Kitabı oxu: «Полынок. Книга 3»

Глава 1

Господи, Иисусе Христе, Боже наш,

покрой меня Своим святым покровом

и ангелами своими добрыми.

Защити меня во всех путях моих

и избавь от всякого зла и беды.

(Молитва о путешествующих)

Ноябрь со свинцового неба крыл Ярославль пышными хлопьями снега. Поезд надрывно гудел, толкая вагоны к перрону вокзала. Кондуктор с довольным и важным лицом в чёрном двубортном пальто, подпоясанным ремнём с пряжкой, поправил фуражку. Осмотрел свои сапоги гармошкой, стряхнул пыль с шаровар, приосанился, пошёл по вагону.

- Господа, конечная - Ярославль, прошу собираться! Ежели кому носильщика позвать, то не извольте беспокоиться! Завсегда они у вагонов первого класса наизготове!

Васька еле проснулся, башка трещит. «Ох, и погуляли в Москве! Шикарная гостиница Славянский базар! А купец, знакомец новый, деньгами сорил без счета». Павел тоже поднялся, сел на диване, потягиваясь, окликнул:

- Василий, давай сейчас на вокзале чайку горяченького попьём. А уж потом к Вострикову направимся! Ты где познакомился с этим купцом развесёлым?

- Да где? - Васька зевнул, – в буфет я пошёл за морсом клюквенным. Вот он и привязался, что, мол, молодой господин не соизволит ли поддержать его рюмочкой водочки за удачную сделку! Мне интересно стало: что за сделка? Купил купчик кварцевую жилу золотоносную в Оренбургской губернии.

– Ишь ты, – покачал головой Павел, – а с виду тюха деревенский!

- Тюха! Самый дорогой номер был у него в гостинице - из пяти комнат!

- Славно погуляли мы с ним! Вась, а как его фамилия?

- Богомолов Никита Авдеевич. Содержанки его - просто загляденье!

Плеща себе в лицо холодную воду над тазом, Павел расхохотался.

– Да он привязался ко мне: возьми Лидию на проживание к себе! Ты, мол, глянулся ей! Пришлось поврать, что женат и куча ребятишек у меня, и не имею возможности брать на содержание себе женщину. Давай одеваться, уже подъезжаем - вон вокзал виднеется!

Поезд, пуская пары, подтащил состав к перрону. Два дворника с яростью чистили ещё не притоптанный снег. Посреди вокзальной площади, расставив широко ноги, стоял начальник станции. Рядом топтался, придерживая шашку, здоровенный пузатый полицейский. Встречающих было немного, они бегали вдоль вагонов, заглядывая в окна. Павел подошёл к вагонному окну, громко проговорил:

– Поди - ка, Василий, сюда! Смотри: тут, прям, и вокзал приличный, думаю, и ресторация есть!

Из вокзальных дверей на перрон вышла толпа стройных, как на подбор, девушек в заячьих шубейках, покрытых красным сукном с меховой отделкой. Разноцветные шали придерживали расшитые небольшие кокошники, темно - синие бархатные юбки пышнились оборками. Два парня в нагольных полушубках наяривали на тульских гармошках. Впереди шёл Востриков в чёрном длиннополом пальто с меховым воротником и в круглой бобровой шапке с донышком из котика, с лаковым козырьком. Рядом с ним высокая красивая девушка держала на расшитом полотенце круглый каравай. Звонкими голосами девушки запели:

- Ой вы, гости дорогие!

Гостенёчки не простые!

Подходите к караваю,

Да кусайте с краю!

Вот вам соль, посолите,

Рубль девушкам кладите,

На ленты красные, атласные!

Гармонисты, приплясывая, рвали меха гармошек. Начальник станции, улыбаясь, покачал головой, пошёл в здание вокзала. Полицейский закрутил пузом из стороны в сторону, начал притоптывать ногой. Павел и Васька вышли из вагона, Петр Кирьянович бросился к ним. Сначала он обнял Ваську за плечи, троекратно расцеловал его:

– Здравствуй, мой дорогой Василий Михайлович, здравствуй, спаситель мой! Павел Александрович, и вам я рад, очень рад вашему приезду!

Похлопал Павла по спине и расцеловался с ним. Оглянулся, громко сказал:

- Глафира, поднеси моим гостям дорогим хлеб - соль!

Та подошла, низко поклонилась, протянула каравай.

- Откушайте, гостенёчки, хлеб – соль!

Васька и Павел отломили по кусочку, посолили и съели хлеб, положили на каравай по серебряному рублю. Девки, встав в хоровод вокруг них, заголосили:

- С ярмарки ехал ухарь – купец!

Ухарь - купец, удалой молодец!

Вздумал купец лошадей напоить,

Вздумал деревню гульбой удивить!..

Востриков махнул рукой, зычно крикнул:

- Прошу вас, гости долгожданные, пожаловать ко мне в усадьбу. Лошадки ужо заждались!

Вся толпа двинулась вслед за ними. Павел позвал носильщиков:

- Эй, молодцы, несите чемоданы за нами!

За зданием вокзала их ждали повозки расписные, пять штук, запряжённые в гордых вороных жеребцов.

– Вишь, коняки какие у меня? Развожу немного! Конюхи у меня - татары, славные ребята, знают толк в лошадях. В этом году продавал на ярмарке шесть штук, так чуть за них не подрались покупатели!

Все расселись по повозкам, кучера погнали лошадей по набережной. Востриков показывал достопримечательности Ярославля, крича счастливым голосом Ваське в ухо:

– Волга - матушка наша, а это - церковь Ильи Пророка, кондитерская самого Юрезовского! А вона трактир Будилова, грязное место: тамочки продажные бабы да шваль всякая! Оне и не побрезгуют человека жизни лишить! А это - околоток из купеческих домов, тут у них всё пристойно. По весне, черёмуховые сады когда зацветают, благостный дурман над околотком висит. А вон и моя усадьба над Волгой!

На высоком берегу возвышался огромный деревянный терем. Подъехали к нему, его окружал забор, который спускался к Волге. На воротах были резные медведи, по углам забора на столбах сидели, тараща глаза, совы, выточенные из дерева. Васька и Павел ахнули, разглядывая усадьбу Вострикова.

- Мдаа, удивил ты нас, Петр Кирьянович! - проговорил восхищённо Васька.

Ворота распахнулись, два бородатых мужика в красных рубахах и безрукавках из овчины стали заводить лошадей с повозками в огромный двор. С высокого крыльца с резными балясинами спустилась пожилая женщина в тёмно - вишнёвом сарафане, расшитом серебряным галуном, посередке были пуговицы, обтянутые кумачом. Пышные рукава рубашки были украшены кружевом, сверху накинута душегрея, отделанная мехом соболька, на голове красовалась кика с ушками. Грудь украшал речной жемчуг рядов в десять. Она держала поднос со штофиком водки и рюмками. Подошла к ним, низко поклонилась.

- Мой поклон вам, гости дорогие, прошу рюмочку откушать!

Обняв за плечи женщину, Востриков провозгласил:

- Прошу любить и жаловать - моя домоправительница и моя правая рука, почитаемая мною Ефимия Ивановна!

Павел и Васька выпили водки, Петр Кирьянович пригласил всех в дом, гармонисты снова заиграли, девушки запели весёлую песню, дробя каблучками по ступенькам крыльца.

Через две недели пьяных гулянок, Востриков разогнал гармонистов и девок, пришли бабы, стали мыть и убирать дом и двор. Хозяин дома и приехавшие друзья втроем пошли в баню, парились часа три, выгоняя хмель. Петр Кирьянович за обедом сказал, что сейчас они с ним поедут на его фабрику, где шьют тулупы, потом в его магазин, торгующий мехами. Вечером обсудят поездку на север. Выехали сразу после обеда, Востриков приказал кучеру прокатить их по городу. Петр Кирьянович радостно рассказывал про свой славный Ярославль:

- Друзья мои, я люблю свой город! Это вам, конечно, не Петербург, но мы тоже не лыком шиты! У нас и театр есть, гимназии Мариинская и Екатерининская. Бульвар имеем для променада! Вон, одних пристаней на Волге больше двадцати штук. А какие ротонды по берегу реки, летом из них любуемся видами.

Ваське понравился Ярославль с его неправильными улицами, с трактирами, ресторациям. Лавки с расписными яркими вывесками. По всему городу - золочёные и разноцветные главы церквей. Девушки - красоты необыкновенной, светловолосые и статные. Побывали на фабрике Вострикова, он с гордостью рассказывал про изготовление нагольных тулупов и крытых сукном полушубков женских. Ещё там шили заячьи шубки, тоже крытые китайкой или нанкой. Ну, и для зажиточных - из енотов и хорьков. В швальне работают и мужики, и бабы, шорными иглами сшивают кроеные тулупы, шубы. Магазин удивил Павла и Ваську, особенно чучела животных: тут и медведь, и росомаха, песцы и лисы. Шкурами завалены все прилавки и стеллажи, много покупателей, которые прицениваются к меху. Вечером за ужином Востриков обратился к Ваське и Павлу:

- Вот, молодые люди, давайте я чуток про себя расскажу и немного о своих мечтах. Вы тоже не таитесь от меня! Вдовствую уже как пятый год. Жена моя осчастливила меня тремя дочерьми. Всем дал им имена наших императриц: Екатерина, Елизавета и Александра, замужем они за купцами. Катя живёт в Москве, Лизонька - в Нижнем Новгороде. А младшая Сашенька здесь, в Ярославле, замужество её не удачное. Муж строгий и крутого нрава. Отговаривал я её от этого скверного купчишки, но, сами знаете, любовь глаза застит! Шестнадцати годов пошла под венец. Всем моим дочерям бог пока детей не дал. В молодые годы, благодаря одному человеку, побывал я в разных местах: на Белом море, Баренцевом, Карском. Живал с поморами, в чумах у самоедов, тяжкая жизнь у них. Пришлые купцы и перекупщики всё стараются их обобрать, а они народ доверчивый и добрейший, не спросят: кто ты, откуда. Сначала накормят, напоят, а уж потом и разговор заведут. Не хочется мне помереть в тёплой постели. Большое желание имею покуролесить! Хоть ещё разок добраться до острова Колгуев или на полуостров Канин. Пушнину скупал я у народов, что проживают за Мезенской губой. И славно поторговал на ярмарке Маргаритинской в Архангельске. Возил меха туда возами. Были у меня племяши, отчаянные парни, сгубил я их. Унесло их на льдине, цельный год искал бедолаг моих! Бывает, прибивает течением к большому льду, а там можно и до земли добраться. Уж семь лет ни слуху ни духу о них! А мне одному несподручно. Не желаете быть компаньонами моими? Конечно, чужая душа - потёмки, но я уже успел полюбить вас всем сердцем! Сыновей Бог не дал, но не печалюсь! Надеюсь, дочки мои народят парней, и продлится род мой! Как перед Богом слово даю: все радости, горести и победы на троих, и, перво - наперво, вся прибыль - поровну! Не тороплю вас с ответом!

Васька про себя стал прокручивал, что ответить Петру Кирьяновичу. «Я - то как увидел его в купеческом собрании на балу, так и потянуло меня к нему, словно он мне родной. Ну, проживу я годочки богом отпущенные. Женюсь, детей заведу, а там и помирать». Покосился на Павла, тот задумчиво курил, пуская дым колечками. Бросив папиросу в пепельницу, Павел встал, расстегнул жилет, повернулся к Ваське.

- Что, брат, задумался? Ты ведь мечтал в Петербурге, чтобы уехать куда – нибудь. И меня уговаривал. Вместе решили белый свет посмотреть! Я своё слово держу, а ты, случаем, не передумал?

Ухмыльнувшись, Васька, протянул руку к графину с вином, налил в бокалы, поднял свой, весело сказал:

- Да нет, не передумал! Если жить по – старому - проживёшь дольше, а если молотить по - новому, то и намолотишь больше! Я согласен, Петр Кирьянович, стать вашим компаньоном, да и белый свет поглядеть охота!

Павел кинулся к Ваське, обнял его, похлопал по спине, волнуясь, проговорил:

- Я знал, что ты человек рисковый! Вот, брат, уважаю тебя за эту черту: не отступаешься от слов своих! У меня тоже совсем нет желания возвращаться в Петербург! И я с тобой, Петр Кирьянович. Бог не выдаст, свинья не съест!

- Ура, ура,- крикнул Востриков, повернулся на иконостас и трижды положил на себя крест.

Широко распахнулась дверь, в гостиную вбежала девушка небольшого росточка в распахнутой собольей шубке. Кинулась на грудь Петру Кирьяновичу.

- Батюшка, спаси, Христа ради! Убивает меня Николаша! Посмотри, как он снова измывался надо мной, еле убежала, - она приподняла лицо с разбитой губой и заплывшим глазом.- Горничная Маруся помогла: окно распахнула, я и вылезла, извозчика взяла. Прикажи вынести ему плату!

Тот обнял её, приговаривая:

- Погубил я тебя, Ляксандра, выдал замуж за зверя! Ну - ко, присядь на диванчик. - Кивнул головой Павлу, – расплатись с извозчиком!

Александра рыдала, мотая растрёпанными волосами, Востриков опустился на колени перед дочерью, стал успокаивать её. Вошёл Павел, развел руки по сторонам, удивлённо сказал:

- Там, по - моему, подъехал супруг вашей дочери. Ну, сторожа его не пускают во двор. Он кричит, что если его жена не выйдет сей минуту, то он застрелится!

Петр Кирьянович встал с колен, крикнул:

- Ивановна, иди Сашеньку забери, да горничная пусть ей накапает брому! Ну, напужал он меня своими стрелялками! Я бы сам застрелил его, как пса поганого!

- Ой, батюшка, – зарыдала ещё громче Александра, - а вдруг Николаша и вправду решит себя жизни?

- Пусть стреляется твой Николаша к чертям собачьим, второй год грозится пустить себе пулю в лоб!

Вошла Ефимия Ивановна, обняла за плечи Александру, увела её из гостиной.

В душегрее и малахае вбежал сторож с перекошенным лицом, крича:

– Пётр Кирьянович, их степенство стрельнули из ливольвера се в башку! Как стрельнули, так замертво упали!

- Что ты городишь? Выпимши что ли ты, Ванька?

- Не, не, ни капли, ни боже мой! Я же вам говорю: барин Николай Ильич, застрелили себя!

Востриков, замахал на сторожа руками, тихо проговорил:

– Тише, тише, дурья башка твоя, не ори! Пойду выйду, посмотрю, что тамо приключилось! - Востриков подтолкнул сторожа в спину, – айда, поглядим на этого малахольного!

Вернулся через полчаса, лицо было бледным, растерянным. Забегал по комнате, рвя пуговицы на косоворотке, затем стащил с себя суконную поддёвку, хрипло произнёс:

- Воды подайте, чёт мне нехорошо!

Павел поднялся, потянулся к графину, схватил стакан, наполнил его, торопясь, через край, подал Петру Кирьяновичу. Тот выпил залпом, вытер пот со лба, повернулся к иконостасу, трижды перекрестился.

– Господи, прости его неразумного: не по своей воле он себя жизни лишил! Болен был душевно! Вот, сукин сын, и впрямь застрелился! Язви его в душу! Подвёл меня под монастырь! Нет бы дома у себя стрелялся, так, злодей, под мои воротами себя убил! Чтобы насолить мне и Александре! Ох, послал я конюха за его папашей, и в полицейский участок побежал мой человек, тут недалече. Оставил людей возле Николаши, приказал не трогать ничего. Матушка его тоже ведь застрелилась годов пять назад!

Васька и Павел опешили, непонимающе переглянулись. Павел переспросил:

– Застрелился? Неужто в самом деле застрелился? Может, он просто ранил себя? За доктором послали? Вася, пойдём посмотрим, может помощь нужна?

Востриков, хватаясь за сердце, махнул им рукой, дрожащим голосом ответил:

- Да не дышит он, и кровища там вокруг него !

Быстрыми шагами те направились на улицу. На крыльце толпилась дворовая челядь, тихо переговариваясь. Спустившись по ступенькам, Васька и Павел прошли через распахнутую калитку. На снегу, откинув правую руку в сторону, лежал молодой мужчина. Большое тёмное пятно окружало его голову. Возле него валялся пистолет Смит - Вессон. Рядом топтались сторож и дворник с фонарями. Павел перекрестился, подошёл к мужчине, наклонился, обхватил его запястье, пытаясь нащупать пульс. Затем приложил пальцы мужчине на шею, выпрямился, тихо сказал:

- Мда, не живой, насквозь прострелил голову! Тут понятно: сразу умер, если бы в грудь стрелялся, возможно, ещё жив был бы! Накрыть надо несчастного. Василий, попроси полотно, что ли, какое - нибудь!

Тот вошёл во двор, обратился к толпе:

- Женщины, дайте холстину накрыть покойника!

Полная баба в большой шале до пят, пошла в дом, вынесла закрученный в столбец грубый холст.

Васька взял рулончик, подошёл к Павлу.

- Ну, давай покроем! Чёт полиции долго нет, а уж доктор тут и не поможет!

Они раскрутили полотно, накрыли покойника, пошли в дом. Содрогаясь от увиденного, Васька, подошёл к столу, налил вина в бокалы.

- Петр Кирьянович, сочувствуем вашему горю! Мы с Павлом накрыли несчастного холстиной.

- Да какое это горе для меня! Горе это - отцу его и дочери моей! И как Сашеньке я это скажу? Где она? - позвонил в колокольчик, вошла девушка с испуганными глазами, которая накрывала обед, - Ульяна, где Александра?

- Она, Петр Кирьянович, в комнатах у Ефимии Ивановны, мы ей примочки на синяки ставили.

- Сходи и тихохонько шепни Ивановне, что, мол, зову её!

Девушка суетливо закивала головой, выскользнула в приоткрытые двери. Через некоторое время, шурша сарафаном, вошла Ефимия, строго поглядела на Вострикова.

- Мне уж Ульяна всё рассказала про зятьюшку твово. Ох, и грех какой: молодой, ишо жить да жить, ан нет, неразумный, наложил руки на себя! Ты, батюшка, не убивайся больно: кажному своя дорога от порога до погоста предназначена! Подошла к иконам, стала креститься и приговаривать молитву. Затем повернулась, оглядела всех.

- Вот, послушайте меня, я думаю, что сейчас не надобно Сашеньке про мужа говорить, что он убил себя! Только уснула, сердешная, всё слёзы лила! Вот уж горе, ну, теперь ничего не поменяешь, коли он мёртвый! Не подымешь его!

В гостиную ввалился тучный мужчина с пышной бородой, в длиннополом пальто из чёрного драпа и с шалевым воротником из каракуля. Он с размаха кинул на пол круглую шапку из овчины. Сбросил с себя пальто, оставшись в длинном сюртуке. Плюхнулся грузным телом на диван и заплакал, закрывая лицо руками.

- Господи, в чём я повинен? Было четыре сынка, вот уж второго схороню. Эта, вот, жена ведьма, покойница, их к себе забирает! Глянул я на него, сторожа посвятили мне фонарем. Лежит, кровя моя, на снегу, и лицо довольное!

Пётр Кирьнович подошёл к отцу Николаши, обнял его за плечи, стал успокаивать.

- Милый ты мой, Илья Степаныч, горе твоё ничем не измеришь! Тяжело терять дитя своё! Никто и опомниться не успел - он тут враз застрелился. Николаша ведь перед своим убийством снова измывался над Александрой. Избитая приехала дочь моя, убёгом ушла из дома.

Илья Степанович громко всхлипнул:

– Ды рази я учил его этому! Вона, мы с Дарьей Платоновной сколь годов прожили, ни разу я на неё руку не поднял! А ведь сколь была характерна, дохтор признал у неё меланхолию. Вот сынам и передала она свои болезни!

Громко стуча сапогами, вошли два полицейских: один из них - околоточный надзиратель, другой – урядник, оба перекрестились на образа. Околоточный покачал головой, сухо произнёс:

- Господа, прошу всех оставаться на своих местах! Петр Кирьянович, пожалте с нами на место преступления! Там уж все собрались.

Начался осмотр места происшествия в присутствии доктора и следователя. Затем допросили сторожей и дворовую челядь. Попросили Вострикова, если есть в доме оружие, то предъявить. Следователь приказал разбудить Александру. Узнав о случившимся, та упала в обморок. Доктор долго приводил её в чувство. Опрос всех закончился к трём часа ночи. Павел и Васька облегченно вздохнули, пошли спать.

Целую неделю шли допросы, Павла и Ваську тоже вызывали к дознавателю. Матёрый поручик с жёстким взглядом долго не отпускал их. Мял свои худые длинные пальцы, сверкая серебром погон, ходил по кабинету из угла в угол. Долго крутил их паспорта, шелестел бумагами, впивался глазами в их лица. Затем подёргал себя за ус, задумчиво произнёс:

- Господа, я намерен ещё раз пригласить вас на беседу, будьте добры не покидать Ярославль. Есть у меня сомнение насчёт вас!

Павел твёрдым голосом произнёс:

– Ваше благородие, позвольте узнать, какие такие сомнения относительно нас? Мы к этому убийству никакого отношения не имеем!

Дознаватель, не поднимая головы, ответил:

- Господин Шанских, а вас никто и не обвиняет: следствием доказано - Николай Ильич Палагин сам застрелился!

Поручик щёлкнул пальцами, ещё раз полистал бумаги, достал из зелёной папки два пожелтевших листа с карандашными набросками.

- Несколько лет назад, господа, служил я в другом месте... Тоже в сыске, преинтереснейшая работа, я вам скажу! Так вот, лет шесть, а может и больше, по сыскным отделениям были разосланы бумаги с приметами двух субъектов! И вы, пардон, сказывается мне, навроде подходите под их описание. Служба господа, прошу прощения, но я должен проверить ещё раз бумаги.

Обдавшись холодком, Васька встал со стула.

- Ваше благородие, я считаю ваше подозрение оскорблением! И субъекты, которые находятся в розыске, не имеют к нам никакого отношения! Позвольте нам засим откланяться! Павел Александрович, пойдём, время отобедать.

Павел добавил:

– Ну, если ваши подозрения будут вас беспокоить, то мы с удовольствием к вам наведаемся! Мы не собираемся покидать город, думаем обосноваться в Ярославле.

Поручик встал, склонив голову набок, окинул их жёстким взглядом.

Ну, ну... Похвально, нашему городу нужны молодые образованные люди! Честь имею, всего вам наилучшего, господа!

Выйдя из полиции, Павел крикнул извозчика.

– Ну - ка, малый, свези нас в ресторацию, которая лучшая!

– Эт, барин, мы мигом свёзём! А хушь бы при гостинице Царьград, хвалят ноне господа! Но, милая, ходи шибче!

На входе в ресторан их встретил сам хозяин, всё расшаркивался, приговаривал:

- Благодарствую, господа, что посетили нашу ресторацию!

Внутри было чисто и уютно, мягкие диванчики. Они уселись, настороженно посмотрели друг на друга.

Подошёл официант, разодетый в кафтан с позументом.

Добрый день, господа, простите за задержку! Изволите отобедать или подзакусить!

- Давай, братец. подай нам клюковки, грибочков рыжичков, лапшички куриной. А ты, Павел, что ещё хочешь?

- Ну, думаю, к этому всему перепелок, таких, чтоб похрустывали, и ещё, говорят, в Ярославле котлеты щучьи великолепные! Подай их в сливочках! И курник, если имеется, тоже неси!

- Сей момент, всё будет в лучшем виде!

- Ох, Вася, я от слов сыскаря чуть не кинулся посмотреть, кто там изображён на бумаге, вот бы выдал нас! Хорошо работает сыскная полиция: я так думаю, во все губернии были разосланы бумаги о розыске нас с тобой!

Официант принёс водку, настоенную на клюкве, и закуски, дымящуюся лапшу с жёлтыми кружками жира. Васька налил в рюмки, выпили и закусили грибочками.

– Нужно быстрее покинуть Ярославль! Ты, Вася, держи язык за зубами! Ни к чему Вострикову знать наше прошлое. Про разговор с дознавателем тоже молчок. Теперь неизвестно, как всё сложится! Может, Востриков передумает, ну, тогда мы с тобой не у дела. Ну, ладно, не будем загодя думать о плохом. Давай обедать, а то лапша стынет.

