражданскую милицию (национальную гвардию), назначив ей кокарду синего и красного цветов – цвета города Парижа. Так как сейчас же нельзя было раздобыть того количества ружей, которое нужно было для 18 000 человек гражданской милиции, то комитет избирателей заказал 50 000 пик, которые и были изготовлены в невероятно короткий срок. Таким образом, можно было надеяться оказать успешное сопротивление, но и в тот день нападения не последовало, так как Безанваль не был достаточно уверен в своих войсках и ожидал медленно подходивших подкреплений.

Национальное собрание объявило себя постоянным, потребовало удаления войск и учреждения гражданской милиции, выразило сожаление по поводу отставки Неккора и возложило ответственность за все, что произошло и произойдет, на королевских советников. Дворянство и духовенство приняли участие в этих постановлениях.

В ослеплении своем двор был уверен в своей победе. Ожидали только прибытия подкреплений, которые должны были положить конец парижскому восстанию и сломить сопротивление национального собрания. Правительство вполне положилось на штыки, но на этот раз ему суждено было оказаться бессильным.

14 июля снова зазвучал набат. Отыскивавший оружие народ открыл в погребах Дома Инвалидов склад в 30 000 ружей, большое количество сабель, шпаг и несколько пушек. Народ вооружился; рабочие Сен-Антуанского предместья и предместья Сен-Марсо под предводительством пивовара Сантерра соединились с гвардией.

Вооруженные массы жаждали боя и искали, на кого бы напасть. Народный гнев как-то сам собой обрушился на Бастилию, ту ужасную государственную тюрьму, разрушения которой, между прочим, требовали уже некоторые наказы выборных. Кроме того, руководители восстания могли опасаться, что при нападении войск Бастилия послужит им несокрушимым оборонительным пунктом.

Словом, в полдень 14 июля по улицам Парижа раздается крик: «К Бастилии! К Бастилии!» Тысячи голосов повторяют этот возглас, и вооруженные толпы направляются к ненавистной крепости.

Бастилия была расположена в середине города и представляла собой крепость, построенную в конце четырнадцатого столетия. Она состояла из восьми громадных башен, по сто футов вышины, соединенных друг с другом стеной в девять футов толщины. Все это было окружено рвом в 25 футов глубины, а вовнутрь крепости можно было проникнуть только по подъемным мостам. 14 июля гарнизон крепости состоял из 82 инвалидов и 33 швейцарцев. Провианта в крепости французского деспотизма было только на сутки; двор ничего не сделал для того, чтобы снабдить крепость необходимыми средствами защиты.

Под неприступными стенами Бастилии раздавался гул вооруженного народа и грозный крик «Сдавайте Бастилию! Сдайте нам Бастилию!» Гарнизон оставался неподвижным за поднятыми мостами, а губернатор Делонэ оставил без ответа требование сдачи. Тогда выступили вперед два человека – сержант Эли и женевский часовщик Гюллен, известный впоследствии генерал Империи. Они стали рубить топорами цепи большого подъемного моста, и мост удачно упал. Народ устремился на мост и направился к воротам. В этот момент Делонэ приказал стрелять. Раздался залп бастильских орудий по нападавшему народу, а затем последовал оживленный ружейный огонь из амбразур. Многие были убиты и ранены. Народ энергично отвечал на огонь, но не мог причинить вреда укрывавшимся за толстыми стенами защитникам Бастилии. Залп картечью заставил даже наступавших очистить мост, но Эли и Гюллен снова бросились вперед, и бой снова загорелся. За время четырехчасового безуспешного штурма вся земля пропиталась кровью. В этой крови получила крещение победа третьего сословия.

Гром орудий и ружейная трескотня перепугали комитет избирателей в городской ратуше. Он отправил к Бастилии депутацию с целью посредничества, но это не имело успеха. Это только возбудило недоверие со стороны народных борцов. Бой продолжался, но в это время прибыла к Бастилии верная союзница народа – гвардия и привезла с собой пушки. Она выставила свои орудия вперед и открыла по крепости усиленный огонь. Делонэ приказал ответить таким же жестоким огнем, и снова большое число нападавших было убито и ранено. Но гарнизон Бастилии потерял присутствие духа, когда увидел, что гвардия напала на крепость. Совершенно неожиданно он поднял белый флаг в знак того, что крепость сдается. Делоне хотел было взорвать себя вместе с пороховым складом, но гарнизон помешал ему в этом.

Орудия замолкли, и офицер швейцарцев через амбразуру потребовал свободного пропуска гарнизону. Народ закричал: «Спустите мост!», а Эли и Гюллен прибавили: «Вам ничего не сделают!» Мост был спущен, и осаждавший народ ворвался внутрь. Было пять часов пополудни, когда Бастилия перешла в руки народа, но победа была куплена ценою многих жертв.

