Kitabı oxu: «Совершенство»

Посвящается Альме

Там была для них настоящая жизнь, та жизнь, которую им хотелось вести¹.

Жорж Перек

Вещи

© Vincenzo Latronico, 2022

© Я. Арькова, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Настоящее

Через окна эркера в комнату льются солнечные лучи, окрашивают в изумрудно-зеленый резные листья пышной, как облако, тропической монстеры, отражаются от деревянного пола, сложенного из широких, медового цвета досок. Стебли едва касаются спинки небольшого кресла в скандинавском стиле, на котором корешком вверх лежит открытый журнал. Ярко-зеленое растение, красная обложка журнала, сине-зеленая обивка и бледно-охристый пол выделяются на фоне пыльно-белых стен, которые перекликаются с краем светлого ковра, исчезающего за пределами кадра.

На следующей фотографии – вид на здание снаружи: многоквартирный дом в стиле либерти, с акантовыми листьями и бетонными цитрусовыми на карнизах. Белый фасад едва виден под слоями флуоресцентных граффити, лохмотьев афиш и облупившейся краски; лепные фронтоны бельэтажа почти неразличимы под слоем грязи. Роскошь начала XX века и грубый налет современности сплетаются в небрежный стиль с нотками эротизма. Несколько окон закрыты листами выцветшей ДСП, за остальными угадываются растения и электрические гирлянды. Плющ потоком низвергается с балкона на тротуар.

Кухня выложена прямоугольной плиткой, блестящей и фактурной; массивная деревянная столешница; отдельно стоящая раковина из керамики с рельефным узором; на стенах – открытые полки со стеклянными банками наподобие аптечных с рисом и другими крупами, специями и кофе; тарелки из сине-белой глазурованной керамики; рейлинг, на котором висят чугунные котелки и половники из оливкового дерева. На столешнице стоят электрический чайник из матового металла, японский заварочный чайник и красный блендер. Подоконник уставлен глиняными горшочками с пряными травами: базиликом, мятой, луком-резанцом, чабером, майораном, кориандром и укропом. Вместо стола – старая мраморная доска для раскатки теста, окруженная школьными стульями. Стол освещает лампа-гармошка, прикрепленная к стене между ботанической литографией с изображением араукарии и репродукцией британского плаката времен Второй мировой.

Следом гостиная, полная неприхотливых, буйно разросшихся в стеклянной нише эркера растений: раскидистая монстера с повернутыми к свету блестящими листьями; фикус лирата, тянущийся ввысь из большого бетонного горшка; две полки с домашними плющами и свисающими пеперомиями, крестовником Роули и пилеями, сплетенные кроны которых ниспадают до самого паркета. В углу на пестрой композиции из табуреток и перевернутых ящиков стоит целая рощица алоказий, гигантских молочаев, фикусов Бенджамина, филодендронов с опушенными стеблями, стрелиций и диффенбахий. За стеклянной дверью виден балкон с двумя стульями, столиком с фарфоровой пепельницей и гирляндой лампочек.

Следующий ракурс – вид на остальную часть гостиной: низкий диван; округлое датское кресло из красного дерева и необработанного хлопка сине-зеленого цвета; твидовый плед “в елочку”; электрический шнур в тканевой оплетке темно-синего цвета, на котором висит лампочка с причудливо изогнутой спиралью; стопки старых номеров журналов “Монокль” и “Нью-Йоркер” на черном металлическом столике, рядом с ними – латунный подсвечник и стеклянная чаша с фруктами. Дальше тумба с роллетной дверцей, на ней – черенки в стаканах, хлорофитумы и проросшая косточка авокадо; аналоговый виниловый проигрыватель; два напольных динамика, к которым подсоединен стоящий на низкой подставке ламповый усилитель; над ними – коллекция винила, лучшие экземпляры выставлены обложками вперед: лимитированное издание “In Rainbows”², оригинальная пластинка группы Kraftwerk. Драцена, отбрасывающая тень в форме ладошки. Афиша фестиваля Primavera Sound.

Пол гостиной устлан берберским ковром песочного цвета с едва заметным геометрическим узором. По бокам друг напротив друга расположены распашные деревянные двери, на которых после реставрации остались разводы фисташковой краски. Двери закрыты, и гостиная кажется уютной и небольшой, даже чуть тесноватой. Идеальное место для тихих разговоров зимними вечерами в приглушенном свете ламп. На следующем снимке все четыре створки распахнуты и взгляду открывается анфилада, подчеркнутая симметрией выверенных линий паркета.