Через два дня было выдано разрешение на похороны мужа Александры. Его отец, Илья Степанович, хотел отпеть Николашу. Ни один батюшка не соглашался отпевать самоубийцу. Востриков упросил доктора за плату написать бумагу, где было указано, что убийство совершенно по болезни, и что покойный страдал нервным заболеванием. С этой бумагой Пётр Кирьянович пошёл в церковь Илии Пророка, и старенький батюшка Дионисий согласился отпеть Николашу. Похороны зятя Вострикова были совершены без огласки, в селе под Ярославлем, рядом с могилами жены Палагина и старшего сына. Чтобы не было лишних разговоров в городе. Александра после похорон мужа быстро пришла в себя, осознав свою свободу: строила Павлу и Васьки глазки и жеманилась. За это получила выговор от Ефимии Ивановны: что, мол, вдова должна себя прилично, блюсти и соблюдать траур, а не хохотать с молодыми людьми. Но Александра вопреки этим замечаниям вела себя высокомерно. Хвалилась своим наследством, доставшемся от мужа: большой усадьбой, миллионами денег и ткацкой фабрикой. Востриков ворчал на дочь:

– Ты, Ляксандра, не дури с деньгами, тебе, вон, тока восемнадцать годков. Это ум надо иметь, чтоб управлять таким состоянием!

Та отца не слушала, начала скандалить и просила его не беспокоиться и не указывать, как ей жить. Потому что понимает, что может разориться быстро. Востриков тоже с ней разругался и сказал, что ему наплевать на её миллионы! Разозлившись, та ушла, хлопнув дверью.

Прошла ещё неделя, зима вовсю уже выполняла своё предназначение, пуржила, морозила. Павел и Васька слонялись по дому, как неприкаянные. Востриков целыми днями где - то пропадал. Вечером за ужином Васька решил начать разговор.

- Пётр Кирьянович, вот хочу узнать: у тебя мы что, так и будем нахлебниками просиживать возле тёплой печки?

Тот громко расхохотался.

– Ага, думаю, чёт мои молодцы смурные? Вы что, думаете: раз, два и отправились в путь - дороженьку! Нет уж, мои любезные: дай, Господи, добраться до тех краёв к концу зимы. А сейчас надо ждать, когда лёд на реках встанет. Да и санный путь обозы проложат до Архангельска. А если на поезде, то доберёмся только до Вологды. А уж там как бог даст! Или на перекладных, или на почтовых. Самое главное - должны мы покумекать, какой товар везти в Архангельск. Что мы за купцы будем, если не станем думать о прибытке?

-А что везут в Архангельск? - спросил Павел.

- Я возил, бывалоча, пеньку, сало говяжье, рогожу, ещё спички, мыло хорошо там продавалось. Уж не упомнить, что туда возил, ну, кожу тонкой выделки, известь, ткани льняные по несколько возов сразу, а из Архангельска жемчуг, сахар заграничный, ну, пушнину, само собой.

Покачав головой, Васька проговорил:

– Пётр Кирьянович, ты прям по - серьёзному настроен! А то мы думаем, раз в твоей семье не очень ладно, так ты на попятную пойдёшь! Да у тебя тут, вон, фабрика и магазин, как без хозяина всё это оставить?

- Нет уж! У меня, Василий, уже всё решено: магазин я уж продал, да с огромным барышом. Фабрика моя под присмотром будет Ефимии Ивановны: я когда в отъезде она ловко ею управляет. Там же при фабрике и продают оптом перекупщикам, а те по деревням тулупами, полушубками торгуют. Усадьба тоже в её распоряжении. Завсегда у неё порядок, и дворовая челядь её уважает и слушается! И слово своё я держу! С завтрешнего дня и зачнём понемногу собираться в путь - дорогу!

– Я вот что думаю, Пётр Кирьянович: может ружья закупить и там распродать.

– Ружья, Павел, товар хороший, но опасный! Тут ямщики должны быть семь пядей во лбу. Те, которые не один раз проторили дорогу на Архангельск. Не из болтливых, опять же охрана, абы кого не возьмёшь. А то с таким товаром и голову сложишь в диких местах. Это, Павел, опасный груз: если кто прознает, то учинят разбой, и бумаги надо делать на провоз ружей. Мы, конечно, возьмём, но не больше дюжины!

- А как ты добирался на север первый раз?

- А вот, Вася, был по молодости сорвиголова!

- Петр Кирьяныч, сколько годов тебе на сегодняшний день?

- Вот считай: женился в восемнадцать, дочке старшей - двадцатый, эх ма, ноне, Павел, мне сорок два годочка будет!

- Да ты ещё ого - го! – воскликнул Васька.

- Не жалуюсь на здоровье, батюшка мой помер около восьмидесяти лет, а матушка ещё после него лет пять жила! А к самоедам подбил меня один странник, Захарий Редькин. Познакомился я с ним в богадельне, куда я привёз на Рождество крупу, пару мешков муки и соль. А заведение это для убогих и больных построил доктор, человек не бедный. Была у него ещё в подчинении больница городская. Подъехал я к воротам, тут подходит мужичок ко мне на помощь сани разгрузить. Из себя роста большого, бородища как у батюшки, до пояса, дебёлый, ручищи как кувалды, голос низкий и бархатный. Ну, я возьми и на смех его подыми, что, мол, пристроился среди немощных. Он без обиды отвечает, что он работник тут, помогает по хозяйству. Ну и так, копеечку заработать на пропитание. Вот солнышко, говорит, пригреет и пойдёт он по белу свету бродить! Ну, слово за слово, мы с ним разговорились, да так ладно он всё излагает. И про народы разные, и города чудные, про Османскую империю, рассказал про шаманов на острове Колгуеве, обычаи самоедов, про поморов архангельских.

– Ишь ты, неужто взаправду он в тех местах бывал? – спросил Павел.

Востриков махнул рукой:

– Право слово побывал... В жарких странах за морями за горами, и в метель на севере замерзал, рыбы и оленины сырой наелся вдосталь! Сказывал, три года жил в стойбище, охотился на тюлений и нерпу. Даже жил с ихней бабой, женился на ней за калым небольшой, так как она хромая была. Поэтому родители большой калым не просили, всего лишь три оленя и ружьишко кремневое. Хвалил он самоедку свою, говорит, чудная она, рожать дитё убежала из чума. Вот и померла, не разродилась, нашёл он её в тундре недалеко. Сколь всего он мне нарассказывал... Что, наслушавшись его сказочек, загорелся и я желанием тоже побродить по свету. Уговорил свою супружницу, чтобы она меня отпустила, собрались мы с Захарием к самоедам. Путь наш лежал через Вологду, Тотьму, Устюг, Холмогоры, Мезень, Пустозерск. На реке Двине бывали, в Сольвычегодске соль варили. С большими трудностями добрались мы всё - же до самоедов, почти два года пожили у них, а на обратном пути, в Мезени, Захарий заболел, вот, еле добрались до Архангельска, там я его и схоронил! Но бывал я в тех местах у самоедов ещё три раза, купил землю, построил зимник, сразу за Мезенью, человек мой там проживает. Скупкой пушнины занимается, а уж затем сын его везёт на ярмарку в Пустозёрск шкурки соболей, песцов, лис, моржовые клыки и разную мелочь. А вот если свезти пушнину на Маргаритинскую ярмарку в Архангельск, это озолотиться можно! Ну, одному несподручно, чтобы везти пушнину на ярмарку - напарничек нужен. Вот судьба меня сводила с разными людьми, но таких как Захарий больше не было в моей жизни. - Пётр Кирьянович встал, повернулся к иконам, перекрестился, сказав, – Царствие небесное рабу Захарию! Больше трёх лет я не бывал в тех местах, всего одно известие и было с зимника. Уж всё письмо затёрто, еле разобрал. Написано, чтобы я не беспокоился, всё в целости и сохранности, а кто его писал - неизвестно. Трофим у меня там хозяйнует, но он неграмотен, может сын его выучился писать да читать.

Васька и Павел заслушались Вострикова. Было им немного тревожно от его рассказа и любопытно. Павел высказался:

- Сомнения меня берут, если ехать в такую даль, да ещё с товаром!

Петр Кирьянович помял бороду, встал из - за стола, выглянул из гостиной, крикнул в темноту коридора:

- Ульяна, где ты запропастилась? Народ, кто живой?

Вбежала рослая рыжеволосая девушка в синем сарафане, пряча улыбку, склонилась в поклоне.

- Пётр Кирьянович, не шумите, народ весь на кухне чай пьют! Тамотко именины у Ульяши, так она угощеньице выставила. А кухарка брусничник испекла. С завтрева пост Рожественский зачинается!

- Ну вот! Пост начинается, а у меня гости и так постятся! Вы там чаи распиваете, а ума нет ни у кого самовар горячий гостям поставить. Совсем обленились, пригляда нет за столом, несите что - нибудь горячее, ну, и самовар, - достал портмоне, вынул из него рубль. – Вот, подай от меня Ульяне на новую ленту, иди, исполняй приказ!

Дело вот в чём, судари: самоеды пушнину за деньги не отдают, а меняют на товар. Но нам выгоды нет за семь верст киселя хлебать! Значит, надобно взять здесь такой товар, чтоб с прибытком продать его в Архангельске. А уж там купить товару для самоедов.

А вот надысь,- продолжал Востриков, – завёл я разговор с доставщиками Герасимовыми, их три брата, так оне мне сказали, что уж готовы у них сорок обозов с товарами от купцов на Архангельск. И подрядчики согласные на их условия. Может нам тоже товар с ними отправить? Выгода нам есть: сани с лошадьми и ямщики ихние. За товар они отвечают, стараются доставить в сохранности. Ежели убытки, так они штраф платят! Объездчики у них тоже свои, с ружьями, а где шалят разбойники, берут местных провожатых, те знают уж повадки и пристанища воров. Ведают за скоко откупиться можно, если что!

Васька ухмыльнулся, проговорил:

– У меня уже сейчас мороз по коже, как представлю зимник! А мы тогда перекладными, что ли? Там хоть постоялые дворы есть?

- Да как вам сказать, и дворы есть, и казённики, я, бывалоче, и почтовыми как - то добирался. Денег пропасть издержал. Поехал без подорожной, за каждую версту плати, да ещё покуда дождёшься смены лошадей, не одни сутки уйдут. Самое лучшее это подорожную оформить, с ней надёжней!

Павел встал, потянулся.

– Ну, тогда, мужики, закупаем товар, отправляем с обозом, а сами - поездом до Вологды, а потом на перекладных от станции до станции, так потихоньку и доберёмся до Архангельска!

- Эх, молодец! Где наше не пропадало, нешто мы не купцы? Я согласен, Павел, с тобой! А ты, Василий, что кумекаешь?

- Да что тут кумекать? Я тоже думаю: нужно здесь брать товар, а там продавать! Осталось сообразить, что туда везти, чтобы не прогореть!

Пришла Ульяна с рыжеволосой девицей, убрали со стола остывшую еду. Принесли печеного глухаря в сметане с клюквенным соусом, копчёную ряпушку, домашнее пиво, горячий самовар. Ульяна поклонилась Вострикову и поблагодарила за подарок.

- Спасибочки за вашу доброту, Пётр Кирьянович, ленты завтра же куплю! Я вам принесу брусничник к чаю, очень вкусный и пышный получился у кухарки.

Глухарь был отменный, пиво было кисловатое и резкое, шибало в нос. Васька с Павлом уметали за обе щеки, нахваливая ужин. Востриков попросил ещё принести блинник с топлёным творогом. Потом долго сидели за самоваром, слушали рассказы Петра Кирьяновича об острове Вайгач, о Новой Земле, на которую он ходил летом с поморами на огромной шхуне, об обычаях и жизни самоедов. Спать улеглись поздно. Ваське не спалось, напала тоска, мысли сдавили голову: «Господи, куды я опять бегу... Зачем мне эти самоеды! Вернуться бы хоть на часок в Верхотурье, обнять отца, вдохнуть запах родной избы. Почаёвничать бы с бабой Груней, обнять сестёр. Они уже, наверное, большие. Эх, мало ты меня порол, отец, всё жалковал! А если он умер...То хоть бы могилке его поклониться. У матушки на кладбище никогда не был! Кругом чужие люди...Вот если вернусь живой с этих диких мест, слово даю! Поеду на родную сторонку, поклонюсь родимой земле!»

Под утро, когда заснул, приснился ему отец. Весёлый, в нарядной расшитой рубахе, придерживал большой, гладко струганный крест. Отец попросил Ваську помочь отнести крест на его могилку. Страшась, Васька подошёл к отцу, вцепился в гладкое дерево, силясь поднять. Но не смог сдвинуть его даже с места. Тогда отец, всё также улыбаясь, взвалил крест себе на спину и ушёл с ним. Проснувшись весь в поту, Васька долго не открывал глаза, думал о том, что неспроста отец с крестом ему приснился.

Всю неделю Востриков и Васька с Павлом готовились к отъезду. Братья Герасимовы согласились взять их обоз и посоветовали закупить парусину Серпуховскую, сукно, лён, нитки, набивной ситец, пеньку, джут, мешки рогожные, табак курительный и нюхательный, мыло, свечи. Решили ещё на три подводы товара для самоедов всё - же прикупить.По низкой цене набрали капканов, ножей, топоров, медную посуду и котлов небольших, игл для шитья, красных ситцевых платков с печатным узором. От жадности закупили прорву товара, аж на двадцать подвод набралось. Наконец, стороны договорились, ударили по рукам, и их товар отправился на Архангельск. Сами собирались не долго, Петр Кирьянович посоветовал брать больше тёплой одежды. Взяли по несколько пар нижнего белья из фланели, по две пары валенок, подшитых кожей, унты из собачьего меха, овчинные тулупы, малахаи на лисьем меху, рукавиц по две пары. Собирая одежду, Васька долго крутил в руках ожерелье и думал: " Зачем оно мне, куда его деть? Зря Павлу сразу не признался, что спёр его, эту побрякушку! А продать нельзя было - попался бы с ним сразу. Может, надо было выковырять бриллианты и в скупку их снести в Петербурге? Нее... Опасно! Ладно,щ потайное место сделаю в несессере дорожном, спрячу там это ожерелье на чёрный день! Тьфу, тьфу, не накаркать бы!"

Выехали в Архангельск в конце ноября. Дорога вымотала их. Провиант, который брали с собой, закончился. Постоянно пуржило, были сильные морозы, да ещё и ночёвки на постоялых холодных дворах. На некоторых станциях кроме плохого чая ничего не было, зато клопов и блох прорва. Но Пётр Кирьянович решал всё быстро, так как станционные смотрители почти все были взяточники. И за плату находились и еда, и постель получше, и лошадей тоже можно было получить быстрее. Востриков приплачивал за версту не пятнадцать копеек, а восемнадцать или двадцать. Зимний тракт был в рытвинах и ухабах, вдоль дорог были брошены поломанные повозки, экипажи, трупы обглоданных лошадей. За день проезжали когда двадцать пять вёрст, а иногда и шестнадцать. Если какая - нибудь повозка ломалась на узкой дороге, образовывался затор, который сложно было объехать. Тогда выпрягали лошадей, а эту повозку сталкивали в снег на обочину. На девятнадцатый день, когда уже стемнело, они наконец въехали в Архангельск. Станционный смотритель подослал местного извозчика, перегрузили свои чемоданы и сундук длинный с пятью ружьями. Востриков направил экипаж к своему знакомцу купцу Дрыгину. Долго долбились в кованные ворота, слушая надрывный лай собак. По дорожке с фонарем приблизился человек, грубым голос спросил:

- Ну, чо нать, лешшой!

- Эй, малый, крикни хозяину, мол, Пётр Кирьяныч прибыли!

Стояли под воротами ещё минут десять, извозчик начал ворчать:

- Вы, судари, ужоб сгружались, мне ехать надоть !

Наконец, снова кто - то подошёл к воротам, забрякали засовы, с визгом распахнулась ажурная калитка. Здоровенные мужики в треухах и тулупах подхватили сундук и чемоданы, потащили по прочищенной от снега дорожке к огромному каменному двухэтажному дому. Двери распахнул сам хозяин, среднего роста толстый мужик в тёплом стёганном халате и феске на голове. Русые кудрявые волосы переходили в бакенбарды и пышную бороду. Две горничные держали высоко керосиновые лампы. Востриков кинулся тому навстречу, воскликнул:

- Здравствуй, мой дорогой Иван Федотыч, здравствуй, мой друг любезный!

-Вот те нать, я не поверил! Ты, милок, откуда? Иих, нечаял уж увидеться! Поди, года три не виделись. Ну - кось, покажись! Хорош, прям хорош! Ах ты, Петруша, как я тебе рад! Девки, готовьте ужин, Гликерия, беги в холодный погреб, тащи икру, сыры, печень трески, ды рябиновку на коньяке, да ставьте на огонь, варите уху из свежины, что надысь привезли. Господи Боже мой, ну, давай ознакомимся с твоими молодцами! Ну, это не сыны твои: ты же сказывал - дочки у тя!

Иван Федотыч долго тискал Ваську и Павла, отходил на расстояние и снова подходил, обнимал.

- Ох, и хороши, молодцы, ой, баские! Ну, раздевайтесь, в умывальню вас сводит Алимпиада, не стой, девка, столбецом, разинула зенки, веди гостей умыться с дороги. Потом в залу сведи, а завтра баньку натопим!

В умывальню девка принесла горячей воды, налила в тазы и кувшины. Васька, Пётр Кирьянович и Павел, поливая друг другу, обмылись до пояса, надели чистое белье, мягкие из шерсти штаны, навыпуск просторные косоворотки, и, чтобы ноги отдохнули от валенок, домашние туфли без задников. Прихорошившись, вышли из умывальни, девка Алимпиада проводила в залу, где их встретил Иван Федотыч. Огромная столовая красовалась двумя изразцовыми печами с диковинными расписанными птицами. Овальный стол с белоснежной скатертью, шкафы - горки сверкали дорогой посудой. Напротив стола - высокий винный буфет со множеством бутылок. Узорный паркет из темного и светлого дерева покрывал большой ковёр в зелёных тонах. На стенах висели картины с натюрмортами. Дрыгин уже переоделся в домашнюю курточку, раскинул руки по сторонам.

- Прошу, дорогие мои, на наш скромный ужин!

Рядом с ним стояла дородная женщина в закрытом шерстяном платье синего цвета с обтяжным лифом и широкой юбкой. Волосы гладко зачёсаны с прямым пробором и собраны в пучок. Сверху на голове - лёгкая кружевная косынка, повязанная концами назад. Тот представил её:

- Жонка моя, Васса Карповна, прошу, Василий и Павел, любить и жаловать!

Те склонили головы, поприветствовав женщину, она поклонилась им. Широко улыбаясь, шагнула навстречу Вострикову, обняла его и трижды расцеловала его в щеки, приговаривая:

- Ну, здравствуй, гость долгожданный, уж рады мы тебе!

Повернулась и позвала ласковым голосом:

- Марьяна, выйди к гостям!

Из - за двери послышался смех, потом сопенье, взвизгивания и снова смех. В зал влетела девушка, зажимая рот от хохота. Высокая, с русой косой, брусничного цвета платье из тонкой шерсти с золотым шитьём по подолу. Девичья повязка, расшитая бисером и жемчугом, сдерживала пышность волос, её щеки горели ярким румянцем. В руке она держала белую шаль с красными цветами. Девушка обвела всех взглядом, чуть склонила голову, лукаво глянула на Ваську. Того словно молотом шваркнули по голове, сердце заколотилось, кровь кинулась к лицу. Он словно оглох, ни слова не слышал, что сказала девушка. Павел толкнул того в плечо.

- Василий, Вася! Ты что замер?

Очнувшись, Васька увидел, как к девушке подошёл её отец Иван Федотыч, приобнял, любуясь дочерью, хвастливо сказал:

-Последыщ, наша Марьянушка, хвалёна девушка! Вот ты помнишь Петра Кирьяновича? – обратился он к ней. - Тебе годов четырнадцать было, когда он был у нас. А сейчас уж восемнадцать скоро исполнится! Вот теперь друг наш любезный приехал не один. Вон каких молодцев - купцов учит торговым делам северным! Вот справа - Павел Александрович, а другой - Василий Михайлович!

Марьяна хлопала ресницами, продолжая таращиться на Ваську. За дверью снова раздался смех. Девушка встряхнула плечиками, перевела взгляд на мать.

- Матушка, позвольте Сашеньке войти!

Та покачала головой, повернулась, проговорила:

- Ну, входи уж, бажёной мой!

С визгом вбежал мальчик лет пяти, сразу кинулся к Марьяне. Иван Федотыч грозно покрутил ус.

- Ты пошто не дрёмишь, Сашка, - нарочито сердито спросил он ребёнка, - до полночи будешь сверистать? Внук наш от старшего сына, - обратился хозяин дома к гостям, - набаловали его жонка и дочка. Вот, давай, Санька, на неделе поди домой! Ты, Марьяша, - попросил он дочку, - сведи его спать, да принеси гостям дорогим кёж горячий!

- Прошу вас за стол, угощайтесь, гости дорогие, – пригласила Васса Карповна. - По такому случаю я наливочку тоже пригублю!

Васька оглядел стол - от обилия блюд даже не знал, что себе положить на тарелку. Хозяин наполнил рюмки, довольным голосом произнёс:

- Спасибо, дорогой Петр, за радость тебя видеть! Я, надысь, поболел, уж не знал, как одолеть болячку эту. Ну, слава Богу, теперь здоров, только остался без товара: не мог на ярмарки ездить!

Выпив рюмку, Востриков закусил икрой.

– Ты, друг мой любезный Ваня, держись, не хворай! Нешто я тя зазря спас от шатуна. Мы как - то на охоту решили пойти побаловаться! А туточки шатун выскочил, бурый медведь, и подмял Ивана Федотыча. Я так и обмер, стою, как истукан, опомнился, подбежал к медведю, прям в ухо выстрелил ему! Тот дёрнулся с рёвом и затих, я стою, трясусь, а Иван из - под него кричит: Петя, ну - ко, помоги мне вылезти! Медведь - здоровый такой зверь, я кое - как столкнул тушу с Ивана, тот вылез, глаза безумные, и спрашивает меня: - а чёй - то шатун мертвый? А я ему говорю: ды это я ему в ухо стрельнул! Долго мы ещё были ошалелые. С той поры Иван Федотыч ни ногой на охоту!

Павел выдохнул:

– Я аж замер, как будто меня самого медведь заломал!

- Это как ты додумался, Кирьяныч, ему в ухо выстрелить? – спросил Васька.

- Не знаю ,Вася, как так подвезло! Но долго потом рёбра у Ивана болели!

- С полгодика, это точно, дышать не мог, - Дрыгин повернулся к жене, погладил её руку, – вот Васса выходила меня: всё компрессы ставила!

Вошла Марьяна с высоким чайником, держа его за ажурную ручку. Стала наливать горячий напиток в бокалы, приблизилась к Ваське. У того звонко застучало сердце, он втянул ноздрями девичий запах. Пахла она полынью, которой перекладывают одежду от моли. Ещё лёгкий запах апельсиновой воды от Марьяны будоражил ноздри Васьки. Он пялился на тонкие запястья девушки, руки её чуть дрожали. Ему так хотелось взять её за руку. Она тихо что - то проговорила, Васька посмотрел на её лицо, спросил:

- Простите, барышня, я не расслышал!

Иван Федотыч расхохотался:

- Да она у нас шутница, любит на иноземном эдакое выдать!

- Вы, Марьяна, – спросил её Павел, - на французском изъясняетесь?

Та пошла, села за стол рядом с матерью.

- Я, Павел Александрович, могу на французском и на английском, ещё знаю турецкий!

Друзья захлопали в ладоши.

- Браво, восхищены... Мы с Василием, - признался Павел, - еле калякаем на французском!

- А как ей не учить языки: она мне первейшая помощница в магазинах, - стал хвалиться хозяин дома. - У нас иноземцев - поглянь скоко, карбасы бегают туды - сюды. А торговые иноземные, вон их фрегаты, шхуны, паровые корабли, как с ими договариваться. Марьяша у нас способности имеет к изучению языков. Вот она покалякат с ними, и всё понятно, чего купец или матрос желает! Шла бы ты, Васса Карповна, отдыхать, да и ты, дочушка, поди с матушкой, а мы ещё немного поговорим о делах!

Те встали из - за стола, пожелали всем покойной ночи. Марьяна, проходя мимо Васьки, дерзко глянула на него, он аж вздрогнул.

Дрыгин потёр ладони, спросил:

- Вы, гости дорогие, с товаром али как?

- Спрашиваешь! Ты же меня знаешь, Иван, – ответил Востриков. - Как это мы без товара? Двадцать подвод идут обозом по зимнику!

– Ишь ты! А что же везёте, если не секрет?