Гарнизону даровали жизнь, но губернатора и коменданта Бастилии невозможно было защитить от разъяренной толпы, которой своими глазами пришлось видеть, как многие сотни из ее рядов пали под картечью гарнизона. Оба они были убиты, а головы, их надеты на пики. Вскоре затем в городском доме появилась группа народных борцов и взяла там предателя Флесселя. У Делонэ будто бы найдено было письмо Флесселя такого содержания: «Держитесь до вечера: вы получите подкрепление!» Флессель был отведен к Пале-Рояль, где предполагалось судить его. Но по дороге к арестованному приблизился какой-то неизвестный и сразу уложил его выстрелом из пистолета.

В Бастилии оказалось всего семь государственных преступников, причем двое из них уже успели сойти с ума от продолжительности заключения. Это обстоятельство часто хотели истолковать в пользу правительства Людовика XVI, как будто эта случайность делает Бастилию менее ужасной темницей, может примирить нас с бланками о задержании.

В то время как одна часть победоносного народа при радостных криках разрушила ненавистный оплот деспотизма, Париж готовился отразить нападение войск, стянутых на Марсовом поле. Город превратился в военный лагерь. Набат не прекращался, отливали пули, ковали пики, взрывали мостовую и строили баррикады. Дома были приготовлены к обороне, и гражданская милиция стала под ружье. Все твердо ждали боя.

Но и на этот раз нападения войск не последовало, так как король в это время уже потерял мужество. Двор дал этому монарху совсем ложное представление о положении и событиях в Париже. Но тут перед королем выступил герцог де Лианкур, главный начальник придворной гардеробной и член Генеральных штатов, и описал ему истинное положение вещей – как народ вооружился, взял Бастилию и что на войска нельзя положиться.

– Э, – сказал Людовик, – да ведь это форменный бунт!

– Нет, ваше величество, – ответил герцог де Лианкур, – это революция.

Маршал Броглио собирался в ночь с 14 на 15 июля напасть на Париж с семи сторон; подчинив город, можно было разогнать национальное собрание и заставить парламент внести в реестр финансовые эдикты и выпустить новые кредитные билеты. Этот план побудил: перейти на сторону революции не только среднюю, но и крупную буржуазию, потому что буржуа всегда храбрее боролись за свое имущество, чем за общечеловеческие права. Две депутации национального собрания получили от Людовика самый решительный отказ на просьбу удалить войска, но после рассказа герцога он немедленно отдал это приказание. Двор был побежден смелостью и мужеством парижского народа.

Под возбуждающим влиянием разыгравшихся в Париже событий национальное собрание оставалось на своих местах всю ночь с 14 на 15 июля. Утром 15 июля получено было извещение, что король прибудет в собрание в сопровождении одних только двух своих братьев. Это вызвало крики одобрения. Но рассудительный Мирабо сумел подавить этот наплыв прежних верноподданнических чувств.

Он напомнил о пролитой в Париже крови, рекомендовал строгую сдержанность и закончил: «Молчание народа – наука королям».

Король был встречен мрачным молчанием, и это произвело на него сильное впечатление. Он уже обратился к депутатам, как к национальному собранию, объявил себя заодно с народом и закончил растроганным голосом: «Итак, представители моего парода, доверяюсь вам». Громом одобрения ответило на эти слова увлеченное собрание. Оно примирилось с королем, который еще за минуту перед тем хотел разогнать его силою оружия и которого привел в среду столь ненавистных ему депутатов страх перед победоносным парижским населением. Не только отдельные люди, но и целые собрания иногда впадают в сентиментальность.

Собрание послало в Париж мирную депутацию, состоявшую из Бальи, Лалли-Толандаля, Лианкура и Лафайета. Эта депутация возвестила об отозвании войск, о смене министра Бретейля и о назначении Неккера на его место. Депутация была принята народом при громких кликах радости, но когда было возвещено, что король прощает французской гвардии, поднялась буря недовольства, которую с трудом удалось успокоить. Гвардия – говорил народ – не нуждается в прощении.

16 июля Бастилия была окончательно стерта с лица земли: затем, на основании нового муниципального положения, установившего главный совет представителей 60 секций и общинный совет из 30 членов, тоже избранных секциями, мэром Парижа был избран знаменитый ученый Бальи, а командиром национальной гвардии, как назвали гражданскую милицию, был избран Лафайет.

Национальная гвардия получила у Лафайета военную организацию, а цветами ее были синий, белый и красный. С тех пор этот трехцветный флаг стал знаком национальной свободы.

Король вернулся в Париж, и в воротах новый мэр Бальи встретил его такими словами: «Ваше величество! Я приношу вашему величеству ключи прекрасного Парижа. Эти же ключи некогда были поднесены Генриху IV. Он тогда завоевал себе народ, теперь народ завоевал себе короля!» Эта речь не понравилась народу. Вооруженный, он стоял мрачными и молчаливыми шпалерами, сквозь которые надо было пройти королю. В городской ратуше король пристегнул к своей шляпе трехцветную кокарду, и народ ответил на это кликами радости. Можно было, впрочем, заметить, что новая роль порядочно уже надоела королю.

