Kitabı oxu: «Дневники: 1915–1919»

Предисловие переводчика

3 января 1897 года Вирджиния Стивен, которой тогда было почти пятнадцать лет, начала вести дневник; 1 января 1898 года она написала «Конец», завершив «томик довольно насыщенной жизни (первый год, прожитый мною по-настоящему)». Дневник она вела ежедневно вплоть до октября, пропустив лишь один день – тот, что последовал за смертью ее недавно вышедшей замуж единоутробной сестры в июле. После этого несчастья записи становились все короче, и 14 сентября Вирджиния замечает, что ее бедный дневник едва дышит, но тут же пишет: «Неважно, мы все равно дотянем до конца года, а потом уже бросим записи в угол – в пыль, грязь, к моли и прочим кишащим, ползающим, пожирающим и разрушающим тварям».

В 1898–1915 гг. Вирджиния в разное время вела по меньшей мере пять тетрадей, похожих на дневники, но состоявших главным образом из литературных упражнений и эссе, навеянных наблюдениями за событиями, людьми и местами; лишь в первые месяцы 1905 года она снова ненадолго перешла к ежедневным записям. 1 января 1915 года, уже выйдя замуж за Леонарда Вулфа и живя в Ричмонде, она вновь решила день за днем записывать события своей жизни и свои размышления. Через шесть недель дневник оборвался из-за нервного срыва, более страшного и затяжного, чем прежние. Однако к 1916 году Вирджиния снова вела сравнительно нормальную жизнь в Ричмонде и в Эшем-хаусе – своем доме в Восточном Сассексе. Именно в Эшеме в августе 1917 года она вновь начала вести дневник, кратко отмечая события и погоду каждого дня и свои наблюдения за природой. Вернувшись в Хогарт-хаус в октябре того же года, Вирджиния перешла к куда более подробным записям и в той или иной форме продолжала вести их до самой смерти в 1941 году.

Именно эти дневники – тридцать отдельных тетрадей, которые Вирджиния вела с 1915 по 1941 год, – мы намерены впервые полностью опубликовать по-русски в пяти томах; перед вами первый из них. В настоящее время оригиналы этих дневников, как и всех более ранних дневников и журналов эссе, кроме одного, принадлежат Коллекции английской и американской литературы Генри и Альберта Бергов Нью-Йоркской публичной библиотеки. Во многом это заслуга предприимчивых и проницательных чикагских торговцев литературными рукописями – мисс Хэмилл и мисс Баркер. В 1956 году Леонард Вулф, уже опубликовавший избранные отрывки под названием «Дневник писательницы», предоставил им опцион на оригиналы рукописей при условии, что они обеспечат их приобретение крупным университетом или публичной коллекцией и что сами рукописи останутся у Леонарда до конца его жизни. После переговоров куратор Коллекции Бергов Д.Д. Гордан обязался приобрести дневники за $20 000, а Леонард Вулф счел Коллекцию подходящим хранилищем для большей части литературного наследия своей жены. Так благодаря посредничеству мисс Хэмилл и мисс Баркер Коллекция Бергов получила уникальный архив Вирджинии.

За дневники Леонарду заплатили в 1958 году. Он прожил до 1969 года; лишь год спустя сделка завершилась, а рукописи поступили в Коллекцию Бергов.

Серия дневников за 1915–1941 гг., в итоге оказавшаяся в Нью-Йорке, насчитывала 27 томов: за 1918 год было две тетради, за 1916-й – ни одной. Еще три тетради, включенные в настоящее издание, хранились отдельно от основной серии: третий том 1918 года, содержащий первые впечатления Вулф о Т.С. Элиоте, нашли после смерти Леонарда, и его душеприказчик предложил тетрадь Коллекции Бергов; два других – отличавшийся по характеру Эшемский дневник и дневник, который велся в течение трех недель сентября 1919 года после переезда Вулфов в Монкс-хаус, – были отнесены к ранним дневникам и журналам эссе, а не к основной серии, и поступили в Коллекцию Бергов гораздо раньше.

Полный перечень рукописных томов приведен в Приложении 1.

В Приложении 2 дан список основных произведений Вирджинии Вулф.

Алфавитный указатель имен в конце книги поможет читателям ориентироваться в тексте.

Аббревиатуры и сокращения

В. или ВВ – Вирджиния Вулф:

ВВ-МБ – «Моменты бытия»

ВВ-П-I – «Письма: 1888–1912»

ВВ-П-II – «Письма: 1912–1922»

КБ-I – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том I:

Вирджиния Стивен, 1882–1912»

КМ – Кэтрин Мэнсфилд/Марри

Л. или ЛВ – Леонард Вулф:

ЛВ-I – «Посев. Автобиография: 1880–1904»

ЛВ-III – «Новое начало. Автобиография: 1911–1918»

ЛВ-IV – «Вниз по склону. Автобиография: 1919–1939»

ЛПТ – Литературное приложение к «Times»

ЧП – член (депутат) парламента

1915

Эта часть дневника Вулф – своего рода прелюдия к основной части. После почти шести недель добросовестных записей дневник обрывается. Почему она начала вести его, мы не знаем; зато знаем, почему перестала: в середине февраля она погрузилась в безумие. Это была вторая фаза самого затяжного в ее жизни нервного срыва – период агрессии и буйства, совсем не похожий на предшествовавшую ему во второй половине 1913 года меланхолическую манию с тягой к самоубийству. Так эта прелюдия описывает конец светлого промежутка между двумя страшными приступами безумия.

Первый роман Вулф “По морю прочь” был принят к печати в апреле 1913 года, но его публикацию отложили до марта 1915-го. В дневнике Вирджиния упоминает роман лишь однажды, однако было бы опрометчиво заключить, что он не занимал ее мыслей: сознание того, что книга вот-вот выйдет в свет, вполне могло стать причиной нового приступа безумия.

Это Дневник I (см. Приложение 1); дата каждой записи проставлена на маленьком овальном, ромбовидном или круглом ярлычке, приклеенном к верхнему краю страницы; первые 11 дат напечатаны на машинке.

1 января, пятница.

Пожалуй, этот дневник следует начать с событий последнего дня старого года: за завтраком я получила письмо от миссис Халлетт. Она сообщила, что ей пришлось немедленно уволить Лили¹ за дурное поведение. Мы, естественно, решили, что речь идет о проступке вполне определенного рода, совершенном, рискнула предположить я, с женатым садовником. Весь день из-за этих догадок нам обоим было не по себе. А сегодня утром я получила письмо от самой Лили. Она преспокойно пишет, что ушла, потому что миссис Халлетт ее «оскорбляла»: получив выходной на день и ночь, Лили вернулась в 8:30 утра – мол, «недостаточно рано». Где же правда? Думаю, вот где: миссис Х. – старая злобная женщина, до мелочей требовательная к слугам и даже, как мы знали, деспотичная, а Лили и впрямь не сделала ничего дурного. Но я написала, прося подробностей: другой даме срочно нужна рекомендация. Затем пришлось написать миссис Уотерлоу² о навязанной нам плате за чистку дымохода – писать такие письма легко сильным натурам и трудно слабым. Потом под дождем и по холоду мы потащились в Кооператив³ протестовать против того, как они ведут счета. Управляющий – скучающий, вялый молодой человек; он скорее твердил одно и то же, чем защищался. На полпути домой мы услышали: «Британский военный корабль… Британский военный корабль» – и узнали, что «Formidable»⁴ потоплен в Ла-Манше. Прошлой ночью нам не давали спать новогодние колокола. Сперва я решила, что звонят в честь победы.

2 января, суббота.

Если бы можно было выбрать совершенно типичный день нашей жизни, я выбрала бы этот. Мы завтракаем; я беседую с миссис Ле Грис⁵. Она жалуется на огромные аппетиты бельгийцев и на их пристрастие к пище, жаренной на сливочном масле. «От них никогда ничего не получишь», – заметила она. Граф, обедавший с ними на Рождество, после свинины и индейки потребовал еще и третье мясное блюдо. Поэтому миссис Ле Г. надеется, что война скоро кончится. Если они так едят в изгнании, как же они тогда едят дома, недоумевает она. После этого мы с Л.⁶ усаживаемся за свою писанину. Он заканчивает рецензию на «Народные сказки»⁷, а я пишу около четырех страниц истории бедной Эффи⁸; мы обедаем, читаем газеты и соглашаемся, что новостей нет. Наверху я двадцать минут читаю «Гая Мэннеринга»⁹, потом мы берем на прогулку Макса [пса]. На полпути к мосту река отрезала нам дорогу; вода прибывала на глазах, чуть отступая и снова поднимаясь, словно пульсировала. И правда: не прошло и пяти минут, как дорогу, по которой мы только что пришли, пересек ручей глубиной в несколько дюймов¹⁰. Одна из странностей пригородов: самые мерзкие краснокирпичные домишки непременно сданы, и ни одного открытого окна – все занавешены. Должно быть, люди гордятся своими занавесками и отчаянно соперничают с соседями. В одном доме висели занавески из желтого шелка в полоску, с кружевной вставкой. Внутри, наверное, полумрак, а комнаты, полагаю, пропитаны тяжелым запахом мяса и людей. По-моему, занавешенные окна – признак респектабельности; по крайней мере Софи¹¹ всегда на этом настаивала. Потом я отправилась за покупками. Субботний вечер – главное время для покупок; иные прилавки осаждают женщины в три ряда. Я всегда выбираю пустые лавки, где, скорее всего, платишь на полпенни за фунт [≈ 453 г] больше. Потом мы пили чай с медом и сливками; теперь Л. печатает на машинке свою статью; будем весь вечер читать и ляжем спать.

3 января, воскресенье.

До чего же странно, что старые традиции, которые, казалось бы, давно похоронены, вдруг снова заявляют о себе. На Гайд-парк-гейт¹² мы по воскресеньям отводили утро чистке серебряного столика. Здесь я, оказывается, оставляю воскресное утро для всякой мелкой работы: сегодня печатала на машинке, убирала комнату, сводила счета, на этой неделе очень запутанные. У меня три мешочка с медяками, и каждый из них что-нибудь да должен другому. Днем мы пошли на концерт в Квинс-холл¹³. Мои уши уже несколько недель не слышали музыки, а теперь мне кажется, что патриотизм – низменное чувство. Вот что я имею в виду (пишу в спешке, ожидая Флору¹⁴ к ужину): исполняли государственный гимн и один церковный, а я почувствовала лишь полное отсутствие чувств и у себя, и у всех остальных. Если бы британцы открыто говорили об уборных и совокуплении, тогда чувства, общие всем, могли бы их тронуть. Но сейчас призыв к ощущению единства безнадежно запутывается в разделяющих нас шинелях и шубах. Я начинаю ненавидеть себе подобных – главным образом потому, что разглядываю их лица в метро. Честное слово, на сырую красную говядину и серебристых селедок смотреть и то приятнее. Впрочем, на вокзале Чаринг-Кросс мне пришлось простоять сорок минут, поэтому домой я вернулась поздно и разминулась с Дунканом¹⁵, который к нам заходил. К тому же теперь Лондон в воскресный вечер, когда все электрические шары наполовину закрашены голубой краской, – самое унылое место из всех. Длинные улицы цвета грязи; дневного света ровно столько, а электрического так мало, что видно голое небо, невыразимо холодное и плоское*.

*В сегодняшнем номере «Times»¹⁶ опубликована статья «Звезды Лондона»: «Они могут дать нам полезный импульс к неослабной сосредоточенности на непреходящих вопросах, истинный символ которых – звезды, а не блеск Лондона». Да будет так. (5 января)

4 января, понедельник.

Мне не нравится еврейский голос; мне не нравится еврейский смех, но в остальном, по выражению Саксона¹⁷, в пользу Флоры Вулф все же можно кое-что сказать. Она умеет печатать на машинке, стенографировать, петь, играть в шахматы, писать рассказы, которые иногда принимают к печати, и зарабатывает тридцать шиллингов в неделю, служа секретарем главы Шотландской церкви в Лондоне. Занимаясь всем этим, она до глубокой старости останется живой и деятельной, словно человек, жонглирующий пятью бильярдными шарами.

Сегодня утром внешний мир с шумом ворвался к нам. 1) я получила письмо от миссис Халлетт; 2) письмо от Лили; 3) Л. получил документ от Сидни Уотерлоу¹⁸. По словам миссис Халлетт, Лили прятала солдата в буфетной, а кроме того, встречалась с солдатами у ворот; из-за этого о доме пошла дурная слава в деревне, да и сама миссис Халлетт испугалась, поскольку «в доме только дамы». Лили призналась, что к ней приходил брат, но добавила, что миссис Х. не только стара, но и очень больна. Что до письма Сидни, оно мне так осточертело, что описывать его нет сил. Дом был грязен; четыре человека драили его две недели и сумели лишь привести в сносный вид, и так далее, и тому подобное – все это они стерпели бы молча, если бы не моя записка. Вот я и написала ему, и написала Лили и, потратив некоторое время на благородное изложение добродетельных чувств, теперь ясно вижу, насколько сухо и официально все это звучит. Лили я сказала, что, прежде чем получить от меня новую рекомендацию, она должна пообещать вести себя лучше: я уверена, что бедной миссис Халлетт и ее дрожащей старой сестре слышались солдатские голоса всякий раз, когда ветер шевелил лавровые кусты. После обеда пришел Филипп¹⁹ – его отпустили на четыре дня. Военная служба ему осточертела; он рассказывал нам истории о военной глупости, в которые невозможно поверить. На днях какого-то человека признали виновным в дезертирстве и приговорили, а потом обнаружили, что такого человека вообще не существует. Полковник говорит: «Мне нравятся хорошо одетые молодые люди, джентльмены», и избавляется от новобранцев, которые до этого уровня не дотягивают. К тому же кавалерия на фронте больше не требуется, так что они, вероятно, навеки останутся в Колчестере [Эссекс]. Снова темный, дождливый день. Над головой пролетел аэроплан.

5 января, вторник.

Сегодня утром я получила письмо от Нессы²⁰: она называет миссис Уотерлоу немецкой hausfrau [нем. домохозяйка] и советует нам не платить ни пенни. «Чистота – фетиш, которому не следует поклоняться», – пишет она. Уж мы-то обе ему не поклоняемся; полагаю, миссис У. носилась с тряпкой и водила пальцем под кроватями. Представляю, какой список открытий она выложила Сидни, пока тот сидел с сигаретой, погрузившись в свою философию, и как кляла эту ужасную неряху Вирджинию Вулф. В то же время у прислуги считается делом чести застать дом, куда она поступает, грязным, а оставить его сверкающим чистотой. Но довольно об Уотерлоу и их ведрах с помоями. Мы, как обычно, работали; как обычно, шел дождь. После обеда мы прогулялись по Олд-Дир-парку²¹ и по полосе соломы поняли, до какой высоты доходила вода; увидели огромное дерево, рухнувшее поперек бечевника²² и раздавившее ограду. Вчера у Теддингтона были замечены три тела, стремительно несшихся вниз по течению. Неужели погода толкает людей на самоубийство? В «Times» появилась странная статья о железнодорожной катастрофе²³: там говорится, что война научила нас должному чувству меры в том, что касается человеческой жизни. Я всегда считала, что мы ценим ее до нелепости высоко, но не думала, что «Times» это подтвердит. Л. уехал в Хампстед читать первую из своих лекций для Женской гильдии²⁴. Он как будто совсем не нервничал; сейчас он как раз выступает. Мы считаем, что старый мистер Дэвис²⁵ умирает, но мне почему-то представляется, что он будет сопротивляться еще долгие годы, хотя сам хочет умереть, а пока он жив, Маргарет²⁶ почти не может работать. Я купила рыбу и мясо на Хай-стрит – дело унизительное, но довольно забавное. Не люблю смотреть, как женщины ходят по магазинам. Они относятся к этому слишком серьезно. Потом я получила читательский билет в библиотеке и увидела потрепанных клерков и портних, листавших иллюстрированные журналы, – словно изрядно потрепанные пчелы на таких же потрепанных цветах. По крайней мере, им тепло и сухо: сегодня опять идет дождь. Бельгийцы внизу играют в карты с друзьями и болтают-болтают-болтают, пока их страну уничтожают. В конце концов, больше им делать нечего…

6 января, среда.

Опять Уотерлоу; опять Лили. На сей раз миссис У. пишет Леонарду о духовке и под конец ужасно огорчается при мысли, что мы сердимся, ведь Эшем-хаус им так нравится. Забавно, что обе дамы в этой переписке пишут обоим джентльменам, а не друг другу, инстинктивно, полагаю, чувствуя, что иначе это дело приобрело бы куда более ядовитый характер. Письмо Лили продолжает историю спрятанного солдата. В нем она так живо встает передо мной со своими очаровательными, глупыми, щенячьими глазами, неспособная обидеть муху или помыслить что-нибудь непристойное и все же навеки обреченная «страдать за грехи более сильных натур». На этот раз она оказалась во власти горничной, которая пригласила солдат, а у самой Лили не хватило духу ни нагрубить им, когда они пришли, ни «донести на другую служанку». «Я скорее сделаю что угодно, только не это» – думаю, примерно так у нее и появился ребенок. Как бы то ни было, я снова «замолвила словечко» за нее, а она пообещала больше не знаться с солдатами. Л. уехал в десять утра в Хампстед читать вторую лекцию. Первая, как я и думала, имела огромный успех. По его мнению, женщины гораздо умнее мужчин, а кое в чем даже чересчур умны и именно поэтому склонны упускать самую суть. Сегодня днем ему предстоит еще одна лекция, так что он останется в Хампстеде, пообедает с Лилиан и, возможно, увидится с Джанет. Только очень скромный человек мог бы так, как он, держаться и с работницами, и с Лилиан²⁷, Джанет²⁸ и Маргарет. Клайв²⁹, да и любой другой умный молодой человек, стал бы важничать и, сколько бы ими ни восхищался, делал бы вид, что ничуть не восхищается.

Все утро я писала с бесконечным удовольствием – странно, ведь я все время знаю, что быть довольной написанным нет никаких причин и через шесть недель или даже через шесть дней я возненавижу текст. Затем я поехала в Лондон и зашла в Грэйс-инн³⁰ узнать насчет комнат. Одни как раз пустовали; я тут же вообразила все их прелести и с трепетом вошла внутрь. Для одного они подошли бы идеально, для двоих совсем не годились: две прекрасные комнаты с видом на сад – и, пожалуй, все. Сзади грохочет Грэйс-инн-роуд. Потом я посмотрела квартиру на Бедфорд-роу, сулившую блаженство, но агенты по недвижимости сказали, что им велено сдавать ее исключительно с мебелью. И теперь, конечно, я убеждена, что равной ей квартиры во всем Лондоне нет! Я могла бы часами бродить по сумрачным улицам Холборна и Блумсбери. Сколько всего видишь и угадываешь – весь этот шум, буйство, деловитая суета… Переполненные улицы – единственное место, где я делаю то, что применительно к другому человеку можно было бы назвать мышлением. Теперь мне предстоит решить, поехать ли снова в Лондон, на вечер на Гордон-сквер³¹, где будут играть Араньи³². С одной стороны, мне не хочется ни переодеваться, ни ехать; с другой – знаю: едва увижу полоску света в прихожей и услышу гул голосов, как опьянею и решу, что в жизни ничто не сравнится с вечеринкой. Увижу красивых людей и почувствую себя на самом высоком гребне самой большой волны – в эпицентре событий, в гуще всего. С третьей и последней стороны, здешние вечера у камина – читаешь Мишле³³ и «Идиота»³⁴, куришь и беседуешь с Л. в том, что у нас считается халатом и тапочками, – тоже райское блаженство. А поскольку он не станет уговаривать меня ехать, я прекрасно знаю, что не поеду. И еще тщеславие: мне совершенно не в чем пойти на этот вечер.

7 января, четверг.

Нет, на вечеринку на Гордон-сквер мы не пошли. Леонард вернулся слишком поздно, шел дождь; да нам, в сущности, и не хотелось. Лекции имели огромный успех. Одна старушка сказала Леонарду, что отныне они будут считать его своим личным другом до конца жизни; другая – что он единственный джентльмен, говоривший с работницами так, чтобы те понимали. Целый час он объяснял им закон о переводных векселях³⁵ и тому подобное, а затем отвечал на вопросы, опять-таки поразительно разумные. Сегодня после обеда я отправилась сперва в Воспитательный дом³⁶, чтобы узнать, не сдадут ли нам дом на Брансвик-сквер или хотя бы его половину; потом в «Omega»³⁷ – купить Джанет шаль, а затем к самой Джанет на чай. В Воспитательном доме дверь мне открыл мистер Чабб. Он сидел за письменным столом в очень теплой, уютной комнате с видом на сад, а служащий чертил планы домов за высокой конторкой. Мистер Чабб начинает толстеть. Он узнал меня и сразу же сделался чрезвычайно учтив. Дом на Брансвик-сквер уже практически сдан отставному чиновнику цейлонской гражданской службы по фамилии Спенс³⁸; впрочем, тот, возможно, согласится сдать два верхних этажа, что нас вполне устроило бы. Меня, разумеется, обуяла страсть заполучить дом на Брансвик-сквер. Мистер Чабб, у которого бездна свободного времени и который любит поговорить, обсудил все возможности. Сам он фресками Адриана³⁹ не восхищается, но говорит, что большинству людей они нравятся. Цейлонский джентльмен предложил закрыть их занавесом, видимо считая, будто они слишком хороши, чтобы их уничтожить, хотя смотреть на них неприятно. Он, похоже, довольно сварливый холостяк; некогда возглавлял сумасшедший дом в Коломбо. Тут вошел секретарь; услышав мое имя, он тоже сделался чрезвычайно учтив.

