Kitabı oxu: «Финансовые династии: Фуггеры, Ротшильды, Морганы»
Эта книга носит образовательный и познавательный характер. Ни одно из её положений не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией, предложением купить или продать какой-либо финансовый инструмент, налоговой или юридической консультацией.
Описания исторических событий, цифры и оценки основаны на открытых источниках и работах историков. Там, где данные расходятся, приведены распространённые оценки, а мнения и версии отделены от установленных фактов. Упоминания реальных компаний и людей служат иллюстрацией исторических процессов и не являются рекламой или оценкой их текущей деятельности.
Сведения о современных рынках и правилах изложены по состоянию на момент написания книги и могут измениться. Инвестиции связаны с риском, и решения о вложении денег вы принимаете самостоятельно и под свою ответственность.
Глава 1. Деньги с фамилией: что превращает богатую семью в финансовую династию
В воскресенье вечером Максим, тридцатиоднолетний инженер-технолог с машиностроительного завода в Екатеринбурге, открыл брокерское приложение и долго смотрел на цифру в верхней части экрана. За полтора года он собрал свой первый серьёзный портфель, в котором были облигации, несколько акций крупных российских компаний и немного фонда на золото. Сумма была не огромной, но для него она значила многое, потому что за каждым рублём стояли отказ от нового телефона, отпуск на даче вместо моря и привычка откладывать часть зарплаты в первый же день после её получения. В тот вечер его занимал вопрос, который раньше казался ему слишком далёким. Что будет с этими деньгами через тридцать или сорок лет, и сумеет ли он передать их так, чтобы они помогли его будущим детям, а не растаяли за одно поколение?
С этим вопросом он позвонил по видеосвязи в мессенджере Max своей тёте, Ольге Викторовне, которой исполнилось пятьдесят четыре года и которая уже почти двадцать лет держала семейную пекарню в Краснодаре. Пекарня начиналась с одной печи в арендованном подвале, а теперь у неё были три точки, два десятка сотрудников и постоянные покупатели, которые приводили к ней своих внуков. У Ольги Викторовны были двое взрослых детей, Лиза и Кирилл, и она всё чаще думала о том, кому и как передать дело, которое строила половину жизни. Лиза работала дизайнером в Москве и в пекарню возвращаться не собиралась, Кирилл помогал матери, но спорил с ней почти по каждому решению. Разговор племянника и тёти получился долгим, и в конце Ольга Викторовна сказала, что богатые семьи прошлого наверняка сталкивались с теми же вопросами, только в масштабах целых государств.
Она была права, и именно с этого наблюдения начинается наша книга. Максим и Ольга Викторовна будут сопровождать нас от первой до последней главы, потому что в них соединяются две точки зрения на семейный капитал. Он только начинает копить и думает о том, как приумножить свои первые сбережения, она уже накопила и думает о том, как не потерять созданное и передать его дальше. На протяжении всей книги мы будем возвращаться к их разговорам, сопоставляя их маленькие решения с решениями людей, которые веками распоряжались состояниями, сравнимыми с бюджетами королевств. Вы увидите, что разница в масштабах гораздо меньше влияет на суть ошибок, чем принято думать.
Начнём с самого простого вопроса, на который, как ни странно, не так легко ответить. Чем отличается просто богатая семья от финансовой династии? В истории было множество людей, которые зарабатывали огромные деньги, но их имена исчезли вместе с ними или сразу после их смерти. Богатство одного человека похоже на костёр, который горит ярко, пока в него подбрасывают дрова, и гаснет, когда хозяин уходит. Династия больше похожа на очаг в старом доме, огонь в котором поддерживают сменяющие друг друга поколения, передавая друг другу не только угли, но и умение обращаться с ними.
Купец, банкир и династия различаются прежде всего тем, на чём держится их богатство. Купец зарабатывает на перепродаже товаров, и его капитал состоит из складов, кораблей, тюков ткани и мешков с перцем. Банкир зарабатывает на деньгах других людей и на собственном умении оценивать, кому их можно доверить, поэтому его главный капитал нематериален. Династия возникает тогда, когда этот нематериальный капитал удаётся закрепить за фамилией, а не за отдельным человеком. Клиент приходит не к конкретному Ротшильду или Фуггеру, которого он знает лично, а к дому, носящему эту фамилию, и верит, что дом выполнит обязательства даже после смерти его нынешнего главы.
Граница между богатством одного человека и капиталом рода проходит там, где появляется механизм передачи. Под этим механизмом мы будем понимать совокупность правил, договорённостей, привычек и людей, которые позволяют делу пережить своего основателя. В одних семьях это было подробное завещание, в других семейный совет, в третьих строгая традиция, по которой старший сын с юности готовился принять дела. Если такого механизма нет, богатство распадается почти неизбежно, сколько бы денег ни было накоплено к моменту смерти основателя. Этот простой вывод мы будем проверять на примерах на протяжении всей книги, и он почти не даст осечек.
Вот почему историки и экономисты обычно называют династией только ту семью, которая сумела передать дело хотя бы внукам основателя. Первое поколение создаёт капитал, второе часто его сохраняет и даже приумножает, потому что выросло рядом с основателем и видело, каким трудом достаются деньги. Настоящий экзамен наступает в третьем поколении, которое родилось уже в богатстве и не помнит времени, когда семья считала каждую монету. Если внуки удерживают дело, значит, механизм передачи работает не только благодаря личному примеру основателя, но и благодаря чему-то более устойчивому. Подробно о том, почему этот экзамен проваливает большинство семей, мы поговорим в одной из последних глав книги, когда соберём вместе все истории и сможем увидеть общие закономерности.
Теперь перенесёмся мысленно в Европу пятнадцатого или шестнадцатого века, где начинается история первых великих финансовых семей. Представьте себе мир, в котором нет надёжных судов, нет единых законов для разных стран, нет полиции, способной найти должника в соседнем государстве. Купец из Флоренции, который отправляет партию сукна в Лондон, не может просто подать в суд, если английский покупатель не заплатит. Судебный процесс в чужой стране займёт годы, обойдётся в целое состояние и почти наверняка закончится в пользу местного жителя. В таком мире главным вопросом любой сделки становится не цена, а доверие к человеку на другом конце цепочки.
Родство оказалось самым простым и надёжным ответом на этот вопрос. Если в Лондоне сидит ваш брат, а в Брюгге двоюродный брат, вы можете быть уверены, что они не сбегут с вашими деньгами и не станут работать на конкурента. Семейные узы заменяли договоры, которые нельзя было исполнить принудительно, потому что предательство родственника означало позор для всей фамилии и потерю места в семейном деле. Человек мог обмануть чужого партнёра и уехать в другой город, но обмануть брата означало потерять всё, включая наследство и уважение близких. Поэтому ранние финансовые дома так настойчиво держали ключевые должности внутри семьи и неохотно доверяли их посторонним.
Вы можете узнать эту логику в собственной жизни, даже если никогда не думали о ней в таких терминах. Когда вам нужно одолжить крупную сумму, вы скорее обратитесь к родителям или близкому другу, чем к малознакомому коллеге, и дело здесь не только в процентах. Близкий человек знает вас, понимает, вернёте ли вы деньги, и в случае задержки не станет звонить с угрозами, а спокойно подождёт. Ольга Викторовна, когда открывала свою первую печь, заняла деньги у брата, отца Максима, без расписки и без процентов, и вернула их за три года. Такой заём был бы невозможен между чужими людьми, и именно на подобных отношениях, только в огромном масштабе, строились первые семейные банки.
У родственного доверия была и обратная сторона, о которой стоит сказать сразу. Семья ограничивает круг людей, из которых можно выбирать управляющих, а талант далеко не всегда рождается в нужном доме в нужное время. Если у основателя три сына и ни один из них не обладает деловой хваткой, семейное дело оказывается в руках людей, которые не умеют им управлять. Многие династии пытались решить эту проблему, привлекая талантливых посторонних и связывая их с семьёй через долю в прибыли или через браки. Мы увидим, как по-разному это получалось у Медичи, Фуггеров и Ротшильдов, и как часто именно выбор управляющих решал судьбу целого дома.
Следующая особенность, которая объединяет почти все великие финансовые семьи прошлого, связана с тем, кому они давали деньги. Самые крупные состояния эпохи Возрождения и Нового времени росли не на кредитах ремесленникам или крестьянам, а на займах монархам, папам и правительствам. Причина проста: только государь нуждался в суммах, сопоставимых с капиталом крупного банкирского дома, и только государь мог предложить взамен то, чего не мог дать никто другой. Взамен денег короли давали монопольные права, доходы от рудников, право собирать налоги в целых провинциях, дворянские титулы и защиту от конкурентов. Такая сделка казалась выгодной обеим сторонам, пока не наступал момент расплаты.
Опасность заключалась в том, что монарх был должником совершенно особого рода. Обычного должника можно было привлечь к суду, лишить имущества или посадить в долговую тюрьму, а короля нельзя было заставить платить, если он сам этого не хотел. Государь мог объявить, что казна пуста, отложить выплаты на неопределённый срок, пересмотреть условия займа в свою пользу или просто выслать кредиторов из страны. Хуже того, отказ продолжать кредитование мог обернуться гневом монарха, конфискацией имущества и даже обвинением в измене. Банкир, который однажды связал свою судьбу с королём, часто оказывался заложником этой связи.
Вы будете встречать эту коллизию снова и снова на страницах книги, и каждый раз она будет разворачиваться по-новому. Одни семьи сумели вовремя распределить свои займы между несколькими государствами, другие сосредоточились на одном могущественном клиенте и разделили его судьбу. Для частного инвестора здесь есть очевидная параллель с покупкой облигаций одного эмитента или вложением всех денег в акции одной компании. Когда Максим рассказал тёте, что половина его портфеля лежит в облигациях одной крупной компании, потому что они давали хорошую доходность, Ольга Викторовна только покачала головой. Она по собственному опыту знала, каково это, когда главный оптовый покупатель внезапно перестаёт платить.
Откуда же брались люди, которые решались кредитовать королей? Большинство будущих банкиров начинали с гораздо более скромного ремесла, а именно с обмена монет. В средневековой Европе одновременно ходили сотни разных монет, отчеканенных в разных городах и княжествах, с разным содержанием золота и серебра, разным весом и разной степенью порчи. Купец, приехавший на ярмарку из Флоренции, привозил флорины, торговец из Венеции дукаты, а местные продавцы хотели получить свою монету. Между ними стоял меняла со своими весами, пробирным камнем и знанием десятков курсов, который за небольшую комиссию превращал одни деньги в другие.
Меняла сидел за столом или скамьёй на рыночной площади, и именно от итальянского слова «банко», то есть скамья, произошло слово «банк». Со временем менялы начали принимать монеты на хранение, выдавать расписки, переводить деньги из одного города в другой и давать небольшие ссуды. Тот, кто преуспевал в этом ремесле, накапливал не только капитал, но и знание людей, рынков, курсов и политических новостей. Именно это знание позволяло ему со временем переходить к крупным операциям и становиться посредником между купцами, князьями и церковью. Многие герои нашей книги начинали именно так, с монет, весов и тетради, в которую записывались долги.
Чтобы почувствовать, как зарабатывал меняла, представьте простую сделку на ярмарке. Купец приносит сто серебряных монет одного города и хочет получить взамен монеты другого, которые принимают продавцы шерсти. Меняла знает, что серебра в первых монетах немного меньше, чем заявлено, а вторые недавно подешевели из-за новой чеканки, и предлагает за сто монет девяносто семь. Разница в три монеты кажется небольшой, но за ярмарочный день через его стол проходят сотни таких обменов, и к вечеру набирается заметная прибыль. Главным источником этой прибыли были не весы и не комиссия как таковая, а знание, которого не было у клиента.
Здесь кроется первый урок, который вы будете встречать в книге многократно в разных формах. Финансовое преимущество почти всегда рождается из информации, которой владеет одна сторона и не владеет другая. Меняла знал содержание металла в монетах, банкир знал, какой король скоро объявит войну, а крупный дом раньше всех узнавал о банкротстве конкурента. Частный инвестор сегодня находится в положении клиента менялы, а не самого менялы, и об этом полезно помнить, когда кто-то предлагает вам «верную» сделку. Если вы не понимаете, откуда берётся доходность, скорее всего, информационное преимущество находится не на вашей стороне.
Если попытаться выделить то, на чём держался любой семейный финансовый дом, получится картина из трёх основ, которые невозможно заменить одна другой. Первой основой был капитал, то есть собственные деньги семьи, которыми она могла рисковать и которые служили гарантией для вкладчиков и партнёров. Второй основой была репутация, то есть уверенность всех участников рынка, что дом выполнит своё слово, заплатит по векселю и не обманет при расчёте. Третьей основой были связи, то есть доступ к монархам, министрам, другим банкирам и к информации, которая позволяла узнать о войне, неурожае или банкротстве раньше конкурентов. Утрата любой из трёх основ рано или поздно приводила к падению всего здания.
Интересно, что эти три основы находились в постоянном взаимодействии и могли компенсировать друг друга лишь на короткое время. Дом с огромным капиталом, но испорченной репутацией терял клиентов, потому что никто не хотел доверять ему свои деньги. Дом с прекрасной репутацией, но без связей при дворе проигрывал конкурентам крупные государственные займы, которые и приносили основную прибыль. Дом со связями, но без капитала превращался в простого посредника, зависящего от чужих денег и чужого настроения. Устойчивость достигалась только тогда, когда все три основы укреплялись одновременно и передавались следующему поколению вместе.
Вы можете применить эту схему к собственным финансам, и она окажется на удивление полезной. Ваш капитал составляют сбережения и инвестиции, ваша репутация проявляется в кредитной истории и в отношении к вам на работе, а ваши связи включают коллег, друзей и знания, которые помогают находить новые возможности. Человек с хорошими сбережениями, но испорченной кредитной историей платит больше за любой заём. Человек с прекрасными связями, но без резерва не может воспользоваться выгодным предложением, когда оно появляется. Ольга Викторовна, слушая эти рассуждения, заметила, что её пекарня держится ровно на том же: на деньгах в кассе, на доверии покупателей и на дружбе с поставщиками муки.
Следующая закономерность может показаться неожиданной, но она проходит через всю историю финансовых династий. Многие из самых успешных банкирских семей вышли из религиозных или национальных меньшинств, которые жили в чужой для себя среде. Евреи во Франкфурте и Вене, протестанты-гугеноты во Франции и Швейцарии, старообрядцы в Москве, генуэзцы в Испании, квакеры в Англии оказывались в положении людей, которым закрыты многие традиционные пути к успеху. Им запрещали владеть землёй, служить в армии, занимать государственные должности или вступать в ремесленные цехи. В результате их энергия направлялась в торговлю и финансы, где правила были менее жёсткими и где ценился результат, а не происхождение.
Положение меньшинства давало и другие преимущества, которые трудно переоценить. Члены диаспоры, разбросанные по разным городам и странам, поддерживали друг с другом связь, знали друг друга лично или через общих знакомых и доверяли друг другу больше, чем окружающим. Такая сеть работала как готовая инфраструктура для перевода денег, передачи новостей и проверки деловой репутации. Купец-гугенот из Лиона мог рассчитывать на помощь единоверца в Амстердаме или Женеве, даже если никогда его не видел. Подобные сети существовали задолго до появления телеграфа и международных банковских систем и выполняли многие их функции.
Внутренняя сплочённость меньшинства имела, однако, и высокую цену. Те же самые люди, которых при дворе ценили за деньги и умение их доставать, легко становились мишенью для обвинений, когда что-то шло не так. Если война заканчивалась поражением, а налоги росли, народный гнев часто направлялся не на короля и министров, а на банкиров, особенно если они отличались верой или происхождением. Финансовое могущество меньшинства вызывало зависть, порождало слухи о тайных заговорах и становилось удобным объяснением любых бед. Многие семьи из нашей книги испытали это на себе, и некоторые заплатили за это имуществом, свободой или даже жизнью.