Некоторые отзвуки восстания еще можно было заметить в Париже. Суровый человек и ненавистный народу Фулон, бывший министром финансов в кабинете Бретейля, под арестом был приведен в Париж. Увидев его, народ вспомнил, что он применял прежде самые суровые меры взыскания налогов и сказал раз по адресу голодающего народа: «Пусть жрет сено, сволочь!» Он был отбит от конвоя и повешен на фонаре. Та же участь постигла и зятя его Бертье, которого народ по той же причине ненавидел.

Неккер был возвращен, и в третий раз занял пост министра. Въезд его был настоящим триумфом; народ даже выпряг его лошадей. Но первые шаги его уже вызвали народное недовольство, так как он сейчас же даровал амнистию деятелям неудавшегося государственного переворота Безанвалю и другим. Мирабо обрушился на него, и скоро этот женевский банкир, совершенно лишенный политического таланта, окончательно потерял народное расположение. Он так низко пал во мнении народа, что последний даже не ненавидел его, а просто забыл об этом человеке, имя которого некогда было одним из популярнейших во Франции.

Такой исход исполнил всех прекраснейшими надеждами; больше всего надеялся народ, кровью заплативший за завоеванную свободу. Он еще не понимал вполне своих интересов и не знал, что представители третьего сословия, носители парламентской революции, были основателями нового класса, решившегося заменить старые привилегии новыми. Они приняли из рук народа революционную власть и старались установить повсюду гражданский порядок в интересах возникающей буржуазии. Так называют теперь тот гражданский класс собственников, который тогда получил политическую власть. Народ должен был образовать пьедестал этого гражданского порядка и вернуться к своей работе. Никто еще не подозревал, что гражданская гвардия, учрежденная для защиты народа, в скором времени уже будет защищать новый привилегированный класс от волнующегося народа и направит свое оружие против той же самой толпы, которая взяла Бастилию. Таков обычный ход таких революций. Когда народ уничтожает старые привилегии, под именем свободы возникают новые, остающиеся для народных масс не чем иным, как порабощением.

Ночь четвертого августа

Победоносная революционная борьба 14 июля отозвалась на всей стране и на всех общественных отношениях.

Старое придворное дворянство поняло, наконец, что наступило новое время. Началась эмиграция, выселение этой касты, которая таким образом думала спастись от надвигающейся и предчувствуемой ею бури. Эмигранты надеялись при помощи иноземцев восстановить во Франции старые порядки. Граф д’Артуа, принц Конде, принц Конти, маркиз де Бретейль, семейство Подиньяк, де Калонн и много других представителей старого дворянства оставили Францию и отправились в Турин, где они строили заговоры против нового порядка вещей во Франции. Скоро мы увидим этих заговорщиков в открытой войне со своим отечеством.

Те, кто остались при дворе, заняли выжидательное положение. Король и королева не распускали национального собрания с тайным намерением по возможности мешать его работам. Национальное же собрание спокойно перешло к своей задаче – выработать для Франции новый, соответствующий времени политический строй. Оно могло бы выработать полный проект конституции, обсудить ого, принять пункт за пунктом и все принятое провозгласить основным государственным законом, но оно этого не сделало: оно придало законную силу целому ряду депутатских предложений и создало новые учреждения, ставшие необходимыми после устранения прежних злоупотреблений. Для каждого из своих решений ему приходилось получать утверждение короля, и не раз вступало оно с ним вследствие этого в конфликт.

Прежде всего, решено было установить основы конституции и декларации прав человека по примеру Северной Америки. Предложение это внес Лафайет, который со времени своего участия в североамериканской войне за независимость всегда имел перед глазами пример Северной Америки. Предложение было принято. Но во время совещаний о правах человека как руководящей нити для будущей конституции провинция запылала и все пришло в движение.

14 июля вызвало во всей стране небывалое возбуждение, обнаружившееся только тогда, когда столица уже несколько успокоилась. Все города Франции выработали для себя городовое положение, установили общинные советы и упредили национальную гвардию. Все – по примеру Парижа. Сельское же население в событии 14 июля – во взятии Бастилии – увидело сигнал к освобождению от феодальных тягот, делавших жизнь его невыносимой. Провинция страдала от голода, усиливаемого несоответствием упреждений и невыносимой тяжестью налогов. При ужасной нищете сельского населения известие о взятии Бастилии было молнией, ударившей в пороховой склад. Сюда еще присоединился и внешний повод. Де-Месмэ, владелец Кенсея, устроил у своего замка большой народный праздник для своих крестьян. Собралось очень много сельских жителей. Люди забавлялись стрельбой, в суматохе и шуме празднества забыли осторожность, и огонь попал в бочку с порохом. Взрывом убито было много крестьян, и возбужденное сельское население предположило, что все празднество было только ловушкой, в которую дворянин заманил крестьян, чтобы убить их этим взрывом. Весть об этом событии облетела всю страну, крестьяне стали собираться группами и восстали против дворянства и духовенства. Теперь пришло возмездие за ту нищету, невежество и дикость, которыми в течение столетий изводили сельское население, доведя его до животного состояния. Восставшие крестьяне так ужасно и жестоко стали мстить своим притеснителям, как это свойственно людям, лишенным благодетельного влияния образования и цивилизации. Замки и дома дворян, монастыри и усадьбы дворянства – все это было взято и разрушено. Неделями пылало небо Франции заревом тех ночных пожаров, в которых сгорали замки и монастыри. Во Франш-Контэ после взятия Бастилии каждую ночь сгорал, по крайней мере, один монастырь или один замок. В Дофинэ за 14 дней сожжено было 270 замков. Документы и грамоты, служившие основанием так называемых феодальных прав, бросались в огонь, а наиболее ненавистные народу личности были убиты.

