Kitabı oxu: «Запретный Босс. Не прощу, но впущу»
Роман
«Можно ли простить того, кого любишь больше жизни?»
От автора
Я мать-одиночка. Каждое утро я шепчу дочке: «Мы выстоим». Я верила, что выстою, — пока под ледяным ливнем на моём пути не возник он.
Один его взгляд — и я упала в пропасть без дна. Мы сгорали друг в друге до дрожи. Я — до слёз, которые глотала, чтобы не рассыпаться пеплом. А потом по мне ударила правда.
И я ушла — с разорванным сердцем, с Милой на руках и с его ребёнком под сердцем. Я поклялась, что больше никогда не поверю ни одному мужчине.
Но он вернулся. С правдой в глазах и с вопросом, который разрезал тишину: «Можно ли собрать нас из пепла?»
Я не знаю, простит ли любовь предательство.
Если ты когда-нибудь любил так, что боль становилась твоим воздухом, открой эту книгу. Она разорвёт тебя. И, возможно, соберёт заново.
Глава 1. Ливень
Злата
Дождь хлестал по лицу, холодный и беспощадный. Я бежала через перекрёсток, прижимая сумку к груди и придерживая свободной рукой капюшон, который ветер срывал снова и снова. Каблуки скользили по мокрому асфальту, и каждый шаг отдавался дрожью в коленях — и где-то глубже, в сердце. Светофор давно мигнул зелёным, но я всё равно рванула вперёд: до шести нужно было забрать дочку из садика, иначе воспитательница опять посмотрит так, будто я худшая мать на свете.
Мама с утра ушла в поликлинику, и садик достался мне. Я вылетела с подработки на сорок минут позже, чем обещала, и теперь считала каждую секунду.
Миле пять. Если быть точной — пять лет и три месяца. У неё огромные серо-зелёные глаза, как у меня в детстве, только чище, без той усталости, что уже поселилась в моих. Каждое утро она обнимает меня за шею и шепчет: «Мам, ты самая красивая, даже когда злая». Я улыбаюсь, целую её в макушку, пахнущую клубничным шампунем, и внутри всё сжимается — от нежности и от вины. От вины за то, что провожу с ней слишком мало времени. За то, что прихожу измотанной и порой срываюсь на «ешь быстрее» или «пожалуйста, не трогай».
«Только бы она не сидела в раздевалке одна, с красными глазами, — крутилось у меня в голове. — Только бы не спросила у нянечки: „А мама придёт?“»
Чёрный внедорожник вынырнул слева внезапно, как тень. Визг тормозов полоснул по нервам. Я замерла посреди проезжей части: ноги приросли к асфальту, дыхание оборвалось коротким испуганным всхлипом. Машина остановилась в двадцати сантиметрах от моих коленей — так близко, что я видела каждую каплю, стекающую по блестящему капоту.
Стекло опустилось медленно и бесшумно. Мужчина за рулём смотрел спокойно, почти равнодушно: тёмные глаза, идеально очерченный подбородок, воротник дорогого пальто. Он не закричал и не махнул рукой — просто спросил низким, глубоким голосом, от которого внутри у меня что-то оборвалось:
— Вы в порядке, милашка?
Я судорожно кивнула. Горло перехватило, и я едва выдавила:
— Да… Извините.
Он чуть наклонил голову. Его взгляд медленно скользнул по моим мокрым волосам, по прилипшей к телу куртке, задержался на губах и опустился ниже — к шее, к ключицам. В этом не было наглости. Только странная, тягучая неторопливость — словно он запоминал меня по частям. Или уже знал, что эта встреча не случайна.
Потом короткий кивок. Стекло поднялось. Машина плавно, без рывка, ушла вперёд.
Я ещё несколько секунд стояла под дождём, пока ледяные струйки стекали за воротник, и не могла пошевелиться. В груди пульсировал странный ком: страх, адреналин и что-то тёплое, почти запретное. Его взгляд будто оставил на коже горячий след. Сердце колотилось так, словно я бежала не через дорогу, а через всю свою жизнь.