Здесь мы подходим к ещё одной теме, которая будет сопровождать нас до последних страниц. Слишком большое богатство всегда заметно, а заметность в мире финансов несёт особый риск. Пока семья остаётся небольшой и незаметной, её мало кто трогает, но когда она начинает кредитовать королей и влиять на войны, её начинают воспринимать как политическую силу. Политическая сила неизбежно обретает врагов, а враги могут добиться конфискации, высылки, принудительного займа или просто разорительного налога. Чем ярче сияет имя, тем больше людей хочет его погасить.
Некоторые семьи прекрасно понимали эту опасность и сознательно стремились держаться в тени, несмотря на огромные деньги. Они избегали пышных празднеств, не строили дворцов на главных площадях, одевались скромнее, чем позволяло состояние, и не занимали публичных должностей. Другие, наоборот, считали, что богатство нужно демонстрировать, потому что роскошь подтверждает надёжность и привлекает новых клиентов. Обе стратегии имели свои плюсы и минусы, и мы увидим, как каждая из них срабатывала в разных обстоятельствах. Здесь важно запомнить лишь то, что заметность богатства всегда была отдельным риском, который приходилось учитывать наравне с риском невозврата долга.
Для обычного человека это правило звучит неожиданно, но оно применимо и в наше время. Максим вспомнил коллегу, который купил дорогую машину на первый крупный выигрыш от торговли акциями и выложил фотографии в социальные сети. Вскоре у него появились десятки новых знакомых с предложениями совместных инвестиций, а затем и мошенники, которые пытались выманить деньги через поддельные проекты. Скромность в демонстрации достатка до сих пор остаётся одним из простейших способов защиты капитала. Ольга Викторовна добавила, что её покойный муж никогда не говорил соседям, сколько зарабатывает пекарня, и это избавило семью от многих неприятных разговоров.
Теперь давайте посмотрим, какой маршрут нам предстоит пройти и почему он выстроен именно так. Мы начнём с Флоренции пятнадцатого века, где семья Медичи создала одну из первых международных банковских сетей и превратила деньги в политическую власть. Две главы будут посвящены их взлёту и падению, потому что история Медичи наглядно показывает, как финансовая династия может обменять банк на корону и что при этом теряет. Затем мы переберёмся через Альпы в Аугсбург, где семья Фуггеров разбогатела на серебре и меди и оплатила избрание императора. Две главы о Фуггерах расскажут о том, как самый богатый человек своего времени оказался в ловушке зависимости от одного клиента.
После Фуггеров мы задержимся в Генуе и снова в Аугсбурге, чтобы увидеть, кто пришёл им на смену и почему эти семьи не оставили такой громкой славы. Далее путь лежит на север, в Амстердам и Лондон, где поднялись дома Хоупов и Берингов, которые финансировали империи и одну из крупнейших земельных сделок в истории. Затем четыре главы будут посвящены Ротшильдам, семье, чьё имя стало синонимом богатства и которая прошла путь от франкфуртского гетто до кабинетов министров всех крупных держав Европы. Мы проследим их историю от основателя и его пятерых сыновей до сегодняшнего дня, включая самые тяжёлые испытания двадцатого века.
Четыре следующие главы расскажут о Морганах, американской династии, которая перенесла европейский опыт за океан и сделала Нью-Йорк одной из финансовых столиц мира. Мы увидим, как один банкир перекроил американскую промышленность, как он спасал страну от финансовой паники и почему это спасение привело к появлению центрального банка. После этого мы познакомимся с другими кланами, которые сумели продержаться десятилетиями и веками: с немецкими, шведскими, французскими и японскими семьями, у каждой из которых была своя модель выживания. Отдельная глава будет посвящена русским финансовым фамилиям, чья история оказалась прерванной революцией.
Последние три главы книги имеют другой характер. В них мы не будем рассказывать новых историй о конкретных семьях, а соберём воедино то, что узнаем к тому моменту. Сначала мы разберёмся, почему большинство финансовых династий рано или поздно уходит в тень, и выделим причины, которые повторялись на протяжении пяти веков. Затем мы превратим эти наблюдения в практические уроки для частного инвестора, который хочет сохранить капитал на длинной дистанции. В заключительной главе мы поговорим о новых династиях нашего времени и о том, как вы можете начать строить собственную историю семейного капитала уже сегодня.
Почему именно эти семьи, а не другие? В истории было немало богатых родов, которые заслуживают внимания, но мы выбрали тех, чьи истории наиболее поучительны для современного человека. Каждая из выбранных семей столкнулась с особым набором проблем и нашла для них своё решение, удачное или неудачное. Медичи показывают опасность смешения бизнеса и политики, Фуггеры демонстрируют риск зависимости от одного должника, Ротшильды учат силе семейной сети и дисциплины, Морганы раскрывают роль личности в финансовой системе. Вместе они дают полную картину того, как создаётся, сохраняется и теряется большой капитал.
Хронологический порядок тоже выбран не случайно. Каждая следующая династия училась на опыте предыдущих, часто прямо продолжая их дело или заполняя пустоту, которую они оставили. Генуэзцы пришли на место разорившихся немецких банкиров, голландцы и англичане переняли финансовое первенство у итальянцев, а американцы унаследовали методы европейских домов. Двигаясь от века к веку, вы увидите, как усложнялись финансовые инструменты, как менялась роль государства и как постепенно сужалось пространство, в котором могли действовать частные семьи. Эта эволюция объясняет, почему в наше время уже невозможно повторить путь Фуггеров или Ротшильдов в прежнем виде.
Наконец, самое важное, ради чего эта книга написана для вас, а не только для любителей истории. Большинство книг об инвестициях учат приумножать капитал: как выбрать акции, как составить портфель, как получить максимальную доходность. Это нужные знания, но они отвечают лишь на половину вопроса, который задал себе Максим в тот воскресный вечер. Вторая половина, которая гораздо реже обсуждается, звучит так: как сохранить то, что уже накоплено, и как передать это следующему поколению. История финансовых династий отвечает именно на эту вторую половину, потому что самые богатые семьи прошлого теряли деньги чаще из-за ошибок сохранения, чем из-за неудачных вложений.
Разница между приумножением и сохранением похожа на разницу между умением быстро бегать и умением пробежать марафон. Спринтер выкладывается на коротком отрезке и может показать выдающийся результат, но после финиша ему нужен долгий отдых. Марафонец бежит медленнее, распределяет силы на всю дистанцию, заранее думает о воде, о погоде и о том, как поведёт себя его тело на тридцатом километре. Финансовые династии, которые продержались столетия, были марафонцами, и их главным умением была не способность заработать много за короткое время. Их главным умением была способность не потерять заработанное, когда обстоятельства менялись к худшему.
Ольга Викторовна, выслушав эту мысль, сказала, что двадцать лет назад, когда она только начинала, её интересовало только одно: как заработать больше и быстрее. Сейчас, когда у неё есть что терять, её интересует совсем другое: как не разрушить то, что создано, и не поссорить детей при передаче дела. Максим признался, что пока думает как спринтер и каждый день проверяет, сколько заработал его портфель. Возможно, вы узнаёте себя в одном из них или в обоих сразу, и это нормально, потому что эти два взгляда на деньги нужны в разные периоды жизни. Наша задача состоит в том, чтобы научиться видеть оба и вовремя переключаться с одного на другой.
На протяжении книги вы будете встречать и других героев, каждый из которых столкнётся с ситуацией, похожей на ту, что переживали великие семьи прошлого. Один из них будет одалживать деньги друзьям, другая смешает семейный бюджет с деньгами своего небольшого бизнеса, третий поставит всё на одного крупного заказчика. Эти истории помогут вам увидеть, что уроки Фуггеров и Ротшильдов не принадлежат музеям, а применимы к обычной жизни человека, который получает зарплату, копит на квартиру и думает о будущем своих детей. В последней главе все эти герои вернутся, и мы посмотрим, какие выводы они сделали.
Прежде чем отправиться во Флоренцию, давайте договоримся о том, как читать эту книгу. Вам не нужно запоминать даты, имена всех членов семей и точные суммы займов, хотя мы будем их приводить там, где это важно для понимания. Гораздо полезнее следить за решениями, которые принимали люди, и за последствиями этих решений, которые иногда проявлялись через десятилетия. Задавайте себе вопрос, как бы вы поступили на месте героя и что из его опыта можно перенести на свои финансы. Если после каждой главы у вас появится хотя бы одна мысль, которую вы примените к собственным деньгам, книга выполнит свою задачу.
Есть ещё одна ловушка, в которую легко попасть, читая истории великих семей, и о ней лучше предупредить заранее. Мы знаем о Медичи, Фуггерах и Ротшильдах именно потому, что они добились успеха и продержались долго, тогда как сотни других семей, действовавших точно так же, разорились и были забыты. Экономисты называют это ошибкой выжившего: мы видим только тех, кому повезло, и приписываем их успех методам, которыми пользовались и неудачники. Кредитовать королей пытались многие банкиры, однако большинство из них потеряли всё при первом же отказе государя платить. Поэтому мы будем смотреть не только на то, что делали победители, но и на то, чем они отличались от тех, кто проиграл.
Для частного инвестора эта ловушка особенно опасна, потому что она встречается на каждом шагу. Вы читаете о человеке, который вложил все сбережения в одну компанию и стал миллионером, но не читаете о тысячах тех, кто поступил так же и потерял деньги. Книги и статьи пишут о победителях, потому что о них интересно читать, а проигравшие молчат. Максим признался, что купил облигации той самой компании с высокой доходностью после того, как прочитал историю успешного частного инвестора. Ольга Викторовна посоветовала ему в следующий раз спрашивать себя, сколько людей сделали то же самое и остались ни с чем.
Также стоит помнить, что история финансовых династий не делится на героев и злодеев. Люди, о которых пойдёт речь, были сложными, противоречивыми и часто жестокими в достижении своих целей. Одни оплачивали войны, другие финансировали великие произведения искусства, третьи делали и то и другое одновременно. Мы не будем ни восхвалять их, ни осуждать, а попытаемся понять логику их поступков в контексте времени. Такой спокойный взгляд позволит увидеть главное: какие решения помогали сохранить капитал, а какие вели к его утрате.
Итог этой вводной главы можно сформулировать в нескольких мыслях, которые станут нашими ориентирами. Финансовая династия отличается от просто богатой семьи наличием механизма передачи, позволяющего делу пережить основателя и дойти хотя бы до внуков. Её устойчивость держится на капитале, репутации и связях, которые должны укрепляться одновременно. Крупнейшие семейные состояния росли на кредитовании государей, что приносило огромную прибыль и столь же огромный риск. Заметность богатства всегда была отдельной угрозой, а умение сохранять оказывалось важнее умения приумножать.
В следующей главе мы отправимся во Флоренцию начала пятнадцатого века, где два крупнейших банкирских дома только что рухнули из-за долгов английского короля. На их обломках семья выходцев из долины Муджелло начала строить сеть контор, которая через несколько десятилетий охватила половину Европы. Вы узнаете, как основатель этой сети учил сыновей держаться в тени, почему папа римский стал его главным клиентом и как вексель позволял обходить церковный запрет на проценты. Это будет история о том, как деньги становятся властью, и о том, какую цену приходится платить за такое превращение.
Глава 2. Флорентийская закваска: Медичи и рождение банковской сети
Денис, двадцативосьмилетний менеджер по продажам из Казани, три года назад вместе с двумя приятелями открыл маленькую кофейню у входа в бизнес-центр. Дело пошло, через год появилась вторая точка в другом районе, а затем и третья, и Денис столкнулся с проблемой, которую не предвидел. Сам он не мог одновременно стоять за стойкой во всех трёх местах, а наёмные бариста работали ровно столько, сколько требовал минимальный график, не думая о выручке. Однажды он предложил старшему бариста второй точки необычные условия: небольшую зарплату и четверть прибыли этой кофейни. За следующие полгода выручка второй точки выросла почти на треть, а Денис впервые задумался о том, что изобрёл что-то важное.
Он рассказал об этом Максиму, с которым когда-то учился в одном институте, и Максим, к тому времени увлёкшийся историей финансов, рассмеялся. По его словам, Денис заново открыл схему, которую флорентийские банкиры применяли почти шестьсот лет назад и которая позволила им построить сеть контор от Лондона до Рима. Денис не поверил и попросил рассказать подробнее. Эта глава как раз о том, как флорентийская семья построила сеть контор, раскинувшуюся по всей Европе, как она удерживала верность людей, работавших за сотни километров от Флоренции, и как деньги постепенно превратились в политическую власть.
Чтобы понять, откуда взялись Медичи, нужно начать с катастрофы, которая расчистила для них место. В первой половине четырнадцатого века Флоренция была одним из богатейших городов Европы, а её банкирские дома вели дела по всему континенту. Крупнейшими среди них были дома Барди и Перуцци, которые называли столпами христианского мира за размах их операций. Они торговали шерстью и сукном, собирали церковные доходы, финансировали королей Неаполя и Англии и имели конторы в десятках городов. Казалось, что их положение ничто не может поколебать, но именно размах и стал причиной их гибели.
Главным должником флорентийских домов был английский король Эдуард III, который в 1337 году начал войну с Францией, позже названную Столетней. Война требовала огромных денег на содержание армии, на союзников в Нидерландах и на флот, а собственных доходов короны не хватало. Барди и Перуцци ссужали королю всё новые суммы в обмен на право вывозить английскую шерсть, которая была главным сырьём для флорентийских суконщиков. Флорентийский хронист Джованни Виллани писал, что король задолжал Барди около девятисот тысяч флоринов, а Перуцци около шестисот тысяч. Современные историки считают эти цифры преувеличенными, но даже уменьшенные в несколько раз суммы оставались огромными для своего времени.
В начале 1340-х годов Эдуард III перестал платить по долгам, и для флорентийских банкиров это стало смертельным ударом. Одновременно неудачи постигли их и в Неаполе, а во Флоренции разразился политический кризис, после которого вкладчики бросились забирать свои деньги. Дом Перуцци обанкротился в 1343 году, дом Барди продержался до 1346 года, а вместе с ними рухнули и более мелкие компании. Через два года на город обрушилась чума, унёсшая, по разным оценкам, от трети до половины его жителей. Флорентийские финансы, казалось, уже никогда не оправятся от этих ударов.
Однако пустота на рынке никогда не остаётся незаполненной надолго. Европейской торговле по-прежнему требовались люди, умеющие переводить деньги между странами, а папскому двору по-прежнему нужны были банкиры для сбора доходов со всего христианского мира. В последующие десятилетия во Флоренции поднялось новое поколение банкирских домов, которые извлекли урок из судьбы Барди и Перуцци. Среди этих домов постепенно выделилась семья, чьи предки пришли в город из долины Муджелло к северу от Флоренции. Её фамилия, Медичи, буквально означала «врачи», хотя никаких свидетельств о медицинском прошлом рода не сохранилось.
Основателем банка Медичи был Джованни ди Биччи, родившийся в 1360 году в небогатой ветви семьи. В молодости он работал в римской конторе своего дальнего родственника Вьери ди Камбьо и там освоил банковское ремесло, научившись обращаться с векселями, курсами валют и капризными клиентами из папского окружения. В 1397 году Джованни перенёс центр своих дел во Флоренцию и основал собственную компанию, которую историки считают началом банка Медичи. Ему было тогда тридцать семь лет, он не был ни самым богатым, ни самым знатным банкиром города. Его отличали осторожность, терпение и редкое для эпохи умение не привлекать к себе лишнего внимания.
Именно это умение стало главным заветом, который Джованни оставил своим сыновьям. По преданию, перед смертью в 1429 году он собрал их и посоветовал держаться подальше от дворца Синьории, где заседало правительство Флоренции, и появляться там только тогда, когда их позовут. Он призывал их не выставлять напоказ богатство, не вступать в публичные споры и помогать согражданам так, чтобы те сами просили о помощи. Флоренция была республикой, в которой слишком заметные семьи легко становились жертвами изгнания или конфискации, и Джованни прекрасно это понимал. Его совет отражал стратегию, которая позволяла копить богатство, не превращая его в мишень.