Многие помещики бежали и бродили по стране или отправились за границу и изгнанием расплачивались за жестокость, с которой они пользовались своими привилегиями. Образовались разбойничьи шайки, наводившие страх на значительные округи, сжигавшие все, грабившие и убивавшие.

Все смешалось, и собрание поняло, что только быстрым вмешательством здесь можно будет чего-нибудь достигнуть. На очередь была поставлена отмена феодальных привилегий. Начались совещания, и дело пошло бы, вероятно, обычным и медленным путем парламентского делопроизводства, если бы собрание в ночном заседании 4 августа 1760 года не обнаружило редкого воодушевления. Необычайный и внезапный подъем духа в этом знаменитом ночном заседании можно объяснить только совокупным действием тех необыкновенных событий, которые произошли в это время и подняли человека выше повседневных и личных интересов. Первый произнес блестящую речь виконт де Ноайль, в которой он доказывал, что теперь и речи не может быть о том, чтобы, как обычно, успокоить восставших крестьян силою оружия. Наоборот, необходимо устранить те несправедливости, которые довели народ до восстания, – и он предложил отменить все ленные права и феодальные тяготы, под которыми стонал народ. От имени своих избирателей и своего он публично отказывается от своих ленных прав. Собрание вознаградило его бурным одобрением.

Ноайля сменил Леген де Кереньяль, помещик из Бретани; он раскрыл перед собранием весь ужас ленных отношений и тоже предложил отмену их. Собранием овладевает бурное одушевление, начинается соревнование в отказе от привилегий, и к полночи все старые привилегии были отменены. Дворянство отказалось от ленных прав, духовенство – от десятины, города – от цехов. Бурные крики одобрения повторялись много раз, сопровождая законодательное признание основ гражданского равенства. В эту достопамятную ночь были отменены: крепостное право, вотчинный суд, право охоты на чужой земле, податные привилегии дворянства и духовенства, продажа должностей, городские и областные привилегии, принудительность цехов. Кроме того, установлена была отчуждаемость земельного владения, отчуждаемость десятины, всем гражданам предоставлены были одинаковые права на военные и гражданские должности, а все незаслуженные пенсии были отменены.

В память этой ночи отчеканили медаль, а Лалли-Толандаль предложил преподнести королю титул «восстановителя французской свободы». Людовик XVI принял титул и, чтобы отпраздновать это событие, пошел даже в церковь. Это не помешало ему, однако, впоследствии отказать в согласии на постановления 4 августа.

Эта легальная и парламентская революция представляла собой необычайный прогресс. Если она и не устранила всех привилегий, если она даже способствовала возникновению новых, то все-таки полное низвержение феодализма положило резкую грань между старой и новой Францией. С того года феодализм начал падать во всех цивилизованных странах. Его сменило современное буржуазное общество.

Партии

До 4 августа депутаты национального собрания действовали единодушно; борьба шла только между сословиями, но и она должна была стихнуть перед силой событий. Теперь же выступил на сцену вопрос о государственном строе, и при обсуждении основ его и новой организации государственной власти национальное собрание необходимо должно было расколоться на партии. Сторонники старого порядка должны были отделиться от реформаторов.

Неккер готов был бы отсрочить обсуждение вопроса о государственном строе, потому что его теснила финансовая нужда и ему нужно было денег, много денег. Государственный кредит был исчерпан, два займа уже не удались. Неккер выступил перед национальным собранием с проектом подоходного налога. Но Мирабо и друзья его, с одной стороны, не желали терять времени, а с другой – не желали брать на себя ответственности за такой важный налог. Мирабо ответил на это предложением принять новый налог без обсуждения, в форме вотума доверия. Таким маневром он хотел возложить ответственность за налог на министра. Собрание было в нерешительности. Тут Мирабо произнес одну из наиболее блестящих речей своих и так увлек за собой собрание, что оно приняло его предложение. Правда, он затронул одно из наиболее чувствительных мест собрания; указывая на приближавшееся государственное банкротство, он сказал: «Ужаснейшее банкротство грозит поглотить вас, ваше имущество, вашу честь, а вы… совещаетесь!»