- Какой секрет от тебя! Свечи, мыло, лён, парусину, табак, рогожу, сукно. Вот распродадим, другой товар прикупим, и айда ко мне на зимник. Хочу пушниной снова заняться!

- Ишь ты! Мои люди были за Мезенью, ну, и на твоей вотчине побывали! Это больше года назад... Управляющий твой, Трофим, продал нам пушнинки! Но, прижимистый мужик, еле сторговались! На ночёвку мои попросились, так в избу не пустил. Сказал: неча грязь разводить, хозяин скоро, мол, приедет. Так и переночевали в сторожке.

- Спасибо за добрую весть, жив, значиться, Троша!

- Ещё как жив! Мужики про Трофима сказывали: он как столетний окряжистый дуб! Петр Кирьяныч, товар - то у вас хороший, а вы продайте весь его мне!

- Ну что ты, – воскликнул Востриков, – мы ведь хотим барыш хороший взять за него. Нам уж никак нельзя без прибытка!

- Да вы берите с меня такую цену, за какую хотели продавать!

- Иван Федотыч, как мы можем драть с тебя три шкуры! - Востриков потёр лоб, – я вот что думаю: мы приценимся для начала, а уж потом и решим, какая цена будет! Ежели тебя и нас всё устроит, то ударим по рукам! Давайте не загадывать наперёд, обоз бы дождаться, думаю, ещё неделю или поболее.

- А какой сёдня день? Рождество, вроде, через несколько дней? – спросил Васька.

Дрыгин пригладил усы и бороду.

- Чай, три дня осталось до праздничка! Уж готовиться начал народ потихоньку: вон, понаехали самоеды на оленьих и собачьих упряжках. Горки залили ледяные, крепости снежные понастроили. Я приказал ёлку вырубить, вот, за подарочками пройдусь ноне!

- Мы тоже прогуляемся, – добавил Востриков, - завтра утречком покажу Василию и Павлу Архангельск!

- Ну, на том и порешили, а теперь давайте спать, утро вечера мудренее! – хозяин дома позвонил в колокольчик, вошла Ульяна, – гостям приготовили комнаты?

Девушка, стрельнула глазами на Павла и Ваську, улыбаясь, томным голосом произнесла:

- А как же, Иван Федотыч, и протопили по второму разу, постельки тёплые! Пожалте, судари, в комнаты!

Востриков и Васька с Павлом пошли за горничной на второй этаж. Васька вошёл в спальню, на которую указала Ульяна. Войдя, огляделся: в голландке потрескивали поленья, ярко горела лампа под жёлтым абажуром, наполняя всё вокруг тёплым светом. Большая кровать с резными спинками, шкура белого медведя распласталась на полу, темно - коричневый бархат на окнах мягко поблёскивал. Он стащил с себя одежду, оставшись в исподнем белье, плюхнулся в кресло. Постучавшись, в спальню вошёл Павел, сел на банкетку.

- Вася, ты уже спать будешь? Или немного поговорим? Мне не терпится прогуляться по городу, может, обдумаем, какие подарки купим семейству Ивана Федотыча!

- Ты, Павлушка, небось, размечтался Марьяну удивить?

- Что ты такое говоришь? - у Павла порозовело лицо, – да она только на тебя и смотрела!

Васька расхохотался.

– Да, заметно было, что она поглядывала на меня. Хороша барышня и образованна, вот тебе и купчиха! Только нам сейчас любовь ни к чему! Но, если честно сказать, приударил бы я за Марьяной! Хотя, насчёт женитьбы не уверен! У меня прям дрожь по телу бежит, когда она поглядывает на меня!

- Ты, брат, не шути, я тебя, Василий, знаю: тебе пощупать девку ничего не стоит!

Павел и Васька стали хохотать, соскочили с мест, схватили подушки, стали мутузить ими друг друга.

- А давай посмотрим, что дальше будет, кому она глазки больше будет строить! Только, Вася, аккуратно, не доведи господи обидеть её! Всё - же отец её - друг Вострикова! Ну, всё, ложись спать, я тоже пойду, покойной ночи тебе!

Утро началось с собачьего лая, Васька встал, подошёл к окну, было уже светло, снег валил крупными хлопьями. Хозяин дома с двумя мужиками осматривал стаю собак. Их поводки держал коренастый мужик в странной одежде и смешной шапке, с нерусским лицом. Сверху одежды у него была надета широкая суконная рубаха, подпоясанная тонким ремешком, на котором висел нож в ножнах. К ним подошёл сторож, который открывал им ворота, без страха перехватил поводки и потащил свору в конец двора. Этот странный мужик начал махать руками, что - то громко говорить. Иван Федотыч похлопал того по спине, достал деньги, подал ему. Мужик зло топнул сапогом из шкуры и пошёл со двора, бранясь. К Ваське в спальню без стука вошёл Востриков, громко сказал:

- Как спалось, Василий? Я - то хорошо выспался после ночёвок на постоялых! Что ты там выглядаешь?

- Пётр Кирьянович, ты поглянь: сколь смешон мужик!

Востриков приблизился, глянул в окошко, рассмеялся:

- Вот те, Вася, и самоед Мюсен! Знаю я эту хитрую бестию, проживает недалеко где - то здесь. Прижился он в этих местах, больше десяти годов живёт. Это он собак продал Дрыгину: Иван Федотыч обещался внуку гонки на собачьих упряжках на Рождество. Такой прохвост, этот Мюсен, чуть - что не по его, сразу тараторит, что моя твоя не понимает. Торгует он оленями и собаками ездовыми, зимой на охоту ходит, давно ушёл из стойбища, вот промышляет в этих краях. По ихнему Мюсеном прозывают, когда православие принял - Михаилом окрестили, жену завёл себе из распутных баб, довольный, что, мол, даром досталась жена, не пришлось оленей за неё отдавать. Венчанный он с ней, если напьется Мюсен, баба его лупит, из избы выгоняет. У него рядом чум стоит, вот он там спит. Детей ему жена нарожала пять душ, и все девки, он радуется, что большой калым возьмёт за них.

Разглядывая самоеда, Васька ухмыльнулся.

– Я думал, что они совсем другие... Оказывается, лицо желтое, волосы чёрные и безбородый, глаза маленькие! Ну, на человека схож.

Востриков захохотал, обнял Ваську за плечо.

- Вишь, на нём одёжа, по - ихнему малица зовётся, она мехом внутрь! А на ногах пимы из шкуры оленя, мехом наружу, очень теплые. Ты одевайся, уже ждут нас на утренний чаёк, я к Павлу зайду!

- Пётр Кирьянович, попроси горничную, чтобы воды принесла горячей, хочу бороду сбрить.

Тот усмехнулся.

– У меня самого бородища, как у домового, не ухоженная! Сейчас пришлю к тебе девку с водой.

Достав дорожный несессер с принадлежностями для ухода за собой, Васька разложил его на столике перед зеркалом. Стал себя разглядывать, подумал: «Хотя борода красивая у меня, но года прибавляет». В двери постучали, вошла Ульяна с кувшином.

- Доброго утречка, Василий Михайлович! Любуетесь на себя?

- Доброе, Ульяна! Вот хочу бороду сбрить, чтоб красивым стать!

Девушка захохотала.

– Ой, уморили! Вы и так хороши, вам девицей бы родиться, больно лицо у вас баское! Вечора в людской все девки дворовые только про вас и баили! Хотя Павел Александрович тоже собой хорош! Но вы покраше!

- Ух, Ульяна, ты меня засмущала!

– А неча вам смущаться, вон наша барышня Марьянушка и то отметила вашу красовитость!

- Какие речи у тебя смелые! У вас что, все девушки такие?

- Мы, поморские, во всём таки: хоть на подлёдный лов, али под парусом на карбасе. Я ведь и грамоте выучена, читаю и пишу!

- Мда ... Ты, Ульяша, славная жонка будешь!

Девушка зарумянилась и выскочила из комнаты. Васька сбрил бороду, надел новую голубую рубашку, тонкой шерсти штаны, сверху домашнюю бархатную чёрную курточку с атласным синим стёганным воротником, сунул ноги в расшитые домашние туфли. Пошёл в столовую на завтрак. Все уже пили чай, Павел произнёс:

– Ты что так долго, друг мой, мы тебя заждались! Ты бороду сбрил? Скоро снова в дорогу - опять обрастёшь!

Васька приостановился, низко склонил голову, всем пожелал доброго утра.

Васса Карповна налила ему чай, поставила перед ним. Марьяна посмотрела на Ваську, одарив того лёгкой улыбкой. Дрыгин похвалился ездовыми собаками и ругался на Мишку – Мюсена:

– Вот волчья душа, водки просил за кобелей, я ему не дал. Семья, говорю ему, у тебя большая, неси жонке деньги. Ведь недавно бродил с побитой мордой, вот, говорю ему, пропьёшь, она - то тебя отхойдокает! Самоеды слабые на водку: стоит чуток им выпить, так оне готовы последнюю рубаху с себя продать!

- А вы, Иван Федотыч, собрались на гонки на собачьих упряжках, – спросил Павел.

- Что ты, Павел Александрович, помилуй бог! Это для внука, на Рождество поразвлечём мальчишку. Вон, у меня мужиков полный двор - покатают его, уж больно просил Сашка. Ну, вы куда сёдни, судари, изволите прогуляться? Я распорядился для вас приготовить повозку, можете ехать без конюха, он - то у меня и заместо кучера может. Лошадка Ночка спокойна, не норовистая.

- Спасибо за заботу, Иван Федотыч, ответил Востриков, - конечно, мы сами управимся. Провезу своих молодцев чуток по городу, да до пристаней прокатимся. Ещё узнаем, не подъехал ли обоз, может мужики торопятся к Рождеству поспеть. Васса Карповна, а положите кашки ещё, больно хороша.

Хозяйка положила ещё каши на тарелку Петра Кирьяновича.

– Кушайте на здоровье, вон Павлуша и Васенька не особливо - то кашку кушают!

Марьяна встала, разрезала квадратный ягодный постный пирог, положила на тарелки, протянула Ваське и Павлу.

– Отведайте с морошкой моченой мой любимый пирог, кухарка почти каждый день стряпает ягодники.

Просидели почти ещё час за чаем и разговорами. Наконец, собрались, вышли из дома, воздух был стылый, морозный. Во дворе мужик в тулупе нараспашку расчищал дорожку, увидел их, поклонился, буркнул:

- Лошадку запряг, выводить, что ли, ваше степенство?

Востриков похлопал руками в меховых рукавицах.

– Выводи, прокатимся по морозцу!

Конюх распахнул ворота, сам ушёл за дом, вскоре привёл лошадь, запряжённую в сани, на которых стоял возок. Востриков влез на облучок, Васька и Павел тоже уселись, укрылись медвежьей полстью. Выехали со двора, лошадка лихо потащила сани, мотая головой. Улица была вся в высоких сугробах по краям дороги, дым из труб поднимался белыми столбами. Сквозь белую пелену неба начал пробиваться солнечный диск. Несмотря на мороз, народу на улицах много. Детишки с воплями бежали на ледяные горки Мимо них промчались нарты, запряжённые двумя оленями. Васька как полоумный заорал:

- Поглянь, Павлуша, олени, олени, ишь какие красивые!

Павел воскликнул:

– Красавцы, однако... А рога - богатые!

Погоняя кобылку, Пётр Кирьянович обернулся к ним, громко выкрикнул:

- После осеннего гона самцы будут сбрасывать эту красоту рогатую, а важенки в конце весны рога сбросят. Сейчас проедем по Дворянскому прошпекту, в конце улицы - Троицкий собор! А это дом губернатора, дальше - городская дума, пожарная часть с каланчой. Вон торговая площадь с лавками, дальше виднеется немецкая слобода, там, в основном, иноземные купцы проживают. Гляньте: правее уже ледяную крепость сделали к Рождеству, эх, красотища! Топерича поедем к пристаням, на ловлю наваги посмотрите, скажу вам - очень занятно ловят поморы ёё.

Навстречу им ехали подводы с коробами замороженной рыбы. Подъехали к морю, побережье было усеяно рыбаками, которые в большие проруби ставили мережи. Пойманную навагу вытряхивали из сети на лёд. Когда она замерзала, лопатами грузили в короба, поставленные на сани.

- Торопятся поморы рыбки наловить, а перекупщики тут как тут! Вон гляди, - Востриков махнул рукой в сторону отдельно стоящих мужиков, - пасут рыбаков, чтоб навагу скупить. Задаром берут, а потом обозами в Петербург отправляют и продают втрое дороже!

Остановились возле пристаней, занесённых снегом, вышли из повозки, спустились к берегу. На побережье воздух был ещё сильнее и холоднее, Петр Кирьянович словно не замечал этого, распахнув полушубок, глубоко вдыхал свежий морской леденящий воздух. Васька, приставив ладонь ко лбу, смотрел вдаль на снежные завалы.

- Ишь ты! Сплошной лёд, поглянь, Павел, на этот простор!

- Мдаа... Интересно... – молвил тот. - Петр Кирьянович, это куда можно придти по замершему морю?

- Куды ты пойдёшь, Павел, тамотко лёд движется, через пролив льдины уносит в Баренцево море, так что сгинуть можно! Вон, гляди туда, там пролив! Ну, поехали, судари, к гостиному двору и в магазины пройдёмся.

Правее чуть от них, сзади раздался женский вопль:

- Помогите, убивают!

К морю бежала женщина в рубашке с растрёпанными волосами. За ней гнался здоровенный мужик, тоже раздетый, босиком, с топором в руках. Востриков перекрестился, выпалил :

- Вот полоумный, поглянь, что его мужики не останавливают, он ведь сейчас зарубит жонку! Ну - кось, робяты, давай ему наперерез!

Они кинулись от пристаней бежать вдоль берега. По льду ещё несколько мужиков бросились навстречу бегущим. Баба ловко их оббежала, и со всей прытью сиганула в прорубь. Мужик с топором остановился возле кромки льда, стал его рубить, крича:

- Анютка, а ну воротись в избу, заугольник твой орёт, я - то нянькать не стану!

Один из мужиков побежал к саням, схватил багор, подбежал к проруби, стал в ней шарить. Зацепил утопленницу за рубаху. Следом подбежали ещё люди, стали руками тащить тело женщины из воды. Кто - то скинул полушубок, положили её на него. Бросив багор, мужик склонился над бабой, приподнял её, положил животом себе на колено и стал стучать сильно руками ей по спине. Через некоторое время спихнул на полушубок, прислонил ухо к груди утопленной, махнул рукой, сипло крикнул:

- Уж не жива, мёртва!

Кто - то за ворот притащил мужика, который гнался за женщиной с топором. Тот упал возле утопленницы, стал хлестать её по щекам, приговаривая:

- Вставай, Анютка, ей богу не трону! Пойдём в избу, тамо дитё твоё ревит! Клянусь, зачну жить тверёзым! И вино это проклятущее ни капли в рот не возьму!

Высокий парень в бахилах пнул того под дых. Мужик скукожился, упал рядом со своей женой.

- Доигрался лешак! Угробил жонку! Вот топерь пестуй сам приблудыша! Больно любенько Анюта карбас водила!

Востриков с Павлом и Васькой подошёл к толпе, посмотрел на утопленницу. Это была молодая женщина лет двадцати, лицо её было бледное, а губы ещё розовые. Но через несколько минут она стала наливаться синевой, ступни, кисти рук потемнели. Губы очертились чёрной окаёмкой. Мороз тонким хрусталём стал покрывать волосы, ресницы, лицо стало мраморным, красивая грудь обозначилась под рубашкой. Васька и Павел стояли перед утопшей, потрясённые смертью. «Ведь всего несколько минут назад, - подумал Васька, - эта молодая женщина была жива. Господи, отец небесный, сколь страшна её смерть!»

Мужик очухался, его стало трясти от холода, ступни ног побелели. Бородатый мужик в лохматом треухе стал поднимать того, приговаривая:

- Поди домой, охолонешь весь, свалит тя болезня, слышь, Савелий!

К берегу, завывая, прибежали две женщины: одна - старая, другая - молодая, кинулись на грудь утопленницы с причитаниями:

- Дочушка моя, что же ты натворила?Ах ты, голубица моя, пошто к мамушке не прибёгла! Нешто я те не пожалковала бы!

Павел толкнул Ваську, прошептал:

Смотри, Вася, как похожа покойница на девушку, которая плачет над ней! Васька вздрогнул.

– Фу ты, прям одно лицо!

Молодая заголосила, перекрикивая мать:

- Встань, сестрица моя единоутробная, встань, ланюшко моё! Как я без тебя буду солнышку радоваться!

Вскочила, стала пинать мужа утопленной, выкрикивая:

- Чтоб ты подох в одночасье, дубина стоеросовая! Да как такого зверя матерь твоя под сердцем носила! Будь ты проклят отныне и до веку, проклинаю всю родню твою до седьмого колена!

Достав портмоне, Пётр Кирьянович достал четвертную и подал мужику, который первым кинулся к проруби.

- Возьми, мил человек, подай несчастным родным! Это, конечно, не уменьшит их горе! Но спаси и сохрани младенчика утопшей!

Мужик взял деньги, стащил треух с башки, вздыхая, проговорил:

- Благодарствуем вам, добрый человек!

Павел и Васька направились к повозке, следом подошёл Востриков, покачал головой, повернулся, посмотрел на толпу. Мужа утопленицы подхватили и потащили к саням. Положили на сено, возничий достал суконную полсть, накрыл того. Кто - то крикнул:

– Ты волочи его в больничный приют, ежели еще не помрёт по дороге!

Лошадь быстро докатила Вострикова и его компаньонов до гостиного двора. Пётр Кирьянович сходил, справился насчёт обоза. Вернулся, развёл руки в стороны.

- Не дошёл ещё обоз, не дай бог ещё запуржит! - влез на облучок, стеганул Ночку, - ну, теперь, робяты, в магазин, тут на прошпекте мой знакомец иноземный купечик магазин держит с разными товарами, ну и загранишными торгует

Приехали к магазину с высокими узкими окнами - витражами, внутри было тепло и уютно. Пожилая дама в строгом чёрном платье с кружевным воротником наставила на них лорнет, с сильным акцентом произнесла:

- Добрый дэн, гаспота! Что ви изволите? - затем долго пялилась на Вострикова, высоко подняла брови, - Пётр Кирияновыч, какими судьбами?

Востриков поклонился даме и произнес взволновано:

- Боже мой, Матильда Бруновна, моё почтение! Сколько лет, сколько зим, прекрасно выглядите!

Ах, шалун! Ви надолго к нам? Муж приболел, так я приглядываю за работниками. Позвольте спросит, это ваши дэти?

- Что вы мадам, это мои компаньоны и уважаемые мною Павел Александрович и Василий Михайлович, прошу любить и жаловать! Судари, хочу вам представить баронессу Матильду Бруновну Краузе! Они с мужем меценаты, открыли пансионат для мальчиков из бедных семей!

Васька и Павел поклонились баронессе.

- Очень карашо, я приглащаю вас всех к нам на Рождэство, на мой фирменный гусь!

- Спасибо, сударыня, непременно навестим вас с большим удовольствием! Передавайте пожелания здоровья вашему мужу Карлу Фридриховичу!

- Проходите, гаспада, смотрите товар!

Больше часа они проторчали в магазине, хозяйка уговорила их на чашечку кофе и тарахтела, не умолкая. Заставляла приказчиков приносить к ним рулоны кружев, горы перчаток, всевозможных шалей, изящных бархатных сумочек, расшитых бисером. Коробки с духами, трости, чернильные приборы, полусапожки с кисточками и пуговками, фарфоровые сервизы и прочее.

Устав от выбора, Востриков произнёс:

– Так, судари, хватит суеты, берём французские блонды весь рулончик и бельгийские кружева, сервиз с ландышами от Кузнецовых для их матушки, Ивану Федотычу - трость с серебрёным набалдашником, вот эту игрушечную железную дорогу с паровозом, три коробки сладостей, две коробочки елочных игрушек. Прикажите упаковать, засим кланяемся вашему семейству, до свидания, уважаемая Матильда Бруновна!

Хозяйка, рассыпаясь в благодарностях, сама проводила их до двери. Вышли на крыльцо, с Воскресенской улицы раздался пушечный выстрел, Востриков поднял палец.

– Полдень, ну - кось, проверим часы!

Они проверили время на своих часах, поехали к дому Дрыгина. Небо налилось темнотой, начал сыпаться колкий снег с пронизывающим ветром.

Рождество прошло весело, Архангельск праздновал шумно, с фейерверками, пальбой из пушек, с маскарадами и балами. В дом Ивана Федотыча каждый день приезжали гости с подарками и поздравлениями. Тот выхлопотал для всех приглашение на бал - маскарад в дворянское собрание. Марьяна на балу отказывала многим кавалерам, предпочитая танцевать с Васькой. Матушка её сделала дочери замечание, что не прилично на балу отдавать все танцы одному лицу. Это возможно только тогда, когда вы помолвлены. Но Марьяна не послушала мать, а продолжала с горящими глазами кружиться в танцах с Васькой. Тому нравилась смелость девушки, он сжимал её тонкие пальцы, чувствуя сквозь перчатки жар её рук. Дома Марьяна своим поведением заставляла Ваську смущаться. Жадно смотрела Ваське в глаза, постоянно обращалась к нему по пустякам: то вышивку посмотри, то воды поднести ей, то присаживалась рядом с ним и читала вслух женские романы. Или садилась за фортепиано и начинала петь тоскливые романсы про любовь. Он терялся, краснел, озираясь на её родителей. Павел ворчал тихонько на того, чтоб Васька не увлекался девушкой. Всё это было заметно семейству Дрыгина, и Иван Федотыч с Вассой Карповной решили отправить Марьяну с рождественскими подарками в Соломбалу к тётке. Услышав от родителей про поездку, Марьяна побледнела, сославшись на головную боль, ушла к себе. Павел, Востриков и Васька засиделись за картами с хозяином дома до полуночи, наконец, пошли по комнатам. Зайдя к себе в спальню, Васька вздрогнул: из - за ширмочки вышла Марьяна. Он шёпотом спросил её:

- Вы что тут делаете?

- Василий Михайлович, давайте объяснимся!

- Милая Марьянушка, идите к себе в комнаты, не дай Бог кто - нибудь войдёт!

- Ну, признайтесь, Василий Михайлович, ведь вы влюблены в меня? Или я вам не мила?

- Вы прелестная девушка, признаюсь, увлечён вами!

Марьяна подошла совсем близко к нему и положила свою голову тому на плечо, тихонько произнесла:

- Посватайте меня, Василий Михайлович, родители любят меня и не откажут вам! Я хочу вам признаться... Я помолвлена с сыном промышленника Банина, отец его самый богатый в Архангельске. Жених мой сейчас в отъезде, находится в Европе, свадьба назначена на осень, но он мне нисколечко не люб! Я расторгну помолвку, если наши чувства обоюдны!

Её слова словно отрезвили Ваську, он слегка отстранил от себя девушку. Про себя подумал: «Ты посмотри, сколь коварна, это мне ни к чему, нужно выпроводить её из комнаты!»

– Дорогая Марьяна, мне нужно обдумать ваши слова!

- Обдумать? О чем вы говорите? Я лишилась достоинства, придя к вам! Вы, Василий Михайлович, зачем тогда любезничали со мной? Вскружили бедной девушке голову! Вы - непорядочный человек!

- Прошу вас, Марьяна, подите к себе, ко мне сейчас должен зайти Павел Александрович, я не хочу вас компрометировать! Покойной ночи вам!

Нежно взял её за руку, приоткрыл дверь, выглянул, посторонился, пропуская девушку. Та, еле сдерживая слёзы, зло посмотрела на него, прошептала:

– Вы ещё пожалеете, - и выскользнула из комнаты.

Он, дрожа, глубоко вздохнул, вытер испарину со лба. Подумал и решил пойти рассказать про Марьяну Вострикову. Постучался к тому, вошёл, Пётр Кирьянович что - то писал.

- А, Василий, не спится?

- Пётр Кирьянович, дело у меня щекотливое, позвольте совета у вас просить!

- Ну, сказывай, что приключилось?

Присев на диван, Васька взъерошил кудри.

– Даже и не знаю с чего начать! Хотел я поговорить о Марьяне.

- Что брат, влюбился? Хороша девушка: что стать, что ум, ничем бог не обидел! Ты не заглядывайся на неё, Иван мне сказал, что дочери своей выгодную партию подобрал, уже и просватали её.

- Да тут оказия случилась: захожу я к себе, а в комнате у меня Марьяна. Ну, всякие любовные речи со мной завела! Что влюблена в меня, и хочет, чтобы я посватался к ней!