Самым ценным клиентом Джованни стала папская курия, то есть двор римского папы со всеми его ведомствами и чиновниками. Католическая церковь собирала деньги со всей Европы: десятину, плату за назначение на церковные должности, пожертвования, доходы от земель и многочисленные сборы. Эти деньги нужно было доставить из Англии, Германии, Польши или Испании в Рим, причём доставить безопасно, быстро и с минимальными потерями. Перевозить сундуки с монетами через Альпы было опасно и дорого, поэтому церковь нуждалась в банкирах с конторами во многих странах. Банкир, получивший право обслуживать папские финансы, получал доступ к постоянному и огромному денежному потоку.
Путь Джованни к папским деньгам оказался извилистым и рискованным. В те годы церковь переживала раскол, когда на престол одновременно претендовали два, а затем и три папы. Джованни сделал ставку на неаполитанского прелата Бальдассаре Коссу, которого ещё до его избрания поддерживал кредитами, и в 1410 году Косса стал одним из претендентов под именем Иоанна XXIII. Медичи стали его банкирами и получили должность хранителя папской казны, что резко увеличило их обороты. Ставка выглядела удачной, однако через пять лет Констанцский собор низложил Иоанна XXIII, и его будущее казалось потерянным.
Здесь Джованни проявил качество, которое отличало его от многих современников. Вместо того чтобы отвернуться от низложенного покровителя, он помог выкупить его из заключения, а после смерти Коссы в 1419 году оплатил ему надгробие в баптистерии Флоренции, созданное Донателло и Микелоццо. Казалось бы, это была пустая трата денег на человека, который уже ничего не мог дать. На деле Медичи показали всему церковному миру, что они верны своим клиентам даже в несчастье. Новый папа Мартин V, поначалу настроенный к ним холодно, со временем снова доверил Медичи свои финансы, и с этого момента римская контора стала главным источником их прибыли.
По расчётам бельгийского историка Раймонда де Рувера, который всю жизнь изучал сохранившиеся счета Медичи, за первые два десятилетия существования банка больше половины его прибыли приносила именно римская контора. Остальная часть делилась между флорентийской конторой, венецианской и суконными мастерскими, которыми семья также владела. Эта цифра говорит о многом: банк Медичи изначально был построен вокруг одного главного клиента, что одновременно обеспечивало стабильный доход и создавало серьёзную зависимость. Пока церковь доверяла Медичи, деньги текли рекой, но любая ссора с папой могла обернуться резким падением доходов. К этой опасности мы вернёмся в следующей главе, когда увидим, чем она обернулась при внуке Джованни.
Теперь давайте разберёмся, как была устроена сеть Медичи, потому что именно здесь кроется то, что поразило Дениса. Банк Медичи не был единой компанией с филиалами в современном понимании. Каждая контора в Риме, Венеции, Женеве, Брюгге, Лондоне, Авиньоне, Пизе и Милане была отдельным товариществом со своим капиталом, своими партнёрами и своими счетами. Семья Медичи владела контрольной долей в каждом товариществе, но юридически они существовали самостоятельно. Если одна контора терпела убытки или банкротилась, кредиторы не могли автоматически потребовать деньги с других контор или с главной компании во Флоренции.
Такая структура была гениальной защитой от того, что погубило Барди и Перуцци. Те были устроены как единые компании, и долги английского короля потянули на дно весь дом, включая конторы, которые работали прибыльно. У Медичи убыток одной конторы оставался её проблемой, а остальные продолжали работать. Современный юрист назвал бы такую схему холдингом с дочерними компаниями, а финансист увидел бы в ней разделение рисков. Медичи пришли к ней на практике, задолго до того, как подобные понятия появились в учебниках.
Для частного инвестора здесь есть урок, который можно применить буквально. Если у вас есть небольшой бизнес, как у Дениса, или несколько крупных активов, полезно подумать о том, чтобы риски одного направления не могли уничтожить все остальные. Ольга Викторовна, услышав эту историю от Максима, рассказала, что каждая её точка оформлена как отдельный бизнес, и когда одна из них несколько лет назад столкнулась с иском от бывшего арендодателя, две другие продолжили работать спокойно. Тот же принцип действует и в инвестициях, когда вы держите деньги на нескольких счетах у разных брокеров или в разных инструментах. Разделение не увеличивает доходность, но не позволяет одной ошибке стоить вам всего.
Однако отдельные товарищества порождали другую проблему, которую нужно было решать. Если контора в Брюгге юридически самостоятельна и находится в тысяче километров от Флоренции, как заставить её управляющего работать в интересах семьи, а не в собственных? Письма шли неделями, проверить счета на месте можно было лишь изредка, а соблазнов у управляющего было много. Он мог выдавать кредиты своим друзьям, скрывать убытки, вести собственную торговлю за счёт банка или просто работать вполсилы. Именно эту проблему решил Денис, когда предложил своему бариста долю в прибыли.
Медичи решали её точно так же, только в более сложной форме. Управляющий каждой конторы становился её младшим партнёром, вносил в капитал небольшую сумму или вообще ничего не вносил, но получал заметную долю прибыли, обычно от одной пятой до четверти. Кроме того, ему платили жалованье, а за успешную работу могли повысить до управляющего более крупной конторы или даже до генерального управляющего всей сети. Если же контора терпела убытки по его вине, он терял не только долю, но и репутацию, без которой в банковском мире было трудно найти новое место. Таким образом интересы семьи и интересы управляющего связывались напрямую.
Договоры с управляющими, которые сохранились в архивах, поражают своей подробностью. В них оговаривалось, каким клиентам можно давать кредиты и в каком размере, запрещалось играть в азартные игры, держать любовниц в доме конторы, принимать подарки от клиентов и вести собственную торговлю. Управляющий был обязан ежегодно присылать во Флоренцию полный баланс конторы, который проверял генеральный управляющий. Медичи контролировали не только цифры, но и образ жизни своих людей, понимая, что расточительный управляющий рано или поздно начнёт запускать руку в кассу. Эти правила были жёсткими, но они делали систему прозрачной и предсказуемой.
Над всеми конторами стоял генеральный управляющий, который сидел во Флоренции и фактически руководил банком от имени семьи. При Козимо, сыне Джованни, эту должность долгие годы занимал Джованни Бенчи, выдающийся финансист, при котором банк достиг вершины своего процветания. Бенчи не был членом семьи Медичи, но его так тесно связали с делом, что он стал одним из богатейших людей Флоренции. Его смерть в 1455 году историки считают одной из причин последующего упадка банка, потому что достойного преемника так и не нашлось. Этот пример показывает, насколько судьба семейного дела может зависеть от одного талантливого человека, не принадлежащего к семье.
Теперь давайте посмотрим, на чём именно зарабатывал банк Медичи, потому что здесь возникает интересное противоречие. Церковь, главный клиент Медичи, официально запрещала ростовщичество, то есть взимание процентов по займам. Богословы опирались на Библию и на учение Аристотеля, считая, что деньги бесплодны и не могут порождать новые деньги сами по себе. Банкир, открыто дающий деньги под процент, рисковал отлучением от церкви и вечным проклятием, что для средневекового человека было вполне реальной угрозой. Как же банк мог зарабатывать, если главный способ заработка был запрещён?
Ответом стал переводной вексель, документ, который соединял в себе перевод денег и скрытый кредит. Представьте, что флорентийский купец хочет получить деньги сейчас и вернуть их через несколько месяцев. Он приходит в контору Медичи во Флоренции, получает флорины и выписывает вексель, по которому его агент в Брюгге должен через шестьдесят дней выплатить конторе Медичи в Брюгге определённую сумму во фламандской валюте. Через шестьдесят дней контора в Брюгге получает деньги и выписывает новый вексель, по которому через такое же время деньги возвращаются во Флоренцию. В итоге купец возвращает больше флоринов, чем получил, но формально никакого процента не было, а была лишь покупка и продажа валюты по разным курсам.
Хитрость состояла в том, что курсы обмена в разных городах систематически различались, и банкир, знавший их, мог заранее рассчитать свою прибыль. Богословы признавали такие сделки законными, потому что в них присутствовал риск: курс мог измениться за время пути векселя, и банкир теоретически мог потерять. На практике курсы колебались не так сильно, и круговой оборот векселя приносил банку в среднем доход, сопоставимый с процентами по обычному займу. Церковь осуждала лишь так называемый сухой вексель, при котором никакого реального перевода не происходило и деньги просто возвращались с надбавкой в тот же город. Граница между дозволенным и запретным была тонкой, и банкиры виртуозно балансировали на ней.
Денис, слушая этот рассказ, заметил, что вексель напоминает ему современные схемы, когда банк не называет плату за кредит процентами, а прячет её в комиссиях, страховках и обязательных платных услугах. Максим согласился и добавил, что суть финансового продукта всегда важнее его названия. Если вы берёте деньги сейчас и возвращаете больше потом, вы платите за кредит, как бы ни называлась эта плата в договоре. Полезная привычка любого заёмщика состоит в том, чтобы посчитать, сколько он в итоге заплатит сверх полученной суммы и за какой срок. Тогда никакая формулировка не скроет от вас реальную цену денег.
Вернёмся к судьбе семьи Медичи после смерти Джованни ди Биччи в 1429 году. Банк перешёл к его старшему сыну Козимо, которому тогда было сорок лет и который уже много лет работал рядом с отцом. Козимо унаследовал не только капитал, но и отцовскую осторожность, хотя его амбиции простирались гораздо дальше банковских дел. В отличие от отца, он не собирался всю жизнь держаться в стороне от политики, понимая, что богатство без политической защиты остаётся уязвимым. Вскоре события показали, насколько он был прав, и едва не стоили ему жизни.
Флоренцией в те годы фактически управляла олигархическая группа во главе с семьёй Альбицци, которая с тревогой наблюдала за растущим влиянием Медичи. Козимо охотно давал деньги в долг согражданам, поддерживал бедные кварталы и обзавёлся широкой сетью сторонников, что выглядело как подготовка к захвату власти. В сентябре 1433 года Ринальдо Альбицци добился ареста Козимо, которого заключили в маленькую камеру в башне дворца Синьории. Противники требовали смертной казни, и несколько дней жизнь главы банка висела на волоске. Козимо спасся благодаря деньгам: по сохранившимся сведениям, он подкупил главу правительства, и смертный приговор заменили изгнанием на десять лет.
Изгнание оказалось для Медичи не катастрофой, а временной передышкой, и здесь проявилась сила их сети. Козимо отправился сначала в Падую, а затем в Венецию, где его встретили как почётного гостя, ведь венецианская контора Медичи давно работала с местной знатью. Ещё до ареста он предусмотрительно перевёл значительную часть своих средств из Флоренции в Венецию и Рим, так что конфискация почти не задела основной капитал. Без денег Медичи флорентийская экономика быстро начала испытывать трудности, а сторонники Козимо в городе продолжали действовать. Ровно через год, осенью 1434 года, новое правительство отменило приговор, и Козимо триумфально вернулся, а Альбицци отправились в изгнание сами.
Урок изгнания Козимо прост и очень важен для любого человека, у которого есть сбережения. Он заранее распределил свои деньги между несколькими городами, и когда в одном из них случилась беда, капитал остался в безопасности. Если бы все его средства находились во Флоренции, конфискация лишила бы его и денег, и возможности бороться за возвращение. Ольга Викторовна вспомнила, как в 2014 году часть её знакомых потеряла сбережения в банке, у которого отозвали лицензию, потому что держала там суммы больше застрахованного предела. Распределение денег по разным местам кажется скучной предосторожностью ровно до того дня, когда оно спасает вас от разорения.
После возвращения Козимо стал фактическим правителем Флоренции, хотя формально оставался частным лицом. Республиканские учреждения продолжали работать, Синьория избиралась по жребию из имён, вложенных в специальные мешки, а Козимо не занимал никаких особых должностей, кроме нескольких коротких сроков в правительстве. На деле его сторонники контролировали тех, кто наполнял мешки с именами, так что во власть попадали только люди, угодные Медичи. Несогласных разоряли налогами, которые распределялись через систему оценки имущества, и многие враги семьи предпочитали покинуть город сами. Римский папа Пий II, хорошо знавший Флоренцию, писал, что Козимо был королём во всём, кроме имени.
Власть Козимо держалась не только на манипуляциях с выборами, но и на долгах. Значительная часть флорентийской знати и купечества была должна банку Медичи, и любой, кто решился бы выступить против Козимо, рисковал получить требование немедленно погасить заём. Одновременно Медичи охотно давали в долг правительству республики, особенно во время войн с Миланом и Неаполем, и город всё больше зависел от их денег. Козимо умел превращать финансовую зависимость в политическую лояльность, не прибегая к открытому насилию. Его власть была мягкой, но прочной, и она продержалась тридцать лет до самой его смерти в 1464 году.
Здесь важно заметить, что Козимо сделал шаг, на который не решился его отец. Джованни держался в стороне от политики, чтобы богатство не стало мишенью, а Козимо взял власть, чтобы защитить богатство. Обе стратегии имели свою логику, но вторая порождала новый риск, который проявился позже. Когда банк становится инструментом политики, решения начинают приниматься не по финансовым, а по политическим соображениям. Займы выдаются не самым надёжным заёмщикам, а самым нужным союзникам, и это постепенно подтачивает фундамент банковского дела.
Особое место в истории Козимо занимает его роль мецената, которую нельзя рассматривать как простую прихоть богатого человека. Он оплатил перестройку церкви Сан-Лоренцо по проекту Брунеллески, восстановил монастырь Сан-Марко, где открыл одну из первых в Европе публичных библиотек, и построил для семьи дворец на виа Ларга по проекту Микелоццо. Он покровительствовал Донателло, бронзовый Давид которого, по общему мнению историков, был создан для дворца Медичи. В 1462 году Козимо подарил философу Марсилио Фичино виллу в Кареджи и поручил ему перевести на латынь сочинения Платона, что положило начало знаменитой Платоновской академии.
Интерес Козимо к Платону родился не на пустом месте, и здесь снова переплелись деньги, церковь и политика. В 1439 году Козимо добился того, чтобы вселенский собор, на котором католическая и православная церкви пытались договориться об объединении, перенесли из Феррары во Флоренцию. Город взял на себя значительную часть расходов на содержание византийского императора, патриарха и сотен греческих богословов, и банк Медичи сыграл в этом ключевую роль. Вместе с делегацией приехали учёные, знавшие древнегреческую философию лучше любого итальянца, и их лекции произвели на флорентийцев огромное впечатление. Объединение церквей так и не состоялось, однако Флоренция получила славу столицы учёности, а Медичи укрепили связи с папским престолом.
Зачем банкиру тратить огромные суммы на церкви, библиотеки и скульптуры? Частично ответ лежит в религиозной сфере, потому что богатство, нажитое на сделках, граничивших с ростовщичеством, тревожило совесть, и щедрые пожертвования церкви воспринимались как способ искупления. Частично меценатство было политическим инструментом: красивые постройки прославляли семью, создавали ей репутацию благодетелей города и укрепляли любовь горожан. Внук Козимо, Лоренцо, позже подсчитал, что с 1434 по 1471 год семья потратила на постройки, благотворительность и налоги более шестисот шестидесяти трёх тысяч флоринов. По его словам, эти траты принесли семье большую честь и он считал их вполне оправданными.
Можно смотреть на эти траты как на вложение в репутацию, которое приносило дивиденды поколениями. Через столетия имя Медичи ассоциируется прежде всего с Ренессансом, с Брунеллески, Боттичелли и Микеланджело, а не с векселями и процентами. Ни одна другая финансовая семья не оставила такого культурного наследия, и это наследие продолжает работать на имя Медичи до сих пор. Однако нужно понимать и обратную сторону: деньги, потраченные на искусство, не возвращались в банк и не укрепляли его капитал. Когда банку понадобились резервы, их могло не хватить именно потому, что значительная часть прибыли ушла на мраморные фасады и бронзовые статуи.
Для современного человека тема меценатства может показаться далёкой, но её суть знакома каждому. Ольга Викторовна каждый год спонсирует детский футбольный турнир в своём районе, и это приносит пекарне известность и доброе отношение соседей. Максим заметил, что это хороший пример вложения в репутацию, но спросил, сколько процентов прибыли уходит на такие проекты. Тётя призналась, что никогда не считала, и пообещала посчитать. Любые траты на репутацию полезны, пока они остаются разумной долей дохода, а не съедают резервы, необходимые для выживания бизнеса в трудные годы.