Неккер получил итог, который был нужен, а собрание продолжало совещания о правах человека, прерванные восстанием в провинции. Эту декларацию предполагалось предпослать основному государственному закону; в красивой и ясной форме она излагала естественные и гражданские права человека. Права человека представляли собой полное выражение всех новых демократических и либеральных идей и победоносно противопоставлялись предрассудкам пережитой эпохи. В декларации нашли себе выражение идеи народного суверенитета и равноправность всех людей; привилегии, таким образом, были оставлены вместе с тьмой средних веков. Свобода была определена таким образом, что человек вправе делать все, что не вредит другим людям. Целью человеческого общества было провозглашено всеобщее счастье. Было декретировано, наконец, право на существование.

Нелишне будет привести здесь дословно этот документ. В нем говорится, что национальное собрание признало нижеследуюшие права человека и гражданина, установив их «перед лицом Высшего Существа»:

1. Люди рождаются и остаются свободными и равноправными. Общественные различия могут иметь место лишь в случае их полезности для всех.

2. Цель всякого политического союза – сохранение естественных и неотчужденных прав человека. Права эти суть: свобода, собственность, безопасность и противление угнетению.

3. Принцип всякой верховной власти принадлежит нации. Ни одна коллегия, ни одно лицо не могут отправлять власти, не исходящей непосредственно от нации.

4. Свобода заключается в возможности делать все, что не вредит другому. Таким образом, пользование каждого человека своими естественными правами не должно встретить иных границ, кроме тех, которые гарантируют другим членам общества пользование теми же правами. Эти границы могут быть определены только законом.

5. Закон вправе запрещать действия, приносящие вред обществу. Все, что не запрещено законом, не должно встречать препятствий к своему осуществлению. Никого не должно принуждать делать то, что не предписано законом.

6. Закон есть выражение общей воли. Все граждане вправе лично или через своих представителей участвовать в составлении законов. Закон должен быть одинаковым для всех, будь то закон ограждающий или карающий. Все граждане, будучи равными перед лицом закона, одинаково допустимы ко всем званиям, местам и общественным должностям, сообразно своим способностям, и могут быть отличаемы только в силу своих добродетелей и талантов.

7. Никто не может быть арестован, обвинен пли задержан в тех случаях, которые не определены, и в такой форме, которая не предписана законом. Тот, кто домогается, отдает, выполняет или заставляет исполнять распоряжения, основанные на произволе, подлежит наказанию. Но каждый гражданин, призванный или задержанный в силу закона, должен немедленно повиноваться; оказывая сопротивление, он становится виновным.

8. Закон должен установить наказания, только строго и очевидно необходимые. Никто не может быть подвергнут наказанию иначе, как в силу закона, установленного и обнародованного до совершения преступления и примененного установленным порядком.

9. Так как каждый человек предполагается невиновным до того момента, как суд объявит его виновным, то, в случае признанной необходимости его ареста, закон должен позаботиться о полном устранении строгостей, не вызванных необходимостью обеспечить суду его личность.

10. Никто не должен терпеть стеснения из-за своих убеждений, хотя бы даже религиозных, лишь бы их проявления не нарушали общественного порядка, установленного законом.

11. Свободный обмен мыслями и мнениями – одно из драгоценных прав человека, и каждый гражданин может свободно говорить, писать и печатать под условием ответственности за злоупотребления этой свободой в случаях, определенных законом.

12. Для гарантии прав человека и гражданина необходима вооруженная сила. Однако существует она для общего блага, а не для частной выгоды тех, коим вверено управление ею.

13. Для содержания вооруженной силы и для расходов по управлению государством является неизбежным общее обложение. Оно должно быть равномерно распределено между всеми гражданами, сообразно их средствам.

14. Все граждане вправе лично или через своих представителей констатировать необходимость государственных налогов, свободно соглашаться на них, следить за их расходованием и определять их размер, способ раскладки, средства взимания и срок их действия.

15. Общество вправе требовать отчета у каждого представителя администрации.

16. Общества, в которых не обеспечена гарантия прав и не установлено разделение властей, неконституционны.

17. Так как собственность – ненарушимое и священное право, то никого нельзя его лишать, за исключением тех случаев, когда этого требует очевидная общественная надобность, констатированная законным порядком, и то лишь при условии справедливого предварительного возмещения.

Пункт о праве на существование, быть может, наиболее важный для большей части населения, был вставлен во вступительную часть конституции и гласил так: «Должен быть учрежден всеобщий общественный вспомогательный фонд на воспитание покинутых детей, на поддержание бессильных бедняков и на предоставление работы таким беднякам, которые не находят работы». Вспомогательный фонд так и не получил осуществления, если не считать таким фондом жалкую помощь национальных мастерских. Собрание полагало, что, высказав эти утешительные пожелания, оно уже достаточно сделало для рабочих и вправе уже ответить отказом на все дальнейшие требования рабочих. Из всего этого видно, что парламентские революционеры 1789 года не могли возвыситься до идеи организации труда. Их задача представлялась им в виде какого-то благотворительного дела.