Востриков подскочил со стула, заходил крупными шагами по комнате, покачивая головой.

- Боже упаси, она сосватана за сына первейшего здесь человека! У него тут одних сахарных заводов не счесть! Иван Федотыч не позволит дочери супротив пойти! Разве можно такому семейству отказать! Жалился мне Иван, что Марьяна своенравная, и сладу нет с ней. Поэтому он ждёт не дождётся осени, чтоб уже свадьбу сыграть! Дрыгин уже дал согласие свой капитал влить в дело Баниных.

- Но про своего жениха она мне призналась! А мне что делать, Пётр Кирьянович?

- А ничего, Вася, не делать, ты любезности ей не оказывай, поутру её отправляют в Соломбалу от греха подальше к тётке. Мы через несколько дней уж укатим на Мезень, вот и вся любовь закончится. Помаешься немного сердечно, друг мой, зато не клят и не мят! Эта барышня не про тебя, с ней ты свою судьбу изломаешь! Не печалься, Василий, иди спать, я обдумаю твоё положение, утро вечера мудрее!

Глава 2

Да воскреснет Бог, и расточатся

врази Его,

И да бежит от лица Его. Яко

исчезает дым...

(Молитва Честному и Животворящему Кресту)

Зимний тракт встретил обоз хорошей погодой: взошло солнце, мороз чуть ослаб. Длинный караван плавно колыхался по наезженной дороге. Их подводами управляли ямщики доставщиков. Васька и Павел лежали в возке под шкурами, Востриков сидел за конюха. Повозку с лошадью Ночкой им отдал Дрыгин от радости, что уступили ему товара пятнадцать подвод. Сами они закупились сахаром: он был дешевле в Архангельске, в котором имелось много сахарных заводов. Чаем цейлонским, у норвежских купцов купили монпансье в огромных жестяных банках, с товаром из Ярославля набралось десять подвод. Весёлый караульщик с ружьём за спиной проскакал вдоль подвод, горланя песню:

- Тройка мчится, тройка скачет.

Вьётся пыль из - под копыт...

- Айда, Василий, пробежимся, а то что - то устал сидеть! – предложил Павел.

– Давай пробежимся! А ты что, Павлушка, уже устал сидеть? Мы ведь только два часа в пути, а ещё верст поболее чем три сотни!

Издалека раздались свист и крик:

- Ай, паберегись, прижмись, мужики, вправо!

Лихая почтовая тройка пронеслась с большой скоростью, казалось, что она не касается тракта. Ямщик лихо крутил над своей головой кнут. Васька и Павел отскочили на обочину дороги в сугроб.

Эх, во несётся! - крикнул Востриков,- а лошадки - огонь! Я на таких бы прокатился!

- Пётр Кирьянович, а что говорят бывалые обозники: за сколь дней доберёмся до Мезени? – спросил Васька.

- Лучше, Вася, не загадывать: вдруг запуржит или ещё какая оказия. Дорога, брат, она такая штука - особо не надейся, что в срок прибудем! Тем более только днём будем ехать, а ночью отдых надо лошадям. Они ведь без смены груз тащат! Это наша Ночка как барыня: груз у неё малый!

- А сегодня к ночи до куда должны доехать? – спросил Павел.

Востриков почесал под малахаем свою башку:

– Надо бы к вечеру добраться до постоялого двора возле Мудьюги. Вот как будет виден маяк, почитай, прибыли на ночлег!

Васька чуть пробежался вперёд, обогнав парочку саней с лошадьми. Несколько ямщиков тоже слезли с возов, решили поразмяться. Павел слепил снежок, запустил его в Ваську, тот тоже ловко кинул в ответку.

Пётр Кирьяныч заругался:

- Эх вы, головы садовые, сейчас намокнете, а на морозе, почитай, весь день будете! Простынете да сляжете!

Через несколько минут караульщик проскакал в конец обоза, крича:

- Куды тя несёт? Обходи обоз, обломаш ноги жеребцу!

Чёрный конь нёсся, как оглашенный. Всадник, натянув поводья, резко остановил жеребца возле караульщика. Конь аж приподнялся на дыбки. Они шумно о чём - то поговорили, и всадник, не спеша, направился вдоль каравана саней. У Васьки застучало сердце и прошибло потом. Вот чего он не ожидал, так это увидеть на тракте Марьяну, одетую в мужскую одежду и на резвом коне. Павел, увидев девушку,присвистнул, побежал к Вострикову.

Лихо спрыгнув с коня на обочину, Марьяна, держа поводья, шагнула к Ваське. Лицо её было малиновым, а глаза сверкали.

- Здравствуй, любый мой! Что же вы не пожалковали меня, хоть бы письмецо оставили! Горит моё сердечко от этой проклятущей любови!

Васька не сводил глаз с её лица, ему хотелось схватить её и прижать что есть силы к себе и не отпускать. « Вот это девка, огонь, такая залюбит до смерти! Что же я молчу, надо как - то объясниться».

Возы, качаясь, медленно проплыли мимо них. Некоторые ямщики похохатывали, кто - то крикнул: «Ваш степенство, хватай девку, обвенчаем в Зимней Золотице, там батюшка добрейшей души!»

Караульщик прискакал к ним, гарцуя, выкрикнул:

- Василий Михайлович, вы аккуратнее - отстанете, опасно одному на тракте, всяко может приключиться!

Марьяна зло стеганула его лошадь, караульщик, хохоча, умчался, выкрикивая:

- Ох, мужики, огонь девка, я бы с ней под венец пошёл не раздумывая!

Васька взял её за руку, снял перчатку, поцеловал прохладную руку.

- Дорогая моя Марьяна, скачите домой, а то родители, небось, обыскались вас!

- Василий Михайлович, они знают, что я кинулась вдогонку за вами!

– Вы - милая, красивая девушка, вы же умная! Не делайте не обдуманных поступков! И я не достоин вас, вы ничего не знаете обо мне!

Девушка кинулась ему на шею, обдавая его лицо горячим дыханием зашептала:

- Василий, возьмите меня с собой, я хорошей жонкой буду! А хотите, просто так живите со мной, я на всё согласна, лишь бы быть рядом с вами!

У него заломило в висках, ничего не соображая, он схватил её за плечи и затряс, крикнул ей в лицо:

- Марьяна Ивановна, не унижайтесь, не могу я на вас жениться и взять с собой не могу! Не рвите вы мне душу на части, я слово дал!

Та отстранилась от него, глаза её начали блестеть от слёз.

- Слово? Батюшка, оказывается, правду сказал мне... Я не поверила ему...

К ним подбежал Востриков, оттолкнул Ваську в сторону, схватил из рук Марьяны поводья, подтянул коня, зло выкрикнул:

- Вы, милушка, хотите погубить себя и Василия? Немедленно сигайте в седло и домой скачите! Неприлично девушке вашего положения, сломя голову, скакать за молодым человеком! - подхватил её, помогая той сесть на коня, – вы, душа моя, не жалкуйте за него, он тоже не свободен!

От слов Вострикова Марьяна встрепенулась.

– Как понимать, Пётр Кирьянович: не свободен Василий?

- А вот так и понимайте, барышня, вы ведь и не спрашивали его!

Выхватив поводья из рук Вострикова, Марьяна зло посмотрела на Ваську, воскликнула:

– Вы - бесчестный человек, - и резко взмахнула в его сторону кнутом.

Тот перехватил его конец и потянул на себя. Ему стало волнительно и немного смешно, он с удовольствием глядел в её выточенное лицо. «Эх, хороша деваха! Но не про мою честь! Сколь смела и не покорна, ох и намается с ней её жених!» Ринувшись к коню, Васька схватил его за стремя, задрал голову, ловя взгляд девушки, погладил её ножку, обутую в меховые высокие сапоги. Лицо Марьяны стало возмущённым, глаза заметали искры.

- Василий Михайлович, вы что такое себе позволяете? Я вам не девка гулящая!

Громко захохотав Васька, проговорил:

– Любушка моя, вы же собирались со мной хоть на край света! Передумали, не хотите проживать со мной девкой невенчанной? Что молчите, красота моя ненаглядная?

И со всей силы он хлопнул ладонью коня по крупу, тот захрапел, звеня удилами, рванул рысью по накатанной дороге. Марьяна обернулась и погрозила Ваське кнутом. Востриков стащил с себя малахай, перекрестил девушку вдогонку.

- Слава тебе, Господи, отвел беду! Спасибо, Вася, что ты не разжалобился её любовью! Айда бегом догонять обоз, вон уж скрылся за лесом!

День медленно катился вместе с обозом, Васька сменил Петра Кирьяновича, сел вместо него управлять лошадью, в сердце сумятица. «А если бы остаться и жениться на Марьяне... Да где уж там, разве я могу равняться на богатое семейство её жениха! У меня - то и дома своего нет - жену некуда привести. Капитала на сегодняшний день всего ничего, двадцать пять тысяч. У Павла чуть больше тридцати. Хотя это для купцов первой гильдии огромный капитал! С Павлом решили поторговать пушниной года три, а потом в каком - нибудь небольшом городке осесть, тогда и жениться. Ну, ещё доля ихняя в золотишке хранится у Алексея. Как они там, Варвара здорова или ещё болеет?» Он развернулся, окликнул друга:

- Павел, айда садись рядом, хватит дремать!

Тот откинул медвежью полсть, зевая, спрыгнул с саней, пробежался. Влез к Ваське на облучок, смеясь, толкнул его плечом, спросил:

- Что загрустил?

- Да вот вспомнились наши, Алексей и Варвара! Серафима как поживает с мужем своим, Аннушка с дочкой или с Алексеем и Варварой?

- Писал я им письмецо из Ярославля, только просил пока ответ нам не писать, вот когда доберемся до места, тогда наладим переписку. Вась, уж прошло чуть больше двух месяцев.

- Два прошло? Я не заметил, к февралю бы добраться до места!

- Хочу тебя, Вася, спросить про Марьяну: ты влюблён в неё, страдаешь?

Тот пожал плечами:

- А что страдать? Так, немного был увлечён, но жениться на ней я не хотел!

Павел захохотал:

- Ох и плут ты, Василий! Жениться с бухты - барахты скверно, друг мой! Ну, спор ты выиграл: в тебя Марьяна влюбилась!

Васька ухмыльнулся, пробубнил:

- Да ну этих девок! Вон, их табуны целые, одна другой краше! Иди, вон, буди Петра Кирьяновича, дело к вечеру! Пусть спросит ямщиков: далече ещё? Эх, чайку бы сейчас горячего!

- Мда, чайку не мешало бы!

В одно мгновение яркий морозный день закончился, солнце опустилось за колкие ели. Стало сумрачно, шалый ледяной ветер прилетел на тракт, щупая людей и лошадей. Через полчаса резко опустилась ночь, вехи вдоль дороги стали незаметны. Пётр Кирьянович, разбуженный Павлом, спрыгнул с повозки, пошёл вдоль обоза спросить у ямщика, доедут ли до глухой ночи на стоянку. Вернулся к Ваське и Павлу, растирая лицо ладонями.

- Вон, погляньте, маяк виден, чуток огонёк посверкивает! А мне и не вдомек, пока мужик не показал куда смотреть.

И действительно, где - то далеко что - то промелькнуло, искрясь. Караван ещё целый час полз по зимнику, лошади устали, иногда раздавалось ржанье. Наконец, из - за поворота появился двор с фонарями на воротах. Встретил их работник, ворча:

- Эх, страсть как много саней! О, господи, где мне вас тут умостить? Заводи лошадей: слава богу, двор - то большой! Сейчас воду будем носить, тёплой, лошадок поить. У вас сенцо своё, али моё купите?

Старший обоза закричал:

- Мужики, распрягай, пои коней, сено тащи, утречком овсецом покормим! Вот под навес коников ставьте.

Васька и Павел напоили Ночку, выбрали ей место под навесом в затишке, накрыли попоной на часок.

В избе топилась печь, терпко пахло берёзовым дымком. Хозяева были из крестьян, молодайка с мужиком. Ведёрный самовар сипел на длинном столе, там же стояли большой заварник и небольшая плошка с мелко колотым сахаром. В красном углу несколько икон с тёмными ликами, тлеющая лампадка. Хозяин постоялого двора оправил бороду, громко произнёс:

- За чай и сахарок и вареньице с ведёрным самоваром положь, мужики, в складчину тридцать копеек, уха и картошка печёная с солониной, капустка квашенная, грибочки соленые, шаньги, пироги ягодники, за это с каждого пятнадцать копеек, а кто с водочкой то по двадцать копеек.

Ямщики начали ворчать, что дорого, стали доставать свою снедь и хлеб из котомок. На ворчание мужиков молодайка ответила:

- Вот, далече поедете, так тамочки уж никаках разносолов не будет. А чаёв и во век не видать тамо! У нас чисто, тараканов выморозили, а клопов и в помине нет! И горячее можно пощвыркать!

Востриков пошептался с хозяйкой, она кивнула головой, показав на дверь справа от порога. Васька и Павел, наклонившись, чтобы не стукнуться о притолоку, нырнули в небольшую комнату. Широкие лавки, покрытые цветными половичками, посерёдке - небольшой стол. Молодайка услужливо сказала:

- Ваше степенство, самовар нести?

- Неси самовар, мы своего чайку заварим. Вот возьми, хозяюшка, за ночлег рублик, - Востриков протянул ей рубль.

Та взяла деньги, с достоинством склонила голову, проговорила:

- Благодарствую, сударь, ежели что ещё желаете, так кликните меня!

Павел принёс корзину с едой, поужинали запечённой курицей, отварными яйцами, и остатками пирога от перекуса на тракте. Выпили небольшой самоварчик чая, сразу потянуло в сон. Покидали свои тулупы на лавки, стащили с ног торбаса и провалились в сон.

Следующие два дня были снежные, две ночи ночевали в кушных избах. Правду говорила хозяйка постоялого двора, что у кушников не дождёшься кипящего самовара, избы были грязные и топлены плохо. Ямщики сами рубили дрова и кипятили воду для чая. Держатели изб были бобылями и толку было от них мало. Ваську, Павла и Вострикова спасали мороженые пельмени, которые взяли с собой в дорогу, почти полмешка рогожного. На шестой день добрались до Нижней Золотици с огромным постоялым двором, в ночь приезда запуржило на три дня. Ветер остервенело завывал, неся снег, укрывая толстым белым одеялом всё вокруг. Мужики в тоскливом ожидании выходили во двор, поглядывая на небо.

На четвёртый день пурга утихла. Как только рассвело, старший обоза в чернёном тулупе и ямщики вышли во двор, пошли глянуть на тракт. Дорога была заметена выше середины вёшек. Старший призадумался, стал вспоминать, сколько вёрст до Инцы и далее до Мегры.

- Мужики, - обратился он к ним, – худо - бедно, надо бы сёдни хоть чуток протащить обоз. Ну, опасливо, кабы не застрять посерёдке дороги. Не хотца ночевать в сугробах: костерком не всегда разживёшься, отсюда болотистая местность, сухостоя не насбираш. Взять бы дровишек с собой!

Ямщики стали громко переговариваться, вперёд вышел молодой парень, сбросил с башки треух в снег.

- Ёлкин корень, в том годе я с другим обозом ходил. Тоже запуржило, намело снежищу, дык мужики придумали вперёд коника пустить с чистилкой. Сколотили три доски, вота, привязали к оглоблям, ну, чуток прочистили дорогу.

- Так колоти, ежели разумеешь! - воскликнул старший.

Через час пустили лошадь с чистилкой из досок, сколоченных треугольником. После этого обоз отправился в путь. Передвигались очень медленно, несколько раз опрокидывались сани с грузом. Всем гуртом поднимали их, заново укладывая и привязывая, до ночи так и не добрались до селения. Остановились возле небольшого леска. развели жаркий костёр. Распрягли лошадей, стали кормить их овсом смешанным со снегом. Вскипятили воду в нескольких котелках, Востриков наделил караван чаем, ямщики принесли съестное, у кого что было. Мороз крепчал, разожгли ещё два костра, нарубили лапника, настелили вокруг огня. Издалека до Васькиных ушей донесся вой, он толкнул в бок Павла.

- Ты слышал? Кажись, волки воют!

Павел и Востриков вскочили. Пётр Кирьянович подошёл к старшему обоза, проговорил:

- Семёныч, кажись, волки воют, надо бы поболя людей с ружьишками выставить!

– Да слышу, воют, я туто уж узрел их, вон туды смотри, выйди со свету костерка, – подтолкнул тот в плечо Вострикова, - вишь, посверкивают глаза! Это, брат, уж близко оне! Мужики, вставай, – закричал старший.

Стали вооружаться. Востриков достал ружья.

– Давай - ка, ребятки, мы тоже будем настороже, - протянул Ваське и Павлу по ружью.

Ваську начало немного потряхивать, он тихо спросил Павла:

– Что, брат, страшно?

- Есть немного, - ответил тот, - да посмотри, сколько народу – отобьёмся!

Ямщики, кряхтя и ругаясь, стали стаскивать в круг сани, в который загнали лошадей, те почувствовали волков, стали ржать и бить копытами Волчьи стаи, вспахивая снег, стали приближаться к месту ночёвки.

Старший обоза крикнул:

- Мужики, готовь факелы, положите возле костров. Кто метко стрелят - наперёд становись!

Вожаки стай забегали, подвывая и рыча, покусывая сородичей, готовя к нападению. Лошади еще больше заволновались, стали вскакивать на дыбы, готовясь к обороне.

Васька, Павел и Востриков стали в первый круг, зарядили ружья, вглядываясь в темноту, где мелькали на белом снеге серые тени зверей.

- Мужики, не дрейфь, - проговорил Семёныч, - пущай поближе подойдут, чтобы ухлопать с одного выстрела!

Стаи на мгновение отошли поодаль, словно обдумывая свои дальнейшие действия, затем, дружно подвывая, стали кружить вокруг, сужая пространство. У кого не было ружья, взяли факелы, готовясь их зажечь. Один из вожаков издал грозный рык, который означал нападение, волки, взрыхляя снежное полотно, кинулись в ту сторону, где находились лошади. Тишину морозной ночи оглушили выстрелы, два волка визжа кувыркнулись замертво в снегу. Остальные, не испугавшись выстрелов, ощетинили загривки и продолжали быстрый бег, приближаясь к лошадям. Васька трясущимися руками, сжимая приклад, затаил дыхание, прицелился в вожака. Раздалось сразу несколько выстрелов, вожак, визжа, зарылся в снег. Мужики, не торопясь и не паникуя, вели стрельбу. Матёрая волчица огромными прыжками рванула к крайней молодой кобылке, которая от испуга выскочила за повозки. Два ямщика, не испугавшись, ринулись с факелами на неё, та, рыча, отпрыгнула. Подбежал Востриков, с одного выстрела уложил самку. Сильно поредевшие стаи стали отступать, теряясь в темноте. Старший обоза поднял кверху ружьё, крикнул:

– Мужики, всё, шабаш, не переводи патроны!

Нервная дрожь не отпускала Ваську, он достал из кармана пачку папирос и, трясясь, стал прикуривать. Подошёл Павел, покачивая головой.

- Давай и я покурю!

К ним стали подходить ямщики, разобрали коробку папирос. Нервно похохатывая, обсуждали нападение волков. Востриков и Семёныч позвали факельщиков.

- Айда, робяты, посмотрим, скоко уложили серых.

Мужики заново зажгли факелы, высоко их подняли, пошли по глубокому снегу, стали осматривать и считать убитых волков. Вернулись к костру, старший приказал:

– Ну - ко, поставь на треногу снежок топить, чайку похлебам горяченького! Вота, мужики, девять штук убили, да ешо подранили, непонятно скоко! Кровавые следы есть, думаю, чуть поболе двух дюжин уложили! Спасибочки всем, спасли лошадок и себя! А сейчас выставим сторожевых, не забывайте подменять! Давайте, мужики чаёк пить, у кого есть еще хлебушек, али ещё какой провиант, тащы всё в кучу.

Чай заварили крепкий, натащили разных сухарей, пряженики с картошкой, большие куски солёной рыбы. Васька и Павел с удовольствием нахлебались горячего чая в прикуску с подмёрзшими калачами и стылым вяленым мясом. Востриков достал два полушторфа водки, позвал старшего обоза.

- Семёныч, зови своих, кто водочкой балуется, примем за удачный отстрел. Мужики сразу шумно заговорили, ближе подсаживаясь к Вострикову на чарочку. Многие спать не ложились, чуть забрезжил рассвет, стали запрягать лошадей, и обоз тронулся в путь. До темноты доехали до Майды, на краю небольшого селения стояла кушная изба. Подъехали ко двору, никто не встречает, старший скомандовал:

– Заводи во двор лошадок да распрягайте, пойду гляну, что туто тишина.

Двери избы были распахнуты, Семёныч вошел, выйдя развёл руки по сторонам, пожимая плечами.

- Нет никого, изба не топлена! Давай, мужики, кто нить топите печь, да чуток грейте воду для лошадок.

Кто – то из ямщиков крикнул: «Мужики, а вона банька, кабы, загорелась, айда тушить!» Васька, Павел и Востриков побежали вместе со всеми к пожарищу. Огонь осторожно выкидывал языки пламени из - под крыши. Два мужика вытащили из бани всего в саже и в обгоревшем исподнем кушнаря. Тот плевался и орал:

- Оборотни, оборотни! Огнём жечь нечистую силу!

Старые брёвна бани укутались жарким пламенем. Вырвавшись, хозяин - кушнарь побежал, падая в снег. Ямщики поймали его, потащили в избу, привязали к лавке. Печь уже была растоплена, в трёх чугунках грелась вода. Востриков вытащил из - под стола небольшой помятый самоварчик. Стали пробовать его разжечь, самовар весело загудел. Васька и Павел пошли, взяли из своих саней ведро, начали доставать из колодца воду с намёрзшим льдом по краям сруба. Принесли несколько ведер в избу, разбавили горячей, затем пошли тёплой водой поить Ночку. Во дворе ямщики ругались: кушнарь спалил на заднем дворе несколько стогов сена. Старший обоза и несколько мужиков пошли в селение купить сена. Через некоторое время кто - то из деревенских привёз большие розвальни, груженые пахучим сеном. Разложили лошадям сено, всем не хватило, попросили мужика ещё привезти, тот зажадничал, стал ломить цену за вторую копну. Старший обоза выругал мужика и пригрозил тому.

Ямщики наварили два небольших чугунка кулеша, после напились чаю с сушёными ягодами и сухарями. Пытались накормить кушнаря, но он ругался на всех и кинулся в печной закуток, швыряя оттуда посуду в мужиков. Пришлось его снова связать. Семёныч распределил места кому куда. Вострикову и его компаньонам достались на полатях ближе к печке. Васька, согревшись, уснул сразу. Утром Павел растолкал его.

– Вставай, Василий, а то чайку не успеешь горяченького выпить. Вон, в подполе нашли картошку, корзину яиц, у местных молочка купили. Сегодня жирно поедим с утра. Кушнарь - то развязался, сбежал в одном исподнем и босиком, мужики думают, может, он в деревню убежал!

Чуть рассвело, старший обоза начал торопить всех в дорогу. Через полчаса обоз был готов, стали выводить лошадей с грузом на тракт. К ним подошла тучная баба в нагольном тулупе и валенках, обшитых кожей. Поправляя шаль, поздоровалась и спросила:

- А что Фёдор, хозяин избы, оклемался? Или сердешный всё заговаривается? Он то в горести: схоронил семью свою, угорели оне в баньке!

Старший почесал нос, вздохнул, сказал тётке:

– Мы - то подъехали - изба нараспашку, печь не топлена. Глядь - банька горит! Мужики кинулись тушить, а там кушнарь, вытащили его, исподнее на ём чуток обгорело, ды дыму надышался. И давай он по снегу сигать, да орать, что, мол, оборотни, огнём жечь их надо! Мужики его в избу затащили ды привязали к лавке. На утро глянь - поглянь ан нет яво! Кушнарь -то не прибегал в деревню к вам?

Женщина перекрестилась:

- Ужо не знаю: прибегал али нет! Пойду старосте обскажу, пусть людей посылат роботать в кушную избу. Вона, вишь, обоз идёт вам навстречу.

Сквозь утреннюю мглу по тракту полз обоз. Три дюжины подвод остановились возле них, с саней спрыгнул мужик в собачьей дохе, поклонился.

- Доброго дня вам, народ! Мы вот тут покойничка на дороге нашли! Куды его деть не знаем, не можем мы его тащить за собой, земле бы предать его!