«Глупая, — сказала я себе. — Тебя чуть не сбили, а ты думаешь о каком-то мужчине. Мила ждёт».
Я заставила себя сделать шаг, потом другой и на негнущихся ногах перешла дорогу. В раздевалку влетела мокрая, запыхавшаяся, ещё не пришедшая в себя. Мила сидела на скамеечке, крепко обхватив рюкзачок обеими руками. Но стоило ей увидеть меня, как личико вспыхнуло радостью. Она вскочила и бросилась ко мне, вцепилась в ноги.
— Мамочка! А я думала, ты забыла!
Я опустилась перед ней на колени прямо на мокрый пол и прижала к себе. От дочки пахло клубничным шампунем и простым детским счастьем. От этого запаха, от облегчения, от любви, которой стало тесно в груди, глаза обожгло слезами.
— Прости, солнышко. Мама здесь. И всегда будет приходить за тобой.
Она доверчиво уткнулась носом мне в шею, но тут же отстранилась:
— Ты совсем мокрая и холодная! Пойдём скорее домой, я тебе чай налью.
Я рассмеялась сквозь слёзы, поцеловала её мокрые щёки и взяла за руку. Мы вышли под дождь: она пряталась под моим зонтом, а я шла, согнувшись, чтобы ей было удобно. Всю дорогу Мила взахлёб рассказывала про новую девочку в группе и замок из пластилина. Я слушала, послушно кивала — а внутри всё ещё мелко дрожало от случайного взгляда на перекрёстке.
Ночью сон не шёл. Мила спала рядом, раскинув ручки, и тихо посапывала, а я смотрела в тёмный потолок. Тело ныло от усталости, но глаза не закрывались: в памяти снова и снова всплывали его подбородок, голос и ощущение, будто он увидел меня всю — до самого дна.
Я повернулась на бок, подтянула колени к груди, пытаясь унять неровный стук сердца. Страх мешался с чем-то горячим, почти болезненным. Меня вернуло в реальность только дыхание спящей рядом девочки — моей единственной причины просыпаться по утрам. Я осторожно поцеловала её в висок и прошептала в темноту:
— Спи, моя хорошая. Мама рядом.
Через три дня я сидела в приёмной на пятнадцатом этаже. Вакансия помощника руководителя казалась мне подарком судьбы: пятидневка с девяти до пяти, зарплата, которой хватит не только на «дожить до аванса». Узкая скамья, ледяные ладони, сумка, край которой я нервно теребила уже минут десять.
Утром Мила заглянула мне в глаза и спросила: «Мам, ты сегодня такая красивая, потому что идёшь на работу?» Я только кивнула, поцеловала её в нос и пообещала, что вечером мы дочитаем сказку про дракончика.
Эта работа могла изменить всё. Больше не считать копейки до зарплаты, не вздрагивать от каждого звонка из банка. Отвести Милу на танцы — она так мечтает, а я пока даю ей только фломастеры и четыре стены. Мама, как всегда, была на моей стороне — как и тогда, когда я, девчонка, забеременела от школьной любви, а любовь исчезла, едва узнав. Мама не упрекнула меня ни единым словом. Просто сказала: «Родишь — вырастим». И мы растим. Вдвоём. Втроём.
Я ещё раз пригладила волосы и глубоко вдохнула. Только бы получилось. Пожалуйста.
Дверь кабинета бесшумно открылась, и на пороге появился он.
Я узнала его мгновенно. По безупречной осанке. По тому, как он привычным точным движением поправил манжету. По тому, как всё внутри меня оборвалось и полетело вниз — так же, как под дождём, на перекрёстке.
— Злата Сергеевна? — сказал он. Тот же низкий, спокойный голос. Только теперь в углу его губ дрогнула едва заметная улыбка.
Мир сузился до этой улыбки. Я встала — колени предательски дрожали — и тихо ответила:
— Да.
Глава 2. Человек, который не умеет останавливаться
Тимур
Я не заметил её сразу. Это правда, и я не буду себя оправдывать.