Декларация прав человека и ее прекрасные идеи были для французов утренней зарей новой эпохи. Права человека стали предметом зависти для просвещенных людей других народов, и французы сами тоже верили в свое счастье. Когда дело дошло до практического осуществления провозглашенных прекрасных теорий, народ увидел, что он дальше от счастья, чем это казалось в первые дни увлечения свободой.

Собрание приступило к обсуждению основного государственного закона, и сейчас ему предстояло решить два наиболее важных вопроса: принадлежит ли королю veto, т. е. право объявлять недействительным принятое народными представителями решение, и будет ли состоять будущее народное представительство из одной или двух камер. Здесь-то и обнаружились партии, до сих пор остававшиеся в собрании скрытыми. Обнаружилась партия, враждебная всяким нововведениям, стремившаяся парламентским путем вернуть все, что унесла буря революции. Это была партия прежних привилегированных приверженцев абсолютной монархии, соглашавшихся только на некоторые реформы. Вождями ее были бывший офицер Казалес и аббат Мори. Ближе всего к ней стояла аристократически-конституционная партия, идеалом ее был английский конституционализм. Она примкнула к Неккеру, но это не дало ей того значения, которое она желала получить при помощи этой бывшей величины. Вождями ее были Мулье, Лалли-Толандаль и Клермон-Тоннер. Третья наиболее многочисленная партия, собственно рычаг и опора парламентской революции, была либеральная или демократически-конституционная партия. К ней, кроме представителей третьего сословия, принадлежали либеральные представители дворянства и духовенства. Главой этой партии и руководителем ее был Мирабо; рядом с ним стоял изобретатель новых политических систем Сийес, шпага либерализма Лафайет и мэр Бальи. Конституционно-демократическая партия хотела отдать народу законодательную власть, но устраняя от нее короны. Довольно слабая тогда демократическая партия была против участия короны в законодательстве. К ней принадлежали Барнав, братья Ламет и другие. Впоследствии, как мы увидим, количественное отношение этих партий сильно изменилось.

Для партии Мори и Казалеса вопросов о королевском veto и об одно- или двухкамерной системе не существовало, так как в народном представительстве она видела совещательное учреждение. Аристократически-конституционная партия добивалась абсолютного veto для короля и двух камер: аристократической и народной. Мирабо и его партия требовали одной камеры и права отсрочивать постановления ее; наконец, демократическая партия требовала одной камеры и не допускала veto.

Неудивительно, что демократическая партия с ее требованиями, делавшими монархию призрачной, не имела успеха, потому что в 1789 году никто еще о республике не думал, даже Марат. Победа в этой борьбе на реорганизацию государственной власти осталась за Мирабо и его друзьями. 12 сентября было решено, что народное правительство составит одну камеру, выборы в которую должны производиться каждые два года и которая должна заседать непрерывно. Король не вправе был распустить эту камеру. Постановления эти явились естественным результатом предшествовавших событий. Король получил право отсрочить постановление на четыре года.

Таким образом, абсолютная королевская власть была превращена в конституционно-монархическую, которая со временем должна была всецело подчиниться влиянию народного представительства.

Но национальное собрание вместе с Мирабо позабыло или нарочно не сделало постановления о том, что решения национального собрания получают законную силу и без королевского утверждения. Может быть, оно не решилось совершенно отнять у короля всякую власть. Вот почему Людовик и уклонялся от утверждения постановлений 4 августа, хотя на основании этих постановлений он уже успел принять гиперболический титул «восстановителя французской свободы». Впоследствии, правда, он поневоле согласился утвердить постановления 4 августа; но теперь появились уже новые постановления об однокамерной системе и veto в форме права отсрочки. Двор видел в осуществлении этих постановлений окончательное крушение королевской власти, и королева вместе с графом де Прованс под влиянием упреков со стороны эмигрантов снова стала помышлять о государственном перевороте. Штурм Бастилии придворную партию ничему не научил, иначе она должна была понять, что то, чего не достигли 23 июня и 14 июля, стало еще менее достижимым теперь. За это время Франция успела вооружиться; повсюду учредили национальную гвардию. Если народные массы и были исключены из парижской национальной гвардии, то все же можно было предвидеть, что национальная гвардия с оружием в руках будет отстаивать постановления национального собрания. В своем озлоблении придворная партия совершенно потеряла рассудок.

По соглашению с лотарингским губернатором маркизом де Булье. который, как и войска, был очень предан королю, решено было перевести короля в Мец. Оттуда, предполагалось, он двинется на Париж с армией Булье, распустит национальное собрание и подчинит себе революционные элементы столицы.

В то же самое время, потому, может быть, что план двора был известен или предугадывался, в Версале возник план переселить короля из Версаля в Париж. Это у Мирабо возникла мысль отдать короля парижанам и сделать его заложником, ввиду не прекращавшихся попыток произвести переворот. Говорят, что герцог Орлеанский истратил много денег на распространение этой идеи в народе. Словом, Париж приготовился предупредить нападение и вторично защитить себя и национальное собрание от государственного переворота.