Два ямщика сняли с саней завёрнутое в рогожу тело, положили на снег возле ворот. Тётка подошла, отвернула край рогожки, всплеснула руками:

- Осподи Исусе, да это же Фёдор! Вот, лихоманко, уморил таки себя! Снесите покойного в избу, пойду старух позову обмывать представившегося раба божьего Фёдора! Мужики наши могилку выкопают рядышком с его семьёй.

Дорога до Койды была хорошо укатанной и оживлённой. Носились почтовые тройки и казённые люди. До поморского села добрались, когда начало быстро темнеть: над неровными верхушками леса, застывшими от мороза, взошла полная луна, снег искрился под холодным её светом. Постоялый двор встретил шумом и руганью. Ругались артель зверобоев и ямщики, которым не хватило места под навесом для их лошадей. Востриков шустро сбегал в трактир, рядом с которым стояла винная лавка. Договорился с трактирщиком, чтобы поставить под навес кобылку Ночку у него во дворе. Номера все были заняты, остался только самый дорогой номер из двух комнат, Востриков обрадовался этому. Пошёл к постоялому двору, позвал Ваську и Павла:

- Ну, робяты, договорился с трактирщиком: кобылку ведите во двор к ним под навес, и ночевать сёдня будем в номере, а не здесь.

Найдя старшего обоза Семёныча, - Востриков сказал ему, что будут ночевать в трактире. Семёныч махнул рукой и проговорил:

- И то дело, ночуйте в тепле да не в тесноте! Старшой похвалился, – покель туто все лаялись, я подводы во дворе пристроил, а лошадей поставил под навес! Иди Пётр Кирьяныч, мне надо будет присматривать за ямщиками - кабы не упились! Ну и сторожить надо товар, мало ли что!

Изба постоялого двора была заполнена народом, пахло дешёвой жирной едой, мокрыми тулупами и резким потом. Ямщики их обоза, довольные, пошли через дорогу в казённую винную лавку купить по шторфику водки. Некоторые мужики пошли пригубить рюмочку в питейный кабак. Затем отправились в трактир, в нём нахлебались горячих щей с говядиной, репой и житной крупой.

Васька , Павел и Востриков зашли в трактир, прошли через чёрную половину, в которой стоял дым столбом от махорки, буфетчик, весь в поту, покрикивал на грубых зверобоев: «А ну, не шумите, чай не на льдине! Кто из вас будет платить - давай рупь двадцать за всех!»

Они поднялись на чистую половину второго этажа трактира. Но и там было много людей, в основном мужчины - по виду купцы, богатые судостроители. К ним подскочил половой, опрятный малый с прилизанными длинными волосами на прямой пробор, в синей рубахе и чёрном жилете, на плече у него висело чистое полотенце. Он смахнул со скатерти невидимые крошки, устало картавя, произнёс:

– Доброго вечера, ваше степенство, что изволите заказать?

Заказали ухи из свежей рыбы, кундюбы из сушеных белых грибов, томлёных в печи, жареной наваги до хруста, малосольной сёмги, оленины тушёной с морошкой и травами. И водки, настоянной на чаге и листе брусничника. После сытного ужина и выпитого пошли спать. Проснулись среди ночи от громких криков. Павел выглянул в окно, закричал:

- Боже мой, да там драка! Одевайтесь, мужики с огнём балуются, не дай бог сгорим!

Они оделись, выскочили из трактира: огромная толпа перепившихся зверобоев дралась с ямщиками. Здоровый мужик махал в толпе двумя большими факелами. Хозяин трактира, закутавшись в тулуп, закричал:

- Подите, вона, драться подальше за дорогу! Кажный год одно и тожа: покуда кого - нибудь не прибьют - не успокоятся! - Толкнул в бок полового, - чо рот раззявил? Беги до станового, пусть присылает полицейских, покуда не поубивались!

Востриков увидел старшего обоза, подбежал к нему и спросил:

- Семёныч, а твои тоже махаются?

- Да вона, паскудники, Алексашка, Ерёма, и ещё не пойму кто! Зверобои - то все в бахилах, наши - то в валенках и пимах.

Раздались крик и два выстрела, толпа дерущихся замерла, затем стала расходиться. Крутя нагайками, прискакали на лошадях три полицейский и становой. Спрыгнув с коней, они побежали вглубь толпы, становой заорал, рвя глотку:

- Стервецы, всех арестовать, мать твою! - хлестнул наотмашь нагайкой по спине мужика с окровавленным ножом, который, завывая, бился лбом о снег. - В кутузку этого! И этих с ружьями под замок! - наклонился над раненым ямщиком, потрепал его за лицо, - тащи этого к фершалу!

Подошёл к двум убитым мужикам. Достал из кобуры наган и выстрелил в воздух, выкрикнул:

– А ну, кто зачинщики драки? Кто застрелил мужиков? Выходи наперёд, иначе сейчас без разбора всех старших артелей арестую! Останетесь без работы! Подлые людишки!

Толпа стояла молча, переминаясь с ноги на ногу.

Становой приказал полицейским:

- Никого из Койды не выпускать, выставить охрану возле обозов, старших артелей зверобоев в каталажку! А теперь - разошлись, подлецы, жду двадцать минут в трактире, чтобы привели мне виновных!

Васька и Павел стояли, ошарашенные дракой и убийством. Трактирщик поёрзал плечами, махнул рукой, буркнул:

- Сейчас зачинщиков и убийц сдадут становому! Никто не хочет терять работу! Мимо пронесли на полушубке раненого молодого ямщика. Рядом шёл Семёныч - старший обоза, слёзы лились ручьём из его глаз, он причитал:

- Ох ты, Мишанька, чо я твоей мамке скажу, не уберёг я тебя! Ведь не хотел тя брать в обоз! Эх, вото несчастие матушке твоей!

Спать больше не ложились, вошли в трактир, пахло свежеиспеченными пирогами, за столом сидел становой, хлебал горячий чай вытирая пот со лба полотенцем после каждого глотка. Хозяин ругал буфетчика и бабу – поломойку:

- Ты что - не уразумел? Я тебе, Прохор, сколь говаривал, чтобы самовары уж в пять утреца кипели! А ты, Нюся, полы голиком шоркай, неча грязь туто разводить! Вот гляди, Прошка, сейчас степенство, небось, тожа чаёвничать будут! Изволите, уважаемые, шаньгами и калитками побаловаться, тока с печи,- обратился он к тем.

- Подавай, подавай свои хвалёные шаньги! - Васька повернулся к Вострикову и Павлу, спросил у них, – уж ложиться спать не будем?

Востриков огладил бородку:

– Айдате наверх! А ты, милейший, – обратился он к буфетчику, – уж подавай нам чаёк туда!

Уселись на втором этаже за стол, Павел, зевая, проговорил:

- Теперь неизвестно, когда обоз тронется! Семёныч, вон, в расстройстве. Зарезанный ямщик родня, что ли, ему?

- Я вот что думаю, - Пётр Кирьянович посмотрел на Ваську и Павла, – давайте сами выезжать в Долгощелье, это вёрст полста отсюда или поболее, а там и Мезень близко, а за ней - уже мой зимник. Сейчас почаёвничаем, запряжем Ночку и айда отсель. Ты, Василий, скажи буфетчику, чтоб провизию собрал нам в дорогу.

Востриков договорился со старшим обоза, что они будут ждать его в Мезени. Семёныч рассказал Петру Кирьяновичу, что зверобои выдали того, кто застрелил с пьяну своих. Взяли их под стражу и ещё одного, кто полоснул ямщика Мишку. А этот молодой ямщик, племяш его, теперь перед сестрой ответ держать надо.

Без обоза они за двое суток с ночёвкой в Долгощелье добрались до Мезени, ещё до сумерек. Въехали в город, который тянулся вдоль реки Мезень, с ветряными мельницами. Дома вначале улицы - все деревянные с большими хозяйственными постройками под одной крышей. Проехали мимо Богоявленского собора, на колокольне зазвонил колокол, зазывая на вечерню, они втроем перекрестились. Востриков пересел на облучок вместо Павла, тот его спросил:

- Петр Кирьянович, гостиничка тут хоть есть?

- Ну, милый мой, как не быть, тут такие ярмарки бывают, что боже мой! Как понаедут купцы и давай мошной трясти. В основном, в карты дуются в трактирах. Сейчас проедем мимо присутственного дома, а там, с краю, был трактир, ох и рыбники у них - прямо объедение! Вон, глядите, дома каменные, а тут раньше, помню, жил исправник, знатный человек. Сейчас Ночку напоим, накормим овсецом, ну, и сами заморим червячка! Я потом туточки пройдусь в одно место, – повернулся к Ваське и Павлу и подмигнул, – любушка у меня здесь проживает, а может уж в жонки её кто - нибудь взял! Вот тогда мне от ворот поворот!

Подъехали к трактиру, Востриков присвистнул:

- Ты поглянь: да тут не один трактир, рядом ещё кто - то отстроил питейный дом! Ну - ко, давай, мужики, веди Ночку на кормёжку к колоде, да чуток ослобоните упряжь.

У коновязи стояли двое нарт, запряжённые оленями. Васька и Павел стали разглядывать эту упряжку. Пётр Кирьянович пошёл в трактир, вынес ведро воды, подсунул кобыле под морду. Та, жадно причмокивая, стала пить. Васька насыпал лошади мерку овса, похлопал по её рыжему крупу, спросил Вострикова:

- Петр Кирьянович, ты поглянь: а что здесь оленья упряжка стоит?

- Да тут в городе самоеды проживают, у них чумы на окраине стоят, они, в основном, охотники. А как пушнину продадут, то свой чум - разобрали, кинули на нарты и айда ловушки ставить на горностаев и песцов. А повыше Мезени уже тундра, вот там самоеды и живут, те, у которых стада оленей. Тут вёрст сорок отсюда, вроде, вдоль реки Мезени поедешь - как раз попадёшь к Студеному морю. Ну, это надо токо на оленях: туда на нашей кобылке не поедешь!

- А что за порода у Ночки?

– Порода, Вася, она самая, Мезенская порода, очень выносливая, покладистая и стоит дороже, чем обычная для работы в крестьянстве. Тут ценятся эти лошадки! Ну, давайте айдате на ужин, что - то я оголодал!

Вошли в трактир, на чёрной половине сидело несколько мужиков и трое самоедов: не сняв с себя малицы, пили шумно чай, истекая потом. Буфетчик, коренастый малый с красиво стриженной бородкой и красной рожей, суетясь, выскочил к ним навстречу, крикнул:

- Кольша, прими одёжу и неси скатёрку! Пожалте, судари, на чисту половину!

Прибежал подросток с длинными чёрными волосами, сплетёнными в косу, забрал тулупы. Буфетчик выписал ему затрещину, прошипел:

- Пошто скатёрку не захватил? Спишь на ходу, вот выгоню я тебя, мерзавец! Парнишка метнулся за занавеску, повесил тулупы, сквозонул в двери позади стойки, принёс белую скатерть. Льстиво улыбаясь, буфетчик накинул ткань на стол, изогнулся в поклоне:

- Что изволите откушать?

Подняв палец кверху, Востриков зычно сказал:

- Ты, милок, подай нам рыбник мезенский!

- Ааа, рыбничек! Тока, тока оне с печи! Вам какой: малый али большой?

- Ты что спрашиваешь - неси большой!

- Сей момент, ваш степенство! О четырёх углах, в кажном - рыбы разные, а посередке - печёночка из трешшочки с пшенной кашкой и лучком в маслице томлёном! Щи сёдни уваристые, к ним телятинки можем подать. Блинцов сейчас сделаем горяченьких, икорку . Груздочки квашенные, два денька как бочку привезли. Водочки не желаете?

- Неси всё это, только вместо водки подай нам самовар!

Буфетчик, кивнул головой, убежал, вернулся с парнишкой и с огромным пирогом на плоском блюде, поставил его на стол. Паренёк подал ему нож, тот ловко срезал румяную верхушку Пряный пар рванул из пирога, наполняя рот слюной.

Павел проглатывая слюну проговорил:

- Что же ты, братец, приборы не приготовил?

– Прошу прощеньица, судари! Кольша - мигом!

Паренёк принес посуду, расставил тарелки. Павел, торопясь, отковырнул вилкой кусочек рыбника и положил его в рот, жуя, закатил глаза:

- Ох, язык проглотишь: это просто наслаждение, я вам скажу!

Васька сначала нахлебался густых жирных щей, затем принялся за сочный рыбник. Востриков быстро и спешно поел, не стал пить чай, встал из - за стола, попросил принести тулуп, накинул его на себя.

- Вы тут ждите меня, чаёвничайте, а у меня душа не на месте, побегу я проведать мою любезную!

Друзья рассмеялись над ним. Павел добавил:

- Ты смотри, Пётр Кирьянович, там аккуратно, а то вдруг обломится тебе горбылём по спиняке!

– А вы в окошко поглядывайте: вон виднеется дом высокий с мезонином - ежели ползу оттуда, значит навешали мне по сопатке! А ежели вышагиваю важно, пузом вперёд, значится как гостя дорого встренули!

- В какое окошко смотреть, вона, темень на улице, не зги не видно! – проговорил Васька, – а ты проведать идёшь без подарков?

Тот махнул рукой:

– Побёг я: будет белка, будет и свисток!

Друзья выдули небольшой самоварчик чая под варенье из брусники. Морило в сон, трактир опустел, буфетчик дремал за стойкой, подавальщик Кольша стал мести полы. Васька спросил его:

- Слышь, малец, а ты что с косой, как девка?

Тот шмыгнул носом, остановился возле них, опершись на метлу, улыбнулся, весело сказал:

- Матушка зарок дала в храме, не в себе была. Сказывала она, что мною была пузата, последние дни дохаживала. А туточки известие получила, что муж её, то бишь мой батюшка, сгинул в море. Бабы ей талдычили, что девку носит. Она и давай молиться и поклоны класть, и говорила, что ежели муж возвернётся, то ребёнка отдаст на служение Богу. А подруга её стала ругать и посоветовала, мол, возьми зарок полегше: ну, хотя бы, не будешь ножницами касаться волос дитя до пятнадцати годов. А родился я, мальчонка, вот и ношу косу. Ну уж летом именины у меня, вот матушка отстрижёт красу мою!

- Отец твой вернулся , – спросил Павел, – помог зарок?

- А как же! Батюшка вернулся - мне три года было, только он в том году утонул во льдах, затерло их карбас, забрало его море!

В трактир вошёл с сияющим лицом Востриков, громко выпалил:

- Радость у меня, одевайтесь, ждут нас! Давай, Вася, сбрую налаживай на Ночке, отдохнет наша кобылка в тёплой конюшне!

Расплатившись с буфетчиком, оставили ему на чай. Павел дал Кольше полтинничек со словами:

- А это тебе, купишь ножницы на остриг косы!

Тот поблагодарил, накинул на себя тулупчик, зажёг фонарь.

- Посвечу я вам на улке, там темнотища!

Вышли все в морозную ночь, Васька быстро подтянул упряжь на кобыле, прыгнули в сани.

Петр Кирьянович махнул рукой Кольше, тронул вожжами бока лошади:

- Ноо, пошла, родимая!

Проехав немного по дороге, свернули к дому с крепким забором, возле него закутанная в шаль стояла тётка, густым голосом она произнесла:

– Щас открою воротца, сразу ехайте к конюшне, тока потом хорошо закрывайте её! Этой зимой волков полнёхонько!

Они быстро распрягли Ночку, положили ей большую охапку сена. Вышли, плотно закрыли двери снаружи на засов. Подошли к дому, поднялись на крыльцо из шести ступенек, вошли в слабо освещённые сени. Востриков распахнул дверь горницы, переступив порог, перекрестились на иконы.

Петр Кирьянович окликнул:

- Любезная Анфиса Никитишна, встречай гостей!

В горницу вплыла женщина лет тридцати, в широкой шерстяной синей юбке, в расшитой белой кофте с баской и пышными рукавами. Золотистые косы высоко уложены короной, она, улыбаясь ямочками на щеках, певуче произнесла:

- Входите, входите, гости дорогие! Моё вам здравствуйте! Раздевайтесь, да прошу к столу. Степанида, поди сюда, прими тулупы!

В горницу вошла и та, которая встретила приехавших у ворот. Рослая баба с тяжёлой фигурой в косоклинном сарафане и кумачовой рубахе, сверху был передник, вышитый красными петухами, голова повязана барановским платком с рожками. Она, оглядывая Ваську и Павла, пробасила:

– Сколь баские купечики, ну, айда все сюды, поскидайте одежу и туто плеснёте водицы на руки.

Они прошли через низенькие двери в комнатёнку, сняли тулупы, умылись с рукомойника, утёрлись, вышли в горницу. Востриков, сверкая счастливыми глазами, провозгласил:

- Други мои, прошу любить и жаловать: это - мать мово дитя Анфиса Никитишна! – Потом громко позвал, - дочка, ну, выйди, негоже прятаться!

Женщина зашла за шторы на дверях, вывела девушку в сатиновой парочке, слегка полноватую и как две капли похожую на Петра Кирьяновича. Тот подошёл к ней, легонько обнял её за плечи.

– Вот - дочушка моя, Таисия, по осени шестнадцать годков будет! – потом стал представлять своих спутников, - вот этот бравый купец - Василий Михайлович; а уж блондинистый - Павел Александрович, тоже купец. Люблю я этих молодцев! Девушка сильно покраснела, опустила голову. Её мать подошла к ней, тихо сказала:

- Ну, хочешь - поди к себе, никто неволить не станет! Присаживайтесь, гости дорогие, за стол!

Степанида носилась как угорелая, нося из кухни угощенья и ставя их на стол. Блюдо с шаньгами, печёную рыбу, пирог с палтусом, вяленную оленину, творожные сырчики,

Пётр Кирьянович весело проговорил:

– Вот, милейшие мои, два раза сватался к этой замечательной и любимой мною женщине! И все отказ получаю! А чем я не жених?

Анфиса Никитична засмеялась, ответила:

- Петруша, ну какая из меня жонка, чай не молодуха! Живём мы справно, ты завсегда нам помощь оказывал. Вон домину какую нам отстроил огромную! Да и дочка наша почти невеста, того и гляди свахи начнут порожки обивать!

- Ты, моя желанна Анфиса Никитишна, за себя решила, - Пётр Кирьянович покачал укоризненно головой, - а дочку ты не хочешь спросить: может она мечтает, чтобы мы повенчались! Я ведь отец её кровный!

В горницу вошла стремительно Таисия, щеки её были малиновыми, она, не смущаясь, громко заявила:

- Батюшка, матушка! Самое моё большое желание - видеть вас венчанными!

Павел и Васька переглянулись: «Вот тебе и тихоня!»

Востриков взмахнул руками, встал из - за стола, подошёл к хозяйке дома, взял её за руки и торжественно промолвил:

- Дорогая Анфисушка, прошу твоей руки!

Та закраснелась, тихо произнесла:

- Ну, что туто поделашь? Согласна я!

Таисия подошла к иконостасу, встала на лавку, достала икону Божьей Матери, подошла к родителям, трижды их перекрестила и дала им поцеловать икону. Поставила образ Божьей Матери на место и сама тоже перекрестилась, потом повернулась.

- Ну вот, теперь завтра же подите к батюшке Мефодию и назначьте день венчания, пока пост не начался!

От радостного события выпили по рюмочке наливки из княженики. Потом до полуночи сидели за столом, Востриков весело рассказывал об их нынешней поездке в Мезень. Почти ничего не ели, чем огорчили хозяйку, но выпили большой самовар чая. Анфиса Никитична заметила, что все уже сонные, повела Ваську и Павла на другую половину дома. Комнатки были чистенькие, с разноцветными половичками, вышитыми занавесками на окнах, кровати с пышными перинами, подушками и кружевными подзорниками по низу постелей. Васька разделся, упал в нежную постель из гагачьего пуха и сразу провалился в сон. Проснулся по привычке рано, пошёл в комнату к Павлу, разбудил его. Тот заворчал на него:

- Василий, что тебе не спится, вскочил в такую рань?

- Какая рань? Небось, восьмой час! Хочется в баньку, волосья на башке у меня копной торчат.

- Оброс ты, Вася, скоро кудри до плеч будут, эх мне б твои локоны! А я в маменьку: белобрыс и не имею густоты. Надо бы в храм зайти, помолиться за усопших родителей наших, да за здравие поставить свечи Варварушке, Алексею и всем ныне здравствующим. Вот только за Олюшку, сестрицу, не знаю, как молиться. Жива ли она?

- Молись, Павел, как о здравии её! Вот развела вас жизнь по разным сторонам! Я сам теперь без роду и племени - кто я и откуда!

Павел вскочил с кровати:

– Да что мы тоску наводим! - легонько толкнул Ваську в плечо, – а ну, братец, давай - ка поборемся, кровь разгоним!

Васька кинулся на Павла, маша кулаками, началась потасовка. Павел поставил ему подножку, Васька упал на пол, хохоча, подскочив, прыгнул на Павла, скрутил руки тому за спину.

– Ох, и здоров ты, Василий, как боров!

Кряхтя и борясь катались они по полу, шутливо лупцуя друг друга. Вошёл Востриков в светлой нарядной рубахе, в сюртуке из синего сукна и таких же штанах, заправленных в тобоки, расшитые цветным орнаментом посередке голенища.

- Судари мои, вы что по полу катаетесь, что не поделили?

Те вскочили, вытаращились на Вострикова.

- Это мы решили размяться немного, Пётр Кирьянович, – ответил Васька. - Вы что такой нарядный?

Тот, притоптывая тобоками, выставил ногу вперед:

– Вот подарочек от дочушки, сколь лёгонькие. А шкурка - оленья, поглянь, кака выделка, а?

Васька наклонился, пощупал обувку на его ноге.

– Славные сапожки! Эх, хороши! Пётр Кирьянович, попроси свою хозяюшку баньку натопить к вечеру.

- Уже дала она наказ Степаниде, чтобы жарко топила баню. Понимает, что мы с дороги, не парились давненько, вот вечерком похлещу вас веничками! Я - то после чайка поеду в церковь Пресвятой Богородицы, с батюшкой обговорю венчание. Думаю, на эту субботу, гостей много не будет, родители Анфисушки уж померли. Сестрица со своим семейством, может, придти соизволят. Они в размолвке, оттого что Анфиса пригуляла Тасю от меня. А братец их проживает в Архангельске. Но всё же человек пятнадцать будет, Анфисушка уж думает, чем гостей угощать!

В четверг пришёл обоз, целый день разгружали сани с товаром, весь амбар заполнили, большую часть сгрузили в общественный склад на ярмарочной площади. В пятницу начал сыпать снег, мороз усилился. Васька и Павел запрягли Ночку, решили проехаться по Мезени. Осмотреть лавки, магазины и купить подарок, чтобы одарить молодых. На центральной длинной улице было многолюдно, сновали лошадки с санями, носились самоеды лихо на легких нартах с запряжёнными оленями. Они посетили несколько магазинов и лавочек, ничего не выбрали. В последней лавке разговорчивый купчик посоветовал зайти в лавку норвежца Олсена. В ней их встретил улыбчивый мужчина с рыжей пушистой бородой. Олсен неплохо болтал по - русски, быстро понял, что они хотят. И принёс большую коробку, затянутую атласом. Раскрыл, громко сказал:

– О – ля - ля! Серебряный кофейный сервиз - отличный подарок, рекомендую, судари!

Сервиз был из девяти предметов и расписан миниатюрами из разноцветной эмали. Васька и Павел обрадовались, даже не стали торговаться. Норвежец запаковал покупку, они, довольные, благодаря хозяина лавки, вышли на улицу. Васька стал разглядывать площадь, крутя головой.

- Павел, я где - то, вроде, видел табашную лавку?

- Табашную... Эх, Василий, ну ты следи за речью! Вон дом желтый, на углу у него вывеска «Табак».

Снег перестал сыпать, небо немного очистилось от тяжёлых туч. Перейдя площадь, друзья вошли в лавку, окунувшись в пряные запахи табаков. Молодой человек, одетый в новую поддёвку, с изящными усиками и прилизанными волосами, отложил книгу, вежливо проговорил:

- Добрый день, уважаемые! Что изволите? Есть турецкий табак, англицкий, из малороссии, то бишь, полтавский, ну, конечно, и голландский. К вашему удовольствию - папиросы и трубки, посмотрите, какая великолепная тонкая работа.