– Миссис Вулф, безусловно, имеет веские основания претендовать на этот дом, – сказал он. – И лично я думаю, что со Спенсом не все в порядке.

– А я думаю, что все в порядке, – твердо ответил мистер Чабб. – Я навел о нем справки по Медицинскому справочнику; кроме того, на вид он вполне нормален.

– На вид он, конечно, вполне нормален, – согласился секретарь, – но не знаю… Впрочем, было бы нечестно отказать ему в одиннадцатый час.

– Можно сказать, в двенадцатый, – заметил мистер Чабб.

Наконец я ушла, пожав всем руки и упросив сделать все возможное и дать нам знать. Они посоветовали мне осмотреть дом на Мекленбург-сквер, что я и сделала. Дом огромен: просторный холл, широкая лестница; наверху мы могли бы снять квартиру – единственный недостаток в том, что сзади проходит Грэйс-инн-роуд. Когда я вышла, шел дождь. Но я все же дошла пешком до «Omega» и купила то, за чем пришла, у глупой молодой женщины в постимпрессионистской тунике. Я отправилась в Хампстед, застала там какую-то пожилую даму, пошла на станцию, чтобы не пить чай с Эмфи⁴⁰, а затем меня пустили наверх к Джанет. Она лежит в постели и проведет в ней еще несколько недель. Нервы у нее совершенно расстроены. Она не может читать, вообще ничего не может делать. Я догадываюсь, каково ей и как часто она, должно быть, чувствует себя несчастной – особенно теперь, когда стареет, а Эмфи, должно быть, утомляет ее бесконечными повторами и восторженной неопределенностью. И потом – этот жалкий остаток жизни… И все же Джанет приучена держаться мужественно, а от природы так бескорыстна, что ей по-настоящему интересны другие люди. Мы говорили о Леонарде, Лили, жизни в Лондоне и стихах Харди⁴¹, которые она не может перечитывать: слишком мрачные и неприглядные, да и темы недостаточно интересные. Я с ней не согласна. Становилось поздно; она предложила мне остаться ужинать, а затем пойти с Л. на диспут о мире в Женской гильдии. Я не могла заставить себя остаться на ужин и потому ретировалась в публичную библиотеку. По дороге попала под один из сильнейших ливней, под какие мне случалось попадать. Это больше напоминало душ, чем дождь. Пока я поднималась в библиотеку, промокшие туфли так скрипели, что мне стало стыдно. Потом я поужинала в столовой для извозчиков – единственном месте, где можно было поесть, и весьма недурном. Грубовато, но чисто и чинно. В восемь вечера я встретила Л. на Чёрч-роу, 28. Комнаты там старые, с белыми панелями; одна была полна работниц. Какое утешение – после новых ужасающих писем о родах⁴² – видеть, как эти женщины хохочут, словно школьницы. Выступал мистер Гобсон⁴³ – и выступал очень хорошо. Женщины, как обычно, производили сильное впечатление – кажется, они всё чувствуют и остро сознают ответственность. Пришло еще одно письмо от миссис Уотерлоу.

8 января, пятница.

Сидни Уотерлоу пришел сегодня к нам обедать, «дабы убедиться», как он выразился, «что мы не поссорились из-за этой злосчастной истории». Первые полтора часа мы почти ни о чем другом не говорили. Он рассказал нам, что из-за моего первого письма не спал всю ночь, хотя миссис Уотерлоу, несмотря на беременность, спала крепко. Насколько мы поняли, миссис У. все делает сгоряча; когда же Сидни наконец заставил себя задуматься, он ужаснулся, поняв, что с этической точки зрения их поведение небезупречно. Он долго размышлял, посвятил ответу целое утро и посоветовался с несколькими друзьями, которые, как оказалось, согласны с ним в том, что чистку дымоходов обычно оплачивает домовладелец. «Но в таком случае нам следовало спросить вашего разрешения – в этом я вам совершенно уступаю, вот только…» и т.д. и т.п. – все в той основательной и простодушной манере, которая ему свойственна. Его толстое розовое тело всегда кажется мне бескостным и безволосым, как у гигантского ребенка; и ум под стать. И все же он обаятелен. Они с Л. пошли прогуляться. Я заглянула в агентство «Chancellors»⁴⁴ узнать, нет ли новостей о Хогарте. Сначала служащий ответил: «Нет». Но стоило мне сказать, что мы, возможно, снимем дом в Лондоне, как он тут же признался, что дважды виделся с миссис Уонтнер, нынешней квартиранткой, и что дом ей не нравится. Не выдумал ли он это? А если нет, то, быть может, есть веская причина, почему ей не нравится дом? Похоже, нам придется выбирать между Брансвик-сквер и Хогартом, если только мы не лишимся обоих. Сидни вернулся пить чай и рассказал, что к ним заезжала Алиса⁴⁵ и ему сразу стало жаль, что он ее потерял, «как жалеют о потере очень хорошей трости. Она была такая красивая и счастливая, с большим толстым ребенком. Дом был полон нашей мебели – для меня словно дом смерти». Но когда я предположила, что нынешней миссис У. было неловко, он изумился. «Она не такая, – сказал он. – Она совершенно здравомыслящая…» И все же, подумала я, если бы она увидела, как Сидни зарится на эту трость… Сидни ответил, что Мардж, как он ее называет, значит для него бесконечно больше, чем эта трость, и потому ничего подобного она чувствовать не могла. Он уехал в Эшем. Они хотят продлить аренду еще на полгода. У него нет никакой работы, но Эшем-хаус так восхитителен, что Сидни совершенно счастлив ничего не делать.

9 января, суббота.

Сегодня в два часа ночи несколько пришвартованных на реке барж унесло от причала. Одна врезалась в Ричмондский мост и выбила из арки изрядный кусок кладки; остальные затонули или поплыли вниз по течению. Я пишу об этом не потому, что мы что-то видели или слышали, а потому, что сегодня после обеда, когда шли в Кингстон, заметили поврежденный мост. Внутри камень желтее, чем снаружи, поэтому повреждение особенно заметно. Мы отлично прогулялись. Лиловатые поля за Кингстоном почему-то напомнили мне Сарагосу [Испания]. Есть что-то иностранное в городе, который возвышается на фоне заката и к которому через поле ведет натоптанная тропинка. Интересно, почему инстинктивно чувствуешь, будто делаешь Кингстону ужасно нелепый комплимент, говоря, что он похож на иностранный город. На бечевнике нам пришлось разминуться с длинной вереницей имбецилов⁴⁶. Первым шел очень высокий молодой человек, ровно настолько странный, чтобы взглянуть на него второй раз, но не более; второй шаркал и смотрел в сторону; и тут стало ясно, что каждый в этой длинной веренице – жалкое, беспомощное, шаркающее, слабоумное существо, то без лба, то без подбородка, с имбецильной ухмылкой или диким, подозрительным взглядом. Это было совершенно ужасно. Их, конечно, следовало бы убивать. В Кингстоне мы обнаружили такой же рынок, как в Мальборо. Мы купили ананас за девять пенсов. Продавец сказал, что все ананасы у него уже поспели, а поскольку во вторник он ждет новый груз, приходится продавать их в убыток. Мы выпили скверного чая в очень претенциозном заведении. Обратно ехали поездом вместе с рабочим и двумя мальчиками. Рабочий стал рассказывать нам о скандалах вокруг мясных контрактов «Lyons»⁴⁷ и сообщил, что прикомандирован к авиационному подразделению в Хаунслоу⁴⁸. Он был очень умен: ему бы быть членом парламента или хотя бы журналистом. Вижу, в «Times» цитируют слова Уилла Вогана⁴⁹ о том, что учителя, мол, пренебрегают грамматикой современных языков и слишком много рассуждают о стиле и литературе, между тем ничто так не закаляет характер и ум, как грамматика. Как это на него похоже!

10 января, воскресенье.

Сегодня утром я сидела за печатной машинкой, когда в дверь постучали и появился человек, которого сперва я приняла за Адриана. Оказалось, однако, что это Уолтер Лэмб⁵⁰ – прямо от короля⁵¹. Всякий раз, повидав короля, он приходит рассказать нам об этом. Он настоял, чтобы мы пошли с ним прогуляться в Ричмонд-парке. О чем мы говорили? О короле забыли, и Уолтер пересказал нам длинную, невыразимо унылую историю, услышанную от профессора Хаусмана⁵², о неумелости французских солдат. Все, что говорит Уолтер, звучит плоско и серо; один его голос затушил бы самую пламенную поэзию в мире. Впрочем, с такими стихами он дел не имеет. Теперь его жизнь проходит среди респектабельных, богатых, слегка светских людей, которых он отчасти презирает, отчего в рассказах Уолтера всегда сквозит снисхождение. Единственная страсть в его жизни – архитектура XVIII века. Все утро он заставлял нас любоваться то лепниной, то оконной рамой, то «веерной фрамугой». По-видимому, Уолтер «осматривает» каждый сдающийся дом и замечает внутреннюю отделку. Он знает, кто теперь живет в больших домах и кто жил в них прежде. Уолтер словно создан для Кью⁵³, Королевской Академии⁵⁴ и королевской семьи. И только уходя, он наконец разразился рассказом о последнем королевском визите: король, который теперь обращается с ним как с другом (или, вернее, по словам Леонарда, как со старшим лакеем), внезапно перестал любоваться картинами и спросил принцессу Викторию⁵⁵, кто делает ей вставные зубы. «Мои, – воскликнул Георг, – все время падают в тарелку; того и гляди провалятся мне в глотку. Мой дантист – мошенник. Я его сменю». Виктория подергала передние зубы и сказала, что крепче не бывает – они совершенно белые и служат исправно. Тогда король снова занялся картинами. Своей манерой говорить король напоминает мне Георга III из дневников Фанни Берни⁵⁶, так что хоть за это Уолтер заслуживает благодарности. Он отказался отобедать у нас, сказав, что всю неделю ел одних фазанов, а ревень ему запрещен из-за повышенной кислотности. После обеда без конца льет дождь, и теперь Марджори Стрэйчи⁵⁷, которая собиралась у нас ужинать, не придет из-за простуды. Вчера вечером мистер Чабб сообщил мне, что старик Спенс не сдаст ни одной комнаты дома на Брансвик-сквер.

11 января, понедельник.

Утром Леонард был в ванной, а я лежала в постели, раздумывая, протянуть ли руку за «Роб Роем»⁵⁸, когда в соседней комнате поднялся шум, а потом кто-то бросился вниз по лестнице, крича странным, неестественным голосом: «Пожар! Пожар!» Поскольку было очевидно, что сколько-нибудь серьезного пожара в доме нет, я, прежде чем выглянуть в окно, надела непромокаемый плащ и тапочки. Затем почувствовала запах горелой бумаги. Вышла в коридор и увидела дым, валивший из распахнутой двери соседней комнаты. Было ясно, что выбраться мы успеем, поэтому я удалилась, но тут услышала, как Лиззи⁵⁹ вернулась с квартирантом и начала: «Я только подложила немного бумаги, чтобы огонь разгорелся…» – и догадалась, что произошло. «Еще 10 минут – и комната запылала бы», – сказал квартирант. Л. вернулся; мы выглянули из нашего окна и увидели, как на лужайке полыхает большая японская ширма. Позже я узнала: загорелась бумага; загорелась драпировка на каминной полке; загорелась ширма; загорелась деревянная обшивка. Стены каждой комнаты обшиты сухим старым деревом, а поверх кое-как наклеены обои, так что, думаю, минут через десять кувшинами воды с огнем было бы уже не справиться. Квартирант перепугался за свои бесценные ковры «стоимостью в сотни и сотни», по словам миссис Ле Грис. Удивительно, что при Лиззи до сих пор все обходилось. Вчера она разбила две славные фарфоровые вещицы.

После обеда мы поехали в Лондон: Л. – к редактору⁶⁰ «New Statesman»⁶¹ насчет статьи о дипломатии⁶², я – осмотреть квартиру на Мекленбург-сквер. Мы неожиданно встретились на этой самой площади. Однако, когда добрались до дома, жилец отказался нас впустить. Пришлось обратиться к хозяйке, которая живет через несколько домов. Нас провели в прекрасную комнату, ужасно изуродованную бархатными портьерами, гигантскими пурпурными подушками и кучей позолоченных и лимонно-желтых вещиц. Сама хозяйка сидела в инвалидном кресле, напоминающем детский стульчик с перекладиной поперек. Волосы – парик цвета льна – были плотно приглажены по обе стороны головы; выглядела она как самая обыкновенная толстая, напудренная и нарумяненная тетка из Блумсбери. Нам обоим от этого всегда становится физически не по себе. Впрочем, она оказалась весьма здравомыслящей, деловой женщиной, полагаю, владеющей несколькими домами и, уверена, успешно управляющей ими. Вместо того дома она заставила нас осмотреть свой. Водила нас маленькая, высохшая, очень любезная старушка, которая изуродовала свою часть дома почти до неузнаваемости. Особенно гостиная, куда она вложила все свое мастерство, заставляла глаза лезть на лоб от бесчисленных, разномастных, безобразных безделушек. Больше всего меня поразили две группы флажков, расставленные на столах. Думаю, там были флаги всех народов и фотографии всех королевских семейств. Словно смотришь в калейдоскоп на бесчисленные цветные точки, хотя снимки были черно-белыми. Потом я пошла в «Days»⁶³, а Л. – в Лондонскую библиотеку. Ему нужно к полудню среды написать статью о дипломатах в 1200 слов. Во всяком случае, тема замечательная.

12 января, вторник.

Сегодня день начался не с пожара. Однако Леонарду пришлось отчитать миссис Ле Грис за прегрешения Лиззи. Бедной женщине оставалось только согласиться. Лиззи знает, что уходит, и потому ей уже все равно, сколько тарелок она разобьет, – скорей бы уже ушла. Миссис Ле Г. никак не может найти служанку; правда, платит она всего £16 в год.

Я заметила, что Сесил⁶⁴ пришел к обеду в штатском. На самом деле им с Филиппом армия совершенно опостылела, и надежды попасть на фронт они не видят. И все же Сесил подумывает стать кадровым военным: такая жизнь лучше, чем жизнь барристера⁶⁵, а может, они с Филиппом уедут в колонии. Странно мне, до чего в семье Вулфов все вольны делать, что заблагорассудится. В моей семье из-за малейшей перемены в чьей-нибудь жизни начинались бесконечные обсуждения и пересуды; Вулфам же, кажется, почти безразлично, станут ли они фермерами, сбегут ли с чужой женой или женятся на дочери польского еврея-портного. Я помню, как тщательно тетушка Мэри⁶⁶ скрывала, что девушка Герви⁶⁷ была кем-то вроде лавочницы, и как неутомимо хлопотала, пока помолвка не расстроилась. Возможно, у Вулфов нет семейной традиции. Во всяком случае, это дает ощущение свободы. Больше сказать нечего. После обеда Л. и Сесил пошли пешком в Кингстон; я слонялась по лавкам, покупая понемногу мяса и овощей, и взяла несколько книг в библиотеке. Думаю, она окажется нам полезнее Лондонской: здесь никто, кроме нас, серьезных книг не читает. Л. пишет статью о дипломатии, а мне пора за машинку. На удивление, весь день стояла прекрасная погода.

13 января, среда.

Сегодня утром я вызвала небольшой спор (с Л.), попытавшись приготовить себе завтрак в постели. Однако, думаю, разумность этой затеи в конце концов возьмет верх, если только я придумаю, куда девать яичную скорлупу. Потом Л. отправился со своей статьей в редакцию «New Statesman». Я пообедала дома и поехала в «Days» за новыми книгами. В четыре часа дня «Days» – прибежище модных дам, желающих, чтобы им сказали, что читать. Более презренных созданий я в жизни не видела. Они являются закутанными в меха, точно тюлени, надушенными, точно циветты⁶⁸, снисходят до того, чтобы поворошить несколько романов на прилавке, а затем томно требуют: «Нет ли чего-нибудь занимательного?» Служащие «Days» – самые смиренные и раболепные из мужчин. Они водят за собой этих престарелых графинь и бойких юных миллионерш, неизменно почтительны и не скупятся обращаться к ним «миледи». Лондонский Вест-Энд внушает мне отвращение; я заглядываю в автомобили и вижу внутри тучных вельмож – точно драгоценные камни в атласных футлярах. Вторая половина дня нынче какая-то длинная и скучная, будто на дворе не зима и уж точно не весна. Я вернулась к чаю. Пришел Л. – он побывал на Гордон-сквер, видел Мейнарда⁶⁹ (тот говорит, что немецкая экономика рушится) и Саксона, который оправляется после гриппа. У Леонарда болела голова, поэтому вместо кооперативного собрания мы остаемся дома.

14 января, четверг.

Сегодня утром нас разбудил (похоже, это скоро станет привычной формулой вроде сказочного «жили-были») глухой, пульсирующий грохот, будто на крыше пытался завестись моторный омнибус⁷⁰. Но опыт уже подсказывал, что Лиззи всего-навсего развела на кухне сильный огонь, хотя воды в трубах не было. Когда Л. открыл кран, оттуда повалил пар – точь-в-точь дракон из «Зигфрида»⁷¹ в Ковент-Гарден; затем поплыли кусочки трубы, а вода была ржаво-красной. Никому, однако, и в голову не пришло, что котел мог просто-напросто лопнуть. Все утро мы писали. Кстати, я получила весточку от Адриана⁷²: он снял комнаты в Кембридже, не имея ни единой простыни. Стоило Уотерлоу замолчать, как я принялась звонить и писать насчет простыней. После обеда мы отправились в Кингстон за очаровательными чашками – там их можно купить по пенни за штуку. Если Лиззи не уйдет и будет и дальше вести себя так, словно каждый день для нее последний, придется дать ей что-нибудь дешевое, на чем она сможет срывать ярость. Домой мы ехали на втором этаже автобуса, сочиняя фразы в манере и тоне Уолтера Лэмба. Леонард собирается в Лондон, чтобы послушать, как рассуждают фабианцы⁷³, а я, пожалуй, позволю себе сходить в кинодворец⁷⁴ – но зачем? Я, конечно, выйду оттуда, твердя себе: «Ничто больше не заставит меня пойти в кинодворец». Еще я получила письмо от Энни⁷⁵, которая явно собирается стать нашей постоянной кухаркой по той очевидной, как мне кажется, причине, что более простой работы, чем у нас, не сыскать во всей Англии. Уотерлоу говорят, что ее молодой человек перебрался в Уиллсден, если только там его не сменил другой. Статья Л. о дипломатии выйдет в субботу. Отослав статью, он, разумеется, был уверен, что ее отвергнут (записываю это на будущее, чтобы припомнить ему).

15 января, пятница.

Я все же пошла в кинодворец, а Л. – к своим фабианцам; в итоге он решил, что кино принесло бы его уму, духу и телу больше пользы, чем Веббы⁷⁶ и врачи, рассуждавшие о врачебной этике. Две или три кинокартины были великолепны: баржа с древесиной, плывущая мимо Багдада; восточный дворец, кишащий обезьянами и собаками-париями; затонувшая яхта. Но драма, как всегда, была ужасно скучной. Хотелось бы любить то, что любят все. Зал был битком набит: взрывы хохота, аплодисменты и т.д.

Сегодня утром пришло письмо от Эмфи Кейс: она просит меня разузнать о заведении в Льюисе [Восточный Сассекс], где рожала Лили, потому что знает молодую женщину, которая тоже хочет родить. Интересно, откуда Эмфи узнает о подобных вещах. У Джанет все по-прежнему.

Днем мы ходили в Хогарт, чтобы выяснить, действительно ли шум школьников – серьезный недостаток. По-видимому, слышен он только в Саффилде⁷⁷. Ну что ж… Интересно, как мы поступим. Я бы дорого дала за возможность перелистнуть страниц тридцать и прочесть, что с нами будет. Мы зашли в парк и увидели солдат Территориальной армии⁷⁸, которые хлестали и пришпоривали ломовых лошадей, а еще видели огромное поваленное дерево. Сегодня ужинаем рано и идем в мюзик-холл⁷⁹ – неслыханное транжирство, а ведь было время, когда я ходила в оперу, по вечерам на концерты и прочее не реже трех раз в неделю. Уверена, когда все кончится, мы оба подумаем: «Право, лучше бы спокойно почитали». Л. продолжает читать дипломатов, а я читаю о 1860-х – о Кемблах⁸⁰, Теннисоне⁸¹ и т.д., – чтобы уловить дух эпохи для «Третьего поколения»⁸². Люди тогда были необычайно увлечены наукой: вечно откапывали вымерших чудовищ, смотрели на звезды и пытались обрести Религию. Сейчас мне кажется, что человеческий род вообще лишен характера: ни к чему не стремится, ни во что не верит и воюет лишь из унылого чувства долга. Сегодня я начала лечить мозоль. Она уже неделю как требует этого.