Поход в Версаль

Парижское население не переставало волноваться. Споры в национальном собрании возбуждали его, но еще более возбуждал его начавшийся в это время голод. В столице ощущался сильный недостаток в хлебе. Среди рабочих возникло движение, преследовавшее их собственные классовые интересы. Портняжные подмастерья, парикмахеры и даже обслуга имели свои клубы, где они регулярно собирались и обсуждали как общее политическое, так и свое специальное положение. Работницы тоже обнаружили значительную бойкость Вскоре уже и торговки рыбой и овощами обратились с петициями к избирателями третьего сословия. Часто встречаешься с требованием того периода – вполне уравнять в правах женщин с мужчинами. Для женщин требовали и избирательного права. Много внимания привлекла в то время амазонка революции прекрасная Теруань де Мерикур из Льежа. Роялистские газеты называли ее куртизанкой, но, несомненно, что это неверно. Она выступала вооруженной, произносила перед народом зажигательные речь, а во время процессий в живописной позе восседала на пушке.

В Пале-Рояле народ разобрал железную решетку и стал обнаруживать такое возбуждение, что национальная гвардия выдвинула против него пушки. Но это был не хлеб, которого требовал народ, и это привело его в еще более сильное возбуждение. Все были озлоблены по поводу того, что король отказался утвердить права человека, а тут вдруг стало известно, что офицеры гвардии(Garde du corps) дали пышный обед офицерам Фландрского полка, который уходит в Версаль, чтобы оттуда сопровождать короля в Мец. На обед явились король с королевой, и офицеры, возбужденные вином и роскошным пиром, устроили по этому поводу роялистскую манифестацию; с обнаженными саблями набрасывались они на ложи парадного зала, как будто бы там находилось национальное собрание. Они надели белые кокарды, а трехцветные стали топтать ногами. Через два дня был дан еще один такой же пир, и королева весьма откровенно выразила полное удовлетворение свое по поводу этих манифестаций.

Уже одни эти роскошные пиршества должны были обозлить голодающий народ, но белые кокарды вызвали открытое возмущение.

3 и 4 октября на улицах происходили бурные народные сборища, которые рассеивались национальной гвардией, обнаружившей тогда свою настоящую роль. 5 октября двинулись парижские женщины. Движение направлялось и тайно раздувалось из Версаля. Наутро 5 октября парижские женщины не могли получить хлеба, потому что в городе не было муки. Они собирались толпами, и не было возможности их разогнать. Одна молодая девушка добыла из какого-то караульного помещения барабан и барабанила, крича: «Хлеба! Хлеба!» Большая толпа женщин двигалась по улицам вслед за решительной барабанщицей по направлению к городской ратуше. Там женщины потребовали хлеба и оружия. Скоро и здесь появились решительные люди, по-видимому, вошедшие предварительно в соглашение с национальным собранием; главное место среди них принадлежало бывшему стражнику (huissier) Мальяру, который уже отличался при взятии Бастилии и который сыграл страшную роль в сентябрьские дни 1792 г. Раздался призыв: «В Версаль!» – и Мальяр встал во главе женщин, чтоб повести их в Версаль. Зазвучал набат, и женщины вооружились нашедшимся в городской ратуше оружием. Батальон национальной гвардии, выступивший было против женщин, был обращен в бегство градом камней. Много мужчин присоединилось к этим женщинам, упрекавшим мужчин и том, что они не понимают, как надо действовать. Когда женщины с Мальяром уже ушли в Версаль, туда отправилась и масса вооруженных мужчин под предводительством великана-мясника Журдана; последний был известен под прозвищем coupe-tète (головорез) и его грубость и кровожадность не раз компрометировали народное дело. В этом походе приняла участие, кроме того, и французская гвардия, известная своей преданностью народному делу.

Теперь заволновалась и национальная гвардия и стала бурно требовать от своего командира Лафайета, чтобы он повел ее в Версаль. «Герой двух частей света», как гиперболически титуловали этого маркиза, не знал, что делать. Лафайет, любимец крупной буржуазии, отличался самым заурядным умом и никогда не понимал своего времени. Во времена монархии он был республиканцем, а во время республики – монархистом. Он стоял за конституционную королевскую власть и за преобладание третьего сословия и не мог понять того, что в эпоху революционных движений от столкновения этих факторов должны произойти непоправимые беды. В национальной гвардии он видел только средство сдерживать народные беспорядки. Несмотря на это, он довольно долгое время был популярной личностью, и народ криками выразил ему свою любовь, когда он появился верхом на белом коне во главе национальной гвардии. Мужество его было столь же велико, как и его ограниченность.