Павел заинтересовался трубками и голландским табаком. Они купили две курительные трубки, к ним табак и четыре коробки папирос «Герольд». Лавочник запаковал всё в серую бумагу, Васька взял свёрток, вышли из лавки. У края площади стояли сани с двумя конвойными, на соломе сидели женщины в засаленных тулупах, в серых шалях, на ногах у них были намотаны онучи, потом сверху - толстые, из овечьей шерсти носки. Обуты они были кто в коты, некоторые - в стоптанные чирки.

Павел, наклонившись к Ваське прошептал:

- Арестантки, вот уж несчастные! Господи, спаси и сохрани!

За спиной у них раздался голос:

- Барин, угостите несчастную папиросочкой!

Они повернулись, конвойный верзила с рябым лицом противно хохотнул:

- Час тя угостят! Рылом не вышла, вона, соломки покури!

Женщина слезла с саней, подошла к ним ближе и протянула руку с чёрными полосками грязи под ногтями. Это была молодая женщина с красивыми чертами лица.

Разволновавшись, Васька суетливо развернул сверток и подал ей коробку с папиросами.

Женщина отдёрнула пальцы, дрожащим голосом проговорила:

- Здравствуйте, барин! Не признали? Ну, я - то вас узнала сразу! Вы ещё больше похорошели, вид у вас справный! Вот уж гора с горой не сходится а человек с человеком встренется!

Тот с удивлением смотрел на женщину, не понимая, что она хочет от него. На её смуглом, заветренном лице глаза жили другой жизнью. Тонко вычерченные брови, тёмные до черноты зрачки игриво поблескивали.

Васька сделал глоток морозного воздуха и хрипло проговорил:

- Берите папиросы, ну что вы? Всю коробку возьмите!

- Второй раз, барин, вы меня спасаете! Вот папиросы отдам конвойному, он спать меня пустит в тепло!

Тот снова посмотрел в лицо женщины. Павел дернул Ваську за рукав. Женщина рассмеялась, стащила с головы шаль, обнажив черные кудри.

- А так признали, Василий Михайлович? Вы мне купцом из Нижнего Новгорода представлялись!

Не поверив своим глазам, Васька прошептал:

– Зара? Не может быть! Что ты тут делаешь?

Кто - то из женщин крикнул: «Вот стервь, и туточки ей подвезло! Сучье племя черномазое! Проси у барина копеечку, а то ночью я тебе, душегубке, космы повыдираю!»

Зара не повернулась на выкрики женщины. Подошла к конвойному, отдала ему папиросы, что - то тихо сказала тому. Рябой ухмыльнулся, ответил ей:

- Ну, смотри у меня, ежели что, я те шкуру спушу!

- Не пойму я, Вася, это кто? Отдал папиросы ей, и давай пойдём, вон лошадь нас заждалась,надо ехать.

Тот похлопал Павла по плечу:

- Ты иди , я сейчас приду.

Васька подошёл к конвойному, оглядел его наглую морду. Достал портмоне, вытащил три рубля, подал ему со словами:

- Служивый, разреши поговорить с этой девушкой!

- Ды говори, барин, сколь хошь, мне не жалко, – и ловко спрятал трёшку за пазуху, - она не убежит: куды ей, погибнет на морозе!

Они отошли на расстояние, женщины, сидевшие на санях, стали выкрикивать ругательства конвойному.

Васька не знал, о чём говорить с Зарой. Он слегка нервничал, побаивался, что она начнет ему вспоминать их встречу в Петербурге. Девушка глубоко вздохнула, глаза ее заблестели, наполняясь слезами, она грубо растёрла их ладонью.

- Зара, что произошло? Почему ты с арестантками?

- Ой, барин, это долго сказывать! Осуждена на двадцать лет за своего любимого. Из - За того офицера, который сманил меня из табора, потешился со мной и бросил. Я его целый год искала, один добрый человек подсказал, что моего офицерика отправили в Архангельск на службу в жандармерию. Что там говорить! Добралась я до тех мест, прознала, что свадьба у него скоро... Посватался этот щёголь к дочке командира корпуса, чтобы служба была легше. Зарезала я его прямо в храме, во время венчания...Выжил любый мой!

Голова у Васьки вспотела под малахаем. « Вот чумная девка, это надо же, сколь смела! Зарезать офицера, могли и на каторгу погнать!»

Цыганка дернула его за рукав.

– Вы меня слушаете? Офицер всё же благородным оказался, думаю, может он любил меня! На суде он заступился и жалостливую речь сказал обо мне, поэтому мне не каторга... А везут меня в Ущельский Иовский тюремный монастырь. Оттуда я через двадцать годков не выйду, помру я там! Не может душа моя жить в заперти, я вольная цыганка! Одна надежда у меня на родителей и братьев, чтобы они простили мне побег с чужаком! Отец мой мог бы пойти к барону и попросить помощи для меня. Но я знаю, барон не согласится тратить золото, чтобы освободить меня из тюрьмы. И рисковать цыганами ради той, которая сама сбежала из табора!

- Мда, – Васька покачал головой, - не всякий согласится даже за золото оказать помощь в побеге. Сама подумай: тюрьма твоя на краю света, я вот по делам торговым уж не один месяц сюда добирался!

- Василий Михайлович, я понимаю, что никто не станет спасать гулящую цыганку! У меня к вам просьба необычная... Я тяжелая, к лету должна ребёночка родить... Снасильничали меня конвоиры и арестанты... Ненавижу я это дитя! Богом вас прошу: заберите его, отдайте добрым людям!

Васька, очумевший от её просьбы, не знал что ей ответить.

Глаза Зары снова заблестели слезами:

– Барин, уважьте мольбу мою, и вам Бог долю счастливую пошлёт!

Тяжело ворочая языком, Васька произнёс:

- А как же я тебе помогу? Кто мне отдаст дитя твоё?

- Да вы не бойтесь, я накажу монашкам, что вроде родственник заберёт ребёночка. Только не забудьте - в начале лета!

- Хорошо, Зара, не беспокойся, я всё сделаю, как ты просишь! Что я ещё могу сделать для тебя?

Та потопала по снегу драными чирками, оглянулась на женщин.

- Василий Михайлович, а можете купить мне обувку: вон, поглядите на мою - совсем развалились, околела я, ноги отмерзли! Если не можете, то на нет и суда нет! Пойду я к своим, холодно стоять на снегу.

Он оглянулся по сторонам, нашёл взглядом Павла, махнул ему рукой. Тот подошёл, спросил:

– Василий, ну, ты скоро?

- Скоро, скоро! Пойдём, поищем лавку обувную, девушке нужно купить что - нибудь тёплое!

Они отошли в сторону, оглядывая торговую площадь.

Павел тихо спросил:

- Ты что, братец, таишься? Кто эта девица тебе, что она хочет?

- Павел, помнишь, я тебе рассказывал про цыганку, которую спас от толпы? Так это она!

- Ух ты! Неужели она? А за что её в арестантки?

- Вот, Павел, что любовь творит с людьми! Отомстила она офицеру, который её совратил! Повезло ему: не насмерть она его прирезала, выжил он. Теперь её везут в монастырскую тюрьму, тут где - то недалече. Вон, смотри, Павел, сапог нарисован на вывеске, - Васька пальцем указал на обувную лавку.

Хозяин лавки сам распахнул им двери, маленький и пузатенький с хитрыми узкими глазами, весь какой - то липкий и неприятный.

«Татарин, что ли, не поймёшь, кто он! Не, не татарин», – подумал раздраженно Васька.

- Чтобы господа хотели приобрести? Вот торбаса, а это - унты, ичиги, пимы, а погляньте, каковы олочики! Вы для себя или, может, для арестанточки! Видел, как она вилась около вас. Вот бестия! Что она у вас выманивала?

Павел нахмурил брови:

– Хватит чесать языком, не твоего это ума! Нам что - нибудь тёплое и недорогое на женскую ногу.

Лавочник начал кланяться, приговаривая:

- Что вы, господа, эт я от чистого сердца! Мне и дела нет до арестантки!

Васька и Павел долго разглядывали товар. Лавочник ужом крутился возле них. Назло лавочнику собрались уйти в другую лавку. Тот засуетился, наклонился под прилавок, долго рылся, достал невысокие унты из собаки, расшитые кусочками оленьего меха.

- Вот, судари, самый наилучший товар, и отдам не дорого!

Сторговались за шесть рублей. Лавочник просил восемь и ныл, что, вона, катанки стоят семь рублев, а унтам и сноса нет. Весь употел, долго щупал ассигнации и смотрел на деньги, поднося к глазам. Выйдя из лавки, друзья зашли в булочную, купили кулёк сушек, десяток плюшек и несколько булочек. Подошли к арестанткам, подали угощенье, те завопили в один голос: «Благодарствуем вам, господа! Вот уж доброе сердце у вас! Спасибо, дай Бог вам здоровья!»

Васька подал Заре унты.

– Обувайся, а то вдруг малы!

- Иих, Зарка, энто твой полюбовничек? - заорала баба с разбитым лицом, - вот шкура цыганска, таки приворожила своими басурманскими глазищами. Сука ты, убить тя мало!

Конвойный подскочил к орущей и замахнулся на неё кулаком.

– Замолкни, детоубийца! Забыла, как дитя свово топила, нагулянного!

Баба сразу сникла, натянула низко шаль на лицо.

Зара стащила с ног дырявые чирки, потом носки и онучи, сунула ступни с драными чулками в унты из собачьей шкуры:

- Ой, в самый раз, ещё носки надену, и хорошо будет!

Цыганка схватила Васькину руку, хотела поцеловать

Тот отдернул её, тихо проговорил:

– Не благодари, не надо! Может тебе денег дать?

– Нет, не нужно! Конвойные изобьют и отберут, или бабы изуродуют меня за них! Прощайте! Вон идёт унтер, обедать ходил, чтобы его разорвало!

Она низко поклонилась Ваське и Павлу,

Спасибо вам, добрые люди! Сколько жить буду, столько помнить буду вашу доброту! Благодарю от всего сердца, что не побрезговали цыганкой! Вот возьмите мой медальон, покажете в монастыре, если приедете за дитём!

Из трактира вышел унтер - офицер, подойдя к арестанткам заорал:

– Что разбрелись как коровы, отъезжаем!

Зара пошла к саням, села, повернувшись спиной к Ваське. У того защемило сердце, он вспомнил цыганский табор, их песни и пляски у костра. «Неужели всё это было со мной? Слава тебе господи, что участь быть арестантом минула меня! Ведь я также мог бы стать каторжником, и гнали бы меня уж, наверное, в кандалах!»

Друзья подошли к Ночке, та заржала. Павел положил коробку с сервизом в повозку, похлопал по крупу кобылу.

– Что, заждалась, холодно стоять? Давай, Вася, садись, и поедем, Востриков, небось, заждался, да и время обеда. Да ты, друг мой, приуныл! Не печалься за чужую жизнь! Это выбор Зары, ведь насильно её никто не заставлял на офицера кидаться с ножом! Если бы она любила его по - настоящему, она никогда не причинила бы любимому боль! Видимо, побежала за ним, надеясь на красивую и сытую жизнь. Как она не подумала: кто дозволит офицеру из дворянского рода жениться на цыганке? Жить ей нужно было в своём таборе и по их законам! Это, Вася, просто её оскорблённая гордая душа требовала мести!

Кивнув головой, Васька вяло пробормотал:

– Согласен я с тобой: сама себя погубила! Хорошо, что не пожизненная каторга!

- Но красивая, чертовка, хоть замученная! Ох, и глаза у неё, Вася: погибнуть можно из - за них! А ты, случаем, не влюблён был в неё?

- Какая любовь? Я её третий раз вижу, а когда был в таборе, она ещё девочкой была. Так, просто взгрустнулось!

- Не грусти, сейчас по рюмашке выпьем с морозца!

- Я, Павел, слово ей дал!

- Какое слово, о чём ты?

- Она ребеночка ждет!

- Ну, ждёт, и пусть ждёт! А тебе что за дело до дитя её?

- Зара призналась: снасильничали её конвоиры и арестанты, ну, не эти, ещё там, в тюрьме!

– Фух, - выдохнул Павел,– как это гадко! А слово, всё - же, какое и зачем дал?

- Просила она: когда родит в начале лета, забрать ребёнка и отдать добрым людям.

- Ого, а где же взять этих добрых людей? Может, в сиротский дом?

- Не знаю я, вот пообещал... И что теперь?

- Ну, брат, как говорят в народе: до слова - крепись, а дал слово - держись! Ладно, Василий, что загодя переживать, потом и подумаем над этим.

Подъехали к дому, во дворе суета, кухарка ворчит, неся за лапы курей с отрубленными головами. Запахи с кухни витают даже в сенях. Они разделись, вошли в горницу.

Востриков о чём - то громко спорил с Анфисой Никитичной:

- Душа моя, ты загоняла кухарку: уж столько всего наготовили, и за неделю не съесть это всё. Ты лучше отдыхай, чтобы к завтрашнему венчанию была как розанчик.

- Ну, что ты Петруша, какой еще розан! Не стыди ты меня! Вот Василий Михайлович и Павел Александрович, нагулялись? Как раз к обеду, сейчас стол будем накрывать!

За обедом обсуждали субботний день венчания. Таисия уговаривала матушку надеть платье цвета беж. Та отмахивалась от дочери и отвечала, что это не прилично, и ей нужно быть в лиловом.

Утро началось с суеты. Васька и Павел стали одеваться в праздничные сюртуки. Один Пётр Кирьянович был спокоен и весел, уже одетый в коричневую костюм - тройку, томился в ожидании, когда всё соберутся. Празднично кружились большие хлопья снега. Ничего не предвещало непогоды. Но налетел резкий ветер, завывая в печных трубах, неся сплошную снежную пелену. Через полчаса метель со свистом и шумом хозяйничала на улице. Анфиса Никитична расстроилась, охала и крестилась, приговаривая:

- Вот, поглянь, непогодушка какая! Всё супротив венчания! Это как ехать в такую метель?

- Да как ехать? – рассмеялся Востриков, – на лошадках поедем, душа моя! Нет, меня не остановит даже буря: я хочу венчаться! Одевайте шубы и давайте уже едем в церковь, батюшка, небось, заждался!

Все вышли на улицу, колючий снег сразу впился им в лицо. Кое - как уселись, лошади потащили повозки, дорогу заметало на глазах. Нужно было проехать всю длинную центральную улицу и свернуть налево к церкви, которая стояла на берегу реки. Но то ли Пётр Кирьянович пропустил поворот и направился по другой дороге. Они поехали вслед за ними, но случилась оказия – лошадь вместе с повозкой увязла в яме, которую никто не заметил под наметённым снегом. Павел соскочил с облучка, стал свистеть вдогонку Вострикову, но конь тащил их сани всё дальше и дальше. Васька закричал сквозь завывание ветра:

– Павел, давай назад выезжать, иначе нас тут заметёт!

Вдвоём стали за уздцы тащить кобылу из ямы, та ржала и не могла никак сдвинуть возок с места.

- Пойдём сзади толкать, – крикнул Павел.

Проваливаясь по пояс в снежном месиве, уперлись в возок , начали орать: «Ночка, тащи давай, но, милая, тащи!»

- Вася, иди наперёд, помогай кобыле, а я тут стану толкать!

Тот пошёл наперёд, стал разгребать снег под ногами у лошади, помог ей выбраться из ямы, умоляя Ночку ещё разок дернуть возок. Кобыла заржала и, дёрнувшись, вытащила повозку из ямы. Васька упал в снег, дрожа всем телом от напряжения. Подошёл Павел, перекрикивая шум ветра, завопил:

- Вставай, Вася, не видать ни дороги, ни Вострикова! Давай выбираться отсюда, пока нас не замело.

Развернув лошадь, держа её с обеих сторон, они выбрались на дорогу, остановились, не зная куда ехать и что делать. Павел показал рукой вдаль:

– Смотри, вон левее что - то темнеет впереди, это не церквушка случаем. А ну, давай, проедем, может Пётр Кирьянович, свернул туда, небось заждался.

Прыгнули в сани, направили упирающуюся Ночку по дороге. Действительно, сквозь мглу показалась церковь бревенчатая.

- Если церковь эта, – закрываясь от снежного ветра, прокричал Павел, - то тут нет их повозки.

В затишке привязали кобылку, прикрывая лица от жгучего ветра, они вошли в церковь. Стащили с себя малахаи, перекрестились. Было тихо и тепло, горели, потрескивая, свечи. Из - за алтаря к ним вышел старенький иссохшийся батюшка с белыми длинными волосами и реденькой бородкой, поздоровался с ними. Те подошли к нему, он их перекрестил, они по очереди приложились к его сухой руке.

- Вы Батюшка Мефодий? – спросил Павел.

- Он самый, сын мой!

- Венчание у Петра Кирьяновича и Анфисы Никитичны, значит, здесь?

- Здесь! Только второй час дожидаюся жениха с невестой. А вы с чьей стороны? Думаю, с жениховой, вижу, не нашенские вы.

Васька и Павел, торопясь, стали рассказывать про то, что с ними случилось. Батюшка выслушал, качая головой, подошёл к иконостасу, стал молиться и бормотать молитву. Затем окликнул:

– Ванюша, иди милок ко мне!

Из темного закутка вышел паренёк в распахнутом полушубке. Поклонился Ваське и Павлу, спросил батюшку:

– Отец Мефодий, благословите звонить?

Тот его перекрестил:

- Иди ,милок, стукни в большой колокол не боле девяти раз!

- Батюшка, а почему девять раз?, – спросил Павел.

- Уговор такой здесь, ежели мужиков надо собрать! Вот как ударят девять разов, оне знают: помощь нужна. Вы садитесь на лавочку, будем ждать, коды подойдёт народец!

За толстыми стенами церкви рёва метели почти не было слышно. Над головой раздался тревожный бас колокола.

Глава 3

О, пресвятая и Преблагословенная

Дева, Владычице Богородице!

Призри милостливным Твоим оком на

нас...

(Молитва Пресвятой Богородице перед иконой "Взыскание погибших")

Время тянулось медленно, вызывая чувство тревоги. Васька и Павел вышли на крыльцо храма. Метель сразу подхватила их, пытаясь сорвать малахаи, стылым ветром залезая под тулупы. Они снова вошли в тёплое нутро храма. Батюшка подошёл к ним, сложив высохшие руки перед грудью,произнёс:

– Не печальтесь, народец не быстро сбирается: один по такой непогоде не пойдёшь! Гуртом надо идти, тоды и сила, и смелость даётся. Вот какие страдания Бог дал жениху и невесте, видно, испытывает их веру! Пойдёмте, там прихожанка из певчих чаёк изготовила, вот по лестничке вниз спускайтесь в трапезную.

По крутой узкой лестнице спустились в полуподвал. Там было темновато. Скинув тулупы, они сели за длинный стол, выскобленный до желтизны. Вошла с самоваром маленькая худенькая женщина в тёмном сарафане, с большой шалью на плечах. Волосы убраны под старенький повойник. Лицо светилось печальной улыбкой. Она поставила на стол самовар и низко поклонилась, тихо сказала:

- Спаси вас Христос!

Васька и Павел пожелали ей доброго здоровья. Затем она принесла чашки с блюдцами, две плошки варенья из костяники, постный пирог с начинкой из белявиков. Женщина налила чай в чашки. Батюшка Мефодий посетовал:

- Ноне всё травки запариваем: дорог чаёк! Вот в том годе у нас купец был из Москвы – матушки, так славно одарил чаем китайским. Ох, сколь скусен был: мы токо по празничкам его заваривали!

Павлу и Ваське понравился травный чай - выпили по две чашки.

- Батюшка, а вы один живёте, или семья у вас? – спросил Павел.

- Последние годка три один туто я. Была семья: матушка, четыре дочки, два сына. Сыновья в других приходах служат, дочки все матушками стали, далече разъехались. Внучат у меня две дюжины. Матушка простудилась, покашляла и померла, сердешная. Иной раз тоска заедает без её. Ну, слава Богу, люди вокруг меня, тем и живу!

Пришёл звонарь, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

– Батюшка, навроде народ бредёт к церкви. Но метёт - ни зги не видно! Это запуржило, небось, на пару дней.

Батюшка с Васькой и Павлом поднялся из трапезной в храм. Дверь распахнулась, впуская с ветром и снегом людей. Мужики человек десять стащили с голов шапки, положили на себя кресты. Рослый крепкий парень в тулупе, подпоясанном кушаком, подошёл ближе к батюшке, спросил:

- Отец Мефодий, не иначе что случилось?

- Случилось, сын мой! Вот на сегодня венчание намечено было быть: Анфиса Никитична Рябцева и Петр Кирьянович Востриков, должны были в законный брак вступить. Гости жениховы вот оне, а их нет самих. Мил человек, - обратился батюшка к Ваське, - обскажи мужикам, какая такая оказия вышла!

Выйдя чуть вперёд, тот поздоровался с мужиками и начал рассказывать, как все выехали, и куда повернула первая лошадь, как он и Павел следом поехали, да провалились в яму. Пока помогали выбраться кобылке, повозка Петра Кирьяновича укатила и за метелью сразу стала не видна.

Народ стал негромко что - то обсуждать. Мужик в шапке с длинными ушами, в заношенном полушубке с накидкой из тюленя хмурым низким голосом проговорил:

- Ежели не сбились с дороги и не завязли в снегу, то оне, думаю, укатили в скит старообрядцев. Как раз энто туды дорога ведёт, вешки не были ставлены этой зимой в их сторону. Дык мы тудой и не ездим: нам это ни к чему! Народец там не злой, чуток не приветливый. Ну, что языком чесать - думаю, надобно искать: вдруг они до скита не доехали! Веревки взяли мы, привяжем, вона, к ёлке и потащим их за собой. Батюшка, одолжи полешек - костёр палить будем, ежели что, так на огонь выходить станем. Мы потом привезём те дровец!

- Ванюшка – окликнул батюшка, – ты одевайся теплее, поди на колокольню, давай бей метельный звон в благовестник.

Подойдя к батюшке Мефодию, звонарь склонил голову:

– Благословите на благое дело!

Тот положил ладонь ему на голову, проговорил:

– Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа! - и перекрестил звонаря.

К Ваське и Павлу подошёл мужик, который был в шапке с длинными ушами, погладил густую бороду.

– Я - то прозываюсь Матвей Федотыч Гурьев. Уважаемые, лошадёнка ваша на привязи? Вот давайте я сведу её к себе, распрягу да в тепло поставлю. Моя изба - сама ближняя к храму. Ну, и вы айдате ко мне, хозяйка чайком побалует!

- Да мы с вами пойдём на поиски, – запальчиво произнёс Павел.

- Нет уж, уважаемые, не обессудьте, не возьмём!

Мужики дружно заворчали: « Бог с вами! Куды в такую непогоду! Мы - то привышные! Вы с нашей метелью не совладаете!»

Батюшка покачал головой:

– Вы не перечьте мужикам, подите к Матвею Федотычу. Там девушек полна изба, песни вам попоют наши северные!

Вздохнув, Васька пробурчал:

– Да как - то не по - людски: мы в тёплой избе будем сидеть, а Пётр Кирьянович, Анфиса Никитична с Таисией - в беде!

- Да вы не сумлевайтесь, мы сами управимся! Айдате , неча сидеть!– Матвей Федотыч распахнул двери, - я сейчас, мужики, возвернусь, и пойдём искать сердешных!

Павел и Васька накинули полушубки и малахаи, нырнули в снежное марево. Сгинаясь под сильными порывами ветра, дошли до кобылки, её занесло по брюхо. Васька, напялив рукавицы, стал разгребать снег, ощутив, как Ночка дрожит всем телом. Кое - как втроём развернули повозку, мужик взял лошадь под уздцы и, говоря ей ласковые слова, стал выводить её на занесённую дорогу. Ночка упрямилась, ржала, мотала головой и поворачивала назад к церкви. Васька и Павел тоже стали уговаривать лошадь, оглаживая ей бока.

– Вон, ваше степенство, изба моя виднеется, – прокричал Матвей Федотыч.

Снежная буря разъярённым зверем рвала на них одежду, хватала за лицо и толкала, не давая идти вперёд. С полчаса они боролись с метелью, наконец, дошли до ворот. Матвей Федотыч кинулся их открывать. Ветер тоже стал ему помогать, навалился с воем и вырвал с петель половину распахнутых ворот с подгнившего столба. Мужик закричал:

- Ёкарный бабай! Заводи лошадку, не дай, господи, покалечит животину!

Павел и Васька кое - как втащили перепуганную Ночку во двор, стали на ощупь её распрягать. Открыв конюшню, Матвей зажег свечной фонарь, завёл кобылу внутрь. Друзья тоже вошли в тёмное помещение. В стойле стоял белобрысый конь, прядая ушами. Ночке положили сена в ясли, она тревожно всхрапывала.