Отдельно стоит сказать о том, что мы знаем о финансах Медичи и откуда берутся эти знания. Медичи вели подробную бухгалтерию по методу двойной записи, который к тому времени уже широко применялся итальянскими купцами. Каждая операция записывалась дважды, в дебет одного счёта и в кредит другого, что позволяло проверять правильность расчётов и быстро обнаруживать ошибки или хищения. Особое значение имели так называемые секретные книги, в которых фиксировались доли партнёров, распределение прибыли и самые важные сведения о положении банка. Часть этих книг сохранилась в архивах Флоренции, и именно на их основе историки восстановили картину деятельности банка.
Секретные книги показывают, что банк Медичи был очень прибыльным, но не таким огромным, как можно подумать по его славе. По оценкам де Рувера, в лучшие годы под управлением Козимо и Бенчи капитал головной компании вырос примерно с тридцати до семидесяти с лишним тысяч флоринов, а средняя годовая прибыль всей сети составляла около двадцати тысяч флоринов. Для сравнения, долги английского короля перед Барди даже по осторожным оценкам историков превышали весь капитал Медичи. Это означает, что Медичи сознательно держали свой банк в более скромных размерах, чем их предшественники, и избегали гигантских займов одному государю. По крайней мере, так было при Козимо, и эта сдержанность была частью его успеха.
Книги также раскрывают риски, с которыми сталкивался банк, и способы их ограничения. Значительная часть прибыли зависела от курсовых разниц, которые могли измениться из-за войн, эпидемий или политических кризисов. Кредиты знатным клиентам и правителям приносили высокий доход, но их возврат часто зависел от доброй воли должника. Генеральный управляющий во Флоренции внимательно следил за тем, чтобы конторы не выдавали слишком крупных займов одному клиенту, и регулярно требовал отчётов о сомнительных долгах. Пока эта дисциплина соблюдалась, банк процветал, а когда она ослабла, начались проблемы, о которых мы поговорим в следующей главе.
Насколько успешной оказалась осторожная стратегия Джованни, показывает флорентийская налоговая перепись 1427 года. В том году республика ввела новую систему налогообложения, при которой каждый глава семьи обязан был подробно описать своё имущество, долги и доходы. Самым богатым человеком города по этой переписи оказался аристократ Палла Строцци, а Джованни ди Биччи занял второе место. За тридцать лет банкир из небогатой ветви рода поднялся почти на вершину флорентийского общества, не занимая громких должностей и не устраивая пышных празднеств. Эта цифра лучше любых рассуждений показывает, что держаться в тени не означает отказываться от роста.
Прежде чем переносить опыт Медичи на собственные дела, полезно разобрать ошибку, которую легко совершить, копируя их схему. Доля в прибыли без доли в убытках подталкивает управляющего к рискованным решениям, потому что выигрыш достаётся ему частично, а проигрыш целиком ложится на владельца. Управляющий, которому обещана четверть прибыли, может выдать крупный кредит сомнительному клиенту в надежде на большую премию, зная, что в худшем случае потеряет лишь место. Медичи пытались ограничить этот перекос правилами и лимитами, но, как мы скоро увидим, правила работают только тогда, когда их кто-то строго проверяет. Денису Максим посоветовал рассчитывать долю управляющих по итогам года, а не месяца, чтобы короткие удачи не перевешивали долгосрочные потери.
Денис, выслушав всю историю, сделал для себя несколько выводов, которые касались его маленького бизнеса. Он решил оформить каждую кофейню как отдельное юридическое лицо, чтобы проблемы одной не затрагивали другие. Он расширил систему долевого участия на управляющих всех трёх точек, но добавил в договоры обязательные ежемесячные отчёты и правила, запрещающие брать деньги из кассы на личные нужды. Наконец, он задумался о том, чтобы держать часть прибыли в резерве, а не тратить её на новые точки и рекламу. Максим заметил, что Козимо Медичи, вероятно, одобрил бы такой подход.
Подведём итоги этой главы, чтобы закрепить главные мысли. Медичи пришли на смену рухнувшим домам Барди и Перуцци и извлекли урок из их судьбы, построив сеть юридически самостоятельных контор, где убыток одной не мог погубить всю систему. Они связали интересы управляющих с интересами семьи через долю в прибыли и жёсткие правила поведения. Они зарабатывали на переводных векселях, которые позволяли обходить церковный запрет на проценты, и сделали папскую курию своим главным клиентом. Козимо превратил богатство в политическую власть и вложил огромные деньги в искусство, создав репутацию, которая пережила века.
Однако в этой истории уже заложены семена будущих проблем, которые проявятся при следующих поколениях. Зависимость от одного главного клиента, смешение банковских и политических интересов, траты на престиж в ущерб резервам и зависимость от одного талантливого управляющего выглядели безобидными, пока банк процветал. В следующей главе мы увидим, как сын и внук Козимо столкнулись со всеми этими проблемами одновременно. Вы узнаете, как Лоренцо Великолепный, блестящий политик и покровитель искусств, позволил банку прийти в упадок, как соперничество с другой банкирской семьёй закончилось убийством в соборе и как Медичи в итоге обменяли банк на герцогскую корону. Эта история покажет, что даже самая продуманная система не переживает наследников, которые перестают ею интересоваться и начинают считать банк лишь кошельком для политики, и вы увидите, как зависимость от одного могущественного клиента, заложенная ещё при основателе, в руках менее осторожных наследников превратилась из источника процветания в источник бедствий.
Глава 3. От конторы к трону: как Медичи потеряли банк и получили герцогство
Ирина, тридцативосьмилетний бухгалтер из Перми, днём работала в небольшой строительной фирме, а по вечерам вела собственное дело: она с подругой открыла студию маникюра, которая быстро набрала постоянных клиенток. Деньги студии поступали на карту Ирины, с этой же карты она платила за продукты, за кружки сына, за коммунальные услуги и за аренду помещения для студии. Поначалу это казалось удобным, ведь не нужно было заводить отдельные счета и разбираться с лишними документами. Через два года Ирина заметила странную вещь: выручка студии росла, а денег в семье почему-то не прибавлялось. Когда она впервые попыталась отделить расходы студии от семейных, выяснилось, что студия давно работает в убыток, а семья незаметно оплачивает её из зарплаты Ирины.
Ирина рассказала об этом на семейном празднике Ольге Викторовне, с которой её познакомила общая подруга, и та сразу узнала знакомую картину. В первые годы пекарни она сама путала кассу с кошельком и только после серьёзной ссоры с налоговой инспекцией навела порядок. Максим, присутствовавший при разговоре, заметил, что Ирина повторила ошибку, которая когда-то погубила самый знаменитый банк эпохи Возрождения. В предыдущей главе мы видели, как Медичи построили свою сеть, а в этой главе увидим, как следующие поколения позволили ей развалиться. Главной причиной окажется именно смешение семейных, политических и банковских денег в одной кассе.
Когда Козимо Медичи умер в 1464 году, флорентийцы высекли на его надгробии почётный титул отца отечества. Банк и фактическая власть над городом перешли к его сыну Пьеро, которому было сорок восемь лет. Пьеро с детства страдал от тяжёлой подагры и большую часть времени проводил в постели, за что получил прозвище Подагрик. Болезнь не помешала ему быть образованным человеком и тонким ценителем искусства, но лишила той энергии, которой отличался отец. Его правление продлилось всего пять лет, и за это время ему пришлось выдержать испытание, которое показало, насколько хрупкой была власть, построенная на деньгах.
Первым делом Пьеро решил разобраться с состоянием банка и обнаружил, что многие флорентийцы давно должны Медичи значительные суммы. По свидетельству Никколо Макиавелли, по совету одного из ближайших советников отца, Диотисальви Нерони, Пьеро потребовал немедленного возврата долгов. Решение выглядело разумным с банковской точки зрения, но оказалось катастрофическим с политической. Многие купцы, привыкшие к мягкости Козимо, не смогли сразу найти деньги и разорились, а вместе с ними пострадали их партнёры и работники. Макиавелли подозревал, что Нерони дал этот совет сознательно, чтобы настроить город против нового главы семьи.
Ошибка Пьеро заслуживает отдельного разбора, потому что она касается не только банкиров. Козимо использовал займы как политический инструмент и не торопил должников, покупая этим их лояльность. Пьеро посмотрел на те же займы как на обычные банковские активы и решил превратить их в деньги, не учтя, что система держалась на неписаном договоре. Резкий переход от одной логики к другой разрушил доверие, которое отец строил тридцать лет. В любом семейном деле смена руководителя опасна именно тем, что новый человек может не понимать неписаных правил, на которых держались отношения с партнёрами.
Недовольство быстро переросло в заговор, и в 1466 году группа влиятельных флорентийцев, среди которых оказался и сам Нерони, решила свергнуть Медичи. Заговорщики собирались захватить Пьеро на дороге, когда его будут нести на носилках с загородной виллы в город. Покушение сорвалось благодаря семнадцатилетнему сыну Пьеро, Лоренцо, который ехал впереди, узнал о засаде и успел предупредить отца, отправив его другой дорогой. Сторонники Медичи быстро взяли город под контроль, а заговорщики отправились в изгнание. Пьеро удержал власть, но его здоровье продолжало ухудшаться, и в 1469 году он умер.
Во главе семьи оказался двадцатилетний Лоренцо вместе с младшим братом Джулиано. Лоренцо вошёл в историю под прозвищем Великолепный, и он полностью заслужил его как политик, поэт и покровитель искусств. При нём во Флоренции работали Боттичелли, Гирландайо, молодой Микеланджело, которого Лоренцо взял в свой дом, и десятки других мастеров. Он был умелым дипломатом, которого современники называли стрелкой на весах Италии, потому что его политика долгие годы удерживала равновесие между Миланом, Венецией, Неаполем и папским Римом. Однако в одном деле Лоренцо оказался совершенно не похож на деда, и этим делом был банк.
Лоренцо откровенно признавал, что не разбирается в банковских делах и не испытывает к ним интереса. Управление банком он почти полностью передал генеральному управляющему Франческо Сассетти, который занимал эту должность с начала 1460-х годов. Сассетти был опытным финансистом, но, по оценке историков, слишком доверял управляющим отдельных контор и редко вмешивался в их решения. Кроме того, у него были собственные интересы в лионской конторе, которую он оберегал больше остальных. Без внимательного взгляда хозяина и без жёсткого генерального управляющего система контроля, созданная при Козимо и Бенчи, начала слабеть.
Здесь мы видим классическую проблему третьего поколения, о которой говорили в первой главе. Джованни создал банк, Козимо вырос рядом с отцом и знал ремесло изнутри, а Лоренцо вырос во дворце, окружённый поэтами, философами и художниками. Для него банк был источником денег на политику и искусство, но не делом, которое требует ежедневного внимания. Он не проверял балансы, не вникал в договоры с управляющими и не следил за крупными кредитами. Талант Лоренцо был огромным, но лежал совсем в другой области, и семья не нашла способа соединить его политические способности с банковскими знаниями другого человека.
Первый серьёзный удар по банку нанесла ссора с папой римским, которая переросла в кровавую драму. В 1471 году папой стал Франческо делла Ровере под именем Сикст IV, человек амбициозный и стремившийся обеспечить своих многочисленных племянников владениями и титулами. В 1473 году папа решил купить для своего племянника Джироламо Риарио городок Имолу и попросил у Медичи кредит. Лоренцо отказал, потому что не хотел, чтобы папские владения подступали к границам флорентийских земель. Тогда кредит предоставила другая флорентийская банкирская семья, Пацци, давние соперники Медичи.
Сикст IV не простил отказа и перевёл папские финансы от Медичи к Пацци, лишив банк самого прибыльного клиента. Пацци увидели в этом шанс не только обойти соперников в делах, но и избавиться от них совсем. Вместе с племянником папы и архиепископом Пизы Франческо Сальвиати они составили заговор с целью убить Лоренцо и Джулиано и захватить власть во Флоренции. Папа, по мнению историков, знал о заговоре и одобрял смену власти, хотя, возможно, не требовал прямого убийства. Местом для покушения выбрали кафедральный собор Санта-Мария-дель-Фьоре, где братья должны были присутствовать на воскресной мессе.
Двадцать шестого апреля 1478 года во время мессы заговорщики набросились на братьев Медичи. Франческо Пацци и Бернардо Бандини нанесли Джулиано около двух десятков ударов, и он скончался на месте. Лоренцо получил ранение в шею, но сумел отбиться и укрыться в ризнице собора, двери которой захлопнули его друзья. Тем временем архиепископ Сальвиати попытался захватить дворец Синьории, однако члены правительства оказали сопротивление и задержали его. Горожане не поддержали заговорщиков, и вместо восстания против Медичи на улицах начался самосуд над Пацци.
Расправа оказалась жестокой даже по меркам того времени. Архиепископа Сальвиати и Франческо Пацци повесили на окнах дворца Синьории в тот же день, а в последующие недели казнили десятки участников и сочувствующих. Старейшину рода Якопо Пацци схватили при попытке бежать и казнили, а его тело позже вытащили из могилы и бросили в реку Арно. Имущество семьи Пацци конфисковали, их имя запретили упоминать, а гербы стёрли со всех зданий города. Бандини удалось бежать до самого Константинополя, но султан выдал его Флоренции, и через полтора года его тоже казнили.
Месть папы последовала незамедлительно и ударила по самому чувствительному месту Медичи. Сикст IV отлучил Лоренцо от церкви, наложил интердикт на всю Флоренцию и вместе с неаполитанским королём Ферранте объявил городу войну. Имущество римской конторы Медичи было конфисковано, а папа отказался возвращать долги банку. Война шла неудачно для флорентийцев, и в декабре 1479 года Лоренцо решился на отчаянный шаг: он сам отправился в Неаполь к королю Ферранте, рискуя оказаться в плену. Несколько месяцев переговоров увенчались успехом, Неаполь вышел из войны, а вскоре мир заключил и папа.
История заговора Пацци содержит урок, который легко пропустить за драматическими подробностями. Отказ в кредите папе был для Лоренцо политическим решением, а не банковским, и он не просчитал, как этот отказ отразится на делах банка. Банкир, который руководствуется только соображениями выгоды, мог бы выдать кредит или вежливо отказаться, сохранив отношения, тогда как Лоренцо отказал резко и дал понять, что считает папу соперником. Пацци же, наоборот, воспользовались ситуацией и превратили кредит в способ переманить самого ценного клиента. Каждый раз, когда финансовые решения принимаются из политических или личных побуждений, нужно заранее спрашивать себя, во что они обойдутся делу.
Похожие ситуации встречаются и в обычной жизни, только в куда меньшем масштабе. Ольга Викторовна вспомнила, как несколько лет назад отказала крупной сети кафе в отсрочке платежа за выпечку, потому что поссорилась с их закупщиком на почве личной неприязни. Сеть перешла к её конкуренту, а вместе с ней ушла почти пятая часть оборота пекарни. По её словам, отказ сам по себе был разумным, но форма отказа и его причины были ошибкой, за которую пришлось платить два года. Деловые отношения требуют умения отделять эмоции от расчёта даже тогда, когда собеседник вызывает раздражение.
Лоренцо вернулся во Флоренцию героем, и его политический авторитет поднялся выше, чем когда-либо прежде. Однако с финансовой точки зрения последствия заговора оказались тяжёлыми и долговременными. Римская контора, приносившая основную прибыль, несколько лет не работала в полную силу, а война потребовала огромных расходов, которые Лоренцо покрывал в том числе из средств банка. Для частного инвестора здесь важен урок о зависимости от одного клиента, который мы видели ещё при Джованни. Пока папа был другом, Медичи процветали, а когда он стал врагом, банк лишился главного источника доходов за одно решение одного человека.