16 января, суббота.

Думаю, вчерашний вечер в мюзик-холле того стоил, несмотря на все недостатки программы. В мюзик-холлах мне нравятся «номера»: комические певцы; мужчины, поющие как примадонны; жонглеры. Одноактные пьесы я не люблю. Мне нужен целый акт, чтобы проникнуться, поэтому одноактные представления – почти всегда сплошная скука. Я была разочарована, ведь мне пришлось смотреть три такие пьесы: сперва «День» Барри⁸³ – сущий вздор о германском императоре; затем пьесу⁸⁴ о женщине, которая говорит «пират», имея в виду «попугай»; и, наконец, «Доктора Джонсона»⁸⁵. Сперва он исторгает из носа хлеб с маслом, а под конец становится по-отечески чувствительным и нежным, как женщина – на сцене его, конечно, и не могли изобразить иначе. Впрочем, там был мужчина, который пел как примадонна, и патриотическое ревю⁸⁶; больше всего публика хлопала Грею⁸⁷. Мы ушли как раз тогда, когда посреди сцены взмыла восточная ваза⁸⁸, окрашенная в серый и фиолетовый. Так я и не увидела военной кинохроники, а удалилась смирно, как ягненок.

Все утро мы писали. Кстати, статья Л. в «New Statesman» читается очень хорошо. Адриан попросил прислать столовое серебро, стеклянную посуду и кухонную утварь. Кажется, они обустроили дом, не обзаведясь ни единой вещью. Он писал мне при свете свечи, воткнутой в блюдце. Л. отправился в Лондонскую библиотеку, а я повела Макса гулять вдоль реки, но нам изрядно мешали украденная им кость, мои спадающие чулки и собачья драка, в которой ему порвали ухо, так что кровь хлестала просто ужасно. Я подумала, как же я счастлива без всяких волнений, которые когда-то казались мне самим счастьем. Мы некоторое время спорили с Л. об этом, а еще о никчемности всех человеческих трудов, если они не служат тому, чтобы поддерживать счастье тех, кто трудится. Теперь то, что я пишу, радует меня лишь потому, что я люблю писать и, положа руку на сердце, плевать хотела на чужие слова. В какие только пучины ужаса ни приходится нырять за этими жемчужинами… И все же они того стоят.

17 января, воскресенье.

Утро ничем не примечательно. После обеда пришел Герберт⁸⁹ и увел Л. на прогулку. Я отправилась на концерт в Квинс-холл и осталась послушать три прекрасные мелодии⁹⁰, а вернувшись, застала Герберта, который просидел у нас до самого ужина. К ужину пришла Марджори Стрэйчи; сразу было заметно, что она как-то изменилась – к лучшему, подумала я, – хотя и заметно похудела. Она жаловалась на бессонницу и – в типичной для Стрэйчи манере – на то, что «совсем разбита», а жизнь «слишком ужасна». Но говорила она о самых обычных вещах, пока после ужина не стала с явным упорством возвращаться к теме замужества. (Надо сказать, что ни с того ни с сего она объявила нам: «У меня есть друг, который считает меня довольно красивой и очень глупой», – и я, заподозрив неладное, ответила: «Ох, он, похоже, из рабочего класса, и тебе нельзя за него выходить».) И вот она все настойчивее расспрашивала нас о семейной жизни, о том, стоит ли ей выходить замуж, и говорила, как ей хочется замуж; порой я думала, что это просто обычные разговоры незамужних, порой подозревала, что за ними кроется нечто большее. Наконец кто-то из нас (возможно, я) спросил:

– Так кем же ты хочешь быть, Марджори?

– Замужней женщиной, – трагически ответила она.

– Но есть ли тот, за кого тебе хочется выйти?

– Да!

– А он хочет на тебе жениться?

– Да!!

– Кто он?

Она закрыла лицо руками, а потом воскликнула: «Женатый мужчина! Джоз Веджвуд⁹¹!» Мы оба безмолвно ахнули. А потом час или два не говорили ни о чем другом. Более странной истории я в жизни не слышала. Вот примерно как все произошло. Прошлым летом Джоз ушел от жены или она от него – кто кого бросил, неясно. С тех пор он жил один в Лондоне и горько жаловался Филиппу Морреллу⁹² и другим на свое одиночество. Филипп посоветовал проститутку. Тогда Оттолин⁹³ добыла ему Марджори. Они пригласили ее на ужин, после которого Оттолин танцевала за складными дверьми, оставив Марджори и Джоза на грандиозный тет-а-тет. Хотя это была их первая встреча, он поведал ей свою историю и свои невзгоды. На следующий день Джоз нанес визит леди Стрэйчи⁹⁴. Затем они с Марджори стали постоянно встречаться, а примерно за неделю до Рождества он сделал ей предложение в Локридже⁹⁵. К тому времени она уже была сильно влюблена и приняла предложение. Но что же им делать? Она не хочет, чтобы он разводился, считая развод позором; кроме того, он говорит, что развод погубит его политическую карьеру. Он чрезвычайно честолюбив. Она хочет жить с ним как жена, но это опять-таки означает полный крах его политической карьеры. Быть просто любовницей для Марджори немыслимо. Леди Стрэйчи еще больше все осложняет: малейшее отступление от условностей привело бы ее в ужас, поэтому ей нельзя ничего рассказывать. Есть еще страх перед миссис Веджвуд. Если она узнает, попытается ли вернуть Джоза? И удастся ли ей это? Половина семейства Стрэйчи (в том числе Литтон) советует М. больше об этом не думать. Она явно влюблена и при этом совершенно растеряна и изнурена. Марджори едет на юг Франции, Джоз тем временем отправляется на фронт. Ну и что обо всем этом думать? Видя, что М. влюблена и ее любовь взаимна, я чувствовала, что единственный путь – решиться на крайность. Но, поразмыслив, в особенности о том, как все случилось, как мало времени прошло и какие маневры предпринимала Оттолин, я усомнилась – главным образом в Джозе. Не повторяется ли история Сидни Уотерлоу⁹⁶? Надолго ли хватит его чувств, даже если ее чувства окажутся стойкими? Он был женат на Этель двадцать лет, и у них семеро детей. Леонард настроен пессимистически и, пожалуй, прав. Он считает, что с точки зрения собственного будущего М. избирает худший путь, и указывает, сколь ужасно положение любовницы, не имеющей никаких прав на мужчину, который, по собственному признанию, больше всего дорожит карьерой и которому просто подсунули Марджори, чтобы удовлетворить желания, способные быстро угаснуть… Впрочем, теперь они какое-то время будут в разлуке, и все, возможно, само уладится. Для нее это, чувствую я, так или иначе главное событие в жизни. Сегодня утром, повинуясь ночному велению, я написала⁹⁷ Томасу Харди! Поблагодарила его за стихотворение об отце⁹⁸ и за все его произведения!

18 января, понедельник.

Сегодня утром мы все еще находились под сильным впечатлением от Марджори. Казалось, всю ночь за стеной кто-то грохотал ящиками. К квартиранту вернулась из Нью-Йорка жена. Днем мы осмотрели дома на Мекленбург-сквер, и это привело к долгому разговору о нашем будущем и пересчетам доходов. Будущее туманно, а это, в общем, лучшее, каким оно, по-моему, может быть. Л. уехал к Веббам, а я вернулась домой; с тех пор не случилось ничего достойного записи, кроме одного: едва я начала эту страницу, Л. заявил, что решил отказаться от поручения написать брошюру⁹⁹ об арбитраже… И теперь я прерву запись, чтобы обсудить с ним эту глупую затею. Виной тому отчасти моя эгоистическая привычка постоянно развивать вслух доводы своей книги. Мне хочется выяснить, что можно сказать против всякой деятельности, и таким образом отговорить Л. от любой его работы; на самом же деле я говорю не от себя, а от лица Эффи [героиня «Истории бедной Эффи»]. Конечно, Л. непременно должен написать эту вещь: она может оказаться превосходной.

19 января, вторник.

Меланхолия Л. продолжается: сегодня утром он даже объявил, что не может работать. Оттого и день вышел довольно меланхолическим. На улице к тому же очень холодно и серо. Днем мы гуляли в Ричмонд-парке: все деревья черные, небо над Лондоном тяжелое, но красок во всем этом столько, что сегодня, по-моему, парк даже прекраснее, чем в ясные дни. Олени точно под цвет пожухлого папоротника. Но Л., повторюсь, был меланхоличен. Мне остается лишь взять назад все, что я наговорила, и сказать, что я думаю на самом деле. Писать романы – дурная привычка; по-моему, романы искажают жизнь. Впрочем, после того как я пять минут совершенно искренне расхваливала слог Л., он сказал: «Довольно». Я умолкла, и говорить больше было не о чем. Разбираясь в настроении Л., большую его часть я объясняю лишь полной неуверенностью в своем писательском даре, словно он, чего доброго, вообще не писатель. Но он человек практический, и потому его меланхолия уходит гораздо глубже, чем наполовину напускная меланхолия людей, склонных к самонаблюдению, вроде Литтона¹⁰⁰, сэра Лесли¹⁰¹ и меня. С ним не поспоришь.

Что ж, я читаю «Идиота». Стиль его зачастую невыносим, и все же в Достоевском, как мне кажется, та же жизненная сила, что была у Скотта¹⁰². Вот только Скотт создавал превосходных обыкновенных людей, а Достоевский творит чудеса – существ с необычайно тонким умом и ужасными страданиями. Возможно, сходство со Скоттом отчасти объясняется небрежным, свободным и непринужденным стилем перевода. Еще я читаю Мишле, пробираюсь сквозь унылое Средневековье, и «Жизнь Фанни Кембл¹⁰³». Вчера в поезде я читала «Похищение локона»¹⁰⁴: по-моему, это величайшее – почти сверхчеловеческое по красоте и блеску – произведение; даже не верится, что подобное можно записать на бумаге. Думаю, когда-нибудь я напишу книгу¹⁰⁵ «Эксцентрики». Одним из них будет мистер Грот¹⁰⁶. Леди Эстер Стэнхоуп¹⁰⁷. Маргарет Фуллер¹⁰⁸. Герцогиня Ньюкасл¹⁰⁹. Тетя Джулия¹¹⁰?

20 января, среда.

Закончив главу, часть утра я пробегала по магазинам, покупая всякую мелочь. Например, увидела у торговца рыбой ком розоватой субстанции и купила его… Икра трески. Затем скопировала несколько экземпляров заметок Л. об арбитраже. Прогулка на природе подняла ему настроение лучше всех доводов жены; к тому же день был ясный. Во всяком случае, теперь можно надеяться, что он возьмется за дело, а это главное. После обеда он отправился в школу экономики¹¹¹, а я – в Вестминстер. Хочу посмотреть как можно больше домов. Но на Бартон-стрит аренда стоит £130, и из-за войны это еще считается дешево. Безмолвный Вестминстер, лежащий в тени аббатства, – едва ли не самое сердце Лондона.

К этому времени пошел дождь. Я заглянула в «Days» и обнаружила, что мои книги уже отправлены. Попыталась вспомнить название хоть одной из них и не смогла; наверное, именно так и чувствуешь себя на экзамене. В ожидании поезда на станции «Хаммерсмит» я читала «Опыт о критике»¹¹². С классиками время идет куда быстрее, чем с «Pall Mall Gazette»¹¹³. К ужину пришел Мейнард Кейнс. Мы угостили его устрицами. Он словно ртуть на наклонной доске – чуточку бесчеловечен, но очень добр, как часто и бывают бесчеловечные люди. Мы вовсю сплетничали об Адриане и Карин¹¹⁴ (ухаживания Адриана велись громко и рассудительно) и, конечно, о Марджори и Джозе. И тут К[ейнс]., при всем своем дружелюбии и остроумии, показался мне немного бесчеловечным. Он видел странность и комизм, но, кажется, не понимал, что их роман может быть серьезным. По его словам, все это устроили Несса и Оттолин. Потом мы заговорили о войне. Сейчас мы не воюем, сказал он, а только ждем весны. Тем временем мы сорим деньгами в таком масштабе, что французы, страшно нуждающиеся, разевают рты от восхищения. Мы непременно победим и сделаем это с размахом: в последний момент мы пустили на решение этой задачи весь свой ум и все свое богатство.

21 января, четверг.

Вчера вечером Мейнард усомнился, стоит ли вообще писать об арбитраже. Он сомневается в ценности почти любой работы, кроме удовольствия, которое она приносит тому, кто ее выполняет. Сам он работает только потому, что ему это нравится. Все это, конечно, вновь повергло беднягу Л. в уныние. Сегодня утром он был очень меланхоличен, к тому же ему пришлось провести весь день в Британском музее, что и без того достаточно скверно, даже если веришь в необходимость своей каторжной работы. Я же по-прежнему считаю, что его труд будет иметь огромный успех и, если не предотвратит новую войну, по крайней мере поставит Л. в один ряд с выдающимися молодыми людьми, что уже само по себе хорошо. Я пошла в Лондонскую библиотеку – место, пропахшее затхлой культурой; терпеть его не могу. Там я читала Гилберта Мюррея¹¹⁵ о бессмертии¹¹⁶, взяла книгу для Л. и отправилась домой: пропустила свой поезд и на станции «Хаммерсмит» читала «Послание доктору Арбетноту»¹¹⁷. Л. пришел поздно: ездил в Хампстед и виделся с Джанет, состояние которой, кажется, не изменилось; думаю, так оно и будет еще несколько месяцев. Эмфи сердится на Маргарет: та советует, как правильно лечить покоем, «но ведь больным такого не говорят в лицо». К ужину пришла Сильвия Мильман¹¹⁸. После долгих церемонных разговоров о Китае (который она добросовестно посетила, стремясь быть передовой) мы перешли к воспоминаниям о детстве. Меня они позабавили, но Л., боюсь, наскучили. Ни у кого, верно, не было родительского дома скучнее, чем у нее, однако упорным трудом – без единой крупицы таланта – она плелась за Передовыми, то есть за Нессой, и добилась того, что теперь живет в отдельной квартире, копит деньги на путешествия и помогает в «Omega». Ида служит медсестрой во Франции; Энид и Мод держат птицеферму. Декан¹¹⁹, безусловно, обладал многими хорошими качествами, но энтузиазм явно не из их числа. Сильвия все не уходила и не уходила, пока Л. не приподнялся со стула.

22 января, пятница.

Когда сегодня утром Л. раздвинул шторы, в комнату почти не проникло света; снаружи царила какая-то серая неразбериха – мягкий, непрестанно кружащийся снег. Так продолжалось почти весь день, лишь временами снег переходил в дождь. Сам Ричмонд-грин был необыкновенно красив и озарял комнату чистым белым сиянием. Но улицы сразу сделались коричневыми. Разумеется, в этом Доме Бед трубы лопнули, или засорились, или разверзлась крыша. Как бы то ни было, посреди утра я услышала непрерывный шум воды за деревянной обшивкой; с тех пор мистер Ле Грис, Лиззи и еще несколько человек лазают по крыше. Вода по-прежнему капает сквозь потолок в ряд помойных ведер. Миссис Ле Грис истерически кричит: «О, все будет хорошо… Вы же застрахованы». Сантехник отказывается выходить из дома в такую погоду. Мы собираемся послушать фабианцев в Эссекс-холле¹²⁰. Полагаю, сегодня ночью нас просто смоет с постелей. Странная зима – худшая на моей памяти и вполне под стать войне и всему прочему. Вчера я забыла написать, что получила ответ от Томаса Харди! Он прислал очень милое, очень характерное для него письмо и был чрезвычайно рад, что я ему написала. Выходит, мой ночной порыв был от Бога.

23 января, суббота.

Фабианцев стоило послушать, а уж посмотреть на них – тем более. Мисс Аткинсон¹²¹ долго несла околесицу о мире. Я понимала все, что она говорила, и в целом могла это опровергнуть, так что речь, должно быть, была совсем плоха. Интереснее всего было наблюдать за миссис Вебб, которая сидела за столом, словно трудолюбивая паучиха, и без устали плела свою паутину (каламбур¹²²!). Зал был полон истово серьезных серых женщин, гордившихся тем, что дома их считают странными, а также широконосых, желтолицых молодых людей с всклокоченными шевелюрами, в коричневых твидовых костюмах. Все они выглядели болезненными, странными и бессильными. Единственную стоящую речь произнес Сквайр¹²³, который носит ярко-синюю рубашку и старательно придает себе забавный вид. Он сказал, что все это очень скучно и разумно. Так оно и было, а мысль, будто эти хилые плетельщики паутины способны повлиять на судьбы наций, кажется мне нереальной. И все же сходить туда стоило. Теперь я объявила себя фабианкой. Весь день мы провели в Ричмонде. Гуляли вверх по течению и вздрогнули, когда с крыши внезапно сошла снежная лавина. Было очень холодно и туманно. Джин¹²⁴ предложила сходить и послушать, как поют девушки из ДМО¹²⁵, но после чая огонь в камине оказался слишком соблазнительным. С нами ужинали Оливер¹²⁶ и Рэй¹²⁷. Оливер, как всегда, порывист, нетерпелив и довольно раздражителен. Рэй – основательная, умелая и успокаивающая. Мы обсуждали войну и Марджори. «Невыносимо об этом думать. Это слишком отвратительно», – содрогнувшись, сказал Оливер, уже после того, как заявил, что М., конечно же, должна жить с Джозом как любовница. Рэй говорит, что делит мир на тех, кто достаточно мил, чтобы в них влюбиться, и тех, кто недостаточно мил; Марджори – из вторых. Они считают, что она влюблена, но влюблена еще и в драматизм ситуации. Они разделяют наши опасения, однако согласны, что в ее случае всё лучше, чем ничего.

24 января, воскресенье.

В разгар вчерашнего ужина нам позвонила Молли¹²⁸ и спросила, могут ли они с Дезмондом¹²⁹ прийти сегодня на обед. Оливер воскликнул, что Дезмонд, как ему случайно известно, обещал пообедать с Генри Джеймсом¹³⁰. Мы сказали об этом Молли, и для нее это стало новостью. Поэтому она пришла одна, около половины первого. Мы, конечно, с головой погрузились в сплетни с Гордон-сквер. Этой зимой она жестоко страдала из-за целой вереницы осложнений с Клайвом; каковы они были, я могу себе представить, но кто первым – он заскучал или она почувствовала отвращение, – не знаю. Как бы то ни было, после бурных сцен, тянувшихся почти восемнадцать месяцев, они разорвали отношения; он поносит ее, а она – себя за то, что когда-то его послушала. Но она поняла, что отношения от случая к случаю его не устраивают – «разговоры на вечеринке в саду», как он это называет, – а ей кажется, что от близости в этих кругах душа словно покрывается пылью. Итак, она порвала с Клайвом и теперь увозит Дезмонда на девять месяцев во Фрешуотер¹³¹, чтобы жить дешево и писать роман. Это самая последняя попытка, и звучит она несколько отчаянно. Он будет приезжать в город раз в шесть недель. Ей предстоит управляться с тремя детьми и домом при одной-единственной служанке. И она намерена никогда больше не возвращаться в эту круговерть. К тому же они поссорились с его матерью и лишились ста фунтов в год; значит, придется жить на триста пятьдесят, включая заработок Дезмонда за еженедельную статью в «New Statesman». Говорила Молли, как всегда, бессвязно, рассеянно, отрывками – точно маленький серый мотылек среди машин. Л. поехал к матери; я навестила Джин и застала ее в черном бархате, в ярко освещенной комнате, похожей на дешевый ресторан. Там была и старая миссис Томас [мать Джин], безостановочно вязавшая; мы поговорили о водопроводных трубах и солдатах, а потом я отправилась домой, в тишину и спокойствие – слава богу.

25 января, понедельник.

Мой день рождения – посчитаю-ка все, что мне досталось. Л. поклялся ничего не дарить, а я, как хорошая жена, ему поверила. Но он пробрался ко мне в постель с маленьким свертком, в котором оказался красивый зеленый кошелек. Потом принес завтрак, а с ним газету, объявлявшую о морской победе (мы потопили немецкий боевой корабль¹³²), и квадратный сверток в коричневой бумаге; внутри был «Аббат»¹³³ – прекрасное первое издание. Утро выдалось веселым и приятным, но вторая половина дня его превзошла. Меня бесплатно свозили в город и угостили: сперва в кинодворце, потом в «Buszard’s»¹³⁴. По-моему, у меня уже лет десять не было настоящего праздника на день рождения, а этот день именно им и стал: прекрасным, морозным, бодрым и веселым, как и должно быть, но никогда не бывает. Кинодворец немного разочаровал: прождав полтора часа, мы так и не увидели военных картин. Зато как раз успели на скорый поезд, и я была совершенно счастлива, читая книгу отца о Поупе¹³⁵, очень живую и остроумную, без единого мертвого предложения. Право, не помню, когда еще день рождения приносил мне столько радости, – во всяком случае, такого не было с детства. За чаем мы решили три вещи: во-первых, снять Хогарт, если удастся его получить; во-вторых, купить печатный станок; в-третьих, купить бульдога и, вероятно, назвать его Джоном. Все три замысла ужасно меня воодушевляют, особенно станок. А еще мне дали с собой пакет сладостей.