Слева расположен кабинет на двоих. Большой белый лакированный стол на ножках-шпильках разделен на два одинаковых рабочих места: на каждом – внешний монитор, беспроводная клавиатура, подвесная лампа, пара массивных цветных наушников. С одной стороны – офисное кресло семидесятых годов, с хромированной регулируемой ножкой и анатомическим сиденьем; с другой – эргономический стул из дерева и черной ткани с опорой для коленей. Одна стена заставлена шкафами с книгами и графическими романами, в основном на английском, перемежающимися крупными иллюстрированными томами – здесь есть исследования творчества Нурды³ и Уорхола, серия Тафти⁴ об инфографике, издания “Ташен” об истории типографики и о миланских подъездах. Вместо держателей для книг – крошечные суккуленты в цементных горшочках, среднеформатная фотокамера, настольные игры – “Скрэббл”, “Риск”, “Колонизаторы”. В углу стоят роутер и принтер для печати формата А3.

Далее следует единственный снимок ванной комнаты: свет проникает в нее через узкое окно и отражается от блестящих поверхностей. Пышный ампельный плющ ниспадает с карниза и перекликается с ярко-зеленым полом из мозаичных плиток, которые покрывают и бортик ванны. На цилиндрическом шкафчике с раздвижными дверцами стоит целая батарея флаконов и бутылочек, разных, но со схожими этикетками: белыми, розоватыми, светло-серыми, с названиями марок тонким гротеском.

В противоположном конце анфилады находится спальня. Высокий двуспальный матрас лежит на квадратных татами. Изголовье скрыто четырьмя пухлыми подушками, а пуховое одеяло накрыто винтажным стеганым покрывалом – единственным ярким пятном среди грубого льна наволочек и пододеяльников, белых стен и бледно-желтых татами. Два источника света – тонкие металлические цилиндры, из которых торчат лампочки накаливания; две напольные вешалки по бокам от дорожного сундука; свернутый коврик для йоги в углу, рядом гантели и эспандер. Все остальные снимки четкие и светлые, только на этом комната запечатлена в полумраке, с задернутыми шторами, стены исчерчены оранжевыми полосами света, которые видишь, если поздно проснулся и солнце уже высоко, и, возможно, сегодня воскресенье, а может, и нет.

Жизнь, обещанная этими изображениями, ясная, упорядоченная, легкая.

В этой жизни весной и летом пьют кофе на балконе, наслаждаясь утренним солнцем, пролистывают заголовки “Нью-Йорк таймс” и новые посты в соцсетях на экране планшета. Поливают растения – это часть рутины, куда входят йога и завтрак, обогащенный всевозможными семенами. Работают за ноутбуком, конечно, но скорее в темпе художника, нежели офисного служащего: за периодом сосредоточенности следуют прогулка, видеозвонок другу, предлагающему совместный проект, обмен комментариями в соцсетях, заход на фермерский рынок рядом с домом. Дни длинные – рабочих часов, возможно, и больше, чем у офисного служащего, однако, в отличие от него, их не считают, ведь в этой жизни работа играет важную роль, но не становится ни бременем, ни шантажом. Наоборот: работа – источник роста и творческий стимул, фоновый ритм для мелодии удовольствия.

И в то же время это жизнь, где радость проявляется в тысяче деталей. Долгие дни завершаются часом обязательного безделья, когда можно потягивать аперитив в баре или листать журнал, устроившись на диване и наслаждаясь теплом на контрасте с холодом на улице. Крупицы красоты и удовольствия растворены в повседневности.

Это счастливая жизнь, или она кажется таковой на фотографиях в объявлении, предлагающем квартиру в краткосрочную аренду за сто восемнадцать евро в сутки; плюс оплата украинской уборщицы, нанятой через французский сервис гиг-работы⁵ с налоговой резиденцией в Ирландии; плюс комиссия туристической арендной платформы с офисами в Калифорнии и налоговой резиденцией в Нидерландах и комиссия платежного оператора с офисами в Сиэтле и дочерней компанией в Люксембурге; плюс туристический сбор Берлина.

Прошедшее незавершенное

Реальность далеко не всегда соответствовала фотографиям.