Пока во Флоренции решались вопросы жизни и смерти, на севере Европы происходили события, которые разрушали банк медленнее, но не менее надёжно. Лондонская контора Медичи вела дела в Англии в годы Войны Алой и Белой розы, когда за престол боролись два королевских дома, Ланкастеры и Йорки. Английские короли, как и их предшественники полтора века назад, постоянно нуждались в деньгах на войну, и управляющие лондонской конторы не смогли устоять перед соблазном. Они выдавали крупные кредиты королю Эдуарду IV и его сторонникам в обмен на лицензии на вывоз шерсти и обещания будущих милостей. Короли менялись, войны продолжались, а возвращать долги никто не торопился.
Можно было бы подумать, что Медичи помнили судьбу Барди и Перуцци, разорённых именно английскими королями. Однако за сто с лишним лет память об этих событиях потускнела, а управляющие в Лондоне видели только ближайшую прибыль. Генеральный управляющий во Флоренции не сумел вовремя остановить их, отчасти потому, что информация о реальном положении конторы приходила с большим опозданием и в приукрашенном виде. К концу 1470-х годов лондонская контора была фактически неплатёжеспособна, а убытки измерялись десятками тысяч флоринов. Её пришлось ликвидировать, а оставшиеся долги английской короны превратились в почти безнадёжные требования.
Ещё печальнее сложилась судьба конторы в Брюгге, крупнейшем торговом городе Северной Европы, через который шла торговля фламандским сукном, английской шерстью и итальянскими товарами. Управляющим этой конторы с 1465 года был Томмазо Портинари, человек честолюбивый, обаятельный и стремившийся войти в круг бургундской знати. Он сблизился с герцогом Бургундским Карлом Смелым, одним из самых богатых и воинственных правителей Европы, и стал его финансовым советником. Портинари выдавал герцогу всё новые кредиты, брал на откуп сбор пошлин и даже покупал для банка галеры, участвовавшие в бургундской торговле. Каждая из этих операций выглядела выгодной, но вместе они превратили контору в заложника одного правителя.
Карл Смелый вёл бесконечные войны со швейцарцами, французами и лотарингцами, и в январе 1477 года погиб в битве при Нанси. Его наследники не спешили признавать долги, а многие из них оказались просто неплатёжеспособными. Одновременно один из кораблей, перевозивших грузы конторы, был захвачен в 1473 году данцигским капером, и среди потерянного груза оказался алтарный образ «Страшный суд» работы Ганса Мемлинга, заказанный для Флоренции. Эта картина и сегодня хранится в Гданьске, напоминая о том, как превратна бывает морская торговля. Сам Портинари тем временем заказал для себя знаменитый триптих у фламандского художника Хуго ван дер Гуса, на котором изобразил себя с семьёй, и этот триптих сейчас украшает галерею Уффици.
Когда Лоренцо наконец разобрался в положении конторы в Брюгге, убытки оказались огромными. В 1480 году он прекратил партнёрство с Портинари и в письмах с горечью писал о великой прибыли, которую принесло семье управление Томмазо. Однако виноват был не только управляющий, но и система, которая позволила ему годами накапливать рискованные долги без серьёзной проверки. При Козимо подобного не случилось бы, потому что генеральный управляющий строго ограничивал кредиты правителям и требовал подробных отчётов. При Лоренцо эти ограничения существовали лишь на бумаге, а настоящий контроль исчез вместе с интересом хозяина к делу.
История Портинари хорошо знакома каждому, кто доверял свои деньги управляющему, не проверяя его работу. Ирина рассказала, что однажды наняла администратора в студию, которая вела все записи и принимала оплату, а через полгода обнаружила, что часть клиенток платила администратору напрямую мимо кассы. Ольга Викторовна добавила, что доверие к сотрудникам необходимо, но оно должно сочетаться с регулярной проверкой цифр. Самый честный человек может ошибаться годами, если никто не смотрит на результаты его работы. Самый ловкий мошенник действует свободно только там, где отчёты принимают на веру.
Параллельно с северными провалами банк страдал и от другой болезни, которую мы назвали в начале главы смешением кошельков. Лоренцо управлял одновременно семейным состоянием, банком и фактически государственной казной Флоренции, и границы между этими тремя кассами постепенно стёрлись. Расходы на дипломатию, на подарки иностранным правителям, на празднества и на содержание огромного двора оплачивались то из банка, то из семейных средств, то из городской казны. Когда банку не хватало денег, Лоренцо брал их у республики, а когда республике требовались средства на войну, он доставал их из банка. Ни одна из этих касс не имела ясного учёта, и общая картина финансов становилась всё более запутанной.
Историки до сих пор спорят о том, насколько далеко зашёл Лоренцо в использовании общественных средств. Известно, что после его смерти флорентийцы обвиняли Медичи в том, что те брали деньги из городского фонда приданого, куда горожане вносили средства, чтобы через несколько лет получить сумму на свадьбу дочерей. Есть сведения, что Лоренцо пользовался и другими государственными фондами для покрытия долгов банка и расходов семьи. Даже если часть этих обвинений преувеличена, сама возможность таких действий показывает, как глубоко срослись банк и государство. Банк, который поддерживается государственными деньгами, перестаёт быть банком в полном смысле и превращается в инструмент политики.
Вернёмся к Ирине, которая столкнулась с той же проблемой в своём маленьком масштабе. Когда все деньги лежат на одной карте, невозможно понять, какое направление приносит прибыль, а какое тянет семью вниз. Убыточная студия казалась успешной, потому что выручка поступала исправно, а её расходы незаметно растворялись в общих тратах. Максим посоветовал Ирине завести отдельный счёт для студии, все поступления от клиенток направлять только туда, а себе платить фиксированную сумму раз в месяц. Через три месяца такого учёта Ирина впервые увидела реальную картину и смогла принять решение, которое откладывала два года.
Лоренцо Великолепный умер в апреле 1492 года, ему было всего сорок три года. Банк, который он унаследовал от отца, к этому моменту сжался до нескольких контор, многие из которых работали с трудом. Венецианская и миланская конторы были закрыты ещё при его жизни, лондонская и брюггская ликвидированы с большими убытками, а римская так и не вернула прежнего значения. Власть и банк перешли к старшему сыну Лоренцо, Пьеро, которому было двадцать лет и которого потомки назовут Невезучим. Его правление продлилось всего два с половиной года и закончилось полной катастрофой.
В 1494 году французский король Карл VIII с большой армией вторгся в Италию, чтобы заявить свои права на Неаполитанское королевство. Путь французов лежал через флорентийские земли, и Пьеро, не посоветовавшись с правительством республики, отправился навстречу королю. Чтобы избежать войны, он уступил французам несколько ключевых крепостей, в том числе Пизу и Ливорно, без которых Флоренция оставалась беззащитной. Когда горожане узнали об этих уступках, их возмущение было безграничным. В ноябре 1494 года Пьеро и его братья были вынуждены бежать из города, а имущество семьи было конфисковано.
Ошибка Пьеро Невезучего была прежде всего ошибкой управления, а не военной или дипломатической. Флорентийская республика имела правительство, советы и устоявшийся порядок принятия решений, которые Медичи на протяжении шестидесяти лет умело направляли, но формально уважали. Пьеро пренебрёг этим порядком и принял решение единолично, будто был уже не первым гражданином, а государем. Когда решение оказалось неудачным, ему не на кого было разделить ответственность, и весь гнев города обрушился на его семью. Даже в семейном деле решения, затрагивающие всех, полезно принимать открыто и с участием тех, кому потом придётся жить с их последствиями.
Вместе с изгнанием Медичи рухнул и их банк, который к тому моменту уже держался на последних силах. Конторы, которые ещё работали, были закрыты или перешли под управление кредиторов, а флорентийское правительство наложило арест на все активы семьи. Многие долги банку так и остались невозвращёнными, а вкладчики потеряли свои деньги. Через сто лет после основания Джованни ди Биччи банк Медичи прекратил существование. Флоренцией на несколько лет завладел проповедник Джироламо Савонарола, который призывал горожан сжигать предметы роскоши, в том числе картины, на кострах тщеславия.
На этом история банка закончилась, но история семьи Медичи только вступала в новую фазу. Ещё при жизни Лоренцо добился для своего второго сына Джованни кардинальской шапки, хотя тому было всего тринадцать лет. Лоренцо понимал, что высокое положение в церкви может защитить семью надёжнее, чем банковские конторы, и он оказался прав. В 1512 году Медичи вернулись во Флоренцию при поддержке испанских войск, а в 1513 году кардинал Джованни был избран папой под именем Льва X. Семья, потерявшая банк, получила нечто гораздо более ценное в глазах современников: высшую духовную власть в католическом мире.
Лев X прославился как щедрый покровитель искусств, при котором в Риме работали Рафаэль и множество других мастеров. Однако его щедрость быстро опустошила папскую казну, которую оставил ему предшественник. Лев X тратил огромные суммы на празднества, охоту, строительство и содержание двора, а также на войны, которые вёл ради расширения владений своей семьи. Он фактически использовал церковную власть так же, как Лоренцо использовал банк: как кошелёк для семейных и политических целей. После его смерти в 1521 году папская казна оказалась в долгах, а его кредиторы, в том числе флорентийские банкиры, понесли тяжёлые потери.
Вторым папой из семьи Медичи стал Джулио, незаконнорождённый сын того самого Джулиано, убитого в соборе во время заговора Пацци. Он был избран в 1523 году под именем Климента VII и правил одиннадцать лет, которые оказались одними из самых трагических в истории папства. Его колебания между французским королём и императором Карлом V привели к тому, что в 1527 году армия императора, оставшаяся без жалованья, ворвалась в Рим и подвергла город страшному разграблению. Флорентийцы воспользовались унижением папы и снова изгнали Медичи. Климент VII ответил тем, что помирился с императором, и в 1529 году имперская армия осадила Флоренцию.
После почти годовой осады город капитулировал, и Медичи вернулись уже не как первые граждане республики, а как наследственные правители. В 1532 году Алессандро Медичи, предположительно внебрачный сын Климента VII, получил титул герцога Флорентийской республики. Через пять лет его убил собственный двоюродный брат Лоренцино, и власть перешла к Козимо из боковой ветви рода, потомку Джованни ди Биччи по линии его младшего сына. Козимо I оказался жёстким и талантливым правителем, который превратил Флоренцию в централизованное государство и построил здание Уффици для правительственных учреждений. В 1569 году папа Пий V пожаловал ему титул великого герцога Тосканского.
Любопытно, что именно в эти годы появилась одна из первых попыток осмыслить историю Медичи изнутри. Климент VII заказал Никколо Макиавелли историю Флоренции, и тот, бывший чиновник республики, пострадавший от возвращения Медичи, оказался в непростом положении. Ему нужно было написать правдиво и при этом не оскорбить заказчика, и он справился с задачей, описав и достоинства Козимо, и ошибки его потомков. Именно Макиавелли сохранил для нас подробности о займах Пьеро Подагрика и о покушении 1466 года, которые мы разбирали в начале главы. Его книга до сих пор остаётся одним из главных источников по истории семьи.
Для понимания того, как изменилась природа богатства Медичи, полезно посмотреть, откуда великие герцоги брали деньги. Они больше не зарабатывали на векселях и не собирали папские доходы, а жили за счёт налогов, государственных монополий, торговли через порт Ливорно и доходов от обширных земельных владений. Козимо I заботился о казне не меньше, чем его предки заботились о банке, но теперь это была казна государства, которое он контролировал целиком. Семья обменяла риск банкира, зависящего от доброй воли должников, на положение правителя, который сам решает, кому и сколько платить. Для сохранения богатства такой обмен оказался надёжнее, хотя он и потребовал отказаться от всего, с чего начинал Джованни ди Биччи.
Так за сто лет потомки банкиров превратились в монархов, а их бывшие конторы сменились дворцами и армиями. Медичи породнились с королевскими домами Европы: Екатерина Медичи стала королевой Франции, а позднее французской королевой стала и Мария Медичи. Интересно, что приданое Марии, вышедшей замуж за короля Генриха IV в 1600 году, частично состояло из списания долгов, которые французская корона накопила перед её семьёй. Деньги, которые когда-то были выданы как банковские кредиты, превратились в часть брачного договора. Это хорошо показывает, насколько далеко ушли Медичи от своего банковского прошлого.
Великие герцоги правили Тосканой почти два века, но постепенно династия угасала, теряя и энергию, и потомков. Последний великий герцог из рода Медичи, Джан Гастоне, умер в 1737 году, не оставив наследников, и по решению европейских держав Тоскана перешла к герцогу Лотарингскому Францу Стефану. Род Медичи по главной линии подходил к концу, и вместе с ним над Флоренцией нависла угроза потерять огромные коллекции, собранные за три века. Картины, скульптуры, рукописи и драгоценности могли быть вывезены в Вену или распроданы по всей Европе. Флоренцию спасла последняя представительница рода, сестра Джан Гастоне, Анна Мария Луиза.
В октябре 1737 года Анна Мария Луиза подписала с новыми правителями Тосканы документ, вошедший в историю как «Семейный договор». По этому договору все художественные сокровища Медичи передавались новой династии при одном условии: они никогда не должны покидать Флоренцию и должны служить украшению государства и пользе народа. Анна Мария Луиза умерла в 1743 году, но её договор продолжает действовать до сих пор. Именно благодаря ему галерея Уффици, дворец Питти и другие флорентийские музеи хранят сокровища, ради которых в город ежегодно приезжают миллионы людей. Последний документ рода банкиров оказался, возможно, самым удачным вложением в его репутацию.
История Медичи заканчивается парадоксом, который стоит обдумать. Как банкирская династия они продержались около ста лет, с 1397 по 1494 год, и потерпели поражение. Как политическая династия они продержались ещё два с половиной века и достигли высшей власти. Как культурный символ они живы до сих пор, и их имя знают миллионы людей, которые никогда не слышали о векселях и папских финансах. Вопрос о том, была ли судьба Медичи успехом или провалом, зависит от того, что считать целью семьи.
Стоит, впрочем, взглянуть на срок жизни банка Медичи с другой стороны, чтобы не судить о нём слишком строго. Почти сто лет работы для частной компании пятнадцатого века были огромным достижением, ведь большинство торговых товариществ того времени распадались через несколько лет, а многие банкирские дома не переживали своих основателей. Даже в наше время лишь небольшая доля компаний доживает до столетнего юбилея, и ещё меньше остаются при этом под контролем одной семьи. Медичи пережили войны, эпидемии, папский раскол и заговоры, и проиграли лишь тогда, когда сами перестали заниматься банком. Их поражение было следствием утраты интереса, а не слабости первоначальной модели.
Для частного инвестора из этой истории можно извлечь несколько уроков, которые не теряют актуальности. Деловое мастерство не передаётся по наследству автоматически, и если наследник не интересуется делом, нужно найти человека, который будет им заниматься, и обеспечить строгий контроль за его работой. Смешение личных, деловых и политических денег разрушает возможность понять реальное положение дел и принимать разумные решения. Зависимость от одного крупного клиента опасна всегда, но особенно тогда, когда этот клиент может стать врагом по причинам, не связанным с деньгами. Кредиты правителям, которые невозможно принудить к возврату, рано или поздно приводят к потерям.
Ирина последовала совету Максима и через полгода приняла решение, которое далось ей нелегко. Отдельный учёт показал, что студия могла бы приносить прибыль, если бы она пересмотрела цены и отказалась от слишком дорогой аренды в центре. Она переехала в помещение поменьше, повысила цены на сложные услуги и впервые начала платить себе фиксированную зарплату со счёта студии. Через год студия стала прибыльной, а семейный бюджет перестал незаметно утекать в дыру бизнеса. Ольга Викторовна, узнав об этом, сказала, что Ирина сделала то, чего не сумел сделать Лоренцо Великолепный, и это достойно уважения.
В следующей главе мы перенесёмся через Альпы, в немецкий город Аугсбург, где примерно в те же годы, когда банк Медичи клонился к упадку, поднималась новая финансовая сила. Семья Фуггеров начинала со скромного ткацкого ремесла, но благодаря одному необыкновенному человеку за несколько десятилетий превратилась в богатейший род Европы. Вы узнаете, как сын ткача, которого готовили в священники, получил контроль над серебряными рудниками Тироля и медными копями Венгрии. Мы разберём, на чём строилось его богатство и почему его до сих пор называют одним из самых состоятельных людей в истории. Эта история станет первым примером того, как заём под реальный залог отличается от займа под обещание, и почему одно и то же слово «кредит» может означать совершенно разные риски.