26 января, вторник.

Утром Л. отправился в Школу экономики, а я, как обычно, писала у камина, время от времени отвлекаясь на Лиззи, похожую на молодую ломовую лошадь с жесткой шерстью и грязными копытами. После обеда я встретила Л. у ворот садов Кью, и мы пешком вернулись в Ричмонд через сады, которые сейчас, кажется, изобилуют почками и луковицами, хотя наружу еще не пробился ни один росток. Л. уже целиком охватил мыслью свою книгу об арбитраже – таков мужской ум – и, насколько я вижу, без промедления доведет ее до конца; она (вот мое предсказание) будет иметь большой успех и принесет ему столько работы, сколько он пожелает. Как сказала Молли, вздохнув: «Должно быть, чудесно иметь мужа, который работает!» По-моему, куда удивительнее было бы иметь неработающего мужа. Миссис Вулф¹³⁶ и Клара¹³⁷ придут к ужину, так что пора заканчивать.

27 января, среда.

Миссис Вулф и Клара приходили на ужин. Не знаю, что с ними не так, и, пожалуй, лучше не пытаться это понять. Отчасти, быть может, голоса? Отчасти манеры. Во всяком случае, они подарили нам цветы и шоколад. Миссис В. сидела и вязала. Клара курила. Думаю, еврейки почему-то недовольны жизнью. Клара – несомненно. У миссис В. ум ребенка. Ее все забавляет, но она ничего не понимает; говорит первое, что приходит в голову, болтает без умолку – то добродушно, то раздраженно. Кажется, все люди нравятся ей одинаково, словно и сами они одинаковы. Она рассказала, как, бывало, ложилась спать, поставив рядом корзину с носками, чтобы с утра первым делом приняться за штопку.

Л. уехал в Школу экономики. Я писала, а потом поехала к Джанет. Эмфи и кухарка заболели гриппом. Меня встретила старшая сестра – проницательная, здравомыслящая пожилая женщина, взявшая все в свои руки. Джанет выглядела лучше и сказала, что ей лучше. Мы говорили о моем романе¹³⁸ (предсказываю, что все будут уверять меня, будто это самая блистательная книга из всех, какие им доводилось читать, а втайне осудят ее, как она того и заслуживает), о Шелли¹³⁹, о поэтах и их безнравственности. Джанет сказала, что в молодости не одобрила бы отношений Шелли с женщинами. Однако старшая сестра то входила, то выходила, и говорить о морали было неловко. Вернулась домой, дочитала Поупа и легла спать.

28 января, четверг.

Леонард снова отправился обедать с Веббами и заседать в комитете. Я снова писала. Следует заметить, что в последние дни стоит полумрак, около трех пополудни немного светлеет, прежде чем окончательно опускается тьма; и все же эта тьма уже скорее весенняя, чем зимняя. Я решила съездить в Лондон ради рева Стрэнда, которого, как мне кажется, начинаешь желать после дня-другого в Ричмонде. Ричмонд почему-то невозможно принимать всерьез. Наверное, сюда всегда приезжаешь на прогулку; в этом часть его очарования, но временами хочется серьезной жизни. Пока я одевалась, часы упали на пол; сидя за чаем в заведении на Стрэнде, я обнаружила, что стрелки все еще показывают половину пятого, хотя сами часы продолжают тикать. Я отнесла их во «Frodsham»¹⁴⁰ на Саут-Молтон-стрит, где вовсю козыряла фамилией Маккейб¹⁴¹ и тем, что часы принадлежат моей семье уже больше шестидесяти лет. Во «Frodsham» утверждают, что они единственные настоящие часовщики в Лондоне, а все прочие – ювелиры. В автобусе увидела красивую женщину, едва сдерживавшую смех: ей на колени, словно мешок угля, свалился крупный военный, и она, похоже, нашла это ужасно забавным; чем больше она смеялась, тем милее мне казалась. Примерно раз в две недели какой-нибудь человек кажется мне милым, а остальных я даже не замечаю. Дома я застала Л., торжествующего после заседания комитета. Теперь он волен поступать как хочет, а Сквайр намекает, что они хотели бы поручить Л. редактировать приложение «Синяя книга»¹⁴². Ну, «я же говорила». Сегодня пришла новая служанка. Лиззи ушла со свертком в коричневой бумаге, громко насвистывая. Интересно, куда она отправилась?

29 января, пятница.

Не написать ли мне «сегодня ничего не произошло», как мы писали когда-то в дневниках, когда те начинали умирать? Это было бы неправдой. День скорее похож на дерево без листьев: если присмотреться, в нем множество красок, но очертания довольно голы. Мы работали; после обеда пошли вниз по течению, к огромному средневековому зданию, вдающемуся в реку. Думаю, это громадная мельница¹⁴³. Вернулись рано, чтобы Л. успел выпить чаю перед поездкой в Хампстед¹⁴⁴. Потом я купила нам еды и больше ничего интересного не заметила. Главным событием дня для меня был смутный дискомфорт, вызванный странностями новой служанки Мод. Когда к ней обращаешься, она вдруг цепенеет и смотрит в потолок. Она врывается в комнату, чтобы «просто посмотреть, там ли вы». Это угловатая женщина лет сорока, нигде подолгу не задерживающаяся. Думаю, она живет в постоянном страхе. Тарелки ставит резким, испуганным движением. Миссис Ле Грис говорит, что ее тоже сводят с ума странности Мод. Прямо сейчас она заявила, что ее отец – полковник. Бедняжка! Уверена, ее голова полна фантазий, и я уже ничему не удивлюсь. Вопрос лишь в том, как ей удается существовать.

30 января, суббота.

Сегодня утром Л. ходил в «Chancellors» по поводу Хогарта. Теперь они сами сообщили, что миссис Уонтнер хочет остаться, но окончательно все выяснится только в понедельник. Какая досада! У меня нюх на дома, и если есть на свете идеальный дом, то это он. После обеда мы поехали в Уимблдон: Сэвидж¹⁴⁵ сказал, что там сдается прекрасный дом. Уимблдон – унылый, высокий, голый, ветреный пригород на краю старой пустоши. Дом Сэвиджа оказался расширенной виллой, меблированной, с арендной платой в £150 [в год] и видом на моторные омнибусы, стоящие у самой дороги. Стало быть, он решительно не подходит нам во всех отношениях. Домой ехали автобусом, и по мере приближения к Ричмонду мир становился все милее. Безусловно, Ричмонд – лучший из пригородов, и с большим отрывом, потому что он ничуть не больше является ответвлением Лондона, чем Оксфорд или Мальборо. Стоял лютый мороз; у меня хватило великодушия вспомнить, что сегодня многие кондукторы дрожат от холода, но лишь удары по моему собственному комфорту заставляют меня вспоминать о других людях – в отличие от Л. Тайная навязчивая мысль Мод, полагаю, в том, что она считает себя леди. Она пытается вести благовоспитанные разговоры о погоде, как и подобает дочери полковника, а принося уголь, бормочет, что привыкла служить в частных домах. Она определенно опрятнее Лиззи. Надеюсь, ее мания не разовьется. Моя мозоль прошла. Я никак не продвигаюсь с томом Мишле о Средневековье. Л. должен рецензировать индийские «синие книги». В Хампстеде его задержали; домой он вернулся только в четверть одиннадцатого, и мы пили у камина горячий шоколад. Он прочел Джанет «Трех евреев»¹⁴⁶.

31 января, воскресенье.

О боже! Мы почти все утро ссорились! А ведь утро было таким прекрасным, но теперь навеки отправилось в Гадес¹⁴⁷, заклейменное следами нашего дурного настроения. Кто начал? Кто продолжал? Одному богу известно. Скажу лишь одно: «Я взрываюсь, а Л. тлеет». И все же совершенно внезапно мы помирились (но утро пропало зря), после обеда гуляли в парке, а домой возвращались через Хогарт, пытаясь твердить, что не очень огорчимся, если дом нам не достанется. Во всяком случае, окна не выходят на Ричмонд-грин. После чая, поскольку никто не пришел (на этой неделе мы почти никого не видели), я принялась за «Премудрых дев»¹⁴⁸ и читала без перерыва до самого сна, когда и закончила книгу. По-моему, это замечательный роман, местами очень плохой, местами первоклассный. Книга настоящего писателя, думается мне, потому что лишь писатель, пожалуй, способен понять, отчего хорошие места так необыкновенно хороши, а очень плохие – не так уж плохи. Мне кажется, в ней материала на двадцать «Герцогов Джонсов», хотя попадаются и такие ляпы, от которых даже мисс Сиджвик¹⁴⁹ поседела бы. Эта книга сделала меня очень счастливой. Мне нравится поэтическая сторона Л., а «синие книги» и всякие организации ее несколько душат.

1 февраля, понедельник.

Сегодня утром мне нужно было пройтись по магазинам, поэтому я заодно зашла в «Chancellors». Они говорят, что миссис Уонтнер ставит условия, на которых готова снять Хогарт, так что «возможно, она его не снимет». И вот мы снова качаемся на качелях. Кроме того, утром миссис Ле Грис рассказала мне о доме на Ричмонд-грин, через три дома от нас, который будут сдавать с марта. Аренда – £65, и еще £75 – единовременный взнос. После обеда мы пошли его посмотреть, но, поскольку это пансион, осмотреть дом изнутри не удалось. То, что мы увидели, было изуродовано всеми возможными способами, зато сам дом добротный и выходит на Грин, хоть и лишен очарования Хогарта. Мы поехали в Лондон: Л. – в Лондонскую библиотеку, я – в «Days». Я прошла с ним через Грин-парк. На Сент-Джеймс-стрит раздался страшный взрыв; люди выбегали из клубов, останавливались и озирались. Но не было ни цеппелина¹⁵⁰, ни аэроплана – вероятно, всего лишь лопнула очень большая шина¹⁵¹. Однако во мне, да и в большинстве людей, полагаю, действует настоящий инстинкт: любой внезапный звук превращается во взрыв, любой темный предмет в небе – в немецкий аэроплан. И всегда кажется совершенно невозможным, что пострадать можешь ты сама.

В «Days» меня, как всегда, раздражало послеобеденное сборище модных дам, подбиравших книги. Только что позвонили из «Chancellors»: хотят, чтобы завтра мы встретились с владельцем Хогарта и, возможно, одним своим присутствием и респектабельностью помогли им перехитрить миссис Уонтнер, чьи требования их рассердили. На самом деле сейчас кажется вполне вероятным, что Хогарт достанется нам! Скорей бы завтра¹⁵². Я уверена, что лучшего дома нам не снять.

2 февраля, вторник.

Что ж, завтра наступило, и теперь мы явно ближе к Хогарту, чем прежде. Весь день мы почти ничем иным не занимались и ни о чем ином не думали, так что хорошо, если от этих хлопот будет хоть какой-то толк.

Записей за следующие десять дней нет. Согласно заметкам Леонарда, днем 2 февраля они ходили в “Chancellors” по поводу Хогарт-хауса; в два следующих дня совершали послеобеденные прогулки, а в пятницу ходили в Лондонскую библиотеку. В субботу утром, 6 февраля, Вулфы отправились в Рай и остановились в гостинице Олд-Флашинг-инн. В воскресенье утром они гуляли до Плейдена, а после обеда – до Уинчелси. В понедельник, 8 февраля, они тоже гуляли после обеда, а во вторник съездили на обед в Гастингс¹⁵³ и вернулись в Лондон, где ужинали с Сидни Уотерлоу в пабе на Флит-стрит, а встретив там Кэ Кокс¹⁵⁴ и Джеральда Шоува¹⁵⁵, отправились в ее комнаты в Клиффордс-инн, где прежде жили сами Вулфы. В пятницу, 12 февраля, они снова ходили смотреть Хогарт-хаус.

13 февраля, суббота.

Сегодня утром лил сильный дождь. Уверена: сколько бы лет я ни вела этот дневник, другой такой зимы не будет. Кажется, она утратила всякое самообладание. Мы писали; после обеда Л. поехал в библиотеку, а я – на концерт в Квинс-холл. Я столкнулась с Оливером Стрэйчи, который стоял в фойе совершенно по-стрэйчевски, потому что не любит сидеть внутри в ожидании музыки. Зал был почти полон, но мне повезло занять очень хорошее место, и концерт оказался божественным. Слушая музыку, я, помимо прочего (трудно слушать и не думать о чем-нибудь еще), решила, что любые ее описания совершенно бесполезны и довольно неприятны: они часто бывают истеричны, и люди высказывают в них то, чего впоследствии будут стыдиться. Играли Гайдна¹⁵⁶, Симфонию № 8 Моцарта¹⁵⁷, Бранденбургский концерт¹⁵⁸ и Неоконченную симфонию¹⁵⁹. Рискну предположить, что играли не очень хорошо, но поток мелодии был божественен. Меня поразила странность происходящего: маленькая музыкальная шкатулка чистого удовольствия стоит посреди лондонских улиц, и люди, с виду самые обыкновенные, толпятся, чтобы ее услышать, словно все-таки не так уж они обыкновенны или стремятся к чему-то лучшему. Напротив меня сидел Бернард Шоу¹⁶⁰, превратившийся в седовласого добродушного старика, а внизу, у оркестра, Уолтер Лэмб сиял алебастровой лысиной, словно мраморный фонтан. Меня раздражали сидевшие рядом юноша и девушка: пользуясь музыкой, они держались за руки, читали «Шропширского парня»¹⁶¹ и разглядывали какие-то мерзкие иллюстрации. Другие ели шоколад и скатывали серебристую обертку в шарики. Я зашла в туалет на станции метро и обнаружила в этом целомудренном закутке небольшую компанию. Огромная собака какой-то старухи пила воду из стакана, а ее дочери пришли к ней с дневным визитом; в этой странной обстановке мы все были очень дружелюбны, и я подумала, что очень разумно не ведать ложного стыда. Встретилась с Л. в «Spikings»¹⁶²; мы выпили чаю и были очень счастливы, потом остановились в Эрлс-корте и зашли к его матери, но ее не оказалось дома. Нас провели в огромную комнату с высоким потолком, где в полумраке на краешке дивана сидела крошечная старушка. Более безотрадного зрелища нельзя было вообразить. Только что Л. получил из «Times» еще одну книгу о путешествиях по Индии¹⁶³, а ведь он было решил, что его уволили.

14 февраля, воскресенье.

Сегодня снова дождь. Я почистила серебро – занятие легкое и благодарное. Оно так быстро снова начинает блестеть. Пришел Филипп, и они с Л. отправились гулять. Он обедал с нами, и мы проговорили до половины четвертого. Теперь они с Сесилом сильнее прежнего отчаялись попасть на фронт: предпочтение отдают любым кадровым офицерам. У Сесила есть пулемет, поэтому его могут отправить, а если отправят, то почти наверняка убьют. Бедняга Филипп, как мне показалось, был немало встревожен своими перспективами. Что ему делать после войны? Он думает, что придется эмигрировать. Сесил хотел бы остаться в армии, но без денег это невозможно, а ни у одного из них нет ни гроша. £500 в год куда ценнее красоты или звания. Филипп задержался у нас – возможно, ему действительно очень хотелось поговорить о себе, но потом пришлось возвращаться в Колчестер, где единственное сносное блюдо – устрицы. Мужчины, по его словам, шутят без передышки: чем хуже идут дела, тем больше они смеются. Потом мы с Л. пошли вниз по реке навстречу ледяному ветру, который и сейчас бушует за окнами, и с радостью вернулись домой к чаю; теперь мы, как обычно, сидим среди книг, бумаги и чернил и просидим так до самого сна, разве что мне еще предстоит починить юбку, которая вчера разошлась надвое. Л. пишет рецензию на книгу об Индии. Я читаю один из поздних томов Мишле – превосходную, единственную сносную историю. Соседи поют ту же песню, которую разучивают уже три месяца, – гимн. Из всего этого ясно, что мне не хочется чинить юбку и решительно нечего сказать.

15 февраля, понедельник.

Об этом утре нечего сообщить, если не считать моей убежденности в том, что миссис Ле Грис – самая добродушная женщина в Англии и, если ей достанется двадцатикомнатный дом в Саутгемптоне, она добьется грандиозного успеха. Стоит только упомянуть, что нам нужно собачье мыло, и она уже моет Макса, которому это было крайне необходимо.

После обеда мы оба поехали в Лондон: Л. – в библиотеку, я – бродить по Вест-Энду в поисках одежды. Я и вправду хожу в лохмотьях. Очень забавное занятие. К тому же с возрастом все меньше робеешь перед величественными продавщицами. Эти огромные магазины нынче похожи на дворцы фей. Я носилась по «Debenham»¹⁶⁴, «Marshall»¹⁶⁵ и прочим местам, делая, как мне казалось, весьма осмотрительные покупки. Продавщицы часто бывают очень очаровательны, несмотря на змеевидные локоны черных волос. Кстати, на станции «Дувр-стрит» я встретила Уолтера Лэмба. Ко мне обратился джентльмен в сюртуке, цилиндре, при галстуке, с зонтиком и прочими принадлежностями. Я расхохоталась. Это был старина Уолти, только что обедавший с женой члена парламента и повидавший всех важных особ. Его самодовольство поразительно: оно сочится отовсюду. Потом я выпила чаю и побрела в темноте к вокзалу Чаринг-Кросс, придумывая фразы и происшествия, о которых можно было бы написать. Так, полагаю, и погибают.

Л. пил чай на Гордон-сквер и встретил там миссис Хатчинсон¹⁶⁶, нынешнюю пассию Клайва, хотя дыма от нее больше, чем пламени. Как бы то ни было, Клайв одобряет наш замысел периодического издания, а в делах он разбирается, что бы там ни говорили о нем как о творце. Я купила синее платье за 10ш/11п¹⁶⁷ и сейчас сижу в нем.

1917

Последняя запись в предыдущем дневнике датирована 15 февраля. 17 февраля Вирджиния была у дантиста, а затем они с Леонардом отправились на Фаррингдон-стрит договариваться о покупке печатного станка. На следующий день у нее разболелась голова, и с той поры, все сильнее страдая от бессонницы и тревоги, она неумолимо погружалась в безумие. К 4 марта Леонард уже не мог ухаживать за ней самостоятельно, и родственники наняли профессиональных медсестер. 25 марта 1915 года Леонард подписал договор аренды Хогарт-хауса, а неделю спустя туда перевезли Вирджинию. Много месяцев она оставалась возбужденной и буйной, под постоянным наблюдением. Вирджиния ополчилась против Леонарда, и два месяца он не решался показываться ей на глаза. Казалось, она уже никогда не поправится, однако в июне ей стало лучше, и к ноябрю сиделок одну за другой отпустили. Живя попеременно в Хогарте и Эшем-хаусе, который она сняла еще до замужества, постаревшая, ослабевшая и заторможенная Вирджиния медленно возвращалась к нормальной жизни.

Долгое время о том, чтобы она писала, не могло быть и речи; затем близкие разрешали ей писать понемногу, считая, что работа усиливает возбуждение. Дневник, прерванный в 1915 году, был забыт. Весной 1917 года Вулфы наконец купили печатный станок. Выпустив тем же летом свою “Публикацию № 1”, они вернулись в Эшем, где Вирджиния начала вести новый дневник. Эшемский дневник (Дневник II, см. Приложение 1) представляет собой небольшой блокнот: даты стоят на четных левых страницах, напротив соответствующего текста на правых; каждая дневная запись отделена горизонтальной чертой. Блокнот оставался в Эшеме, и Вирджиния писала в нем, когда приезжала.

3 августа, пятница.

Приехали в Эшем. Шли пешком из Льюиса. Впервые с воскресенья дождь прекратился. Мужчины чинят стену и крышу Эшем-хауса. Уилл¹⁶⁸ перекопал клумбу перед домом, оставив один георгин. Пчелы в чердачном дымоходе.

4 августа, суббота.

Все утро лил сильный дождь. Газеты отправили дальше, в Телскомб, но сигнальщик¹⁶⁹ одолжил нам «Daily News»¹⁷⁰. После обеда ходили на почту в Саутхиз. Возвращались по холмам. Очень сыро. Пшеницу прибило дождем к земле. Л. мастерил книжные шкафы.

5 августа, воскресенье.