Семь часов Лафайет не сдавался на требование вести национальную гвардию в Версаль. Национальная гвардия хотела поддержать план партии Мирабо – переселить короля в Париж; по-видимому, ее склонили в этому агенты Мирабо и герцога Орлеанского. Цветистые увещания Лафайета, убеждавшего отказаться от похода в Версаль, не привели ни к чему, так как в интересах национальной гвардии было предупредить затеваемый двором переворот. «Генерал! – сказал один гвардеец. – Вы не обманете нас. Мы не хотим употребить наше оружие против женщин, мы хотим привести сюда короля, чтоб не бояться больше его планов!» Теперь, наконец, недогадливый «герой двух частей света» понял, в чем дело, и во главе своих батальонов отправился в Версаль, запасшись предварительно удостоверением общинного совета, что он отправился в Версаль исключительно в целях поддержания «порядка и спокойствия». Таким образом, Париж выступил против Версаля.

Мальяр повел дело ловко. На Елисейских Полях он велел предводительствуемым им женщинам и девушкам разоружиться, чтобы не перепугать национального собрания. Затем, чтобы совершенно неожиданно прийти в Версаль, он приказал задержать всех курьеров, которые отправлялись из Парижа в Версаль. Национальное собрание, озлобленное против двора из-за офицерских пиров, обсуждало в это время вопрос о том, как добиться от двора утверждения декларации прав человека, а двор в то же время занимался приготовлениями к отъезду короля в Мец. В этот момент у барьера национального собрания появился Мальяр с депутацией женщин и потребовал хлеба и разрешения президенту Мунье представить депутацию женщин королю. Собрание было удивлено, увидев толпу женщин во главе восстания, и согласилось на оба требования. Мунье пошел с депутацией к королю. Людовик обещал все, чего от него требовали; женщины в присутствии его были застенчивее, чем во дворе, и оратор их, молодая красивая женщина, едва сумела произнести больше, чем слово: «Хлеба!» Людовик обещал устранить недостаток в хлебе, обнял оратора, а депутация расчувствовалась и удалилась.

Женщин, ожидавших во дворе, это вовсе не удовлетворило; началась свалка, в которую вмешалась королевская лейб-гвардия! Версальская национальная гвардия стала на сторону женщин; с той и другой стороны оказались раненые. Лейб-гвардия проявила зверство, и так как в это время прибыл Журдан, то началось форменное побоище на дворе замка. Двое гвардейцев были убиты, а головы их воткнули на пики: до такой степени поведение гвардии озлобило массы. Поздно вечером прибыл Лафайет с национальной гвардией и разнял дравшихся, причем немалую помощь оказал ему сильный дождь. Лейб-гвардия заняла внутренние, а национальная гвардия – внешние покои дворца. Можно было думать, что все успокоилось.

На следующий день в пять часов утра народ проник во дворец через оставшиеся открытыми ворота с целью захватить короля. Народ находился уже недалеко от королевских покоев; и королева едва успела неодетой и босой убежать и комнаты своего мужа. По пути снова было убито несколько ненавистных лейб-гвардейцев. Лафайет подоспел, и популярность его была так велика, что хоть с большой опасностью для жизни, но ему удалось остановить кровопролитие. Бесчисленный народ, собравшийся у дворца, громко требовал, чтобы король отправился в Париж. Лафайет увидел, что потеряет свою популярность, если воспротивится этому требованию. Ввиду этого он посоветовал королю уступить. Король некоторое время упорствовал, а затем, приняв во внимание угрожающее настроение народа, согласился. Лафайет решился рискнуть всей своей популярностью, чтобы несколько успокоить народ, и последовательно одного за другим вывел на балкон короля, королеву и одного из лейб-гвардейцев. Когда народ ответил криком озлобления на появление королевы, Лафайет поцеловал ей руку, лейб-гвардейцу он приколол трехцветную кокарду. Этой комедии было достаточно, чтобы успокоить народ. Главная цель народа была, впрочем, достигнута: королевская семья в сопровождении национальной гвардии отправилась в Париж. Бесчисленные народные массы сопровождали их при переезде в Париж; утверждение же, будто головы убитых лейб-гвардейцев несли за королем до самого Парижа, оспаривается. Проголодавшиеся парижане, не нашедшие в Версале достаточно провианта, часто останавливались в дороге, так что король только вечером прибыл в Париж. Король теперь уже был под надзором парижского населения, мэр Бальи у городской ратуши встретил его льстивой и коварной речью, и король с большой натянутостью ответил ему: «С удовольствием и с полным доверием я остаюсь среди парижского народа». Королевская семья поселилась в пустовавшем до тех пор Тюильрийском дворце. На Лафайета и его национальную гвардию была возложена обязанность охранять Тюильри. 19 октября было перенесено в Париж и национальное собрание, объявившее себя неотделимым от особы короля. Оно теперь находилось под защитой парижского населения, которое с женщинами во главе во второй раз расстроило замышлявшийся переворот.

Вопрос о том, насколько это народное движение было самостоятельным, насколько оно было вызвано Мирабо и герцогом Орлеанским, не имеет значения. Добились того, что столица получила в королевском семействе заложников против дальнейших попыток произвести государственный переворот. Голод, конечно, не был этим устранен, как надеялись наивные люди; он продолжал мучить парижан и поддерживать среди них возбуждение.

Pulsuz fraqment bitdi.