- Айдате, я ей тёплой воды принесу сейчас, – сказал хозяин избы.

Прошли через овин, амбар, поднялись на поветь, затем попали в холодные сени и вошли в избу - пятистенок. Ярко топилась печь, наполовину прикрытая заслонкой, розовые блики метались по намытым брёвнам стен. На лавках вдоль стен сидели три девушки с рукоделием, тут же девочка лет восьми качала зыбку. Два мальчишки играли на полу с деревянными игрушками.

- Девки, принимайте гостей: купцов – молодцев! Проводите в горницу, ды давайте самовар ставьте! Я - то пошёл, мои невесты сейчас угощать вас будут, - напялив шапку, Матвей Федотыч погрозил пальцем. - А ты, егоза Олёна, мотри мне, держи язык за зубами!

Девушки, соскочив с лавки, бросили рукоделие, оправили сарафаны, шитые на городской манер, покрывшись румянцем, чуть склонили головы, поздоровались. Вошла сухопарая женщина с плоской корзиной, в которой лежали мороженные рыбины. Охнув, поставила её на лавку рядом с дверью.

- Рады гостям, добра и здоровья вам! Тулупы, вона, повесте. Веди, Полюшка, молодечиков в горницу. Хозяин мне уж рассказал про вашу беду! Ну, дай Бог, всё хорошо будет, не печальтесь!

Они разделись, прошли в большую горницу с пятью окошками. В комнате стояли две кровати с резными спинками и горкой из расшитых подушек. Красный угол из четырёх икон, два шкафчика, встроенная перегородка, которая разделяла избу на две половины. Большой стол с белой скатертью.

- Вот, судари, дочки мои! Это - старшая, Ульяна, середня - Полюшка, младшенькая - Олёна и маленькая - Малаша. Ребятишки - Ванька и Стёпка, в зыбке - Олёшка. Я - тётка Дуся, а вас как величать?

Павел развернулся:

– Это - брат мой, Василий Михайлович, я - Павел Александрович!

Младшенькая девушка хохотнула:

– Один - чёрен, другой - беляв! Наверное, одного чаще в бане парили!

Мать покачала головой:

– Иди, дочушка, в сени, там ларь, что поменьше, неси отдудо творожник, зарумянь в печи. Полюшка, самоваром займись. А ты, Уля, гостей развлекай.

Старшая поглядела на них, улыбнулась и спросила:

– А правду бабы на колодце про вас говаривали, что вы Таиску сватать приехали?

Васька с Павлом расхохотались, переглянулись.

- А может, мы тебя приехали сватать: слух прошёл, что в Мезени девушка Ульяна хороша! - Павел подошёл к сидящей девушке, – и правду - белолица, румяна и стройна!

Ульяна приподняла бровь, нисколько не смущаясь, звонко произнесла:

- Если вы всамоделишный купец - я бы пошла за вас, Павел Александрович!

Вошла Полюшка с самоваром, водрузила его на стол.

– Вы нашу Улю не слушайте: три раза её сватали - она всё в отказ идёт! Мол, женихи неграмотные, а мы - то все и читаем, и пишем: батюшка отдавал грамоте учиться! А ещё она на батюшкиной тальянке играть выучилась, а на балалайке годов с шести тренькает, – гордо произнесла Поля.

Ваське глянулась Олёна. Та вошла, держа, на блюде большой румяный пирог - творожник. Синий сарафан подчёркивал серые глаза и русые с рыжинкой распушенные волосы. поддерживаемые девичьей повязкой. В горницу пришла их матушка, ключиком открыла дверцу шкафа, достала маленький мешочек, из него насыпала в заварник чай, залила кипятком из самовара. Ещё достала большой кусок сахара, ловко нащипала в стеклянную вазочку.

- Ульяша, пошто сиднем сидишь? Достань чашки и блюдечки и вареньице морошковое неси, - мать глянула на младшую,– Олёна, поди косу плети, хватит трясти волосьями!

Девушка фыркнула, вышла из горницы. Забежали мальчишки, запрыгали вокруг стола, заголосили:

– Мамка, а пошто нас чаёк не зовешь пить, вона, гостям подала сахару, а мы што, не любые тебе?

Женщина улыбнулась, подала им по кусочку сахара, сняла полотенечко с плеча, сделала строгое лицо, легонько шлепнула одного, а затем другого сына.

- Брюхо лопнет от чаёв, подите играйте, да не шумите, а то дитя разбудите! Просидели больше часа за чаем. Метель стучалась в окна, завывая в печных трубах, хлопала чем - то во дворе. Ваське стало тревожно, он подумал: « А вдруг Востриков с дочерью и Анфисой замёрзнут?»

Время тянулось медленно, за окном засинели сумерки. Тётка Дуся и две дочки возились около печи, готовили паужину. Вошла Ульяна, держа гармонь на плече, села за стол, пробежалась по кнопкам. Сёстры пришли в горницу, ведя за руку Малашу и братьев. Все расселись. Ульяна кивнула им,

- Ну, запевайте, разгоним тоску!

- Ой, на сердечушке ледок!

Ой, много– много наледи...

Накину гарусный платок,

Пойду из дома на люди...

Павел шепнул Ваське на ухо:

- Ты смотри: сёстры какие голосистые!

Двери в избу распахнулись, девушки перестали петь. Как снежный ком валился хозяин, снял рукавицы, шапку и тулуп. Содрал с бороды снег, сел на лавку, стащил унты, крикнул:

- Мать, давай грей самовар, да подай наливочки согреть нутро, околел напрочь!

Зайдя в горницу, он перекрестился на образа, растирая щеки, заговорил:

– На вечер мороз кусается! Пуржит, белого света не видать!

Не обрадую, уважаемые! Мужики напрочь промёрзли, прошли полпути, дальше сбились с дороги: сугробы - по грудь! И, конечно, пропавших не видно и не слышно. Решил я повернуть людей назад! Не дай Бог, если кто из мужиков затеряется и сгинут! Семьи у всех, детишек полны избы! У меня самого семеро, уж не проживут без меня! Ульша, где матерь? Небось, животинку вышла в хлев проведать? Давайте, девки, несите горячих щец, лампу прижгите!

- Матвей Федотыч, теперь, думаю, нужно ждать, когда непогода закончится? – спросил Павел. - Уж тогда и на поиски идти!

- Что загадывать? Может, и неделю пуржить, а может, враз затихнуть!

- А много людей пропадает у вас в метель?– спросил Васька. – Мы вот тоже с Павлом Александровичем попадали в метель!

Глянув на Ваську и Павла, Матвей усмехнулся, спросил:

– Ну, и как она вас приголубила, небось, на всю жизню запомнили? Люди - то пропадали по неразумению своему! Я тоже как - то зимой поехал в Архангельск с рыбным обозом. Ох ты, екарный бабай, как запуржило: ну, думали, сгинем! Но как - то быстро метель отступила.

Девушки забрали младших, вышли из горницы. Заплакал младенец, Ульяна взяла его на руки, приговаривая:

- Сейчас мамка придёт, Олёшка молочко пососёт, оголодал, сердешный! Да весь обмочился: по саму шею. Малаша, неси сухую рубашонку!

Пришла хозяйка, выжидательно посмотрела на мужа. Тот покачал отрицательно головой. Она всплеснула руками, пошла к иконам, стала креститься, шепча:

- Живый в помощи Вышняго,

в крови Бога Небеснаго водворится.

Речет Господеви: Заступник мой еси...

Закончив читать молитву, подошла к шкафчику, достала графинчик с наливкой, сказала ласково мужу:

- Намерзся, Мотя, так пригуби рюмочку с гостеньками!

Поставила широкие рюмки из толстого стекла на коротеньких ножках. Ульяша принесла чугунок со щами .Олёна расставила на столе чашки, положила ложки. Полюшка подала отцу ковригу ржаного хлеба и нож. Тот встал, нарисовал на ней крест и стал отрезать большие ломти. Хозяйка внесла большую сковороду с запечённой в молоке треской и картошкой, огромную чашку солёных волнушек с крупно покрошенным в них луком. Матвей Федотыч налил в рюмки наливку, сипло пробурчал:

- Ну, спробуйте, жонка сама делает из брусники: вишь, какой ядрёный цвет. Полбочонка насыпали ягод, чуток помяли, а затем водочки али самогону, медочку положили, в тёпло место на две недельки а затем цедим и в подпол.

Павел покрутил рюмку перед лампой, наливка густо перекатывалась по стенкам рюмки, словно масляная. Чуть пригубил, зачмокал, повернулся к хозяйке, сказал ей:

- Ох и хороша! Просто бальзам драгоценный!

Тётка Дуся зарумянилась, махнула рукой.

– Пейте на здоровьечко!

После ужина Матвей Федотыч сказал Ваське и Павлу:

- Вы ложитесь - ко спать, домой вам не дойти! Темнотища, метель вона как бесится, может, к утречку угомонится! Мать, постели нашим гостям в горнице! Вы уж не побрезгуйте: хозяюшка моя всё в чистоте содержит. А там видно будет, что утречко нам поднесёт!

Тётка Дуся разобрала на кроватях горы подушек, забрала лампу, пожелала покойной ночи. Друзья повалились спать, сон не шёл, тихонько стали переговариваться. На другой половине хозяйка начала кормить ужином детей. Вскоре в избе всё затихло, изредка покряхтывал младенец и храпел хозяин. Васька, измученный разными тревожными мыслями, наконец уснул. Проснулся от грохота и ворчания хозяйки.

– Да не греми ты поленьями, Мотя! Небось, разбудил людей! Я еле дверь открыла: занесло вона как! Иди животинку обихаживай, а я печь топить стану: у меня квашня бродит, уж под края поднялось тестушко!

Васька с Павлом соскочили с кроватей, подошли к окну. Ничего не было видно, окна засыпаны снегом. Быстро оделись, вышли в переднюю избу, поздоровались с хозяйкой, обулись, накинули тулупы, выскочили через холодные сени на крыльцо.Снегу навалило местами под крышу избы. Солнечный диск взметнулся над тёмными макушками елей. Васька перекрестился.

– Ну, вот, закончилось светопреставление!

Потоптавшись по заснеженному крыльцу, Павел начал спускаться с него, нащупывая ступеньки. Пошёл по двору, бороздя снег, который был ему почти по грудь, крикнул:

- Василий, тут не пройдёшь, нужна лопата! Холодно мы одеты, не греет одежда праздничная!

Вернулся к крыльцу отряхнулся от снега. Из избы вышел Матвей Федотыч с двумя большими деревянными лопатами.

- Доброго утречка вам! Слава Богу, метель затихла! Вот, теперь надо снежок раскидать!

Васька и Павел забрали у него лопаты и стали чистить двор. Хозяин расхохотался, важно проговорил:

– Во кака честь мне! Купцы у меня в работниках! Сейчас народец зачнёт улицу чистить, и жизня наладится.

Павел и Васька старались вовсю, раскидывая сугробы, дочистили до ворот, выглянули за них.

- Ты поглянь, Павлуш, - обратился к тому Васька, - мужики откапываются! Может, к обеду мы и доберёмся до дома Анфисы Никитичны.

Пришёл Матвей Федотыч, тоже посмотрел вдоль улицы.

- Дочищайте до дороги и айдате чаёвничать: хозяйка уже изготовила и ждёт всех!

– Вась, – опершись на лопату, спросил Павел, – живы наши - то? Вот не чует у меня сердце беды! А ты что молчишь? Ну, брось снег грести!

- У меня тож спокойно на душе! - Васька воткнул лопату в сугроб. - Вдруг они дома чай пьют и похохатывают!

Павел усмехнулся.

– Да, лучше бы чай пили, чем сгинули в непогоду! Ну, пойдём, чаю хочу горячего.

Пошли в избу, там пахло блинами, Ульяна нянчила орущего ребенка, мальчишки - погодки дрались. Девушки накрывали стол в горнице, посередке - две больших стопки блинов. Олёна крутилась перед большим зеркалом в резной оправе, увидев Ваську и Павла, подбоченилась, прошла мимо, спросила:

- Ну, на новом месте невесты снились? Может, наша Улька приснилась вам! Уж скорееча её бы взамуж взяли! Вона, у Полюшки жених есть! А поперёк сестрицы старшей не разрешат наши родители сватать Польку!

Хозяйка принесла плошку с топлёным маслом и чашку с толокном, поставила варенье, мед.

- Садитесь, откушайте блинцов, а мы уж в той половине чаю нахлебаемся всем семейством.

Те поблагодарили хозяйку. Павел спросил её:

- А может, девушки с нами почаёвничают, нам всё веселее?

Олёна, услышав это, первая влетела в горницу, одёрнув пышные рукава рубахи, села рядом с Павлом.

У меня, вот, ещё женишка нет, так я с вами полюбезничаю!

Отец, тешкая ребенка, пригрозил:

Олёна, сигарга! Ну - ко, не болтай почём зря! А то сейчас космы причешу!

Блины были жирные, горячие, чай - с какой - то травкой: терпкий, пахнущий летом. Напившись чая, они снова пошли чистить снег. К полудню мужики почистили дорогу до церквушки и в другую сторону до поворота, из - за которого был виден дом Анфисы. Там тоже народ боролся с сугробами. Друзья запрягли Ночку, долго благодарили Матвея и Дусю за приют, предложили деньги, но хозяева отказались.

- Вы поезжайте, проведайте, что там Степанида: жива? И назад вертайтесь к церкви, я соберу мужиков, будем думать, как и где искать пропавших!

- Хорошо, Матвей Федотыч, мы быстро! заверил того Васька.

Сели в повозку, выехали со двора на дорогу. Павел окинул взглядом улицу.

- Смотри, Вася, какой народ дружный! Вон и лошади с чистилками. Это мы мигом домчим!

Подъехали к распахнутым воротам дома Анфисы. Степанида, увидев их, заголосила:

- Господи, Отец Небеснай, живы! А где же моя разлюбезная Анфисушка, а Таисия?

Стала креститься и причитать как по покойнику.

Васька подошёл к ней, погладил её по спине, стал уговаривать:

– Да что ты, Степанида, запричитала? Укрылись они от метели в скиту у староверов.

- Ой, откуда вы, барин, знаете? Значится, венчания не было? А у меня сколь наготовлено было, всё на лёд выставила! Всю ночь бродила, не спала, во окна смотрела. А там мело, света белого не видно было!

-.Мда...Не случилось им до церкви доехать! – сказал Павел. - Мы следом ехали да провалились в яму! Пока вытащили лошадь и повозку, их след простыл! А сколько здесь улиц? – спросил он Степаниду.

- Туто одна улица большая, да, вот, наша крайняя, и на ту сторону несколько проулков! - Степанида махнула рукой, – вон к церкви дорога. Мы по ту сторону, где скит стоит, по грибы и ягоды бродим. Пошто они туды поехали, Василь Михалыч? Никак в толк не возьму! А чеж они домой не едут?

- Ну, ты видишь: дороги чистят, к вечеру, думаю, приедут! - раздражённо ответил Павел, - мы переоденемся и поедем встречать, а ты давай пеки пироги!

Степанида, сморкаясь в передник, пошла к поленнице с дровами.

Друзья поднялись в дом и, переодевшись в тёплую одежду, вышли за двор, развернули лошадь, поехали к церкви, там уже топились мужики. Рядом с ними был батюшка Мефодий, Васька с Павлом ему поклонились, он их перекрестил.

- Вот, уважаемые, народец ждёт вас, давайте приступать. А то душа не на месте! - батюшка приставил ладонь козырьком ко лбу, – всё видно, как на ладони, только дорога потом по лесу идёт. Ну, с Богом, зачинайте протаптывать дорогу.

Вперёд пустили мезенских лошадок, те, закусив удила, проваливаясь глубоко в снег, стали тащить четыре столбца, соединенных скобами. Следом пошли мужики, подчищая лопатами дорогу и кое - где утаптывая высокие заносы. Васька и Павел, держа за удила Ночку, шли последними. Через два часа вошли в лес, там сугробы были небольшие. Вскоре показался скит, обнесённый высоким частоколом. Рядом с воротами стоял большой почерневший крест. Массивные ворота были распахнуты. Мужики подошли к воротам, не решаясь войти. Павел, разглядывая скит, покачал головой.

- Я думал тут просто избушка, а тут, смотри, Вася, изб штук шесть, вон церквушка, что ли, и дети есть!

Из самой большой избы с высокого крыльца спустились трое мужчин и направились к ним. Впереди шёл сухопарый старик в длинной заношенной шубе, крытой домотканым чёрным сукном. На голове у него была скуфья, волосы были острижены кружком. Он одной рукой опирался на посох, другой оглаживал длинную седую бороду. За несколько шагов до ворот старообрядцы остановились. Тот, что был с посохом, писклявым голосом произнёс:

- С чем пожаловали, миряне?

Матвей Федотыч вышел вперёд, снял треух, поклонился старцу.

- Добра и здоровья вам, Никодим! Туточки мы ищем людей, пропавших в метель. Случаем, вы их не приютили?

У старца забегали глаза, он скривился, посмотрел на тех, кто его сопровождал. Один из них, сгорбившись, куда - то побежал.

- Значится, ищете... Не было у нас чужаков, – махнул посохом, – ноне вона как пуржило ... Помёрзли...

Развернулся и понёс своё сухое тело вглубь скита. К воротом подбежали два молодца, жуя на ходу, стали закрывать тяжёлые ворота. Мужики шумно заговорили. Весёлый толстенький парень сплюнул в снег.

– Думаю, хитрит старец, туто оне!

- А пёс его знает! Это же никодимцы - у них свои законы! Нехорошие слухи ходят об этом ските! Дуром не пойдёшь по их избам шарить, - Матвей поманил мужиков к себе, - надо будет в потёмках наведаться сюды! А топерича пойдём округ леса и выйдем к реке, там есть рыбацкие избушки. Вот если не найдём их тамо, то дело сурьёзное!

Васька, нервничая, поглядел на Павла. Тот пожал плечами, повернулся к мужикам и предложил:

- А может, за полицейским съездить? Что, мол, подозреваем, что удерживают в скиту людей!

- Э, мил человек, – покачал головой Матвей,- когда тут Лаптев Димитрий Кузьмич главным был, он - то сторожил старообрядцев. Оне тут по одной дощечке ходили, на другу не заглядывали. А сейчас в уездном управлении такой исправник подлючий сын сидит - на объезженной кобыле не подъедешь! Ну, айдате, чо сусолить!

Ещё больше двух часов пробирались через наметённые сугробы. Лошади притомились, останавливались, не шли вперёд. Мужики торопили их, чтоб до темноты вернуться. Кто - то крикнул: «Вона гляди, мужики, чуток виднеется край избушки, тока не видно, чтобы топилась печь.» Два молодых парня, увязая в снегу, полезли к строению. Раскидав снег, вошли в избушку, тут же вышли, маша руками, закричали:

- Пусто, нет ни ково! Печь холодна, повертать взад надо!

Друзья совсем упали духом. Тихо переговаривались, обсуждая, что делать, решили всё - же пойти ночью к скиту. Васька покачал головой, сомневаясь, проговорил:

- Ты видел какой частокол: больше двух метров высота ?

- Там ёлки впритык к нему, можно влезть.

– Не думаю, что можно что - то увидеть в темноте!

- Вась, а собак вроде не видно и не слышно было.

- Да если бы точно знать, что собак нет, через частокол можно перелезть, - улыбнулся Васька, толкнул слегка плечом Павла, – не боись, я прям сейчас полез бы в скит.

К ним подошёл Матвей Федотыч.

– Ну что, уважаемые, пригорюнились? Повертаю я народ домой, смеркается уже, успеть бы доехать. Я тут хочу двух мужиков оставить, мы сейчас проедем мимо скита, они там затаятся.

- Вот и я про это Павлу говорил, что надо бы проследить за ними, - взволнованно проговорил Васька.

Мужики, озираясь, прошли мимо скита. Отцепили каток из бревен от лошадей, погрузили на сани, в которые была впряжена Ночка. Снова зашли в лесок. Матвей остановил всех, тихо проговорил:

– Кто тут башковитый? Егор, Прохор, вы тута остаётесь с Василь Михалычем и Павлом Ляксандрычем, зайдите левее, лезайте на деревья и присматривайтесь к скиту. Может, чо пронюхаете! Кобылку я вашу, Василь Михалыч, сведу до церкви. Ну, айдате мужики, уж темно.

Егор скомандовал, махнув рукой в сторону леса.

- А ну - ка, пойдёмте быстрей, а то стемнеет - не зги не будет видно!

Проваливаясь в снегу, тяжело дыша, они дошли до того места, где ели стояли вплотную к частоколу. Прохор стащил с себя тулуп, ловко влез на окряжистое дерево, начал разглядывать скит, шепотом произнёс:

- Сторожа бродят, чёт говорят, не слышно!

Стало темно, огромный диск луны стал выползать из - за леса. Егор тоже решил влезть на ель - ветви её свешивались за частокол - и с неё спуститься во двор скита. Васька с Павлом стали его отговаривать. Но он отмахнулся, скинул полушубок и одним махом лихо влез на дерево. Уцепившись за толстые ветки, ловко спрыгнул с них вниз. Тут же раздался голос во дворе: «Эй, идите на службу, неча туто караулить, ушли все мирские давно. Никто не будет бродить в ночи!»

Мороз крепчал, понемногу стал дуть стылый ветер, луна поднялась высоко.

- Ну, что там, Прохор?– спросил Павел.

– Ничё не видно, темно! Егор, вроде, полез через сугробы. Вона, вроде запели в церквушке!

Прошло долгих томительных полчаса. Прохор шепнул сверху:

- Начисто околел, буду слезать! Куда Егор запропастился? Кабы не словили его! Послышалась возня возле частокола, раздались негромкие удары. Прохор наклонился, прошептал:

- Эх, растуды твоя калина! Не достаёт Егор до ветвей - верёвку надо бы!

Павел ткнул Ваську в живот.

– Развязывай свой кушак, и вон ещё один – Егора, - быстрей вяжи крепче!

Васька, суетясь, связал кушаки, кинул их Прохору, тот не поймал. Кидал ещё несколько раз, наконец, тот ухватил его, присел на дереве, вглядываясь за частокол, опустил конец кушака Егору. Он, чертыхаясь, зацепился за него. Прохор начал его тащить. Егор, упираясь ногами в частокол, влез на ель и спрыгнул вниз. За ним следом свалился кулём Прохор. Они, стуча зубами, одели тулупы. Егор проговорил дрожащим от холода голосом:

– Всё облазил, никого не нашёл, токо в большой избе - старуха, и девка при ней молодая плачет всё время, а та её ругает. Слышно плохо: что - то про замужество бает, что, мол, если пойдёшь по своей воле, то матушку и батюшку спасёшь. Анфису Никитишну нигде не видал, а мужика ейного не знаю в лицо. Там они все на моление, собаки есть, выпускают после службы. Айдате быстрей согреемся!

Полезли через сугробы на дорогу, побежали, чтобы согреться. Бежать по не укатанному снегу было трудно, задыхаясь, остановились. Павел нетерпеливо спросил:

- Ты, Егор, толком расскажи: на Таисию девушка похожа?

- Вот этого я знать не могу: я её никогда не видел! Когда сквозонул в сени, спрятался за большой ларь. Прислушался, вроде, нет никого. Шмыганул в избу, а там - за печной кут, осмотрелся, слышу: бубонит кто - то. Решил: была не была... Подошёл, крадучись, к дверям горницы, смотрю в щель, там девка плачет, а рядом старуха хлопает её по спине, и уговаривает замуж пойти. Коса, вроде, тёмная, чёт не помню одёжу на ней!

Васька раздражённо пробубнил:

- Неужели не помнишь: ну, красное платье, али зелёное, или, например, голубое?

- О, вспомнил: юбка такая: широкая, как небо голубое!

Павел хлопнул руками в рукавицах.

– Точно, голубое! Помнишь, Василий, утром, перед венчанием матушки, Таисия суетилась, выбирала, какое платье надеть: то ли розовое, то ли голубое? Вот пойдём мы завтра к староверам, учиним скандал, что, мол, знаем: наши люди у вас!

А если это не Таисия? И наших там нет? - Васька ухмыльнулся, – тогда скандал будет! Хотя, сам подумай, Павел: куда делась лошадь с санями и людьми? Это ж не иголка в стоге сена! Если они замёрзли во время метели, то мы бы их нашли! Тут открытого места совсем немного: вон - лесок, там - река!

- Да, это не глухая тайга, а город, – добавил Егор, – вот на зимней дороге иногда люди замерзают в метель!