Пасмурное утро; потом становилось все яснее, пока день не сделался жарким и солнечным. Гуляли по тропе М[ангуста и Мандрила¹⁷¹]. Видели три прекрасные бабочки павлиний глаз, одну перламутровку и бесчисленных голубянок, кормившихся на навозе¹⁷². Все только что вышли из куколок и кишат на холме. Повсюду множество мелких цветов. Нашли грибы, главным образом в лощине, – хватит на одно блюдо. После обеда Барбара¹⁷³ и Банни¹⁷⁴ остались на чай и ужин.

6 августа, понедельник.

Прекрасный жаркий день (Банковский выходной). С холмов Саут-Даунс слышна музыка оркестра в Льюисе. Время от времени слышны залпы орудий. Прогулялись по холму за домом. Набрали множество грибов. Бабочек тоже много. Подмаренник настоящий, кольник округлый, тимьян и майоран. Видела сероватого ястреба – не обычного рыжевато-бурого. На дереве несколько слив. Начали готовить из яблок. Яйца у миссис Эттфилд¹⁷⁵ по 2ш/9п за дюжину. [6 августа 1918 года] – 4ш/6п.

7 августа, вторник.

Странный туманный день. Солнцу не хватает силы пробиться сквозь туман. После обеда ездили в Брайтон. Немецкие пленные, работавшие в поле у холма Додда, смеялись вместе с солдатом и проходившей мимо женщиной. Ходили на пирс. Пили чай в «Booth»¹⁷⁶; за нашим столиком сидели ужасные люди. На обратном пути остановились в Льюисе. Из Глайнда вернулись на велосипедах. Н. и Л.¹⁷⁷ ходили за грибами и нашли несколько; ежевика начинает поспевать, только сахара для варенья нет.

8 августа, среда.

Снова туман. Ходили на почту в Саутхиз. У Л. очень болит нога. Видела, как деревянные скамьи из церкви Родмелла грузили на паровой тягач; видела мужчину без кисти – вместо нее крюк. Встретила миссис Эттфилд со свертком: в нем была мертвая курица, найденная в крапиве, с оторванной головой – возможно, это сделал человек. Домой по холмам. Снова набрали немало грибов, лучшие – в лощине. Приехала Аликс¹⁷⁸; после чая налетела гроза с дождем, затем распогодилось.

9 августа, четверг.

Ходили с Аликс за грибами. Л. остался дома пилить дрова: у него болела нога. Пришел Банни, забрался на крышу посмотреть на пчел, но трогать их не стал – оставил до осени.

10 августа, пятница.

Л. отправился в Лондон на лейбористскую конференцию¹⁷⁹. Снова прекрасный день. Мы с Аликс ходили на холмы за ежевикой; местами ее было видимо-невидимо. Слуги нашли огромные грибы, которые называют «пластинчатыми», а остальные – «местными», как говорят Вулеры¹⁸⁰.

11 августа, суббота.

Ходили на пикник возле Фирла с Беллами и другими. Проходили мимо немецких пленных, срезавших пшеницу серпами. Офицер, женщина и рядовой галопом выехали на холмы. После чая пошел дождь, поэтому развели костер. Генри [овчарка Беллов] увязался за нами до самого дома, укусил Уилла [Эттфилда] и напугал слуг.

12 августа, воскресенье.

Ходила за грибами. Нога Л. все еще болит. Видела в лощине большую зеленую гусеницу – по три фиолетовых пятна с каждой стороны у головы. Грибы старые и почерневшие. Полевые шампиньоны растут огромными кругами, но настоящих грибов почти нет. Нелли и Лотти в Чарльстоне¹⁸¹.

13 августа, понедельник.

Ходили в Льюис с Аликс. Она оставила нас на Хай-стрит. Врач посмотрел ногу Л. – вероятно, растяжение. Рынок в Льюисе¹⁸². Телята, завернутые в мешковину, лежали на платформе. Возвращались пешком из Глайнда. Перед ужином ходили за грибами; почти на каждой травинке спала голубянка. Нашли совсем мало грибов, хотя утром видели, как пастух нес их целый мешок. Лотти предупредила, что после ужина Уилл собирается взорвать осиное гнездо, и мы стали смотреть. Сильный запах, взрыв, рой ос. Так проделали дважды с гнездом у дыры в стене.

14 августа, вторник.

Ходили за грибами и ежевикой. Полевые шампиньоны, кажется, вытеснили все остальные грибы – попадаются лишь единичные. Вернувшись домой, обнаружили Г.Л.Д.¹⁸³ Пастух предложил нам пакет грибов, но все они оказались полевыми шампиньонами, безвредными, однако мы не решились их пробовать. Стену теперь закончили – вышло неудачно.

15 августа, среда.

Несса, Мэйбл¹⁸⁴ и дети¹⁸⁵ пришли к чаю. Несса говорит, что наш розовый цветок – флокс, а не маттиола. Безуспешно ходили в лощину, зато Нелли нашла грибы на холме. Кооперативы теперь отпускают больше сахара, так что можно варить джем. Ганн¹⁸⁶ берет по четыре пенса за кварту [1,14 л] молока. Дункан приехал на ужин. В десять вечера они пошли домой через холмы. За чаем Квентин ел, пока его чуть не стошнило.

16 августа, четверг.

Л. и Г.Л.Д. всю вторую половину дня играли в шахматы. Я ходила на почту в Саутхиз. Церковь теперь окружена строительными лесами, старые деревянные панели прислонены к стене, каменщики сидят у ворот. Женщина попросила меня отыскать ее детей, плескавшихся в реке: они не хотели идти домой. Приехал Литтон Стрэйчи. Пошли в лощину.

17 августа, пятница.

Все эти дни стояла прекрасная погода: жара, голубое небо, довольно сильный ветер. Сегодня то же самое. Л.С. [Литтон Стрэйчи] все утро писал на террасе. После обеда Г.Л.Д. [Голди Дикинсон] и Л. играли там в шахматы. Г.Л.Д. решил ехать в Гилфорд, и мы проводили его до Беддингема. Нога Л. лучше, но от ходьбы опять разболелась. Грибов не нашли; полагаем, дожди заставили их появиться раньше времени. Дрожжей нет, поэтому пришлось есть покупной хлеб, очень пресный и сухой.

18 августа, суббота.

Шли в Льюис вместе с пленным, сходили в кино, купили кое-что. Встретила КМ¹⁸⁷ – ее поезд сильно опоздал. Купили дюжину луковиц лилий и несколько краснолистных растений; высадили их все на большой клумбе.

19 августа, воскресенье.

Сидела в лощине и нашла гусеницу, которую видела на днях: теперь она превращается в куколку. Жуткое зрелище – голова ходит из стороны в сторону, хвост неподвижен; сама коричневая, фиолетовые пятна едва заметны; движется как змея. Грибов нет. Гуляла по холмам с Литтоном. Банни и мистер Гарнетт¹⁸⁸ пришли на ужин.

20 августа, понедельник.

После чая пошли через холм в Фирл. Последние несколько дней повсюду летает пух чертополоха. Пастух говорит, что грибы появляются на две недели, а потом на две недели исчезают. Погода все такая же прекрасная; постоянно дует довольно сильный юго-восточный ветер. Домой шли полями. Много пшеницы приходится срезать вручную. Мужчины и женщины все еще работают в семь вечера.

(«English Maryland»¹⁸⁹ 11 пенсов, «Южный Кенсингтон».)

21 августа, вторник.

Л. уехал в Лондон на вторую конференцию. Очень жарко. После чая Литтон отправился в Чарльстон. КМ и я гуляли по тропе М[ангуста и Мандрила]. Опять летит пух. Видела, как [дирижабль] «Silver Queen» летит над холмами к Брайтону и обратно. Над домом пролетело множество аэропланов. У большинства бабочек на шее красные пятна – какие-то паразиты. Посадила красный луковичный цветок, который миссис Вулер дала Нелли, – какой-то сорт лилии.

22 августа, среда.

Л. снова уехал в Лондон, на встречу с человеком из Министерства иностранных дел¹⁹⁰. Опять очень жарко и ветрено. С полей густо летит пух. После обеда КМ уехала в одноконной коляске из «Ram» [паб в Фирле]; туда же погрузили сумку Литтона. Две косилки, запряженные каждая тремя лошадьми, срезают пшеницу на поле через дорогу. Идут круг за кругом; последний клочок закончили около пяти вечера. На полях за рекой убранная пшеница уже стоит в снопах. Едим картошку из огорода. Сегодня был налет на Рамсгейт [город в графстве Кент].

(Л. купил мне десять пачек сигарет; импорт прекращен.)

23 августа, четверг.

Рада побыть одна. Нога Л. прошла. Лотти стало плохо от слив, которых она наелась в Чарльстоне. Мы прошли по вершине холма, нашли несколько грибов и спустились в следующую лощину, надеясь найти еще, но там ничего не было. Странно, что грибы держатся только в Эшеме. Туман и дождь, но в целом погода хорошая, ветер очень сильный. На вершине растет вереск, отчего холм кажется фиолетовым; прежде я его там не видела.

24 августа, пятница.

Ветер все сильнее. Нелли ездила в Льюис за присланной для рецензии книгой; на мосту ее едва не сдуло. На прогулке мы спугнули в лощине ястреба, а затем нашли голубиные перья – птицу он уже унес.

25 августа, суббота.

Ходила на почту в Саутхиз. Л. работал в саду. Еще один ветреный день. Увидев, что церковь окружена строительными лесами, я зашла внутрь: пол вскрыт, скамьи убраны, повсюду лестницы. Висит объявление, что реставрация обойдется в £227. Церковь на этом месте существовала уже в 966 году. В башне и крыше видны дыры. В поле у дороги мужчины увозят пшеницу. (Деревянные части церкви так сгнили, что там, где они стояли, на траве осталась труха.)

26 августа, воскресенье.

Мы собирались устроить пикник в Фирле, но, когда уже были готовы, начался дождь, и вместо этого мы пошли на почту в Беддингем. Я оставила макинтош в живой изгороди; тут дождь хлынул вовсю, и мы промокли. Весь вечер он лил сильно и ровно, а, когда мы легли спать, разразился настоящий ливень. Это первый по-настоящему ненастный день, да и тот начался с хорошего утра. Сильный ветер последних дней сорвал много листьев, хотя лишь немногие деревья начали менять цвет. Над полем низко и стремительно летает множество ласточек. Ветер сбил несколько грецких орехов, но они еще не созрели; осы прогрызают сливы, так что их придется собрать. Мои часы остановились.

27 августа, понедельник.

Мы собирались ехать в Истборн, среди прочего чтобы починить мои часы, но около полудня не только задул сильный ветер, но и начался дождь. На поле полно ласточек, ветер срывает целые пучки листьев, и деревья уже кажутся редкими. Л. думает, что буря загнала ласточек в лощину – там, в укрытии, они надеются найти мух. Ласточки и листья в этом вихре выглядят почти одинаково. Л. понес рукопись на лондонский поезд в Глайнд; потом мы прошли по тропе М[ангуста и Мандрила]. и поднялись на холм. Набрали ежевики – кусты ею усыпаны – и немного грибов. Но ветер и дождь были так сильны, что мы промокли насквозь и пришлось вернуться. После чая разожгли дровяной камин. После ужина мы уже топили, но после чая – еще ни разу. Дождь лил без конца; вода просочилась под дверь в сад.

28 августа, вторник.

Еще один чудовищный день. Листья и ласточки носятся над полем; сад растрепан. Поперек дороги валяются ветви, снопы опрокинуты, хлещет дождь. Слуги собирались в Брайтон, но отказались от этой затеи. Забыли заказать мясо, поэтому пришлось идти пешком в Фирл. Туда ветер дул в спину. У пруда на углу повалило дерево, а проходить под другими было страшно: они ужасно шумели. Однако дождь прекратился, и над холмами показалась синева. В Фирле рано закрываются. Бакалейщик занимается почтовыми марками при свете лампы. Буря повредила телефон. Домой шли против ветра, зато посуху. Немецкие пленные теперь работают у Хопера¹⁹¹. Работают хорошо, если в 16:30 дать им чаю, на чем они настаивают, – тогда готовы трудиться еще час. В такую погоду невозможно увозить пшеницу. Ганн приходит очень редко. Урожай был хорош, но теперь, говорят, погублен. Вечером опять пошел дождь. Заканчивали ужин при свечах. Камин топим еще до ужина.

29 августа, среда.

Еще один очень плохой день, хотя ветер уже не такой свирепый. Ласточки летают выше. Газеты пишут, что буря прошла по всей Англии. После обеда хлынул страшный дождь; когда он прекратился, мы отправились на почту в Саутхиз, по дороге споря об образовании. Возвращались через холм. Прекрасный вечер: за ужином появилось огромное солнце, и впервые с субботы мы увидели закат.

30 августа, четверг.

Несмотря на черные тучи, дождя не было, поэтому слуги поехали в Брайтон. Я поднялась на холм; Л. косил траву в саду. С наветренной стороны деревья внезапно побурели и сморщились, словно их высушило палящее солнце, а в укрытии листья по-прежнему зеленые. Никаких осенних красок. Голубянки потрепаны и выцвели. Оса ужалила Л. в лодыжку: кося, он задел осиное гнездо. Барбара и Ник¹⁹² пришли на чай и ужин; его пришлось наскоро соорудить, потому что слуг не было. После ужина опять пошел дождь, но ветер заметно стих.

31 августа, пятница.

Последний день августа выдался прекрасным. Ветер стал мягче, день все яснел и теплел, так что после чая мы сидели на террасе. Л. снова косил траву, а я пошла через заливные луга, вышла на дорогу и поднялась на холм, крадучись за старым Босанкетом¹⁹³. На вершине холма видела стадо коров, которое гнали солдат и мужчина на большом вороном коне. Очень странное зрелище. Грибы как будто испарились. После ужина, пока еще было светло и жарко, мы взялись за осиное гнездо и как следует его выжгли, хотя, когда уходили, осы все еще роились рядом с ним. Решаем, покупать ли курицу у миссис Вулер: она просит за нее 2ш/6п. Яйца подорожали до трех шиллингов за дюжину. Появились сосиски.

1 сентября, суббота.

Несмотря на прекрасную лунную ночь, утром были туман, дождь и ветер, над холмами сплошная чернота. По-прежнему скверно. Однако ветер дул так сильно, что после обеда дождь прекратился. Мы пошли в лощину, вспугнули огромного зайца, а потом увидели охотника. Оказалось, совсем рядом с нами стреляли по голубям. Мы обошли кругом и поднялись на вершину. По виду уже середина осени или даже начало зимы. Снаружи деревья безобразного свинцового цвета, словно сморщились; цветы прибиты к земле и побурели, бабочек почти не видно. Л. поехал в Льюис встретить миссис Вулф и Б.¹⁹⁴; они приехали сюда около семи. Снова прекрасная ночь. Большая белая сова, похожая на чайку, сидела на перекладине, потом летала вокруг. На моем участке появились грибы. Л. занялся осиным гнездом.

2 сентября, воскресенье.

Переменчивая ветреная погода, утром временами дождь, однако солнце постепенно взяло верх, и после обеда стало ясно. Гуляли с гостями по тропе М[ангуста и Мандрила]. при сильном ветре. Видели ястребов, но больше ничего интересного. Великолепный вечер: на террасе жарко, над холмами светло и после девяти. Предсказывают прекрасный сентябрь. Согласно газетам, в большинстве мест дождь шел каждый день августа – один из худших месяцев за всю историю наблюдений; значит, нам еще повезло. Г.В. и М.А.¹⁹⁵ уехали после чая.

3 сентября, понедельник.

Идеальный день: сплошная синева, ни облака, ни ветра, словно так будет всегда. Наблюдала, как собака пасет овец. Грачи начинают летать над деревьями по утрам и вечерам, иногда вместе со скворцами. Миссис Вулф и Б. уехали после обеда и подвезли нас до Льюиса. Спросила про часы: их не смогут починить раньше чем через три месяца. Ботинки подорожали до сорока шиллингов, но в маленьком магазине я нашла старую пару за пятнадцать и купила; потом дома обнаружила в шкафу хорошую пару. Я вернулась поездом, Л. – на велосипеде. Из Глайнда пошла напрямик через поля – отличный путь. Встретила Нелли с коробкой из Кооператива и прошлась с ней. Вечер был так хорош, что мы снова пошли в лощину. Увидели вдали блестящую точку, но, подойдя, не смогли ее найти. Около Глайнда видела репейницу [бабочку].

4 сентября, вторник.

Проснулись – дом в тумане. По ночам мы видели такой туман над лугами. Он рассеялся, и день стал прекрасным, почти безветренным. После обеда начали собирать яблоки: я – с нижних ветвей, Л. – с верхних, стоя на фермерской лестнице. В самый разгар появились Клайв и Мэри Хатчинсон, и мне пришлось остановиться. Они остались на чай и ужин, а потом пешком отправились назад через холмы.

5 сентября, среда.

Еще одно прекрасное утро. Я гуляла, Л. работал в саду. На вершине увидела ярко-желтую желтушку [бабочку] – первую за долгое время. Над морем собирались тучи; пока мы пили чай, пошел дождь, потом раздались раскаты грома и засверкала молния. Трудно отличить гром от орудий. Немецкие пленные прошли через поле. Теперь они помогают на этой ферме. Снопы пшеницы у дороги все еще не увезли. Слуги остались ночевать в Чарльстоне; говорят, кроме грома слышалась и стрельба.

6 сентября, четверг.

На почту в Саутхиз. Прекрасный день, но ничего особенного.

7 сентября, пятница.

Ходила в Льюис через Глайнд и по новой дороге через поля к станции. Сделала покупки и вернулась ждать Пернель¹⁹⁶, но она так и не приехала. Очень жаркий, душный день. Прямо перед нами поперек тропы извивался уж длиной около двух футов [≈ 60 см].

8 сентября, суббота.

Ходили на вершину холма за ежевикой и легко набрали достаточно для пудинга. Весь день над землей висело облако; только поздно вечером солнце странным образом выглянуло из-под него. Пришла Пернель, затем Филипп Моррелл, а, когда мы садились ужинать, – Сидни Уотерлоу.

9 сентября, воскресенье.

Почти безветренный день; в небе ни клочка синевы, почти как зимой, если не считать жары. Очень тихо. После обеда пошли на пикник в Фирл. Когда мы уже закончили, пришла Несса с пятью детьми¹⁹⁷; они расположились перед деревьями. Домой шли через холмы. Над морем красное небо. Лес почти такой же редкий, как зимой, но красок в нем почти нет.

10 сентября, понедельник.

Ходили на почту в Саутхиз, но слишком большие ботинки натирали мне ноги, поэтому мы сели, а Л. пошел дальше. Прекрасный день, слегка туманный, но безоблачный, тихий и очень жаркий. Странно, что в живых изгородях нет цветов; после бури все побурело и погибло. Часто слышится шум дождя, но это падают листья. Немецкие пленные складывают пшеницу за домом. Они много свистят и насвистывают целые мелодии, куда складнее наших рабочих. Для чая у них коричневый кувшин.

11 сентября, вторник.

Прошла по холмам у фермы; видела двух желтушек у кроличьих нор и еще пару в стороне Бишопстоуна. Слышала залпы орудий и видела два дирижабля, маневрировавших над морем и долиной. На холмах нашла скрученник и полевую горечавку [растения]. Очень жаркий день, но вечером похолодало, и мы растопили камин. Ласточки с поля улетели. Пернель уехала. Л. нашел проросший, уже с листьями, грецкий орех и посадил его в саду.

12 сентября, среда.

Я поехала на велосипеде в Чарльстон и добралась туда к 12:30. Участок дороги между Глайндом и Чарльстоном длинный и довольно скучный, но даже неспешно его легко проехать меньше чем за час. После чая пришел Л., и обратно мы поехали другой дорогой, по Бинсток-лэйн, – вероятно, нашли короткий путь. Огромное солнце; стало холоднее и ветренее. Пшеницу с поля напротив теперь уже увезли.

13 сентября, четверг.

Ветреный день. После Саутхиза я поднялась на холм. Из церковной башни вынули целый пласт камня, и внутри видна деревянная рама. Налетела гроза с дождем; после чая растопили камин. Слуги ушли в Чарльстон и возвращались через холмы под грозой. Пили чай на кухне и увидели старика, который кроет соломой скирды: он сбивал яблоки с дерева в ведро. Л. крикнул: «Ну что, закончили?» – и старик убежал.

14 сентября, пятница.

Собиралась ехать в Льюис, потому что распогодилось, но велосипед оказался с проколотой шиной – очень досадно, но выезжать уже было поздно. Вместо меня Нелли поехала на велосипеде миссис Хэммонд¹⁹⁸ и привезла нам много всего. Постепенно стало очень жарко и ясно; кажется, погоде требуется уйма времени, чтобы по-настоящему наладиться. Мы сходили за грибами, но ничего не нашли – до чего же неудачный сезон. Нарезала большой гриб, точно сыр.

15 сентября, суббота.