Особенно по утрам. Просыпаясь, они видели на стенах размытые пятна пробивавшегося сквозь шторы света, и это поднимало им настроение. Вчерашняя одежда висела на вешалках. На раскрытой, но припорошенной пылью книге мерцал прямоугольник зарядившегося за ночь смартфона. Лежа в кровати, они проверяли почту и соцсети, экраны отбрасывали на их лица голубоватый отблеск, и казалось, что это пара молодых фрилансеров в Берлине, кем они, собственно, и являлись.

Но стоило выйти в гостиную, и эта ясность улетучивалась – так постепенно пропадает звук, когда телефон теряет сигнал.

Листья на растениях вечно были покрыты мягким слоем пыли, которая особенно быстро скапливалась на их глянцевой поверхности. В лучах света клубились пылинки, и казалось, будто попал в квартиру, долгие годы простоявшую закрытой; зимой проветривать становилось еще труднее, потому что рамы были старые, а батареи – слишком маленькие. Двойные окна следовало мыть тщательно и регулярно, но им было не до этого, и солнце обычно отбрасывало на стены белесые тени и россыпи пятен, разраставшиеся по мере того, как весна сменялась летом.

Два рабочих места требовали симметрии, не вполне совпадавшей с их привычками: он часто работал на диване, а ее кружки, стикеры и ручки быстро захватывали весь стол, который они к тому же иногда, экономя время, использовали как обеденный, отчего на ламинированной поверхности оставались жирные разводы. Их было всего двое, поэтому посудомоечную машину включали редко, и пришлось завести громоздкую пластиковую сушилку. Старое полотенце защищало от воды деревянную столешницу, которая и без того уже начала вздуваться.

А еще повсюду были вещи: провода, чеки, велосипедный насос, несметное число формуляров и уведомлений, из которых состояла немецкая бюрократия, мазь от герпеса, упаковки салфеток, использованные салфетки, клочки салфеток, расползшихся при стирке; войлочные стельки, футляр от солнцезащитных очков, одинокая перчатка, которой они все еще надеялись найти пару, наушники со спутанными проводами. Еще не до конца проснувшись, они заходили в какую‐нибудь из комнат, охватывали взглядом находящиеся в ней предметы, мысленно составляли опись, и с каждым пунктом у них внутри нарастало не просто раздражение, но физическая неприязнь, близкая к отчаянию.

В течение дня каждый предмет, находившийся не на своем месте, каждое проявление неряшливости мозолили им глаза, мешая сосредоточиться. Закончив звонок или оторвавшись от важного письма, они вдруг задумывались, как выглядят со стороны – вокруг крошки, обрывки бумажек, на датское кресло брошен халат, – и чувствовали себя какими‐то бракованными, самозванцами в мире взрослых, которые раскрыли бы их несостоятельность, покажи камера при видеозвонке чуть больше.

На самом деле им был нужен не порядок. Потребность, которую они ощущали так остро, была глубже и существеннее. Они жили в стране, язык которой не знали, их профессия позволяла работать где и когда угодно и зависела прежде всего от капризов клиентов и контактов в соцсетях. Окружавшее их пространство, которое они сами для себя выбрали и создали, в котором спали и работали, было единственным осязаемым отражением их сущности. Вещи и квартира не просто соответствовали их индивидуальностям – они давали им опору, доказывали им самим надежность выбранного образа жизни, такого нестабильного, если взглянуть на него глазами другого поколения. Сам по себе хаос мог быть ярким и творческим, но в этом контексте он скорее говорил о непостоянстве.

Никто не прокручивал в голове эту цепочку умозаключений перед каждой уборкой, она сама вертелась где‐то в подсознании, когда они начинали новый день и с трудом возвращали квартиру к настройкам по умолчанию. Пока заваривался кофе, включали лампы в углах гостиной, взбивали подушки на диване, складывали плед “в елочку”, убирали подгнившие фрукты со дна широкой чаши, мыли кружки или ставили их в посудомоечную машину. К завтраку все оказывалось на своих местах, они проводили десять идеальных минут, потягивая кофе, листая соцсети и новостные ленты, и чувствовали себя готовыми к началу дня.

Но к обеду вся эта безупречная конструкция неизменно рассыпалась под натиском тысячи мелких помех (почта, насморк, срочный звонок), будто реальность боролась с ними, желая восстановить свое господство.