Глава 4. Серебро Тироля: Якоб Фуггер и рождение аугсбургской империи
Артём, двадцатидевятилетний предприниматель из Новосибирска, пять лет назад договорился с небольшим заводом, выпускавшим кровельные материалы, о том, что станет его единственным представителем в своём районе области. Поначалу дела шли медленно, но затем в пригородах начался строительный бум, и все застройщики округи оказались вынуждены покупать кровлю именно у него. Артём поднял цены, нанял троих сотрудников и купил грузовик, а однажды крупный застройщик попросил отсрочку платежа на полгода. Вместо денег Артём взял в залог две квартиры в строящемся доме, и когда застройщик расплатился, понял, что заработал на этой сделке больше, чем на самой продаже кровли. Он начал думать о том, чтобы и дальше давать отсрочки под залог недвижимости, превратившись из торговца в своего рода кредитора.
Максим познакомился с Артёмом на отраслевой выставке, куда приезжал по делам завода, и за ужином выслушал его историю. Максим заметил, что Артём, сам того не зная, повторяет путь, по которому пятьсот лет назад прошёл человек, ставший богатейшим банкиром Европы. Сначала монопольный доступ к нужному товару, затем кредиты влиятельным клиентам под залог ценных активов, затем постепенный переход от торговли к финансам. Артём заинтересовался и попросил рассказать подробнее, а Максим пообещал прислать ему в мессенджере Max пару ссылок. Эта глава посвящена тому, о чём они говорили в тот вечер: как семья аугсбургских ткачей за три поколения поднялась до положения, которому завидовали короли.
История Фуггеров начинается в 1367 году с короткой записи в налоговой книге имперского города Аугсбурга. Писарь отметил, что в город прибыл ткач по имени Ганс Фуггер, и эта запись остаётся первым документальным упоминанием о семье. Ганс пришёл из деревни Грабен в окрестностях Аугсбурга, где его предки, судя по всему, занимались крестьянским трудом и ткачеством. Аугсбург в то время был одним из крупнейших торговых городов Южной Германии, стоящим на путях между Италией и северными землями. Здесь процветало производство бумазеи, прочной ткани из смеси льна и хлопка, которая пользовалась большим спросом по всей Европе.
Ганс оказался человеком практичным и предприимчивым, и его первые шаги показывают, как строился капитал в средневековом городе. Он женился на дочери местного ткача, что дало ему право стать полноправным членом цеха и гражданином города. После смерти первой жены он женился снова, на этот раз на дочери старшины цеха ткачей, что ещё больше укрепило его положение. Ганс не только ткал сам, но и скупал ткань у других мастеров, чтобы перепродавать её купцам, и постепенно превратился из ремесленника в торговца. К моменту смерти он входил в число состоятельных граждан Аугсбурга, хотя до настоящего богатства было ещё далеко.
Сыновья Ганса продолжили дело, но их пути разошлись, и это расхождение оказалось очень поучительным. Старший сын Андреас основал ветвь, которую называли Фуггерами с косулей по изображению на их гербе. Эта ветвь вела торговлю с размахом, но в конце пятнадцатого века разорилась после неудачных кредитов и потери товаров. Младший сын Якоб, которого позже назовут Старшим, основал ветвь Фуггеров с лилией, и именно ей предстояло прославить фамилию. Ещё до появления знаменитого внука семья наглядно показала, что одна фамилия и одинаковое происхождение не гарантируют одинаковой судьбы.
Якоб Старший торговал бумазеей, шёлком, пряностями и другими товарами, которые привозили из Венеции через Альпы. Венеция была главными воротами Европы на Восток, через её склады проходили перец, имбирь, корица, хлопок и шёлк из Леванта. Немецкие купцы имели в Венеции собственное подворье, огромное здание на Большом канале, где они жили, хранили товары и вели дела под присмотром венецианских властей. Торговля пряностями приносила высокую прибыль, но требовала значительного капитала и умения рисковать. К моменту смерти Якоба Старшего в 1469 году его семья уже прочно входила в число богатейших в Аугсбурге.
У Якоба Старшего было одиннадцать детей, и семейное дело возглавили его старшие сыновья Ульрих и Георг. Младшего сына Якоба, родившегося в 1459 году, родители готовили к духовной карьере, что было обычной практикой для младших детей в богатых семьях. Мальчика определили каноником в монастырь в городке Херриден, где он должен был провести жизнь в молитвах и служении церкви. Однако в 1478 году, когда ему было девятнадцать лет, семья вызвала его обратно в Аугсбург, чтобы он помогал в делах. Некоторые из его братьев умерли молодыми, и делу требовались новые руки, особенно руки человека, умеющего читать, писать и считать.
Юного Якоба отправили учиться торговому ремеслу в Венецию, на то самое немецкое подворье, где он провёл несколько лет. Здесь он освоил итальянскую бухгалтерию по методу двойной записи, которую немецкие купцы ещё мало знали, научился разбираться в векселях и валютных курсах, познакомился с купцами со всей Европы. Венеция была для него тем же, чем сегодня для молодого финансиста могла бы быть стажировка в крупном международном банке. Он вернулся в Аугсбург человеком, который понимал торговлю и финансы лучше своих старших братьев. Вскоре стало ясно, что именно младший брат, когда-то предназначенный для монастыря, обладает самым острым деловым умом в семье.
Ключевой поворот в судьбе Фуггеров произошёл, когда Якоб обратил внимание на горное дело. В Тироле, в окрестностях городка Швац, находились богатейшие серебряные рудники Европы того времени. Правил Тиролем эрцгерцог Сигизмунд из династии Габсбургов, которого прозвали Богатым на монету за огромные доходы от рудников. Однако Сигизмунд тратил ещё больше, чем получал, на пышный двор, на любовниц, на войны с Венецией и на бесконечные развлечения. Он постоянно нуждался в деньгах и готов был отдать будущее серебро за немедленные наличные.
В 1485 году Фуггеры впервые одолжили Сигизмунду небольшую сумму, а в 1487 году последовал гораздо более крупный заём. В качестве обеспечения эрцгерцог передал Фуггерам право получать серебро с рудников Шваца по фиксированной цене, которая была заметно ниже рыночной. Каждая марка серебра, которую добывали рудокопы, поступала в распоряжение Фуггеров, пока заём не будет погашен. Фуггеры продавали серебро монетным дворам и купцам по рыночной цене и получали разницу как доход. По сути, это был заём под залог будущей добычи, и он приносил прибыль гораздо выше, чем любые проценты по обычному кредиту.
Риск такой сделки был очевиден, и Якоб прекрасно его понимал. Сигизмунд мог в любой момент отказаться от договора, сославшись на своё право правителя, и Фуггеры ничего не смогли бы сделать. Однако Якоб рассчитал, что эрцгерцог настолько зависит от новых займов, что не решится обмануть кредитора, который даёт ему деньги регулярно. Кроме того, серебро было физически осязаемым обеспечением, которое шло прямо в руки Фуггеров, а не оставалось в казне правителя. Это существенно отличало сделку Якоба от займов, которые флорентийские банкиры выдавали английским королям под одни только обещания.
В 1490 году Сигизмунд был вынужден отречься от власти в пользу своего родственника Максимилиана Габсбурга, будущего императора Священной Римской империи. Многие кредиторы Сигизмунда опасались, что новый правитель откажется признавать долги предшественника. Якоб действовал иначе: он быстро наладил отношения с Максимилианом и предложил ему новые займы на тех же условиях, под залог тирольского серебра. Максимилиан, вечно нуждавшийся в деньгах на войны в Италии, Нидерландах и Венгрии, охотно согласился. С этого момента судьба Фуггеров оказалась тесно связанной с домом Габсбургов, и эта связь продлится больше века.
Артём, слушая эту часть истории, сразу заметил разницу между своей ситуацией и ситуацией Якоба. Застройщик, получивший у него отсрочку, был обычной компанией, которую можно было привлечь к суду, а квартиры в залоге были оформлены по закону. Якоб же имел дело с правителем, который стоял выше любого суда, и его единственной гарантией была заинтересованность правителя в новых займах. Максим согласился и добавил, что именно поэтому Якоб брал в залог не обещания, а поток серебра, который физически проходил через его руки. Принцип остаётся тем же: чем ненадёжнее должник, тем более осязаемым и контролируемым должно быть обеспечение.
Следующим шагом Якоба стала медь, металл, который в ту эпоху значил не меньше, чем серебро. Из меди и её сплавов отливали пушки, без которых не обходилась ни одна война, из неё чеканили мелкую монету, делали посуду, котлы и кровлю для церквей. Медь была и важным товаром в торговле с Африкой и Индией, где португальские мореплаватели обменивали её на золото, рабов и пряности. Крупнейшие медные рудники Европы находились в Венгерском королевстве, в окрестностях города Нойзоль, нынешней Банска-Бистрицы в Словакии. Рудники пришли в упадок из-за затопления шахт, и для их восстановления требовались огромные вложения.
В 1494 году Якоб заключил союз с венгерским горным предпринимателем Иоганном Турзо, который обладал знаниями в области горного дела и связями при венгерском дворе. Фуггеры вложили капитал, Турзо обеспечил технологии и политическую поддержку, а для закрепления союза дети двух семей вступили в браки между собой. Совместное предприятие, которое называли венгерской торговлей, восстановило шахты, построило плавильни и наладило вывоз меди через Краков и Данциг на север и через Венецию на юг. Вскоре Фуггеры контролировали значительную часть европейского рынка меди. Венгерская медь, тирольское серебро и торговля пряностями составили три опоры их растущей империи.
Положение крупнейшего поставщика позволяло Фуггерам влиять на цены, и они этим пользовались. В 1498 году Якоб заключил с несколькими другими аугсбургскими торговцами медью соглашение о поддержании цен на венецианском рынке. Участники обязались продавать медь не ниже определённой цены и не продавать больше установленного количества. Однако вскоре выяснилось, что Якоб тайно поставляет медь в Венецию по более низким ценам, вытесняя партнёров с рынка. Когда они разорились или вышли из дела, Фуггеры остались почти единственными крупными поставщиками.
Такая тактика вызывала негодование не только у конкурентов, но и у покупателей, и политиков. В начале 1520-х годов на имперских собраниях в Германии развернулась кампания против крупных торговых компаний, которые обвиняли в монополизме и искусственном завышении цен. Особенно громко звучали голоса городских купцов и князей, страдавших от высоких цен на медь, пряности и другие товары. Против Фуггеров было возбуждено разбирательство, которое могло закончиться запретом их деятельности или огромными штрафами. Якоб обратился за защитой к императору Карлу V, и тот издал указ, который фактически выводил торговлю металлами из-под действия антимонопольных мер.
Медь привела Фуггеров и в далёкие заморские предприятия, о которых их деды не могли и мечтать. В 1505 году вместе с другими немецкими и итальянскими купцами они вложили деньги в снаряжение португальской флотилии, отправлявшейся в Индию за пряностями. Флотилия вернулась с грузом перца и других товаров, и вкладчики, по сохранившимся сведениям, получили прибыль, многократно превышавшую вложения. Однако португальский король вскоре закрепил торговлю пряностями за собственной короной, и иностранные купцы были отстранены от прямого участия в плаваниях. Фуггеры извлекли из этого урок: заморская торговля могла принести огромные деньги, но правила в ней устанавливали монархи, которые легко меняли их в свою пользу.
Здесь важно остановиться и разобрать ошибку, которую совершают многие, восхищаясь монополиями. Монопольное положение действительно приносит высокую прибыль, но оно же порождает врагов, которые ждут любой возможности его подорвать. Фуггеры удержали своё положение только благодаря покровительству императора, а значит, ещё глубже привязали себя к Габсбургам. Чем сильнее монополист зависит от политической защиты, тем меньше у него свободы в отношениях с защитником. Артём, услышав об этом, признался, что недавно другой завод начал поставки кровли в его район, и его монополия, казавшаяся вечной, исчезла за один сезон.
Для частного инвестора здесь есть свой урок, связанный с выбором компаний для вложений. Акции компании-монополиста часто кажутся надёжными, потому что у неё нет конкурентов и прибыль стабильна. Однако монополия может исчезнуть из-за нового регулирования, появления новых технологий или политического решения, которое невозможно предсказать заранее. Инвестор, который покупает такие акции, должен понимать, на чём держится монопольное положение и насколько оно устойчиво к изменениям. Если монополия держится на благосклонности властей, её судьба зависит не от качества бизнеса, а от политической конъюнктуры.
Теперь давайте перенесёмся из мира рудников и цен в мир, где Фуггеры проявили совсем другую сторону своего характера. В 1516 году Якоб Фуггер вместе с братьями начал строить в Аугсбурге квартал для бедных, но трудолюбивых горожан, оказавшихся в нужде не по своей вине. Учредительная грамота квартала была подписана в 1521 году, и он получил название Фуггерай. Квартал включал несколько десятков домов с отдельными квартирами, собственную церковь, колодцы и ворота, которые закрывались на ночь. Сегодня Фуггерай считается старейшим действующим социальным жилым комплексом в мире.
Условия проживания в Фуггерай поражают своей простотой и устойчивостью. Жители платили за квартиру один рейнский гульден в год, что даже в шестнадцатом веке составляло лишь небольшую часть заработка ремесленника. Кроме того, каждый житель должен был ежедневно читать три молитвы за упокой душ членов семьи Фуггеров. Удивительно, но эти условия действуют до сих пор: годовая плата составляет около восьмидесяти восьми евроцентов, что соответствует старому гульдену, а молитвы по-прежнему входят в обязанности жильцов. Среди жителей квартала в семнадцатом веке был и каменщик Франц Моцарт, прадед великого композитора.
Зачем расчётливому банкиру строить социальное жильё с символической арендной платой? Частично ответ лежит в религиозных убеждениях эпохи, когда богатые люди искренне опасались за свою душу и стремились искупить грехи добрыми делами. Частично Фуггерай была способом укрепить репутацию семьи в родном городе, где многие горожане с недоверием смотрели на растущее богатство Фуггеров. Квартал работал как постоянное напоминание о том, что Фуггеры не только берут, но и отдают. Самое важное, однако, заключается в том, что Фуггерай была устроена как отдельный фонд с собственным капиталом, который не зависел от судьбы торговой компании.
Именно эта особенность объясняет, почему квартал пережил пять веков, войны, революции и даже разрушение во время Второй мировой войны, после которой его восстановили. Торговая компания Фуггеров давно перестала существовать, а фонд, созданный Якобом, продолжает работать, получая доходы от лесов и земель, переданных ему изначально. Семья сумела отделить благотворительный капитал от делового и защитить его от рисков торговли. Эту идею, отделения долгосрочного капитала от рискованных операций, мы ещё не раз встретим в нашей книге. Фуггерай остаётся одним из самых ярких примеров того, как правильно устроенный фонд может пережить своего создателя на много столетий.
Не все дела Фуггеров с церковью были столь благочестивыми, и одна из их сделок вошла в историю как искра, разжёгшая пожар Реформации. В 1514 году молодой Альбрехт Бранденбургский захотел стать архиепископом Майнца, сохранив при этом уже имевшиеся у него епископства. Церковные законы запрещали совмещать несколько таких должностей, но папа Лев X был готов сделать исключение за крупную плату. У Альбрехта таких денег не было, и он занял их у Фуггеров, которые уже обслуживали папские финансы в Германии. Для погашения долга папа разрешил Альбрехту организовать в своих землях продажу индульгенций, то есть грамот об отпущении грехов.
По условиям договорённости половина выручки от индульгенций шла на строительство собора Святого Петра в Риме, а другая половина на погашение долга Альбрехта перед Фуггерами. Проповедник Иоганн Тецель ездил по немецким городам, призывая людей покупать индульгенции ради спасения своих душ и душ умерших родственников. За ним следовал сундук для денег, и когда этот сундук открывали, при подсчёте выручки присутствовал представитель Фуггеров, следивший за долей своих хозяев. В октябре 1517 года монах Мартин Лютер, возмущённый торговлей отпущением грехов, обнародовал свои знаменитые тезисы против индульгенций. Так деловая сделка Фуггеров оказалась в центре событий, которые навсегда раскололи западное христианство.