В тот вечер я ехал из аэропорта, злой, как чёрт, после разговора с Валерией. Она позвонила, едва я вышел из терминала: «Задержусь в Лондоне ещё на месяц. Ты же справишься без меня, Тимур. Ты всегда справляешься». Она сказала это ровно, без обиды — и от этого ровного голоса мне хотелось разбить телефон о приборную панель. Десять лет брака, а мы давно разговаривали как коллеги, которые делят общую бухгалтерию.
Дождь лил стеной. Дворники не справлялись. Я смотрел на красный сигнал, не видя его, а потом перед капотом возникла женская фигурка.
Я ударил по тормозам так, что ремень впился в грудь. Машина встала в двадцати сантиметрах от неё. Двадцать. Я потом проверял по следам на асфальте.
Она стояла, прижимая сумку к груди, вся мокрая. Капюшон сдуло на плечи, волосы прилипли к щекам. Глаза огромные, серо-зелёные, перепуганные, и в них было не только «меня чуть не сбили». Там было что-то ещё. Усталость человека, который давно тащит на себе больше, чем может нести. И упрямство — «я не упаду».
Я опустил стекло. Сказал первое, что пришло в голову:
— Вы в порядке, милашка?
Дурацкое слово. Я не употреблял его годами. Оно просто вырвалось, как выдох.
— Да… Извините, — ответила она. Голос сорванный, тонкий.
Я должен был кивнуть и уехать. Вместо этого я смотрел на неё. На капли на ресницах. На губы, побелевшие от холода. Меня как будто ударило током, хотя ничего не произошло. Я запомнил её — как запоминают место, где собираются вернуться.
Потом я закрыл окно и уехал. Руки на руле дрожали, и это бесило меня сильнее всего.
Через два дня моя помощница по кадрам принесла стопку резюме. Я не читаю резюме на должности ассистентов: это работа для отдела. Но верхняя папка лежала раскрытой. «Злата Сергеевна. Дети: дочь, 5 лет».
Я узнал фотографию. Не лицо — взгляд. Тот, что был под дождём.
Я сказал: «Этого кандидата я проведу сам». И только потом понял, что произнёс это вслух.
Она вошла в кабинет, и всё внутри меня встало на место — как будто кто-то нажал нужную клавишу. Строгая тёмная юбка, волосы собраны в тугой узел, но одна прядь уже выбилась. Она старалась не смотреть мне в глаза слишком долго. Я чувствовал, как она борется со страхом, и не мог отвести взгляда.
Я задавал вопросы ровно, по списку, но не слышал ни одного ответа. Только голос — мягкий, чуть хрипловатый от волнения. Запах — ваниль и дождь. Руки: пальцы теребят край папки, ногти без лака, аккуратно подстрижены. Руки женщины, которая всё делает сама.
— У вас ребёнок? — спросил я, хотя знал это из резюме.
Она замерла. Подтвердила. Дочке пять лет. Я спросил, не трудно ли одной, и она опустила глаза:
— Она — моё всё.
Я сказал «Я вижу», и сам удивился, как глухо это прозвучало. Потому что я действительно видел. У меня самого никогда не было того, ради чего хочется выстоять.
Когда собеседование закончилось, я обошёл стол и протянул ей руку. Это была ошибка. Её пальцы — холодные, маленькие, твёрдые — сомкнулись вокруг моих, и я, не думая, провёл большим пальцем по внутренней стороне её запястья. Пульс под кожей бился быстро-быстро, как у птицы.
— Жду вас с понедельника, Злата.
Она ушла. Я сел, посмотрел на свою левую руку. На безымянном пальце тускло блеснуло золото. Я снял кольцо и положил его во внутренний карман пиджака. Первый раз. Мне хотелось сказать себе, что это ничего не значит. Не получилось.
Потом были недели.
Она приходила за пятнадцать минут до начала и уходила последней. Я наблюдал за ней из кабинета сквозь стеклянную стену, как мальчишка. Как она убирает прядь за ухо. Как говорит по телефону — тихо, нежно, с кем-то из своих (я быстро понял: либо дочь, либо мать). Как внимательно проверяет цифры по третьему разу, хотя я давно сказал, что этого достаточно.