Прекрасный день для нашей поездки. Мы отправились в Истборн, сидели в Девонширском парке, смотрели теннис и слушали оркестр. В поле у Глайнда видели аэроплан. Он казался игрушечным. Вокруг стояли дети, а мужчина вращал пропеллер. Пили чай, ели мороженое, купили «Kodak»¹⁹⁹, вернулись через Льюис, где купили еще кое-что. Лорд Хью Сесил²⁰⁰ вышел из поезда в Глайнде с гвардейцем. Забавно было видеть его: он совсем седой, в форме летного офицера, с тремя кожаными сумками.

16 сентября, воскресенье.

Почти без солнца, но день хороший. Облака слишком высоко, чтобы пошел дождь. Пешком отправились в Фирл на пикник. Л. понес «Kodak» в Чарльстон, а я ждала его у деревьев. Через некоторое время появились Робин Мэйр²⁰¹ и Бобо М.²⁰² – к моему удивлению, они приехали на выходные в Талленд²⁰³, который все еще за ними, хотя они сдали его бельгийцам. Л. вернулся. Несса решила, что фотоаппарат вызовет [у детей?] жуткую ревность, и оставила его у себя. Над морем «Silver Queen»; поперек моря красная полоса, как в прошлое воскресенье. Уилл [Эттфилд] привез хорьков и поймал кролика для слуг.

17 сентября, понедельник.

В десять утра слуги уехали в повозке, которой правил Уилл; пришла миссис Хэммонд. В три часа ночи перешли на зимнее время²⁰⁴. День ветреный, переменчивый. После обеда пришла телеграмма от Маккарти: Молли не сможет приехать, Дезмонд будет завтра. Ходили на почту в Саутхиз и вернулись обычной дорогой через холмы, разговаривая об Арктике. Дождливо. После чая сшила чехол для кресла. По новому времени вечер очень темный.

18 сентября, вторник.

Дикий ненастный день: дождь хлещет по всей округе, а когда не льет, с моря наползает туман. И все же мы отправились в Льюис, но у поворота возле водяной мельницы погода погнала нас назад. Вторую половину дня с удовольствием провели дома. После ужина сели печатать фотографии, решив, что Дезмонд не приедет. Однако он появился в восемь вечера – приехал на извозчике; пришлось сварганить ему ужин.

19 сентября, среда.

Телеграмма с просьбой отложить пикник. День с виду очень скверный; всю вторую половину дня дождь и ветер. Ходила с Дезмондом в Родмелл за виски. Паб был закрыт; потом пришел хозяин, но до шести вечера ничего продать нам не мог. Мы задержались, говоря о войне – «зачем она нужна?» – и о том, как солдаты станут бить окна, если вернутся домой и не найдут пива. На дороге встретили немецких пленных. Д. сказал: «Guten Tag [нем. добрый день]», – и все они ответили. Часовой промолчал. Теперь настоящая зима.

20 сентября, четверг.

Еще один серый ветреный день, хотя дождя меньше. После обеда минут на десять появились яркое солнце и голубое небо. Л. пришлось сходить в Родмелл за виски. Собирали яблоки: он стоял на столе. Потом ходили за молоком в коттедж и через лощину обратно; нашли три гриба, а еще позвоночник и красные лапы птицы, только что съеденной ястребом, – голубя или куропатки. Очень ветрено, но ночь звездная.

21 сентября, пятница.

К счастью, прекрасный день, хотя и ветреный. Л. отправился в Льюис стричься. Я гуляла с Дезмондом по тропе М[ангуста и Мандрила]. Мы подолгу лежали на солнце, разговаривая об обществе семидесятых. По словам Д., пять дирижаблей «Silver Queen» над морем у Ньюхейвена высматривают подводные лодки.

22 сентября, суббота.

Еще один очень погожий день, хотя осень уже в разгаре. Грачи усаживаются на деревья и по утрам поднимают страшный шум. Созрело несколько грецких орехов. Георгин на клумбе распустился полностью. Деревья теперь так редки, что сквозь них я вижу почтальона на вершине холма. Клевер на поле напротив скошен и лежит там же; на холмах напротив еще стоит несжатая пшеница. После обеда сидела на террасе, Л. работал в саду. После чая Дезмонд отправился в Глайнд; мы остались у камина.

23 сентября, воскресенье.

Прекрасный день. После обеда собирали яблоки, постелили солому на чердаке и разложили яблоки. После чая прогулялись. Внезапно делается холодно. Закат скорее зимний, очень яркий. Слишком холодно, чтобы долго оставаться снаружи. После ужина слушали Дезмонда.

24 сентября, понедельник.

Дезмонд уехал в девять утра на пролетке. Совершенно безупречный осенний день. Льюис наполовину под туманом, который постепенно поднимается. Ветра нет. Ездили в Льюис. Я дошла до Глайнда пешком, Л. ехал на велосипеде весь путь, чтобы купить растения. В Глайнде встретила Дункана, у которого продолжались выходные. Съела две груши. Огромная толпа ждет лондонского поезда. По-видимому, мое письмо Нессе затерялось. Сделала покупки в Льюисе. Вернулась в Глайнд и поехала домой на велосипеде сквозь стадо олдернейских коров; коза забежала вперед и долго бежала передо мной. Великолепный закат. Мужчины допоздна убирают клевер. За лесом работает молотилка.

25 сентября, вторник.

День казался таким прекрасным, что мы задумали пикник в Телскомбе. Но поднялся ветер, а солнце заволокла странная черная дымка, словно морской туман почернел, и только местами, потому что над Льюисом было ясно. Но для далекого пикника казалось слишком холодно, и мы отправились в долину у заброшенной фермы. Увидели рисовавшую женщину и попросили ее присмотреть за моим велосипедом. Прошли по долине и немного поднялись с другой стороны. Там выпили чаю. Нашли поле васильков и маков, по-видимому высеянных рядами. Нарвала букет и выкопала несколько корешков; Л. посадил их в палисаднике.

26 сентября, среда.

Довольно холодный, но ясный день. Л. собирал яблоки, одолжив у пастуха лестницу. Я ходила на почту в Саутхиз. Прошла мимо двух отрядов кадетов; во главе каждого шли офицер и капеллан. Домой – через холм; единственное происшествие – бродячая лошадь, бежавшая по дороге. Наши подсолнухи теперь распустились. По округе ходит охотничья компания, часто стреляют.

27 сентября, четверг.

Прекрасный тихий день. Поймав несколько яблок сачком для бабочек, я прошла по вершине холма и нашла в лощине лучшие за долгое время скопления грибов. Все еще дымка, но день совершенно ясный. Вулеры собирали яблоки и получили половину.

28 сентября, пятница.

Еще один очень тихий день; к вечеру потемнело, но тепло и безветренно. Ездила на велосипеде в Чарльстон. Там Роджер²⁰⁵. Прекрасный цветочный бордюр. Оранжевая лилия называется монтбрецией? Старик вынес заказанные нами цветы.

29 сентября, суббота.

Л. приехал в 3:30. Утро чудесное – погода, кажется, окончательно установилась. Сделала множество фотографий. Рано утром над домом пролетали аэропланы; возможно, это означает новый налет. Ночи ясные, лунные. Домой всю дорогу ехала на велосипеде через поля – это больше чем на милю короче другого пути. Огромное красное солнце садится около шести. Л. говорит, сегодня утром грачи прилетали за грецкими орехами: он видел одного с орехом в клюве. Л. посадил японские анемоны в палисаднике, на террасе и позади дома. Мы собираемся уничтожить большую круглую клумбу.

30 сентября, воскресенье.

Безупречный день. Поднялись на вершину и набрали грибов полный платок. Встретили Нессу и Роджера, которые шли нам навстречу. Прошлой ночью они слышали над Лондоном орудия и видели огни. Еще один налет. Мы ничего не слышали; только миссис Хэммонд, возвращаясь домой, слышала очень громкую стрельбу. Ясные лунные ночи. Они ушли после чая.

1 октября, понедельник.

На велосипеде в Льюис и обратно. Проехала мимо пьяного мужчины: полицейский вез его в Льюис на его же тележке с фруктами. В Льюисе встретила еще одного – он кричал, а двое полицейских держали его. Видимо, его увели с рынка. Сделала покупки. Встретила Роджера. Он тревожится из-за налетов. Еще один был вчера между семью и восемью; мы прислушивались, но опять ничего не увидели и не услышали. Погода по-прежнему совершенно ясная, теплая и безветренная. Мужчины приехали за поваленными деревьями и оттащили их на лошадях.

2 октября, вторник.

Еще один прекрасный день. После обеда начали делать дорожку в саду за стеной и клумбу рядом. Дорожку выкладываем булыжниками из стены, скрепляя их старым цементом. Работать очень весело, и из гостиной уже выглядит замечательно. К чаю пришли дети. Осмотрели дом; мы отдали им две оленьи головы Л., чему они страшно обрадовались²⁰⁶. Немного проводили их и отправились на холм за грибами – они появились снова. Пришлось лечь, чтобы спрятаться от Генри [овчарка Беллов], пробежавшего по вершине. После чая стало облачно. Слышали стрельбу.

3 октября, среда.

Не такой прекрасный день. Поднялся ветер, стало облачно. По крайней мере, налеты прекратятся. Всю вторую половину дня делали садовую дорожку. Посадили желтушники, маргаритки и наперстянки. После чая пошли в лощину, когда уже почти стемнело. Пришлось послать Уилла [Эттфилда] в Льюис за книгой. Ветер все крепчал. Он вернулся только в десять; стучал, но не мог достучаться (по его словам).

4 октября, четверг.

Последний день оказался скверным по части погоды. Ветер, дождь, совершенно черное небо. Л. пришлось пешком сходить в Льюис и обратно, чтобы заказать машину на завтра. Я в последний раз обошла тропу М[ангуста и Мандрила]. Дождь прекратился, но ветер был таким сильным, что Несса и Дункан не смогли бы прийти, как собирались. Грибной сезон, очевидно, только начинается. На вершине нашла несколько грибов. На спуске пришлось идти против ветра. Сильно осыпались грецкие орехи. Мужчины бросали в дерево палки, чтобы сбить остальные. Работать над дорожкой невозможно. И все же ночь прекрасная, звездная.

Проведя в Эшем-хаусе три месяца, Вулфы вернулись в Ричмонд 5 октября. Там Вирджиния начала новый дневник (Дневник III, см. Приложение 1). На титульном листе написано:

Хогарт-хаус

Парадайс-роуд, Ричмонд

Октябрь 1917

8 октября, понедельник.

Эта попытка вести дневник родилась, когда я обнаружила в деревянном ящике у себя в шкафу старый том, который вела в 1915 году и который до сих пор заставляет нас смеяться над Уолтером Лэмбом. Так что этот дневник будет следовать прежнему правилу: писать после чая и писать без оглядки. Кстати, отмечу здесь, что Л. обещал добавить свою страницу, когда ему будет что сказать. Придется одолеть его скромность. Сегодня мы задумали подобрать ему осеннюю одежду, а меня снабдить бумагой и перьями²⁰⁷. Для меня это самый счастливый день на свете. Разумеется, дождь лил безостановочно. Лондон кажется неизменным, и я вспоминаю, каким переменчивым он казался мне в детстве. Один мужчина покупал ботинки и так в них разбирался, что знал разные фасоны и способы пошива; он страшно рассердился, когда выбранную им пару назвали «хорошей и крепкой». «Ненавижу хорошие крепкие ботинки», – прорычал он. Очевидно, в ботинках тоже бывает вкус. Мы прошли через Гоф-сквер. Дом доктора Джонсона²⁰⁸ – прекрасное, очень ухоженное место, не такое обшарпанное, как я ожидала. Маленькая площадь прячется за Чансери-лэйн и целиком отдана типографиям. Это лучшая часть Лондона для прогулок, хотя теперь я думаю, что не для жизни. Неся рукопись²⁰⁹ в «Times», я чувствовала себя вполне уместной здесь наемной писакой. Мы оставили ее швейцару, а на платформе станции «Ладгейт-хилл» столкнулись с Брюсом Ричмондом²¹⁰ – сиявшим образцовым джентльменом в белых перчатках. Он взмахнул шляпой и исчез. У Лиз²¹¹ родился сын, так что наши опасения насчет отцовства рассеялись.

9 октября, вторник.

Нас постиг ужасный удар. Л. вошел таким подозрительно веселым, что я сразу почуяла беду. Его призвали²¹². Минут двадцать я была подавлена, а потом воспрянула духом, уверившись, что, кроме хлопот, бояться нам нечего. Но хлопоты немалые: неделя ожидания, освидетельствование в 8:30 в Кингстоне, визиты к Крейгу²¹³ и Райту за справками. Жалко было видеть, как Л. дрожит – дрожит всем телом; мы зажгли у него газовый камин и лишь постепенно более или менее вернулись в прежнее расположение духа. И все же милостью было бы проснуться и узнать, что все это неправда.

Мы сняли пробный оттиск первой страницы рассказа КМ «Прелюдия»²¹⁴. Выглядит очень хорошо; плотный набор новым шрифтом. Сегодня утром от Эммы Воган²¹⁵ привезли множество переплетных инструментов – наглядное свидетельство ее увлечений, ведь все они хорошего качества, а сама она, полагаю, так и не переплела ни одной книги. Впрочем, в данных обстоятельствах это звучит грубо. Мы немного прогулялись у реки. Вечер ясный и довольно тихий, так что завтра, возможно, мне будет что рассказать о налете. Трисси²¹⁶ проводит у нас отпуск. Не помню, сколько человек звонили нам утром; в частности, Аликс, которой, по-видимому, не терпится приступить к работе. А еще у нас на примете печеночно-рыжий кламбер-спаниель из Уимблдона: его хозяина забрали в армию. Кей-Шаттлворты объявили²¹⁷ о рождении мальчика словами «Его совершенный дар» – хорошее название для академической картины или романа миссис Уорд²¹⁸ и довольно страшное свидетельство того, как богачи нынче привлекают всеобщее внимание к своим несчастьям.

10 октября, среда.

Ни воздушного налета, ни новых тревог по прихоти нашего государства. Более того, лежа в ванне, Л. рассудил, что заслужил немного удачи, а, открыв письма, нашел чек на £12 от шведской газеты, которая так и не вышла в печать, но все же платит по счетам. А мне достались четыре шиллинга. Вчера поздно вечером мне велели по возможности закончить Генри Джеймса²¹⁹ к пятнице, и утром пришлось с ним разделаться. Мне жаль времени, уходящего на статьи, но, пока оно у меня есть, я не могу его не тратить, так что теперь даже рада, что такой возможности больше нет. Предложили написать и другую статью – о сельской Англии у Харди и Э. Бронте²²⁰. Мы прошли вниз по реке, через парк и вернулись к раннему чаю. Сейчас Л. учреждает клуб «1917»²²¹. Я сижу у камина; к ужину ждем КМ, и предстоит обсудить множество щекотливых вопросов. Мы замечаем, насколько позже здесь, чем в Эшеме, желтеют и опадают листья. Все еще мог бы стоять август, если бы не желуди на дорожке: они наводят на мысль о таинственном миропорядке, согласно которому им суждено погибать, иначе вокруг был бы сплошной дубовый лес.

11 октября, четверг.

Вчерашний ужин состоялся: щекотливые вопросы были обсуждены. Нам обоим хотелось бы, чтобы при встрече с КМ не возникало впечатления, будто она воняет как… ну, как циветта, вышедшая на панель. Признаться, с первого взгляда меня несколько отталкивает ее вульгарность: черты такие жесткие и дешевые. Однако, когда это впечатление слабеет, она оказывается настолько умна и непостижима, что дружба с ней окупается. Мои слова «целомудренные и нечестивые»²²² Марри²²³ преувеличил по собственным причинам – тем самым, которые заставили его внезапно захотеть порвать с Гарсингтоном. Мы обсуждали Генри Джеймса, и КМ, по-моему, была очень проницательна. За ней пришла работница военного завода по имени Лесли Мур²²⁴ – еще одна женщина на грани приличий, обитательница «преисподней», довольно бойкая, с желтоватой кожей, нигде не укорененная. Сегодня бедняге Л. пришлось обойти врачей и комитеты, заодно побывав у Сквайра. Ему снова выдают те же медицинские заключения. Он весит всего 9/6²²⁵. Я запаслась зимними перчатками, навела справку в Лондонской библиотеке и встретилась с Л. за чаем в «Spikings». Небеса благословили нас скорым поездом, и мы вернулись домой, очень довольные, что мы снова дома у камина, хотя из-за выходного у слуг пришлось самим его растопить и приготовить ужин.

14 октября, воскресенье.

Ужасное признание: похоже, признаки смерти уже расползаются по этому дневнику. Впрочем, у меня есть оправдания. Нам позвонили и пригласили поужинать с Беллами в Сохо, что, к сожалению, привело к долгому спору. Поездку в Кингстон мы отложили; ночь была сырая, Л. не хотел ехать – словом, старые доводы²²⁶ снова пошли в ход, на сей раз остро заточенные. Итак, мы отправились туда в довольно унылом настроении, нашли заведение²²⁷ позади театра и ужинали с Роджером, Ниной Хэмнетт²²⁸, Саксоном²²⁹ и Барбарой – компания вполне могла бы появиться в романе Уэллса²³⁰. Но мне понравилось, а Л. проявил образцовое самообладание. Замечания Клайва в основном доказывали, что он в центре всех событий, хотя звучали не так напористо, как обычно. Несса нашла гувернантку²³¹, посланную, по-видимому, самим Богом. А что было в субботу? Суббота целиком ушла на военных. Мы снова в безопасности и, как говорят, теперь уже навсегда. Один наш вид сгладил все препятствия: мы пересекли Кингстон пешком, около полудня добрались до врача, а к половине первого все было кончено. Я ждала Л. на большой площади, окруженной казармами; она напоминала кембриджский колледж: солдаты снуют по площади, выходят с одних лестниц и скрываются на других, но под ногами гравий и ни клочка травы. Неприятное впечатление власти и бессмысленной решимости. Огромный дог – полагаю, символ военного достоинства – в одиночестве бродил по площади. Л. был немало оскорблен: за занавеской врачи назвали его «парнем со старческим тремором». К счастью, пока мы ходили по Ричмонду, впечатление мало-помалу рассеялось. Герберт [Вулф] пришел на чай и привел Тинкера – крепкого, подвижного, отважного зверя, коричнево-белого, с большими сияющими глазами, немного напоминавшего мне Доминика Спринг-Райса²³². Мы вывели его на прогулку, но стоит спустить с поводка, как он перепрыгивает ограды, бросается в открытые двери и ведет себя как дух, разыскивающий нечто, чего не найти. Не уверены, что сумеем с ним справиться. А сказала ли я про нашего мэнкса²³³, которого нам тоже подарили на этой неделе? Л. в Хампстеде. К ужину ждем Аликс и Лилиан Харрис.

15 октября, понедельник.

Главное событие сегодня, по-моему, – характер Тинкера раскрывается и развивается, причем в правильную сторону. Его долго водили вдоль реки, по Авеню и по парку; дух у него могучий, но уже почти под контролем. Он дважды плюхнулся в реку и сам выскочил, безумно носился кругами с черным пуделем и обследовал несколько садовых калиток, которые, кажется, его завораживают. Он человечий пес, от других собак держится особняком. Вчера вечером Аликс и Лилиан были примерно такими, как всегда, только у Лилиан на макушке темнела накладка, а слышала она почти безупречно: накладка оказалась чашечкой, улавливающей звук. Нет человека скромнее и приветливее и при этом спокойнее, осведомленнее и решительнее. Ее принципы неизменно либеральны, хотя по природе она консервативна – довольно удачное сочетание. К тому же Лилиан всегда полагалась на собственный ум и потому здраво рассуждает на любую тему, пока речь не заходит об искусстве. Аликс являет то же трезвое отчаяние, основательное, всеохватное, но мрачное, как угольный погреб. Однако мы обнаружили, что ей очень хочется взяться за нашу работу; завтра она придет учиться. Мэнкс сидит на коленях у Л.; Тинкер время от времени на него поглядывает.

16 октября, вторник.

Странно, как судьба набивает нам рот деньгами, когда их и без того хватает, и морит голодом, когда у нас пусто. Вот у нас набралось £270, кажется, в «Bah Lias», а сегодня утром написали, что «Mitchells» платит по четыре шиллинга с фунта, – это принесет еще £120²³⁴. Два года назад у нас были неприятные долги, и, чтобы расплатиться, пришлось продать [ценные бумаги?]. Каждый месяц мы оба получаем большие или по крайней мере существенные чеки за рецензии. После обеда мы всерьез взялись за печать; Аликс пришла точно в срок, получила инструкции и осталась на высоком табурете, пока мы вышли подышать воздухом с Тинкером. Он прыгнул с парапета в накрытую брезентом лодку, провалился внутрь и выбрался обратно невредимым, но весьма удивленным. Вернувшись, мы застали Переру²³⁵, как всегда в слипе²³⁶, с бриллиантовой буквой на галстуке. По правде говоря, у бедного маленького негодяя цвета красного дерева совсем нет разнообразия тем. Характер губернатора и грехи Министерства по делам колоний – вот его темы: всегда те же истории, та же точка зрения, то же сходство с обезьянкой в клетке, учтивой с виду и непостижимой внутри. Он смутил меня, достав конверт с кружевом: «Сувенир с Цейлона, миссис Вулф». Точнее, взятка, но ничего не оставалось, кроме как принять. Когда Перера ушел наверх, Аликс торжественно и спокойно объяснила, что ей скучно, что два часа набора ее измучили и что она хочет бросить. Болезненный анализ ценностей и побуждений в сочетании с непробиваемой ленью привел ее к этому решению и, думаю, приведет еще ко многим другим. У нее хороший ум, но недостаточно жизненной силы для поддержания его работоспособности. Мысль об этом тяготила ее; я заверила, что тяготиться незачем.