Связи Фуггеров с Римом не ограничивались индульгенциями. В первые десятилетия шестнадцатого века они управляли папским монетным двором и обслуживали переводы церковных доходов из Германии, Скандинавии и Венгрии. Известно, что именно Фуггеры в 1506 году выплачивали жалованье первым швейцарским гвардейцам, прибывшим в Рим для охраны папы. Эти операции приносили не столько огромную прибыль, сколько доступ к информации и связям при папском дворе. Фуггеры, как и Медичи до них, понимали, что близость к центру власти ценна сама по себе.
Для управления растущей империей Якоб создал сеть представительств, которые называли факториями. Фактории Фуггеров работали в Венеции, Риме, Антверпене, Нюрнберге, Лиссабоне, Кракове, Буде, Инсбруке, Данциге и во многих других городах. Каждой факторией руководил доверенный человек, часто член семьи или давний служащий, который регулярно отчитывался перед главной конторой в Аугсбурге. В отличие от Медичи, у которых конторы были отдельными товариществами, у Фуггеров система была более централизованной, и все важные решения принимал лично Якоб. Его контора в Аугсбурге, которую называли Золотой счётной палатой, была мозговым центром всей сети.
Особое значение Якоб придавал информации, которая стекалась в Аугсбург со всех концов Европы. Управляющие факторий обязаны были сообщать не только о торговых делах, но и о политических событиях, войнах, неурожаях, эпидемиях, смертях правителей и любых слухах, способных повлиять на цены. Курьеры Фуггеров доставляли письма быстрее, чем официальные гонцы многих государей, и Якоб нередко узнавал о важных событиях раньше императора. Позже, при наследниках Якоба, эта переписка превратилась в регулярные сводки новостей, которые историки называют газетами Фуггеров. Эти сводки, собранные во второй половине шестнадцатого века, считаются одним из предшественников современной прессы.
Информационная сеть Фуггеров давала им преимущество, которое трудно переоценить в эпоху, когда новости шли неделями. Если в Лиссабон приходил корабль с перцем из Индии, Фуггеры узнавали о падении цен на пряности раньше конкурентов и успевали продать свои запасы. Если император собирался объявить войну, Фуггеры заранее готовились к росту спроса на медь для пушек. Скорость получения информации превращалась в деньги, и Якоб тратил на поддержание своей сети значительные средства. Артём, слушая это, вспомнил, как узнал о начале строительного бума от знакомого в администрации раньше других и успел заключить договор с заводом.
Порядок в огромной империи Фуггеров поддерживался благодаря бухгалтерии, и здесь нужно рассказать о человеке, который превратил её в настоящее искусство. Маттеус Шварц родился в Аугсбурге в 1497 году в семье трактирщика, учился бухгалтерии в Италии и в 1516 году поступил на службу к Фуггерам. Вскоре он стал главным бухгалтером компании и занимал эту должность несколько десятилетий, работая сначала при Якобе, а затем при его наследниках. Шварц составил руководство по бухгалтерскому учёту, в котором описал, как вести книги по итальянскому методу в условиях огромной торговой компании. Его подход позволял Якобу в любой момент знать точное положение дел во всех факториях.
Шварц прославился и совсем другим, неожиданным для бухгалтера увлечением. Всю жизнь он заказывал художникам свои портреты в разных нарядах и собрал их в книгу, в которой более ста тридцати изображений показывают его от детства до старости. Эта книга нарядов считается одним из первых в истории дневников моды и бесценным источником для историков костюма. Сам Шварц, судя по записям, подходил к собственной внешности с той же тщательностью, что и к счетам. Его пример напоминает, что за сухими цифрами бухгалтерских книг всегда стоят живые люди со своими страстями.
Бухгалтерия Фуггеров не была простой формальностью, она служила инструментом управления. Якоб регулярно требовал составления полного баланса всей компании, в котором учитывались товары на складах, долги клиентов, займы правителям, доли в рудниках и наличные деньги. Эти балансы позволяли видеть, как растёт капитал, какие направления приносят прибыль, а какие требуют вмешательства. Сохранившиеся балансы стали для историков главным источником сведений о богатстве Фуггеров. Благодаря им мы знаем, насколько быстро росла компания под руководством Якоба.
Цифры действительно впечатляют, и их стоит привести, внимательно проверив арифметику. По балансу 1511 года капитал компании составлял около ста девяноста семи тысяч гульденов. К 1527 году, через два года после смерти Якоба, он вырос примерно до двух миллионов двадцати одной тысячи гульденов. Это означает, что за шестнадцать лет капитал увеличился чуть более чем в десять раз. Если пересчитать такой рост в среднегодовую доходность с учётом сложного процента, получится примерно шестнадцать процентов в год, что для любой эпохи является выдающимся результатом.
Важно правильно понимать эту цифру, чтобы не сделать из неё ложных выводов. Шестнадцать процентов в год на протяжении шестнадцати лет были достигнуты благодаря монопольному положению, доступу к правителям и уникальной информационной сети, которые были у Фуггеров и не было у других. Кроме того, значительная часть этого капитала существовала в виде долгов Габсбургов, которые выглядели надёжными на бумаге, но, как мы увидим в следующей главе, оказались далеко не такими. Капитал, записанный в балансе, и капитал, который можно реально получить, не всегда совпадают. Это различие между бумажным и реальным богатством станет одним из главных уроков истории Фуггеров.
Растущее богатство приносило Якобу и общественное признание, которого так добивались купцы его эпохи. В 1507 году император Максимилиан передал Фуггерам в залог графство Кирхберг и город Вайсенхорн, и семья впервые стала владельцем крупных земель. В 1511 году Якоб получил дворянство, а в 1514 году был возведён в графское достоинство. Сын ткача, бывший каноник маленького монастыря, теперь стоял в одном ряду с аристократами империи. Альбрехт Дюрер написал его портрет, на котором Якоб изображён в золотой сеточке для волос, с твёрдым и сосредоточенным взглядом человека, привыкшего к власти.
Признание выражалось и в камне, причём Фуггеры и здесь опередили своих соотечественников. В 1509 году братья начали строить в аугсбургской церкви Святой Анны семейную погребальную капеллу, которую историки искусства считают первым сооружением в стиле итальянского Ренессанса на немецкой земле. Эскизы для её убранства, по мнению исследователей, создавал сам Дюрер, а мастера использовали мрамор и приёмы, которые Якоб видел в Венеции. Капелла должна была увековечить память о семье и показать горожанам, что Фуггеры принадлежат к числу людей, чьё имя будут помнить веками. Её строительство обошлось в огромную сумму, но, в отличие от трат Медичи, составляло лишь малую долю доходов компании.
Характер Якоба хорошо передаёт эпизод, о котором рассказывают историки. Когда один из деловых партнёров, уже немолодой и уставший, предложил ему отойти от дел и спокойно наслаждаться богатством, Якоб ответил, что хочет зарабатывать, пока может. В этих словах нет ни жадности, ни хвастовства, а только трезвое понимание своего призвания. Якоб не строил дворцов для развлечений, не устраивал пышных празднеств и большую часть времени проводил в счётной палате. Детей у него не было, и он, по всей видимости, видел смысл жизни в самом деле, а не в наслаждении его плодами.
Отсутствие детей ставило перед Якобом вопрос о наследнике, и он решал его задолго до смерти. Он присматривался к своим племянникам, выбирая того, кто сможет продолжить дело, и остановился на Антоне, сыне своего брата Георга. Антон с юности работал в факториях, прошёл обучение в Риме и Буде и постепенно получал всё более ответственные поручения. Якоб составил завещание, в котором подробно оговорил порядок управления компанией и распределения долей между наследниками. Он понимал, что без чётких правил даже самое большое состояние может распасться после его смерти.
Якоб Фуггер умер в декабре 1525 года в возрасте шестидесяти шести лет. Незадолго до смерти он сам составил для себя надгробную надпись, в которой назвал себя не уступающим никому в приобретении необычайного богатства. Историки и журналисты до сих пор спорят о том, насколько богат он был по современным меркам. Американский журналист Грег Стейнмец назвал свою книгу о нём «Самый богатый человек в истории», а оценки его состояния в пересчёте на нынешние деньги разнятся от десятков до сотен миллиардов долларов. Подобные пересчёты всегда условны, потому что сравнивать богатство в разные эпохи можно по-разному: через цены товаров, через долю в экономике или через возможность влиять на события.
Если оценивать богатство Якоба по последнему признаку, по влиянию, его положение действительно было исключительным. Ни один частный человек ни до, ни после него не имел такой власти над судьбами европейских правителей. Императоры, короли и папы зависели от его денег, а его решения влияли на ход войн и на судьбу целых государств. Однако это влияние имело и обратную сторону, о которой мы подробно поговорим в следующей главе. Чем больше правители зависели от Якоба, тем больше и он зависел от них, и эта взаимная зависимость в итоге обернулась против его наследников.
Артём, дослушав историю, задумался о своём деле совсем по-новому. Он понял, что его временная монополия на кровлю дала ему стартовый капитал, но строить на ней будущее было бы ошибкой, потому что она уже исчезла. Он решил использовать заработанные деньги для создания нескольких независимых направлений, чтобы не зависеть от одного завода и одного вида товара.
Ольга Викторовна, которой Максим пересказал эту историю, обратила внимание на деталь, которую упустил сам Артём. Квартиры в строящемся доме кажутся надёжным залогом, пока стройка идёт, но если застройщик разорится, недостроенный дом может годами стоять без движения, а залог превратится в долю в бетонной коробке. Серебро Фуггеров было ценным именно потому, что его можно было сразу продать, а квартира в недострое продаётся с огромной скидкой и с большим трудом. Прежде чем брать что-либо в залог, полезно спросить себя, за сколько и как быстро вы сможете превратить этот залог в деньги в самый плохой день. Артём признал, что об этом не думал, и решил впредь брать в залог только готовое жильё.
Отсрочки под залог квартир он решил давать только проверенным застройщикам и только на суммы, потеря которых не разорит его. Максим заметил, что Якоб Фуггер, вероятно, нашёл бы такой подход слишком осторожным, но его наследники, возможно, позавидовали бы.
Оглянемся на пройденный путь и соберём главное, что мы узнали о взлёте Фуггеров. Фуггеры прошли путь от ткачей до банкиров за три поколения, и решающую роль сыграл один человек, Якоб Богатый, соединивший венецианскую выучку с редким деловым чутьём. Его богатство строилось на займах правителям под залог осязаемых активов, прежде всего серебра и меди, на монопольном положении на рынке металлов и на информационной сети, охватывавшей всю Европу. Он создал образцовую бухгалтерию, позволявшую контролировать огромную империю, и благотворительный фонд, который отделил от рисков торговли и который работает до сих пор. Однако его богатство в значительной части существовало в виде долгов Габсбургов, и это стало миной замедленного действия.
В следующей главе мы увидим, как эта мина сработала. Вы узнаете, как Фуггеры оплатили избрание императора и как Якоб напомнил монарху о долге в письме, которое до сих пор поражает своей смелостью. Мы проследим судьбу Антона Фуггера и его наследников, которые оказались не в силах отказать Габсбургам в новых займах, даже понимая, что эти займы, скорее всего, не вернутся. Это будет история о том, как самый надёжный клиент может стать самым опасным, и о том, как семья, которая не смогла уйти от одного должника, нашла другой путь сохранить себя на пять веков.
Глава 5. Корона в кредит: Фуггеры, Габсбурги и цена верности одному клиенту
Светлана, сорокапятилетняя владелица швейного цеха из Ростова-на-Дону, десять лет назад получила заказ, о котором мечтает любой небольшой производитель. Крупная федеральная сеть магазинов детской одежды предложила ей шить фирменные комбинезоны и куртки, и объёмы оказались такими, что цех пришлось расширить втрое. Через несколько лет на эту сеть приходилось уже около восьмидесяти процентов выручки Светланы, а остальные клиенты постепенно ушли, потому что у неё просто не оставалось на них мощностей. Сеть платила стабильно, хотя с каждым годом требовала всё больших скидок и всё более длинных отсрочек платежа. В какой-то момент Светлана поняла, что не может отказать ни в одном требовании, потому что без этого клиента её цех просто закроется.
Когда сеть в очередной раз попросила увеличить отсрочку до ста двадцати дней, Светлана позвонила Ольге Викторовне, с которой познакомилась на выставке малого бизнеса в Краснодаре. Ольга Викторовна внимательно выслушала её и вспомнила историю, которую незадолго до этого рассказывал ей племянник. Максим, присоединившийся к разговору, сказал, что положение Светланы удивительно похоже на положение семьи, которая пятьсот лет назад была богатейшей в Европе. В предыдущей главе мы видели, как Якоб Фуггер построил свою империю на займах Габсбургам. В этой главе мы увидим, к чему привела эта связь, когда Габсбурги стали самой могущественной династией мира, а Фуггеры оказались их пленниками.
Всё началось в январе 1519 года, когда умер император Максимилиан, многолетний должник и покровитель Фуггеров. Священная Римская империя не передавалась по наследству автоматически, императора избирали семь курфюрстов, то есть князей, обладавших правом голоса. Главным претендентом от дома Габсбургов был внук Максимилиана Карл, уже ставший королём Испании и владевший Нидерландами и обширными землями в Италии и Америке. Его главным соперником выступил французский король Франциск I, который не хотел допустить, чтобы Габсбурги окружили Францию со всех сторон. Борьба за императорскую корону превратилась в торги, в которых победить мог тот, кто предложит курфюрстам больше денег.
Курфюрсты прекрасно понимали своё положение и не стеснялись извлекать из него выгоду. Они вели переговоры с обоими кандидатами, требовали денег, земель, должностей и привилегий для своих родственников. Франциск I предлагал щедрые суммы, но у него была одна слабость: курфюрсты сомневались, что французский король сможет выплатить обещанное. Карл же мог опереться на Фуггеров, чья платёжеспособность не вызывала сомнений ни у кого в Европе. Именно здесь проявилась сила репутации, о которой мы говорили в первой главе: обещание, подкреплённое именем Фуггеров, стоило больше, чем обещание французской короны.
Якоб Фуггер взялся за организацию финансирования выборов и поставил условие, которое показывает его деловую хватку. Он соглашался выплатить курфюрстам деньги только после того, как Карл будет избран, а до этого выдавал им векселя, которые можно было получить лишь в случае избрания нужного кандидата. Таким образом Якоб исключил ситуацию, при которой курфюрсты взяли бы деньги и проголосовали бы за другого. Одновременно он отказался выдавать векселя в пользу французского кандидата, лишив Франциска возможности использовать немецкие банковские каналы. В июне 1519 года курфюрсты единогласно избрали Карла, который вошёл в историю как император Карл V.
Общая стоимость избрания, по подсчётам историков, составила около восьмисот пятидесяти тысяч флоринов. Из них около пятисот сорока трёх тысяч предоставили Фуггеры, около ста сорока трёх тысяч дали аугсбургские банкиры Вельзеры, а остальное пришлось на итальянских финансистов. Если сложить эти суммы, видно, что на долю Фуггеров пришлось почти две трети всех расходов. Для сравнения, по балансу 1511 года, о котором мы говорили в предыдущей главе, весь капитал компании составлял около двухсот тысяч гульденов, так что одна только доля Фуггеров в этой операции почти втрое превышала капитал фирмы восьмилетней давности. Конечно, к 1519 году капитал Фуггеров заметно вырос, и часть средств они привлекли у вкладчиков, но масштаб риска был огромным.
Здесь стоит задержаться и оценить, на что пошёл Якоб. Он вложил огромную по тем временам сумму в одного человека, причём вложил её не в торговлю или рудники, а в политический результат. Если бы Карл проиграл выборы, деньги остались бы у Фуггеров, но они потеряли бы покровительство Габсбургов и, вероятно, приобрели бы врага в лице Франциска. Если бы Карл выиграл, но отказался платить, Фуггеры не смогли бы ничего потребовать от императора. Якоб рассчитывал, что новый император будет нуждаться в нём ещё больше, чем старый, и поэтому не решится его обмануть.