За разговорами они незаметно подошли к церквушки, зашли внутрь, сняли малахаи, перекрестились. Заканчивалась вечерняя служба, на колокольне забрякал колокол, народ пошёл к выходу. К ним подошёл батюшка.

– Айдате в трапезную, там ужна готова, и чаёк испьём! Матвеюшка, Проша, Егор, пойдёмте с нами!

Спустились вниз, там жарко топилась печь, пахло подгоревшим молоком. Егор рассказал батюшке, как побывал в скиту, облазил все закоулки, в избы позаглядывал, даже бани проверил. Только девушку видел со старухой, остальные на моление были.

Батюшка Мефодий покачал головой.

– Я думаю, если они у старообрядцев, то уж, наверное, где - то взаперти: может, в подполье или в схороне каком - нибудь!

Две старухи поставили на стол чугунок с кащей, блюдо с толстыми блинами, политые мёдом, в плошке горку варёных яиц. Васька и Павел с удовольствием наелись молочной каши, напились чая с блинами. Батюшка Мефодий в конце ужина прочитал коротенькую молитву. Пригладил бороду, оглядел всех и произнес:

- Смекаю я: пропавшие наши в скиту! Никодим раньше частенько имел неприятности с властями. Как - то увёл к себе в скит двоих ребятишек - родители померли - вот он и представился дальней роднёй. Пока суть да дело, а оне уж у него. А туточки дядька их объявился, спрашивает: а где племяши, хочу в свою семью забрать. Ну, вот когда всё раскрылось, полиция нагрянула в скит! Пришлось Никодиму в арестантской посидеть не один месяц.

- Рыло у него в пушку, – добавил Матвей Федотыч.

- Тутось был я в Богоявленском соборе, с отцом Димитрием частенько встречаемся, - продолжил батюшка. - Так он мне сказывал, что недавно окрестил сынка исправника Мичкина. Богато пожертвовал тот от радости великой: три дочки у него, и вот, наконец, жонка его мальчонкой разродилась! Так я поеду к отцу Димитрию, чтобы он попросил помощи у исправника. А вы все подите по домам, я после заутренней службы и отправлюсь!

Васька и Павел поблагодарили батюшку за ужин, оделись, пошли из трапезной, прошли через храм, вышли на улицу. Ночка задергалась, переступая ногами, они сели в повозку, поехали к дому Анфисы.

Степанида бродила возле ворот, кинулась к ним, хмуро сказала:

- Уж слухи пошли... Народ баит, что наши - то у староверов, не выпускает их этот христопродавец!

Она стала снова лить слёзы и приговаривать:

– А ежели оне помёрзли, лежат где - нить под снегом?

Павел устало отмахнулся от Степаниды.

- Да не голоси прежде времени, ведь не нашли мы их ни мертвых, ни живых! Устали мы!

Распрягли Ночку, поставили в конюшню, Васька притащил лошади тёплой воды, наложили сена и овса. Пошли в дом.

Степанида уже поставила ужин: горячие щи, студень куриный, рыбное заливное, шаньги и настойку из сосновых зелёных шишек.

- Вот паужна вам, и выпейте шошновочки, от простуды хороша, и сон будет крепкий!

- Мы уже ужинали у батюшки, а вот по рюмочке выпьем, ну, и чаю ещё можно! -

Павел налил три рюмки.– Степанида, садись с нами на ужин и выпей чуток!

Та обтёрла румяное лицо передником, охая, присела за стол.

- Ды я - то уже шанег с маслицем горячим наволошилась!.. Чёт опять торкат в окно , нешто вьюжить будет?!

Васька рассмеялся.

– Ну, вот накликай ещё метель, давайте выпьем по рюмочке! Завтра батюшка Мефодий обещался помочь! Нужно полицию направлять в скит, чтобы обыск сделать! А после будем думать, где наших искать!

- Только где их искать? – добавил Павел.- Мы этих мест не знаем!

Степанида выпила настойку, заохала:

– Ух, сколь крепка! Я сама бродила за шишками!

А ты сама здешняя? – спросил её Павел.

- Здешня, здешня из городу Мезени я, Павел Ляксандрыч! Из мещан мы, с родителями проживала, однова я у них дочка была. Батюшка имел мастерскую, изготовлял ремни, упряжь празнишную для лошадок. У матушки в нашем доме швейная была, шила так любенько, купчихи к ней в очередь стояли с заказами. Пожар случился, вот туто улка была вдоль лесочка, а по лету как загорелось, ды ночью. Вся улица сразу огнём занялась. Верховой пожар скоро бегит, крыша тесовая, много ли ей надо! Я - то выскочила в одной рубахе, да скорей побежала к хлеву, двери распахнула, да давай выгонять корову с телёнком, коника. А уж крыша наша так и пыхает, мать кричит, что мол, дочка, спасай чужое добро! Ну в узлы вяжут и мне в окно с папашей бросают, я ношу подалее. Ветер как наподдал, изба как пыхонула, что сразу вся огнём окуталась. Я сунулась к окну, кричу: матушка, батюшка, оставьте добро, сами спасайтесь! Тишина, только пламя гудит в избе...

Туто было изб две дюжины - вот сколько погорельцев враз стало! Меня сразу к себе забрала Анфисушка, я ведь её дальняя родня. Когда Анфиса дочку родила, я стала крестной матерью Таисии.

- А ты Степанида замужем была? – спросил её Васька.

– Нет, мил человек, не довелось! Был жених у меня, мне на ту пору минуло шешнадцать годков, а Савелию - двадцать один. Сосватали меня за него, а туточки призвали его на царскую службу. Вот он там и сгинул! Прислали его родителям бумагу,что сын ваш Савелий от тифа помер. Так я и осталась вековухой! Ну, подите спать, у меня ныне нету сна!

Павел с Васькой пошли в комнаты, ещё немного поговорили о том, что им делать, если не найдут Петра Кирьновича.

- Думаю, Василий, нужно будет возвращаться в Петербург!

- А товар куда денем? Может, всё же попробуем торговое дело наладить?

- Вася, не загадывай, моли Бога, чтобы все были живы! Давай спать, меня ноги не держат!

Спали долго, проснулись от того, что кто - то сильно долбился в ворота. В комнату Васьки ворвался Матвей Федотыч.

- Вы уж не обессудьте, Василь Михалыч, давайте быстрёхонько одевайтесь! Там к скиту полицейские поскакали! Давайте сбирайтесь, у меня уже и мерин с санями возле ворот!

Соскочив с постели, Васька оделся, кинулся в комнату Павла.

- Давай, друг мой, вставай, Матвей там ждёт нас, говорит, что полиция направилась в скит.

Степанида разохалась, как угорелая носилась по дому.

Васька расхохотался над ней.

- Самовар зачем носишь из горницы в кухню? Поставь уж куда - нибудь!

Та поставила его на стол с грохотом. Села на стул, стала обмахиваться передником.

- Ох, ошалела я! Ни чё не понимаю: Матвей Федотыч тут начал баить про полицию, я спужалась начисто! Господи, Отец Небесной, – повернулась на иконы, закрестилась.

Павел уже одетый зашёл в горницу.

- Пойдём, Василий! Не до чаёв нам, Степанида!

Вышли за ворота.

Матвей нетерпеливо перебирал вожжи.

- Ну, давайте, уважаемые, прыгайте в сани! Я прямо диву даюсь: небось наш исправник на должность повыше метит!

Конь лихо протащил их по уже укатанной улице, быстро домчались до скита. Там народ толпится, полиция на лошадях гарцуют возле ворот.

Один из них периодически стучит дубинкой по столбам и кричит:

- Ваше благородие даёт вам пять минут: если не распахнёте ворота, стрелять зачнём вас, еритиков!

Один из полицейских влез с коня на частокол, повернувшись, проговорил:

- Ваше благородие, во дворе нет никого, в молельной избе, навроде, голоса!

Исправник, вертясь в седле, взмахнул нагайкой.

- Околоточный Репнин, а ну, давай сюда!

Тот направил лошадь к исправнику.

– Слушаюсь, Ваше благородие!

– Я вот что думаю: надо срочно людей перекинуть за частокол, пусть открывают ворота! Кабы эти стервецы не подожги молельный дом со всем народом!

Павел подошёл к исправнику.

– Ваше благородие, наши мужики перелезали через частокол в скит!

- Давай сюда их, пусть перелезут и откроют ворота полиции!

Махнув Егору и Прохору, Васька крикнул им:

- Давайте залезайте к старообрядцам!

Те быстро поскидали тулупы, полезли вдоль частокола по сугробам к ёлкам. Помогая друг другу, взобрались на дерево, спрыгнули с него во двор. Через несколько минут застучали задвижки, ворота распахнулись. Полицейские, хлестнув коней, с гиканьем рванули к молельной избе, спрыгнув на ходу, бросились к дверям, стали стучать в них. Неожиданно они распахнулись, навстречу полицейским вышел молодой мужчина, который держал за руки двух малолетних детей. Рядом с ним шла его испуганная жена. Повернувшись к народу, который толпился в глубине избы, он произнёс:

- Выходите, неразумные, погубить вас хотел Никодим! Предать вас огню очищающему от скверны! А сам - то убёг!

Полиция вошла в молельный дом, затушила свечи, плошки с огнем, стала выгонять на улицу мужиков и баб, которые завывали и крестились двоеперстием. К крыльцу прискакал исправник, закричал:

- Что, еритики, самосожжение хотели сотворить! Детей даже малых не пожалели! А где ваш Никодимушка, агнец в образе дьявола? Ну, я его сыщу, отправлю на каторгу! А ну, выходи!

Народ не шевельнулся, только ниже склонил головы, на руках у молодухи истошно завопил младенец. Ругаясь, исправник достал из кобуры револьвер и дважды выстрелил в воздух. Народ завопил и стал выскакивать на улицу. Когда все выбежали, полицейские начали обыскивать молельную. Васька с Павлом и Егором побежали в большую избу - в ней никого не было! Выбежали во двор, к молельне, из неё полиция выводила Вострикова и Анфису со связанными руками. Васька и Павел кинулись им навстречу, стали развязывать на их руках верёвки. Пётр Кирьянович был бледен, из его разбитой скулы сочилась кровь, заплывший глаз был налит синевой. У Анфисы Никитичны была поцарапана щека, и одета она была вместо собольего полушубка в рваный старый зипун. Она сразу закричала:

– Таисия, где моя Таисия? Вася , Павел, ищите её!

Исправник спрыгнул с коня, подошёл к Вострикову, козырнул ему, стал что - то расспрашивать его. Васька позвал Егора и Прохора:

- Пойдёмте, мужики, девушку нужно найти!

К ним подошёл молодой мужчина, который первым вышел из молельной избы.

- Айдате со мной, я укажу, где девицу вашу спрятали! Я думаю, она в подполе у Мартынихи, та, язва, хотела племяша Никодимова оженить на ней!

- Как тебя зовут, давно ты тут? – спросил его Павел.

- Прозывают меня Стёпой, жонка моя чумовая сманила меня в этот скит. Будем, грит, жить как в раю! Кто - то наплел ей про старообрядцев: что, мол, больно хорошо бабы у них проживают! Ходят весь день нарядны, тока орех щелкают да детей нянькают! Ну вот, пожил я три месяца в этом раю. Избу продали, коника продали, надел свой отдали сюды, всё прибрал старец Никодим. А моя жонка ничё не слышит и не видит! Пока не поняла, к чему старец клонит: ну, кабы, огнём надо очиститься, и все сразу в рай попадём.Я ей шепчу: дура, сгорим с детками!.. Вон изба этой ведьмы!

Зашли в избу, там топилась печь, на лавке стояла квашня с тестом.

Мужик пальцем показал на закуток за печкой, шепнул:

- Там она, токо - тихо, эта лешачиха может увечье сделать девахе!

Васька осторожно отдёрнул занавеску, присел над крышкой погреба, затем приложил ухо. И резко открыв крышку, кубарем свалился в темноту, вопя при этом:

- Где эта шельма старая?

Кто - то вскрикнул. А кто-то другой дребезжащим голосом закричал:

- Не подходь, а то я девке чрево нарушу!

Внутрь подполья свесил голову Павел со свечой в руке, спокойно произнёс:

- Ты, бабка, не шути так! Вон, Никодима полиция арестовала! Ты тоже захотела на каторгу на пару с ним?

Старуха взвыла, бросила нож, села на землю, стала что - то бормотать.

Васька поднял нож, обнял трясущуюся Таисию, подвёл её к лестничке.

- Павел, прими её!

Тот, наклонившись низко, подхватил девушку, помог ей вылезти наверх.

Мужик засмеялся:

– Я же вам баял, что она у Мартынихи!

Таисия прислонилась к груди Павла и стала рыдать.

Васька прикрикнул на старуху:

– А ну давай ползи наверх из подполья!

Девушка, увидев бабку, подбежала к ней, вцепилась в рукав полушубка.

– А ну снимай шубку матушкину, карга старая!

- Гляди, Павел: Таисия - просто Аника - воин! Сейчас те, бабка, влетит от девушки! - весело воскликнул Васька и расхохотался вместе с Павлом.

. Мужик толкнул старуху к выходу,.

– Давай иди, там тя ждут!

Мартыниха, завывая, сдернула с гвоздя тулупчик, напялила его на себя, вышла в сени. Все пошли следом, ведя старуху к полицейским. Анфиса Никитична увидела дочь, кинулась её обнимать, обе начали рыдать. Старуху и ещё нескольких человек, на которых указал Востриков, повели к саням, связав им руки за спиной. Пётр Кирьянович обнял Ваську и Павла, растрогано проговорил:

- Благодарю от всего сердца вас, я чувствовал: вы нас искать будете! Я уж теперь ваш должник на веки вечные! И безо всякого величания зовите меня Петром!

- Эт тебе за что в глаз засветили, Пётр? – спросил Васька.

Тот махнул рукой:

- Давай, Василий, заберём коня и повозку - конюшня у них под крышей большой избы - идёмте со мной. Уж дома за самоваром всё расскажу!

Старообрядцы продолжали стоять кучкой возле молельной избы, некоторые бабы плакали, к ним подошёл полицейский, замахал руками, приговаривая:

- Ну, что не расходитесь? Идите по домам: не будет тут скита вашего! Живите как добрые миряне, подите к батюшке Мефодию, вон он в воротах стоит. Он вас направит на путь праведный! А кто сызнова зачнёт тут воду мутить, того сразу на каторгу отправим! А избу молельную приказано заколотить, а если нарушите закон, выселят вас всех с этого места. Будете по белу свету мыкаться! Ну, всем понятно? А ну разойдись!

Мужики и бабы с детьми, опустив головы, стали расходиться.

Павел с Васькой распахнули ворота конюшни, втроём вошли внутрь. В стойле стояли несколько лошадей.

Востриков прошёлся вдоль них, окликнул:

- Гнедко, ты где? – в дальнем тёмном углу увидел коня, подошёл к нему, обнял его за шею. - Ах ты, милый мой! Скучал, небось, по своей хозяйке? Ну, айда искать наш возок, домой поедём!

Под навесом нашли возок, укрытый рогожей, запрягли в него Гнедко.

Подбежал полицейский, потирая замерзший нос.

- Ну, нашли лошадку? Вас, господин Востриков, просят исправник подойти к ним!

- Давай, Василий, сажайте с Павлом Анфису и Таисию и выезжайте за ворота. Я сбегаю к исправнику, узнаю зачем зовёт!

Подъехав к Анфисе и Таисии, Васька весело крикнул:

- Прошу, дамы, карета подана!

Павел усадил их в возок

Таисия с розовыми от мороза щеками болтала, не умолкая:

– Матушка! Мне так страшно было! Боязно: а вдруг вас убивать станут! Я уж чуть не согласилась на замужество с этим слюнявым Архипом. А старуха меня всё щипала и по голове колотила кулаком, приговаривала: выходи замуж - себя спасёшь от бесчинства и родителей от смерти лютой!

Мать обняла дочку, прижала к себе.

– Ну всё, хватит пилить опилки: все живы - здоровы! Разве Вася и Павел бросили бы нас? Они искали бы! Вон глянь: сколько полиции!

– Матушка, а старца арестовали?

Васька повернулся, с сожалением сказал:

- Убёг, а может, спрятался! Но слышал - сейчас полицейские обыск будут делать, так как обошли частокол вокруг - нет следов! Значит, он в скиту отсиживается!

Подошёл Востриков, сел в возок.

– Ну, Василий, едем из этого проклятого места!

Гнедко резво выскочил из скита, народ уже весь разошёлся и разьехался. Домчались быстро, у распахнутых ворот топталась Степанида. Увидев подъезжающих, завыла в голос, встала на колени, стала креститься, приговаривая:

- Услыхал Боженька мою молитву просительную! Живы, мои милушки! Уж я ночами не спала и глазонек не сомкнула!

Анфиса с Таисией сошли из повозки, обняли Степаниду.

- Ну что ты, моя любезная крёстная, – сказала Таисия, - давай вставай, воешь как белуга - живы мы и здоровы!

– Ох, светы мои! А чёж личико твоё, Анфисушка, разодрано, кто это тебе увечье нанёс?

– Да какое это увечье? Так, просто царапина! ответила та. - Иди скорееча стол накрывай, мы голодные, и самовар первым делом!

Степанида заковыляла в дом.

Пётр Кирьянович попросил Ваську и Павла поставить Гнедко в конюшню и сыпануть ему овса.

– Вы долго не возитесь: хочу с вами водочки по рюмочке выпить!

Управившись с конём, Васька и Павел пошли в дом, умывшись, вошли в горницу. Все уже переоделись и сидели за накрытым столом.

Востриков подскочил, взял графин с водкой, наполнил рюмки, торопливо произнес:

- Выпьем за наше удачное освобождение! - опрокинул в себя содержимое рюмки, начал торопливо есть, жуя, пробурчал, - вы уж не обессудьте: голоден аки волк! Маковой росинки не было с того дня, когда закрыли в молельном доме! Анфисушке тоже корочки даже сухой не дали!

Таисия произнесла:

– А меня старуха кормила и даже чай мне наливала!

- Вот, братья мои, - спустя некоторое время снова заговорил Пётр Кирьянович, - до сих пор не могу в толк взять, как я свернул не в ту сторону. Словно бесы мною управляли! А уж когда опомнился... Анфиса мне кричит: ты, мол, куда поехал, церковь - то в другой стороне! Я глядь – поглядь - ничего не видно! Словно стена перед нами белая, вас тоже не вижу. Вспомнил я: если объехать вокруг леска и чуток по берегу реки, снова можно к церкви подъехать.

Степанида, слушая его, громко шмыгала носом, охала и прихлопывала себя по груди.

- Думаю я, - продолжал Востриков, - была не была: направил я коника вокруг лесочка, и как раз напротив скита уж метель в оборот нас взяла. Гнедко ржёт, не идёт никуда: снегу ему по брюхо! Подволок он возок к воротам скита, упёрся в них мордой и стоит на месте. Ну что тут делать? Решили мы просить старообрядцев, чтобы у них укрыться от метели. Стали стучать в ворота, долго долбили. Открыли нам, я стал просить нас приютить. Один из мужиков ушёл, потом вернулся со старцем. Тот позвал меня в сторожку возле ворот.

– Он мне сразу не понравился, взгляд злой, – добавила Анфиса

- Да уж, скверный старик, он долго расспрашивал: кто мы , да что мы, и куда в непогоду поехали. Меня его расспросы разозлили, я ему резко отвечаю: вы тут со мной беседы ведёте, а мои стынут на улице! Тот криво усмехнулся и приказал мужикам заводить лошадь. А нас позвал в избу, предложил чая, бабка там, тоже смурная, принесла блинов. Ну, мы не голодные были - выпили горяченького чайку. Вот и стал он со мной странные разговоры вести: много ли у меня, у купца, прибытку, и какое у меня дело. Торговля или чем другим занимаюсь. Про веру мою стал меня пытать и давай православие наше поносить. Тут я не выдержал да так начал с ним спорить, что обозвал его старым болваном! Старца тоже накрыло, он встал и посохом на меня давай замахиваться!

Васька стукнул по столу ладонью.

– А с виду прям немощный! Ты бы вырвал посох да по башке ему!

- Где там...Он крикнул мужиков, те тут же влетели, он им говорит: а ну научите уму – разуму этого православного - поможет ли ему его вера? Кинулись на меня его прислужники, я им навалял, и мне досталось! Потащили они меня раздетого на улицу, через двор - в молельную избу, и там в чуланчике со всяким старьем связали руки и закрыли.

Павел вздохнул, покачал головой.

- Беззаконие творят старообрядцы, хотя под их обличьем неизвестно кто скрывается!

Анфиса встала из - за стола, подошла к Вострикову, положила свою руку на его плечо, наклонилась, заглядывая ему в лицо, проговорила:

- Когда Петрушу. уташили эти злодеи, старец позвал старуху, и приказал ей следить за мной и Таисией: мол,бабу можешь извести, если больно шуметь будет, а девку не тронь! Старуха кинулась ко мне, я, не долго думая, схватила со стола чашку, из которой чай пила, и этой карге прямо в башку попала. Тася испугалась, стала кричать, эта ведьма тоже орёт, что, кабы, я её убила! Вот тогда прибежали мужики и потащили меня из избы. А старуха вслед им кричит: шубу сымите с этой бабы! Стащили они с меня шубейку и шаль заодно, вывели на улицу. А там ветер со снегом так с ног и сбивает! Пока они меня дотащили до молельной, в снегу напрочь меня изваляли. Да пинали всё под бока!

- А зачем тебя исправник звал? – спросил Павел Петра Кирьяновича.

– Исправник - то?.. Нужно в полицию завтра явиться, там будут бумаги составлять на старуху и мужиков, которые меня закрыли в чулане. Вот ещё бы старца нашли! Давайте лучше чай пить, самовар уж остывает!

Анфиса стала разливать чай, подавая всем.

Востриков взял чашку с чаем, отпил, сказал, улыбаясь:

- Вкусен чаёк, так уж хотелось нам горяченького там испить!

Взглянув на Анфису, Васька спросил:

- А венчание будет, или нет желания пока?

Та улыбнулась, посмотрела на Петра Кирьяновича.

– А чего ему не быть? Вот через день - другой и обвенчаемся!

Востриков ребром ладони ударил по столу.

– В гости позовём всю улицу, гулять будем!

В пятницу состоялось венчание Анфисы Никитичны и Петра Кирьяновича, церковь была заполнена народом. Отец Мефодий в конце обряда сказал напутственное слово молодым. Востриков и Анфиса вышли на крыльцо под переливы свадебного перезвона. Поклонились народу, поблагодарили за их поиски и спасение и пригласили всех на свою свадьбу.

Два дня в доме рвали меха у тальянок гармонисты. Пять кухарок без отдыха готовили праздничные угощения. Катали гостей на тройках, гривы у лошадей были украшены красными лентами, они ярко полыхали на морозном воздухе. Утром третьего дня во дворе поставили бочонок с водкой и небольшим угощением. Востриков сам лично наливал лафитник и подносил тому, кто пришёл поправить здоровье после сильного перепития. К полудню, когда бочонок опустел, он проговорил:

- Гости дорогие, пора и честь знать! Хватит гулять, надо и поработать: завтра пушная ярмарка начинается! – потом обратился к Ваське и Павлу, - отобедаем, поедем к Богоявленскому собору. Там уже балаганы поставили, договориться нужно со становым, чтобы место дал мне в серёдке. Лучше бы взять лавку в каменном ряду. Ну, что загадывать, айдате обедать!

Анфиса с Таисией хлопотали вокруг стола.

Степанида с румяным лицом в новом бумазейном платье, подпоясанная шуршащим сероватым передником, принесла горячий румяный рыбник.

– Угощайтесь, с утречка раннего рыбки мужики принесли - миногу. Сейчас рубят проруби, а её там прорва!

За обедом обсуждали, какой товар первым выставлять на ярмарку. Да на какую пушнину менять: то ли песца брать, то ли дешевого беличьего меха. Неизвестно, каких шкурок навезут в этом году самоеды. После обеда поехали на ярмарочную площадь, там народ уже суетится. Пётр Кирьянович ушёл искать станового. Купцы завозили на санях товар, кое - где еще стучали топоры и молотки: достраивались ряды и балаганы. Чуть поодаль собора самоеды уже наставили больше трёх десятков чумов, костры дымятся, дети играют. Оленьи упряжки с лёгкими нартами, вокруг чумов носились оленегонные лайки, охотничьи собаки, самоедские белоснежные кобели для ездовых упряжек. Васька с Павлом залюбовались собаками. Вскоре подошёл Востриков.