17 октября, среда.

После обеда я поехала на выставку картин в «Heal»²³⁷; Л. провел утро на кооперативной конференции²³⁸. Сначала я стояла у стойки «Mudie’s»²³⁹, пока тучная вдова выбирала десять романов, принимая их из рук служащего, как домашняя собачка лакомства, и требуя лишь, чтобы никакой вульгарности, описаний немного, а событий побольше. Ее компаньонка посоветовала «Южный ветер»²⁴⁰ – расхваленный рецензентами, сплошные умные разговоры, Италия. «Но я терпеть не могу разговоры – мне нужны страсти», – сказала вдова и вцепилась в еще одну порцию сладких страстей, про которые ей ручались, что они не о войне и не о пьяницах. «Право, надо сократить абонемент до восьми книг», – заметила она и, как я полагаю, поковыляла со своими десятью томами в Уокинг [Суррей].

Оттолин чувствовала себя не в своей тарелке – плотный черный бархат, застегнутый на все пуговицы, шляпа как пляжный зонтик, атласный воротник, жемчуг, подкрашенные веки и рыжевато-золотые волосы. Незачем и говорить, что картин никто толком и не видел. Там был Олдос Хаксли²⁴¹, бесконечно длинный и тощий, с одним непрозрачно-белым глазом. Милый юноша. Мы ходили по галерее взад-вперед, обсуждая его тетушку, миссис Хамфри Уорд. Ее характер непостижим – как женщина она обаятельна, остроумна, самобытна, полна знаний и юмора, – но ее романы! Отчасти их объясняет Арнольд²⁴², который четыре года назад едва не довел семью до банкротства; она спасла всех, денно и нощно погоняя свое перо. Мы пили чай с Роджером. Я остро чувствовала напряжение: Оттолин была вяла и укрывалась за величием знатной дамы, что всегда угнетает. Казалось, у обоих до сих пор перед глазами стоит их ссора²⁴³. Под ливнем я шла с Оттолин до Оксфорд-стрит; без всякого сердечного порыва она купила мне алые гвоздики.

18 октября, четверг.

Л. до пяти часов был на конференции, а телефон звонил без конца (так мне казалось, пока я пыталась пригвоздить миссис Мэйнелл²⁴⁴ в своей рецензии). Какая скучная жизнь без него! Даже беспокойный ум Тинкера не восполняет утраты. От его цепи сводит правую руку. На свободе он мечется куда попало, но в целом послушен (это, надо уточнить, относится к Тинкеру, а не к Л.). Я пила чай на кухне; Л. пришел, когда я заканчивала. Мы сидим в окружении котят и собак, которые теперь близки к каким-то подозрительным отношениям. Ждем Кэ²⁴⁵.

19 октября, пятница.

Мы решили, что нежность натуры Кэ одолевает бюрократию, грозившую затянуть в смирительную рубашку все ее очарование. Но нет, служба – тот еще омут, и Кэ надо провести мимо него. Она жалуется, что у нее выпадают волосы, но сама показалась мне мягче и румянее – такой, какой уже давно не бывала, с прежней сливочной гладкостью. Она переночевала у нас, а утром спустилась с кожаным чемоданчиком в руке, чтобы успеть на ранний поезд. Я получила от Нессы письмо о слугах и после обеда отправилась к миссис Хант в загадочное здание²⁴⁶, разбитое стеклянными перегородками, которые вели в помещение, где, судя по виду, стирали и гладили розовые и голубые передники. Свободных горничных не оказалось. Искусно подгадав поезда, я добралась до Эолиан-холла²⁴⁷, заплатила шиллинг и прослушала длинный и прекрасный октет Шуберта²⁴⁸. На выходе увидела седую, лохматую женщину без шляпы – Аликс; мы пили чай в «Spikings». В ней есть независимость и безразличие к внешним приличиям, которыми я восхищаюсь, но, пока мы ходили взад-вперед по Дувр-стрит, она, казалось, вот-вот поднимет привычную завесу смеха и сплетен и покажет свое могильное отчаяние. Бедняжка.

– Куда ты теперь, Аликс?

– Право, не знаю.

– Звучит мрачно! Разве ты не ждешь, скажем, завтрашних одиннадцати утра?

– Я лишь хочу, чтобы они вообще не наступали, вот и все!

Так я и оставила ее без шляпы и цели, одиноко и неприкаянно бродить по Пикадилли.

20 октября, суббота.

К счастью – или к несчастью, как сказала бы Аликс, – она не бродила по Пикадилли всю ночь, иначе огромная бомба, вспахавшая мостовую у «Swan & Edgar», вырыла бы ей могилу²⁴⁹. Около половины десятого мы услышали два негромких, далеких, но несомненных удара, затем третий, от которого задрожало окно, а потом тишину. Оказалось, прилетел цеппелин, час или два невидимо висел над городом и улетел. Больше мы о нем не слышали.

Выйдя на прогулку, у почтового ящика мы столкнулись с гладким, прилизанным мужчиной провинциального вида – нашим Уолтером, посланным Небесами, думаю, для воскрешения этой книги. Он увязался за нами на несколько часов: гулял с нами, напросился на чай и – прояви мы достаточно интереса, который неуклонно ослабевал, – остался бы и на ужин. Все его рассказы были о лорде Кентербери²⁵⁰, миссис Сакстон Нобл²⁵¹ и Королевской Академии; каждый бросал луч света на его собственный успех, такт или благосостояние. О короле, впрочем, сплетен было мало. Уолтер предпочитает королеву²⁵² и безумную принцессу Викторию, которая врывается к нему и заявляет, что намерена жить в его доме. Лицо у него как у восковой фигуры, голова гладкая, словно яйцо. У него все тот же изысканный вкус в книгах и прежний стиль, хотя он больше не писатель и вообще никто, разве что секретарь президента²⁵³, рядом с которым кажется сыном-нахлебником. К нам он относится отчасти дружелюбно, отчасти настороженно. Он связал судьбу с правоверными, но никак не решится окончательно потерять другой мир.

21 октября, воскресенье.

Литтон пришел на обед, Голди – на ужин, так что разговаривали мы, должно быть, часов шесть или семь. Прогулялись по реке и через парк. Литтон в хорошем расположении духа: закончил книгу²⁵⁴ в сто тысяч слов, хотя теперь притворяется, будто ее нельзя опубликовать. Он собирается уехать из Лондона и «навсегда» поселиться в деревне. В эту самую минуту Саксон и Оливер осматривают дома в Беркшире²⁵⁵. Хорошо, когда друзья экспериментируют. Бедный старина Голди эту стадию, очевидно, миновал. Будь я злоязычна, сказала бы, что он достиг стадии неисправимого болтуна. За ужином – длинная история, рассказанная весьма искусно и способная развлечь профессорский стол; после ужина – факты с Леонардом. С возрастом люди хуже умеют отстраняться. Война, кажется, завладела им целиком, ничего не оставив. Он и вправду выглядел усохшим и измученным, но был бесконечно добрым, обаятельным, преданным – каждая унция жизненной силы расходуется по делу; тут не до экспериментов; любопытства, быть может, не хватает, зато доброта и сочувствие безмерны – по отношению к молодым мужчинам они граничат с влюбленностью. «Manchester Guardian»²⁵⁶ предложила ему поехать в Россию, но он сомневается, что получит паспорт.

22 октября, понедельник.

Луна полнеет, и вечерние поезда набиты людьми, уезжающими из Лондона²⁵⁷. Сегодня после обеда мы увидели дыру на Пикадилли. Движение остановлено, публика медленно бредет мимо места, которое чинят рабочие, кажущиеся рядом с ним крошечными. Все окна «Swan & Edgar» закрыты мешковиной или досками; из-за них выглядывают продавщицы. Ни клочка ткани, зато, как говорят, «торговля идет своим чередом». Окна разбиты без всякой системы: одни целы, другие выбиты здесь, третьи там. Наша Лондонская библиотека, однако, цела и невредима; мы нашли нужные книги и поехали домой на метро, всю дорогу до Хаммерсмита простояли и только что вошли. Берт²⁵⁸ ранен, Нелли поехала к Лиз. Она сочла это своим долгом и одновременно своим правом – вот как в нынешнем поколении улучшается положение прислуги.

23 октября, вторник.

Должна признаться, в дневнике опять пробел. Но, если заставлять себя писать против настроения, я начну ненавидеть дневник; единственный шанс выжить – безропотно мириться с пробелами. Помню, впрочем, что мы гуляли и печатали, а к чаю пришла Маргарет. Как бледнеют эти пожилые женщины! Кожа грубая, белесая, как у жаб; особенно быстро меркнет блеск красоты Маргарет. На этот раз нас поглотила революция²⁵⁹ в Кооперативе, характеры мистера Кинга²⁶⁰ и мистера Мэя²⁶¹, разные возможности. Время от времени важный мир наотмашь задевает меня хвостом, напоминая, какое ничтожное место я в нем занимаю. Я немного унываю, начинаю выискивать недостатки – все оттого, что атмосфера вокруг не моя. Думаю, Л. чувствует то же самое на Гордон-сквер. И потом меня поражает мелочная забота, с какой пожилые и тревожные люди опекают друг друга: «Надо возвращаться, иначе Лилиан будет волноваться». То и дело возникают вопросы усталости или холода – отчасти, возможно, из-за безбрачия, отчасти из-за естественного для Маргарет ощущения, что она находится в центре своего мира. Но, конечно, ее доброта и отвага всегда покоряют меня, несмотря на уязвленное самолюбие.

24 октября, среда.

Л. отправился на какое-то проклятое собрание²⁶², а заодно понес выбранный нами образец бумаги мистеру Байлзу²⁶³, которого однажды встретил у редакции «New Statesman». Я немного попечатала, потом поехала к Джанет. Со временем, разумеется, начинаешь приветствовать дождь и ветер; самый сильный страх перед ними уже прошел, потому что думаешь о них как о защите от налетов. Поэтому сегодня я почти не жаловалась, хотя лил сильный дождь и погода была холодной, темной, нечеловеческой, первобытной. Как радостно входить в дом Кейсов: какой прием, сколько заботы; китайский или индийский чай, яйцо, свежий хлеб с маслом; одежду высушат тряпкой. Эмфи, как всегда, живая, многословная и непоследовательная, говорила о своем дне, слуховом аппарате, слугах, сахаре и меде. Все свежо, разумно и явно рождено опытом, который не озлобил и не состарил ее, но и не дал особой способности сосредотачиваться. После чая она ушла писать заметки – ее главное занятие, – а мы с Джанет разговаривали и, как обычно, прекрасно ладили. Но меня выпроводили на Финчли-роуд ждать пятнадцать минут, чтобы я не опоздала на поезд. Ехала с матерью и тремя мальчиками: они заставили пожилых джентльменов смущаться и вместе с тем добродушно следить из-за газет за их поцелуями и ужимками.

25 октября, четверг.

По обычным причинам²⁶⁴ мне пришлось провести день лежа. Впрочем, печатание значительно облегчает дело: я занимаюсь им [набором текста] прямо в постели, положив работу на наклонный столик. Мы сняли оттиск двух страниц на бумаге нужного размера и остались очень довольны результатом. Бумага будет мягкая, с желтоватым оттенком. Утром пришло грустное письмо от Оттолин: она жалуется на возраст и уродство, на усталость от Лондона и горечь от собственной ненужности. Все это так верно, полагаю, что мы приняли приглашение – с моей стороны скорее из жалости, хотя симпатия к ней тоже сохраняется. Саксон и Барбара ужинали у нас. Мы одалживаем Эшем всему этому странному созвездию: Ник и Саксон будут вращаться вокруг Барбары, а она скромно мерцает и розовеет в свете их восхищения – аккуратная, милая, по-матерински теплая. Рядом с ней Саксон, как всегда, нежен и издает звук закипающего, но еще не кипящего чайника; разумеется, он почти не говорит. Поскольку Барбара говорит только простые и прямые вещи, мы с Л. слегка задремали, но договорились, что она займется печатью, когда Ник вернется (во Францию). В понедельник я еду с Саксоном в Эшем.

26 октября, пятница.

Ночью то холодно, то сыро, то ветрено, и мы хорошо спим, хотя луна уже почти полная. Перед нами встала одна задача: куда пристроить Тинкера. Его неуемный дух делает пса требовательным постояльцем. Сегодня мы пошли договариваться с ветеринаром и обнаружили, что он живет в части большого красного дома позади нашего. Мы заглянули в приготовленную к чаю комнату; скатерть лежала на столе ромбом; вошла девушка, и я мельком увидела выложенный черно-белыми плитками холл. Очевидно, некогда прекрасный дом теперь разделен на несколько частей. Только что вернулась Нелли; снова начинается обычный смех. Мы дали Лотти пять шиллингов за то, что она так хорошо справилась одна.

27 октября, суббота.

Сегодня после обеда мы уже собирались в Кингстонские казармы за удостоверением об освобождении Л. от военной службы, когда зазвонил телефон. Я услышала теперь непривычный и, похоже, довольно нервный голос Клайва: он спрашивал, нельзя ли ему поужинать с нами. Значит, обида будет быстро забыта²⁶⁵. Мы прошли через парк в Кингстон, не получили удостоверение, выпили там чаю и в конце концов купили мне за 15 шиллингов наручные часы – круглый, блестящий, исправный механизм. Я без конца смотрю на него и действительно замечаю, что он экономит время. Мы вернулись поздно; пришел Клайв и был, по-моему, очень приятен, непринужден, разговорчив, то и дело поднимал новую тему и ловко гнал ее дальше, а маленькие похвалы самому себе отпускал совершенно безобидно. Он так бодр и так хорошо сохранился умственно, что мне приятно провести с ним вечер. Вдобавок Л. был необычайно добродушен и учтив. Мы сплетничали, стремительно перескакивая с одного на другое: характеры, французские книги, интрига²⁶⁶ Мэнсфилд и так далее. Клайв был в каштановом костюме, зачесал волосы назад, скрывая лысину, но не подтягивал брюки так высоко, как обычно; словом, был на высоте. Адриан получил от врачей предписание не работать на земле²⁶⁷.

28 октября, воскресенье.

Налетов по-прежнему нет: вероятно, вечерняя дымка их отпугивает, хотя погода тихая и луна совершенно ясная. Все, кто на этой неделе покинул Лондон, должно быть, чувствуют себя немного глупо. Безупречный холодный октябрьский день; красное солнце светит сквозь листья, еще висящие на ветвях. Чтобы как можно дольше побыть с Л., я решила ехать с ним в Стейнс²⁶⁸. Мы прошли от Шеппертона через Лалхем в Стейнс вдоль реки. Плоская, очень тихая сельская местность постепенно превращается в город. Розовые кресла стояли вокруг заставленного, но не роскошного чайного стола; множество маленьких тарелок, крошечных ножей; гостям велено угощаться самим. Там был мистер Лок, испытывающий некоторые затруднения, а вскоре появились Алиса, Флора, Клара и Сильвия²⁶⁹. Злорадная мысль подсказывала, что вся Кенсингтон-Хай-стрит хлынула в одну комнату. Меня поразила нормальность происходящего. Ничего прекрасного, ничего отчетливого; как странно, что природа производит этот тип в таком изобилии. Затем служанка объявила: «Мистер Стёрджен²⁷⁰». Флора крикнула: «Я пойду!» – и выбежала из комнаты. Все воскликнули: «Ох! Ах! Как замечательно!» – словно на сцене, которой, в сущности, и могла быть вся эта картина. Мы ушли после второго акта. Тинкер сорвался с поводка, но его поймали, и мы вернулись домой. Очень холодно; заглянул Герберт [Вулф]. Теперь сидим у камина, и мне хочется, чтобы уже наступило это же время на следующей неделе.

На следующий день Вирджиния вместе с Саксоном отправилась в Эшем, оттуда поехала в Чарльстон и в пятницу вернулась в Хогарт-хаус. Следующие две записи сделаны в Эшемском дневнике (Дневник II), после чего Вирджиния возвращается к Дневнику III.

29 октября, понедельник.

Приехали с Саксоном. В Льюисе очень темно. Ехали дальше и обнаружили, что ни один камин не растоплен: миссис Эттфилд сказала, что не ожидала нас так поздно. Сада не видно совсем. Всю ночь выл ветер.

30 октября, вторник.

С тех пор как мы уехали, в деревне мало что изменилось: грачи и чайки летают над полем, половина которого распахана. Утро дождливое, но позже распогодилось, и мы пошли к Килликам²⁷¹ за молоком. Деревья вдоль подъездной аллеи лимонного цвета, но на вид почти не поредели. Рано утром над ними летают грачи. Яиц почти не достать, сливочного масла в Льюисе мало. Молоко у Килликов по 7 пенсов за кварту. Подсолнухи погибли, сад запущен и пожух. Уилл [Эттфилд] ничего не сделал.

2 ноября, пятница.

И вот уже почти «это же время на следующей неделе», хотя не совсем – на самом деле даже близко нет; прямо сейчас Л. читает лекцию в Беркенхеде, а потом, думаю, будет всю ночь ехать через Англию ко мне²⁷². После железнодорожной поездки я совершенно не способна читать; не могу открыть Данте²⁷³ или подумать о нем без содрогания – отчасти, полагаю, из-за огромного количества газет, прочитанных в дороге. Лотти принесла мне все накопившиеся номера «Times». Такое ощущение, будто я постоянно бегала, чтобы не замерзнуть. Эшем и Чарльстон были скорее отвлечением, не дававшим задуматься, до чего странно и одиноко я себя чувствовала. Не одиноко в буквальном смысле, конечно. Сначала я провела два дня с Саксоном: множество подробностей, усиленных возросшей теплотой и близостью. Он по-прежнему удивляется собственным ощущениям, вынимает их наружу, смотрит, как они подходят друг к другу, старается удостовериться в их качестве. Качество, разумеется, очень высокое. Худшее, что можно сказать: недостаток мужественности заставляет его несколько приукрашивать и мельчить. Но, полагаю, так влияет не слишком заметная и не слишком величественная натура Б[арбары]. И все же Саксон по-своему изыскан: так чист, мудр, добр и чувствителен. Поразительно неспособен справляться со всем, что требует решения; инстинкт всегда подсказывает ему избегать риска, сохраняя неподвижность. Когда приходится заказывать уголь или экипаж, он нерешителен, как семидесятилетняя старая дева. Зато в интеллектуальных вопросах он достаточно тверд – тверд, но дотошен. Он влюблен и все же доволен, что Б. выходит замуж за Ника.

В Чарльстоне новая гувернантка, мисс Эдвардс – очень миловидная, довольно резкая, не слишком хорошо воспитанная или образованная молодая женщина. Полагаю, она так долго жила на капитал, заключенный в ее огромных глазах, льняных волосах и прямых темных бровях, что теперь немного потеряна среди людей, для которых эти достоинства ничего не значат. Строить глазки некому, разве что Банни, а он остается невосприимчив. Однако Джулиан ее слушается; по-французски она, очевидно, говорит естественнее, чем по-английски. Я хотела спросить, на каком языке она думает. Вчера весь день лил дождь, и я не выходила: утром писала об Аксакове²⁷⁴, после обеда сидела в студии. Дункан расписывал стол, Несса копировала Джотто²⁷⁵. Я выдала все обрывки сплетен. Эти художники производят впечатление широких натур: в них очень мало самосознания, в их умах там, где у меня сплошные колючки и выступы, лежат широкие гладкие пространства. И все же, по-моему, мало у кого хватка и напор сильнее, чем у Нессы. Два маленьких мальчика с очень деятельными умами не дают ей расслабляться. Мне нравится создаваемое ею ощущение цельной натуры в действии – в исправном рабочем состоянии, хочу сказать; она живет практически, не как любитель, какими в известной мере, конечно, остаются Дункан и Банни. Полагаю, это влияние детей и ответственности, но я всегда помню об этой ее черте. В ней сильна любовь к голым фактам. Сегодня утром Джулиан пришел ко мне в комнату со своим письмом, тут же свернулся на кровати и продолжил читать книгу с изображением райской птицы. Он сказал, что, наверное, уже раз пятьдесят прочел «Историю» Гардинера²⁷⁶. Короли ему не нравятся, потому что скучны; зато нравится Ньюкасл²⁷⁷. Насколько я поняла, история Ирландии утомляет его бесформенностью; в войне за независимость Америки²⁷⁸ он не видит правой стороны, и это его раздражает. По его мнению, уступив в вопросе налогов, мы провели бы американцев без их ведома, как поступили с другими колониями. Квентин позвал его на урок, иначе он бы еще долго говорил. Меня это поразило. Внезапно обнаружить, что ребенок рассуждает и наследует эти старые загадки, – настоящий удар. Как жаль, что для каждого поколения не может быть новой истории, и до чего странно передавать старье новым мозгам. Полагаю, когда-нибудь он будет много работать. Не признак ли старости – интересоваться молодым поколением и находить в нем великие достоинства?