Я проходил мимо её стола чаще, чем требовалось. Говорил себе: проверяю, как она вписалась. Лгал. Мне просто нужно было чувствовать, что она рядом.
В один из вечеров, когда офис опустел, я застал её за отчётами.
— Уже поздно, Злата. Идите домой.
Она подняла усталый взгляд и сказала, что хочет закончить таблицу. Я не ушёл. Спросил, кто сейчас с дочкой. Она рассказала про мать — как та забирает Милу из садика, готовит ужин, держит их маленький мир на плечах. Я слушал и вдруг понял, что завидую. Не ей. Тем людям, у которых за спиной есть такая стена. Когда я сказал, что хорошо, когда рядом такие люди, она сглотнула, и я понял — попал в самую незащищённую точку.
Меня учили не лезть в такие точки. Я полез.
В пятницу мы засиделись над презентацией для инвесторов до десяти вечера. Я вышел из кабинета в расстёгнутой рубашке, с закатанными рукавами, — и увидел, что она всё ещё здесь, с красными от экрана глазами и той самой выбившейся прядью.
— Злата, вы всё ещё здесь?
— Хочу, чтобы всё было идеально.
Я предложил отвезти её домой. Она отказывалась. Я настоял. В лифте нас накрыла такая тишина, что я слышал, как она дышит. Я спросил, зачем она так отчаянно старается. Она ответила честно: ради мамы и дочки; чтобы никто не мог сказать, что она не тянет.
— Вы тянете, — сказал я. — Очень даже.
Она улыбнулась — слабо, но так по-настоящему, что я на секунду забыл, как открывается дверь на паркинг.
Дорога под дождём, джаз вполголоса, дворники в ритме метронома. Я спросил про Милу. Не из вежливости: мне правда хотелось знать. Злата повернулась ко мне, и её лицо изменилось — стало светлым, мягким.
— Всё, что связано с животными. Особенно единороги. А ещё она печёт с бабушкой печенье с корицей. Мама говорит: «Это наш секретный ритуал, пока мама на работе завоёвывает мир».
Я улыбнулся. Тоже по-настоящему — давно такого не случалось.
— А вы? — спросил я. — Что любите вы, Злата?
Она замолчала. Я понял, что этого вопроса ей не задавали очень давно.
— Наверное, тишину по утрам, когда Мила ещё спит. И когда она обнимает меня и говорит: «Мам, ты самая-самая».
Я смотрел на неё сбоку и думал: как же я устал быть человеком, которого никто так не обнимает.
— Вы заслуживаете большего, чем быть «самой-самой» для ребёнка, — сказал я, заглушая мотор у её дома. Дождь барабанил по крыше.
Она подняла на меня глаза. И я сделал то, чего не имел права делать. Я не хотел, чтобы она видела во мне хищника, и, наверное, поэтому в тот момент мне было страшно. Я наклонился медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась.
Её губы были тёплые и чуть дрожали. Я поцеловал её осторожно — как задают вопрос, на который боятся услышать «нет». Она ответила, приоткрыв губы, и мир на секунду остановился. Я не трогал её руками. Только губы, только дыхание. Мне казалось, если я позволю себе большее, то уже не остановлюсь.
Она отстранилась первой. Щёки пылали.
— Мне нужно идти. Мама ждёт. Мила…
— Конечно, — сказал я. — Спокойной ночи, Злата.
Она выскочила под дождь. Добежала до подъезда, обернулась. Я не уехал, пока за ней не закрылась дверь. Фары освещали лужи, а я сидел, вцепившись в руль, и повторял себе: останови это. Пока не поздно. Пока ты ещё можешь.
Телефон завибрировал на сиденье. «Лера: Всё нормально? Ты не отвечал два часа».
Я посмотрел на экран. Потом перевернул телефон экраном вниз.
И поехал домой — в пустую квартиру, где тишина давила сильнее, чем дождь.
Pulsuz fraqment bitdi.