Но я была рада вернуться домой и почувствовать, что возвращается моя настоящая жизнь – здешняя жизнь с Л. Одиночество – не совсем точное слово; когда Л. нет рядом и некому вместить все мои колебания, кажется, будто твоя личность эхом расходится по пространству. Написано не слишком внятно, но и само чувство странное: брак подобен оркестру, а звук одного-единственного инструмента пронзителен, как звук скрипки, лишенной оркестра или фортепиано. Тусклая сырая ночь, так что я пойду спать. Налет, конечно, произошел, пока нас не было.

3 – 5 ноября, суббота – понедельник.

На самом деле налета не было. Но при нынешнем состоянии наших нервов (точнее, нервов Лотти и Нелли) меркнущий электрический свет приняли за предупреждение. Наконец свет погас совсем, и, стоя на кухонной лестнице, я вдруг с полной уверенностью поняла: отныне погасший свет будет нашим сигналом. Однако я выглянула из парадной двери, услышала обычный топот и голоса возвращавшихся домой жителей пригорода, а затем, подтверждая мою уверенность, свет внезапно зажегся снова. Мы легли и уснули. Я проснулась без пяти семь и лежала, прислушиваясь, но ничего не слышала. Около восьми я уже была готова распрощаться со всеми своими надеждами, когда услышала Л. у двери – и вот он! Тихо, как мышь, прошмыгнул в дом и позавтракал. Мы говорили так долго, как только могли: слова все сочились, внезапные молчания сменялись всплесками; божественное блаженство вновь обретенной гармонии. Л. ехал всю ночь. Самый живой из его рассказов для меня – история споров, расспросов и опытов. Миссис Экхард²⁷⁹ норовила обсудить с Л. все на свете, пока он подрезал ее деревья. Ладони у него до сих пор черны от сажи на манчестерской коре. Мы прогулялись у реки и довольно рано легли. Л. отрицал, что хоть сколько-нибудь устал, свалился в сон и проспал, пока его не разбудили.

В воскресенье я закончила Аксакова. Преимущество писательства в том, что оно превращает воскресенье в будний день, несмотря на грохот и рев военной музыки и церковных колоколов, неизменно начинающийся около одиннадцати, – шум, который другие люди не имеют права нам навязывать. День был чудесный и теплый, и мы пошли вверх по реке и через парк; снова прошли мимо нашего Уолтера с человеком, похожим на школьного учителя. В нижней части парка, у кедров, оленей не видно. К чаю пришел Перера; я оставила его наедине с Л., не желая получить еще несколько ярдов кружева. Однако думаю, что теперь благодаря успеху цейлонского дела²⁸⁰ Л. грозят золотые часы. «Daily News»²⁸¹ в трех разных местах разразилась негодованием.

Сегодня мы ездили в Лондон, только что вернулись и сидим в ожидании ужина. Рассчитывая по меньшей мере на жизнь и остроумие, я потратила восемь пенсов на журнал с любовными письмами миссис Асквит²⁸², а они оказались такими же плоскими, слабыми, вульгарными и безграмотными, какими могли бы быть письма провинциальной миссис Глин²⁸³. Есть в них и что-то наглое, словно она снизошла до писанины. Как обычно, мы пошли в Лондонскую библиотеку, а на выходе столкнулись с темной фигурой без шляпы, дамой-секретаршей Л. – Аликс²⁸⁴. Она шла наощупь искать факты, которые глаз Л. находит куда быстрее. Мы увидели, что дыру на Пикадилли почти заделали, хотя стекла по-прежнему выбиты. Л. отправился в «Williams & Norgate» по поводу своей книги и задержался там так надолго, что в чайной Клиффордс-инн у меня было достаточно времени основательно проникнуться презрением к миссис А. Разговор шел жаркий: Л. обвинили в нечестной игре за то, что он предложил книгу «Bell» (по наущению Маргарет²⁸⁵). Возможно, удастся о чем-то договориться, но их представитель – некомпетентное и глупое существо, которое не уступит и настоит на своих правах. В метро за ременную петлю держался Малкольм Макнатен²⁸⁶, седой, подтянутый, с виду преуспевающий.

6 ноября, вторник.

Печальный факт: сейчас, в половине шестого, Тинкер потерялся. Его выпустили в сад, он пробрался в соседний дом и, видимо, убежал через открытую садовую дверь. Обнаружилось это за обедом. Когда мы закончили, Л. отправился искать по окрестностям, но безуспешно. Мы сели на автобус до Кингстона и, надеюсь, в последний раз в жизни посетили призывной пункт. Подождав в знакомой комнате с двумя деревянными скамейками, висящим полотенцем и пальто цвета хаки, Л. был вызван и получил бумагу, где сказано, что он «навсегда и полностью освобожден от военной службы». Полагаем, если ее продать, можно выручить £500. Однако пропажа спаниеля, которого мы успели полюбить, нас несколько подкосила. Мы сообщили в полицейский участок. Их безмерная доброта и здравый смысл произвели на нас сильное впечатление. Записав сведения, позвонив в Кью и так далее, полицейский сержант сказал: «Очень вам признателен, сэр». Печально снова расспрашивать о пропавшей собаке. После истории с Тимом²⁸⁷ даже мне трудно сохранять безусловный оптимизм.

10 ноября, суббота.

Еще один печальный факт заключается в том, что я пропустила несколько дней: среду и четверг – из-за позднего возвращения домой, а пятницу – из-за мрачного настроения и серьезных споров с Л., явно не способствующих письму. Сперва разберемся с разгулом, хотя я и не признаю, что именно он стал причиной нашего уныния. Несса была в городе, и я провела вторую половину дня в Блумсбери. Сперва отнесла часы мастеру на Поланд-стрит; он говорит, их нужно только почистить. Потом пошла в «Omega», где в полутьме Роджер водил по выставке трех болтливых француженок и, как всегда, создавал впечатление, что французские манеры и язык доставляют ему особенное наслаждение. Картины мерцали в сумерках; сильнее всего меня впечатлили работы Гертлера²⁸⁸, Ванесса тоже хороша, Дункан, по-моему, слегка миловиден или склоняется к тому. Фейт²⁸⁹ металась вокруг, стараясь заставить меня посмотреть ее выставку платьев: это был день предварительного просмотра. Мы пили чай в швейной комнате, ходили взад-вперед и жевали сухой кекс, пока Мэйбл в углу пришивала подкладку, а Роджер писал письма на колене. Тут появилась Несса, и мы ушли; по дороге я купила пальто абрикосового цвета. Пила чай на Гордон-сквер; гостиной там больше нет, и меня это постоянно сбивает с толку²⁹⁰. Несса обдумывает новый план обучения²⁹¹ – шесть мальчиков, наставник и гувернантка, – это намечено на следующее лето. Мисс Эдвардс повадилась встречаться с солдатами на холмах, и надолго ее не хватит. Такова была прелюдия к четверговой вечеринке на Гордон-сквер, 46. Я отправилась туда сквозь дождь и грязь – слишком долгая поездка ради двух часов жизни, хотя удовольствие я получила. Обычные люди, привычное чувство знакомой, но возбуждающей атмосферы, в которой все, о ком мы привыкли думать, присутствуют во плоти. На полу сидело множество лохматых молодых женщин в янтарном и изумрудном. Молли, Ванесса и я представляли зрелое матронство. Оливер казался дружелюбным и влюбчивым дядюшкой. Рэй могла бы сойти за нашу бабку, властную, чрезвычайно упитанную и дельную. Большую часть времени я провела с Оливером, а, когда часы пробили десять, встала и ушла – образец добродетели, если таковой вообще существует. Теперь видно, откуда взялось уныние. Л. был раздражителен, навевал тоску и оставался холоден. Мы легли. Я проснулась с ощущением провала и незаслуженной обиды. Оно держалось весь день, одна волна накатывала за другой. Мы гуляли по берегу реки под серым небом, на холодном ветру. Оба согласились, что жизнь без иллюзий ужасна. Иллюзии не возвращались, но все же вернулись около половины девятого, когда мы сидели у камина, и после наших веселых кривляний день подошел к концу.

Сегодня было очень весело, несмотря на худший набор стихий, какой можно вообразить: лютый холод, грозовое небо, дождь. Л. ходил в приют для пропавших собак, но безуспешно. Мы развесили объявления, однако надежды мало. Уже два дня нет писем.

11 ноября, воскресенье.

Воскресенье, как я вижу, становится для нас примерно тем же, чем было для наших отцов, – днем, когда светская жизнь набирает размах. Поскольку по самой природе вещей это скучный и торжественный день, замысел не так плох. И все же я не понимаю, чем можно оправдать наш обед у Веббов. Л. давно их знает.

[Текст ЛВ] Я опрометчиво сказал, что время от времени буду писать здесь по странице, и теперь В. требует сдержать слово. Поскольку это отвлечет меня от речей Джозефа Чемберлена²⁹², не вижу причин отказываться. Мы ходили к Веббам на обед; там были также мистер и миссис Тоуни²⁹³. С ней я уже встречался, с ним – нет. До их прихода Веббы сказали, что он идеалист. Теперь, познакомившись, я могу с уверенностью добавить лишь одно: это идеалист с черными зубами. Один из худших обедов у Веббов, на каких мы бывали. В. сидела между Веббом и Тоуни, я – между миссис В. и миссис Т. Миссис В. почти сразу заговорила о Комитете по реконструкции²⁹⁴, в котором состоит. Она говорила без остановки, и каждое десятое слово было «комитет». По-видимому, ей уже удалось изобрести комитеты для младенцев, для безумцев, для больных, для инвалидов и для мертвых. Но ее схема, или Вселенная, все еще не завершена: ей пока не удалось изобрести комитет для трудоспособных безработных. Однако надежды она не теряет. Тем временем В. в одном углу и я в другом погрузились в молчание, а миссис Т. пусто расспрашивала Вебба о женщине со сломанным бедром из лазарета при работном доме в Уолтемстоу. Сразу после обеда мы сбежали. Поехали на автобусе из Вестминстера в Хаммерсмит – было очень холодно, но после рассуждений о комитетах это освежает.

Вернувшись, мы обнаружили полную комнату людей: Розалинду Тойнби, Арнольда Т.²⁹⁵ и Кэ. Розалинда мне понравилась: маленькая, бледная, с темными глазами и жидкой прядью волос, спокойная и решительная в манерах. Не уверена, что ее муж понравился мне так же. Он показался обыденнее и зауряднее того молодого человека, к которому мы привыкли. Но мы живо говорили об искусстве и литературе, и я заметила, что Р.Т. задумывается, когда к ней обращаются, – хороший знак. Насколько можно судить, она так подкована в вопросах культуры, что почти стала специалистом. То есть, если узнать ее поближе, вероятно, обнаружишь тщательно выстроенную теорию, объясняющую все ее чувства к литературе. Например, ей не нравится «Король Лир» [Шекспира]. Однако – или, возможно, поэтому – она показалась мне довольно незаурядной, во всяком случае на фоне «короткостриженок»²⁹⁶ из «Блумсбери». Мы сидели в полумраке, закутавшись в большие шерстяные пледы, и я не могла проверить, стрижена ли она по-блумсберийски. Временами мне казалось, что полуаристократическое происхождение выработало в ней старомодную благопристойность. Ее взгляды на правильные отношения с кухарками и гувернантками, безусловно, благопристойны. Думаю, тут может сказываться различие между Оксфордом и Кембриджем. Странно, до чего сильно это различие воздействует на ум – даже на мой, полагаю, хотя я никогда там не училась и по природе критично настроена к обоим. Но с Арнольдом, мне показалось, нелегко говорить напрямую.

12 ноября, понедельник.

Сегодня мы ездили в Лондон, как обычно по понедельникам. Зашли в «Omega»; пока мы осматривались, вошел Роджер. Я слегка смутилась, отчасти из-за его собственных картин, отчасти потому, что не люблю говорить об искусстве при нем. Впрочем, он занялся росписью стола и исчез. Затем мы пошли на Гордон-сквер забрать мой зонтик, две фотографии и ленту для волос, оставленные там. Кто открыл дверь? Конечно, Клайв. Он пригласил нас войти; в одном из больших кресел сидела М.Х. – на мой взгляд, жалкое подобие женщины. Она всегда кажется такой подавленной и покорной. Я наполовину выкурила сигарету с золотистым фильтром и послушала гарсингтонские сплетни. КМ порвала с Оттолин письмом, где говорилось: «Больше ты не будешь графиней, а я – твоей кухаркой», – или что-то в этом роде. Мы все же ушли; я отправилась в «Mudie’s» и взяла «Главную ноту»²⁹⁷, чтобы внимательнее изучить Р.Т. Л. отправился на встречу с Эдгаром – таинственное собеседование²⁹⁸. Я вернулась домой с книгой. После Тургенева²⁹⁹ она, по-моему, не кажется особенно мастерской: если не расставить мазки в нужных местах, при таком методе легко впасть в эскизность и пустоту. Л. в суфражистской организации; я смотрю, как три огненных шара раскаляются докрасна.

13 ноября, вторник.

Снова хочу пожаловаться: люди мне не пишут. Сама я им не пишу, но они-то чего? Книги из «Times» тоже нет, чему я, впрочем, рада, потому что хочу продвинуться с романом³⁰⁰. На днях Л. начал свою книгу и уже написал две главы. Он как те жатки³⁰¹, за которыми я наблюдала из окна в Эшеме: круг за кругом, без спешки и без отдыха, пока наконец не срезан маленький квадрат пшеницы посередине и все не закончено. После обеда мы начали печатать тираж. Первым важным открытием стало то, что пружины неровны или шарики различаются по весу. Мы – вернее, Л., – более или менее это исправили и напечатали триста экземпляров первой страницы³⁰². В целом результат очень хорош, хотя еще один пресс нам бы точно не помешал. Очень холодный день; можно было бы отметить начало зимы. На деревьях почти не осталось листьев, в воздухе резкий холод. После чая комната становится маленьким средоточием света посреди глубокой тьмы. Л. готовит лекцию для Хаммерсмита; я буду председательствовать в Женской гильдии³⁰³.

14 ноября, среда.

Л. прочел лекцию, я председательствовала в Гильдии. Меня всегда озадачивает, зачем приходят женщины, если только им не нравится сидеть в чужой комнате, бесплатно пользоваться газом и светом и видеть других женщин на соседних стульях. По-видимому, они слушают невнимательно: кроме миссис Лэнгстон, никто не сказал ни слова. Сегодня вечером миссис Аллан – румяная, ясноглазая, проницательная, но не слишком просвещенная женщина – целый час говорила о Конгрессе³⁰⁴. Ее речь вполне могла бы сойти за отчет, хотя и не слишком интересный. Когда мы обе закончили выступать, вопросов не последовало, и она перешла к еде – не к продовольствию страны, а к отдельным ужинам и чаепитиям в Торки³⁰⁵. На эту тему она говорила свободно и даже страстно минут пятнадцать. Пороки сторонних торговцев и достоинства самообладания были подробно проиллюстрированы. Л. вернулся около половины одиннадцатого после более плодотворного вечера в СДК, где среди слушателей были солдаты и индус. Сегодня слуги поехали навестить Берта в больнице Эпсома, Л. безуспешно сходил в приют для собак, а потом мы прошли в сторону Кью и заметили, что огромные каштаны черны и голы, как железо. Дюжина мужчин стоит с удочками в тихой воде под шлюзом – отрадный знак несокрушимой стабильности. Мы заглянули к маленькому печатнику и полчаса с ним проговорили: у него продаются две машины и один пресс. Трудно решить; вероятно, мы купим одну машину и на время откажемся от тех усовершенствований, которые Риддел считает необходимыми, но, по-видимому, не может обеспечить³⁰⁶. К тому же эти машины уже работают и стоят всего £14 или £15. И снова день без писем.

15 ноября, четверг.

Снова день без писем, если не считать еженедельного выговора в ЛПТ за то, что я сказала или не сказала о стихах Арнольда³⁰⁷ о природе³⁰⁸. На сей раз меня ужасно тянет ответить, но это бесполезно, хотя очень уж хочется возразить против потока оксфордского высокомерия. Мы весьма успешно отпечатали еще одну страницу; это заняло все время до чая. Затем в полутьме мы отправились к мелкому печатнику, который вот-вот придет осмотреть комнату для пресса. У него работает мальчик ростом с Джулиана. Подвал этого печатника вчера затопило из женской купальни по соседству. Печатник очень точен в выражениях – возможно, это следствие окололитературной профессии.

19 ноября, понедельник.

Мелкий печатник пришел, когда мы закончили последнюю страницу, и пробыл у нас около часа, пока Лотти не пришлось громко позвонить в колокольчик, но он, вероятно, сам не ужинает и намека не понял. Мы внесли £10, купили за них резак и условились, что печатный станок будет здесь к 14 января. Трудность с такими людьми – поток речи: личную историю непременно надо рассказывать во всех подробностях; видимо, это форма хороших манер. В пятницу мы ходили на концерт³⁰⁹ и, когда заиграли английскую пьесу, вышли в сомнительный переулок, примыкающий к задворкам Бонд-стрит. Он напомнил роман Теккерея³¹⁰ – место, где лакеи великих людей играют в азартные игры. Мы пили чай в «Spikings» с несколькими представителями высшего класса; они походили на домашних собачек, которым угрожает холодная ванна. Говорили о нехватке автомобилей. Я купила пару чулок и отправилась домой.

Чулки были частью подготовки к Гарсингтону. Из этого приключения мы вернулись два часа назад. Трудно передать все впечатление, кроме того, что оно мало отличалось от моих ожиданий. По комнате сургучного цвета разбросаны люди: Олдос Хаксли играет большими круглыми дисками из слоновой кости и зеленого мрамора – гарсингтонскими шашками; Бретт³¹¹ в брюках; Филипп [Моррелл] чудовищно закован в лучшую кожу; Оттолин, как всегда, в бархате и жемчугах; два мопса. Литтон полулежит в огромном кресле. Слишком много безделушек для настоящей красоты, слишком много запахов и шелков, воздух теплый и немного тяжелый. Все воскресенье люди стадами переходили из комнаты в комнату – из гостиной в столовую, из столовой в комнату Оттолин. Временами напор слабел, но день от этого, несомненно, тянулся очень долго. Утром была допущена Фредегонда³¹², а после чая мы с Оттолин, должно быть, час просидели у камина. Выйдя на прогулку, мы наткнулись на автомобиль, полный пестрых и непривлекательных молодых людей. Одного я совершенно забыла, но он точно был, ибо я насчитала четверых. Самым заметным был Эван Морган³¹³ – маленькое рыжее недоразумение с клювом вместо носа, без подбородка, в целом напоминающее очень юного, но уже ставшего студентом бентамского петушка, вытянувшегося в ноги и шею. Его, очевидно, тщательно готовили к ролям поэта и эксцентрика, если судить по безответственному блеску речей, несдержанности и наряду, наверняка скопированному с известного портрета Шелли. Но он был невинен, как цыпленок, и так глуп, что все остальное не имело значения. В целом Оттолин понравилась мне больше, чем тому способствовали ее друзья. Ее жизненная сила казалась достоинством, а в разговоре с глазу на глаз ее туманность уступает место вспышкам проницательности. Ужас гарсингтонского положения, конечно, велик, но стороннему человеку очевидно: Оттолин, Филипп и сам Гарсингтон дают очень многое³¹⁴, а люди не слишком-то благодарны. Однако правильно распределить вину в такой ситуации выше человеческого разумения: интригами и всеобщей запутанностью отношений они довели себя до состояния, в котором едва ли способны здраво судить друг о друге. В таких условиях, думаю, Оттолин заслуживает некоторой похвалы за то, что держит корабль под всеми парусами, и ей это, безусловно, удается. Нам создали необычайный уют; еды было вдоволь. В разговорах часто зияли прорехи, но этот «ковер» уже довольно часто пускали в дело. Строго поговорив с Филиппом, Л. заставил его сегодня прийти в парламент. Он слабый, приветливый, многострадальный человек, который, кажется, обычно извлекает лучшее из обстоятельств и видит лучшее в людях, по природе ему неприятных. Домой мы ехали через Оксфорд (там я купила две тетради, Л. – трубку; мы выпили кофе и посмотрели колледжи), затем Рединг, где пообедали, затем Илинг, где пересели на поезд до Ричмонда. Сразу по возвращении появилась Аликс и только что ушла, но большую часть ее визита я пропустила, сочтя необходимым принять ванну.