Однако годы шли, а Карл V не торопился возвращать долг. Император был занят войнами с Францией в Италии, восстаниями в Испании, борьбой с турками и начинавшейся Реформацией в Германии. Каждое из этих дел требовало новых денег, и Фуггеры продолжали их давать, надеясь, что рано или поздно получат всё сполна. К 1523 году Якоб понял, что вежливых напоминаний недостаточно, и решился на шаг, который поразил современников. Он написал императору письмо, в котором говорил с монархом почти как с должником, забывшим о своих обязательствах.
В этом письме Якоб напоминал Карлу, что всем известно и очевидно: без его помощи император не смог бы получить римскую корону. Он перечислял, как рисковал собственным состоянием и состоянием своих родственников ради избрания Карла и как другие банкиры отказывались давать деньги. Он почтительно, но твёрдо просил распорядиться о возврате суммы вместе с процентами, чтобы не пострадали ни он, ни его семья. Письмо было составлено с соблюдением всех форм уважения к императору, но его смысл не оставлял сомнений. Купец из Аугсбурга напоминал самому могущественному монарху христианского мира, кто кому обязан.
Тон этого письма часто приводят как пример необычайной смелости Якоба, и это действительно так. Однако за смелостью стоял холодный расчёт: Якоб знал, что Карлу без него не обойтись, и пользовался этим. Император не мог позволить себе поссориться с единственным банкиром, способным быстро собрать огромные суммы. Письмо возымело действие, хотя и не то, на которое, возможно, надеялся Якоб. Вместо денег Карл предложил Фуггерам доходы, которые казались надёжным источником погашения долга.
Главным из этих источников стала аренда доходов испанских рыцарских орденов Сантьяго, Калатравы и Алькантары. Эти ордена владели огромными землями в Испании, с которых получали арендную плату, налоги и другие доходы, а их великим магистром был сам король. С 1525 года Фуггеры получили право собирать эти доходы, известные под названием маэстрасго, и за счёт них погашать долги короны. Вместе с землями орденов в аренду перешли и ртутные рудники Альмадена, крупнейшие в Европе. Позже ртуть оказалась необходимой для извлечения серебра из руды в американских колониях, и рудники стали стратегическим активом.
Ценность Альмадена по-настоящему раскрылась через несколько десятилетий, когда в Мексике распространился новый способ извлечения серебра из руды. Около 1550-х годов горняки начали смешивать измельчённую руду с ртутью и солью, отчего серебро соединялось с ртутью, а затем ртуть выпаривали, получая чистый металл. Такой способ позволял перерабатывать бедные руды, которые раньше считались бесполезными, и добыча серебра в испанских колониях резко выросла. Каждый слиток американского серебра теперь требовал испанской ртути, и рудники, арендованные Фуггерами, оказались звеном в цепочке, связывавшей Новый Свет с европейскими финансами. Однако и здесь хозяином цепочки оставалась корона, которая сама устанавливала цены на ртуть и сама решала, кому продлевать аренду.
На первый взгляд эта сделка выглядела выгодной для Фуггеров, и в отдельные годы она действительно приносила хорошую прибыль. Однако у неё была скрытая ловушка, которая проявилась позже. Получив в управление испанские доходы, Фуггеры оказались ещё теснее привязаны к Испании и к Габсбургам, а их капитал всё больше превращался в права на будущие поступления от королевских владений. Каждое продление аренды сопровождалось новыми займами короне, и долг не уменьшался, а рос. Фуггеры фактически стали частью испанской финансовой системы, и их судьба теперь зависела от состояния королевской казны.
Светлана, услышав эту часть истории, сразу узнала в ней собственное положение. Когда сеть детской одежды предложила ей эксклюзивный контракт на три года, это казалось огромной удачей и гарантией стабильности. Однако с каждым продлением контракта условия становились жёстче, а её зависимость от сети глубже, потому что новых клиентов она уже не искала. Максим заметил, что Фуггеры получили маэстрасго в обмен на долги, а Светлана получила длинный контракт в обмен на скидки и отсрочки. В обоих случаях то, что выглядело как решение проблемы, на деле её углубляло.
Пока Фуггеры разбирались с испанскими доходами, в самой Германии разразилась буря, которая угрожала их рудникам. В 1525 году вспыхнула Крестьянская война, крупнейшее народное восстание в истории Европы до Великой французской революции. Крестьяне Южной и Центральной Германии, возмущённые растущими повинностями и вдохновлённые проповедями реформаторов, поднялись против своих господ. В Тироле к восставшим присоединились горняки серебряных рудников Шваца, которые требовали лучших условий труда и ограничения власти крупных торговых компаний. Предводитель тирольских повстанцев Михаэль Гайсмайр прямо призывал отобрать рудники у Фуггеров и других иностранных купцов.
Фуггеры ответили на угрозу так, как могли ответить только банкиры их масштаба. Они финансировали армию Швабского союза, объединения князей и городов Южной Германии, которая под командованием Георга Трухзеса жестоко подавила восстание. Десятки тысяч крестьян погибли в сражениях и при последующих расправах. Рудники остались в руках Фуггеров, а Гайсмайр бежал в Венецию, где через несколько лет был убит наёмниками. Якоб Фуггер умер в конце того же 1525 года, успев увидеть, как его собственность была спасена силой оружия.
Эта страница истории Фуггеров показывает социальный риск, которому подвержен любой монополист. Когда одна компания контролирует целую отрасль и от неё зависят тысячи работников, любое недовольство неизбежно направляется на неё. Горняки Шваца видели в Фуггерах не просто работодателей, а символ несправедливости, которая лишала их справедливой доли от серебра, которое они добывали. Монополист, в отличие от одной из многих компаний, не может раствориться в толпе, он всегда на виду и всегда становится мишенью. Фуггеры сохранили рудники, но их репутация в глазах простых людей была испорчена надолго.
Недовольство Фуггерами звучало не только среди горняков, но и со страниц самых читаемых книг эпохи. Мартин Лютер в сочинении о торговле и ростовщичестве, вышедшем в 1524 году, обрушился на крупные торговые компании, которые, по его словам, скупают товары, взвинчивают цены и разоряют простых людей. Он прямо называл Фуггеров среди тех, кого следовало бы обуздать, и призывал князей положить конец их могуществу. Поскольку сочинения Лютера расходились по всей Германии в огромном количестве печатных копий, его слова формировали отношение к Фуггерам у сотен тысяч читателей. В немецком языке того времени даже появилось слово, образованное от фамилии Фуггеров, которое означало ловкую торговлю ради наживы.
Этот эпизод показывает, что репутация богатой семьи складывается не только из её поступков, но и из того, как о ней говорят люди, имеющие голос. В шестнадцатом веке таким голосом стал печатный станок, который позволил одному проповеднику обращаться к целой стране. Фуггеры могли подавить восстание силой, но не могли заставить замолчать книги, которые читали в каждом городе. Сегодня роль печатного станка играют социальные сети и мессенджеры, и компания, вызвавшая недовольство клиентов, может потерять репутацию за несколько дней. Для владельца бизнеса, как и для Фуггеров, это означает, что справедливое отношение к людям, от которых зависит дело, становится вопросом выживания, а не только морали.
После смерти Якоба во главе компании встал его племянник Антон Фуггер, которого дядя готовил к этой роли много лет. Антону было тридцать два года, он был опытным купцом, но по характеру отличался от Якоба. Если Якоб был прирождённым игроком, который шёл на огромные риски ради огромных выигрышей, то Антон был осторожнее и чаще задумывался о последствиях. Он руководил компанией тридцать пять лет, до самой смерти в 1560 году, и при нём Фуггеры достигли вершины своего богатства. По балансу 1546 года чистый капитал компании составлял около пяти миллионов гульденов, что более чем вдвое превышало капитал 1527 года.
Рост капитала при Антоне происходил на фоне всё большей вовлечённости в дела Габсбургов. Карл V вёл войны почти непрерывно, и каждая из них требовала займов. Особенно драматичным оказался 1552 год, когда протестантские князья во главе с Морицем Саксонским неожиданно напали на императора, и тот был вынужден бежать из Инсбрука через Альпы. Оказавшись почти без денег и без войска, Карл обратился к Антону Фуггеру, и тот предоставил ему крупный заём, позволивший собрать новую армию. В этот момент Антон в очередной раз спас императора, но одновременно ещё сильнее увеличил свою зависимость от его платёжеспособности.
Антон прекрасно понимал опасность, которая нависла над семьёй, и пытался её уменьшить. Сохранились его письма, в которых он жалуется на усталость, на бесконечные просьбы о новых займах и на невозможность получить деньги по старым. Он не раз задумывался о том, чтобы свернуть торговлю и банковское дело, вложив капитал в земли, которые не зависели бы от милости монархов. Однако каждый раз, когда он пытался отказать Габсбургам, оказывалось, что отказ поставит под угрозу уже выданные займы. Если бы Фуггеры перестали давать новые деньги, император мог бы в отместку перестать платить по старым, и тогда потери оказались бы ещё больше.
Это положение экономисты называют ловушкой кредитора, и оно хорошо знакомо банкам и в наше время. Когда должник задолжал слишком много, кредитор теряет свободу выбора, потому что банкротство должника ударит по нему самому. Кредитор вынужден давать новые займы, чтобы должник мог платить по старым, и с каждым кругом сумма долга растёт. Существует известная шутка о том, что если вы задолжали банку небольшую сумму, это ваша проблема, а если огромную, это уже проблема банка. Фуггеры оказались именно в таком положении, и выхода из него не было.
Ловушку кредитора легко узнать и в обычной жизни, где она встречается гораздо чаще, чем кажется. Представьте, что вы одолжили близкому родственнику крупную сумму на открытие бизнеса, а через полгода он приходит снова и просит ещё, объясняя, что без новых денег дело закроется и первый заём пропадёт. Вы даёте, потому что не хотите потерять уже вложенное, а ещё через полгода ситуация повторяется. С каждым разом отказать становится труднее, потому что на кону уже не первая сумма, а все предыдущие вместе. Именно так рассуждали Фуггеры, и именно так рассуждают тысячи людей, которые раз за разом спасают безнадёжные долги в надежде однажды вернуть всё.
Выход из такой ловушки всегда болезнен, но он существует, и его суть состоит в признании потерь. Уже выданные деньги нужно мысленно считать потерянными и принимать решение о новом займе так, будто старого не было. Если новый заём сам по себе не имеет смысла, его не нужно давать, даже если это означает окончательную потерю старого. Экономисты называют прошлые вложения, которые уже невозможно вернуть, невозвратными затратами и советуют не учитывать их при принятии новых решений. Фуггерам этот совет давался почти невозможным, потому что речь шла не о родственнике с маленьким бизнесом, а об императоре, способном отнять у них всё остальное.
Пока Антон пытался найти выход, он рассматривал и совсем другие направления, которые могли бы уменьшить зависимость от европейских монархов. В 1531 году Фуггеры заключили с Карлом V договор, по которому получали права на освоение огромной территории на западном побережье Южной Америки, от Магелланова пролива на север. По сути, это была колониальная концессия, которая могла сделать семью владельцем целой страны за океаном. Ещё раньше Фуггеры вкладывали деньги в испанскую экспедицию к островам пряностей, которая закончилась неудачей и потерей большинства кораблей. Колониальные проекты выглядели заманчиво, но требовали огромных вложений с совершенно непредсказуемым результатом.
Антон в итоге отказался от южноамериканской концессии, так и не начав её освоения. Решение было, по всей видимости, разумным, потому что опыт других немецких купцов в Америке, о котором мы поговорим в следующей главе, оказался катастрофическим. Фуггеры остались европейскими банкирами и не стали колонизаторами. Однако отказ от заокеанских проектов означал, что их капитал по-прежнему был сосредоточен в Европе и по-прежнему зависел от Габсбургов. Попытка найти альтернативу оказалась неудачной, и семья осталась с тем же главным клиентом.
Удар, которого так опасался Антон, нанёс не Карл V, а его сын Филипп II, унаследовавший испанскую корону в 1556 году. Карл оставил сыну не только огромную империю, но и огромные долги, которые испанская казна не могла обслуживать. В 1557 году Филипп объявил, что приостанавливает выплаты по краткосрочным займам банкирам и превращает их в долгосрочные государственные обязательства с низким процентом. Для кредиторов это означало, что вместо скорого возврата денег они получали бумаги, которые приносили небольшой доход и которые невозможно было быстро продать без огромной скидки. Это было первое из целой серии испанских государственных банкротств.
Долгосрочные бумаги, которые испанская корона выдавала вместо денег, назывались хуросами, и о них стоит сказать несколько слов. Хурос представлял собой право получать ежегодный доход из определённых королевских налогов, например из пошлин или налога с продаж в каком-нибудь городе. По сути, это был предшественник современной государственной облигации без срока погашения, по которой держатель получал проценты, но не мог потребовать вернуть основную сумму. Хуросы можно было продать другому человеку, однако после банкротства желающих купить их по номиналу не находилось, и продавать приходилось с большой скидкой. Банкир, который давал короне наличные, а получал хуросы, фактически превращал живые деньги в медленный и ненадёжный ручеёк будущих платежей.
Банкротство 1557 года больно ударило по Фуггерам, но не уничтожило их. Антон ещё был жив и сумел частично смягчить потери, договорившись с короной о новых условиях. Однако за первым банкротством последовали другие: в 1560, 1575, 1596 и 1607 годах испанская корона снова и снова объявляла, что не может платить по долгам. Каждый раз кредиторам предлагали обменять краткосрочные займы на долгосрочные бумаги с низким доходом, и каждый раз часть денег терялась безвозвратно. Для Фуггеров, у которых значительная часть капитала была вложена в испанские долги, эта череда банкротств стала медленной, но неуклонной утратой богатства.
Почему же Фуггеры не вышли из испанских дел после первого банкротства? Ответ лежит в той же ловушке кредитора, о которой мы уже говорили: после 1557 года у Фуггеров оставались огромные требования к испанской короне, и единственный способ получить хоть что-то обратно состоял в том, чтобы продолжать сотрудничать с королём. Если бы они ушли, корона просто перестала бы платить по старым долгам, а аренда маэстрасго перешла бы к другим банкирам. Оставаясь, они надеялись постепенно вернуть часть денег, но с каждым новым банкротством теряли ещё больше. Это была игра, в которой нельзя было выиграть, но и выйти из неё без потерь тоже было невозможно.
Теперь давайте спокойно разберём, в чём состояла главная ошибка Фуггеров с точки зрения управления капиталом. Финансисты называют её концентрационным риском, то есть риском, возникающим, когда значительная часть капитала зависит от одного должника, одного актива или одного события. У Фуггеров были рудники, торговля и земли, но главная часть их богатства всё больше превращалась в требования к одной династии. Когда эта династия перестала платить, никакие другие активы не могли компенсировать потерь. Разнообразие на поверхности скрывало глубокую сосредоточенность в главном.
Интересно, что эту ошибку совершил не безрассудный игрок, а осторожный и умный Антон, который прекрасно понимал опасность. Его пример показывает, что концентрационный риск часто возникает не из-за глупости, а из-за постепенного накопления обязательств, каждое из которых по отдельности выглядит разумным. Первый заём Сигизмунду был небольшим и надёжно обеспеченным серебром, финансирование выборов казалось единственной в своём роде операцией, а каждый следующий заём выдавался ради защиты предыдущих. Через несколько десятилетий семья обнаружила, что почти всё её богатство привязано к одному клиенту, хотя ни одно отдельное решение не казалось роковым. Именно так концентрация обычно и возникает: незаметно, шаг за шагом.
Для частного инвестора эта история содержит очень практичный урок. Многие люди, сами того не замечая, оказываются в положении Фуггеров, когда все их сбережения так или иначе связаны с одним источником. Человек работает в крупной компании, получает часть зарплаты акциями этой компании, держит в них свои сбережения и живёт в городе, экономика которого зависит от того же предприятия. Если компания столкнётся с трудностями, он потеряет одновременно работу, сбережения и, возможно, стоимость квартиры. Максим, услышав такой пример, признался, что половина его портфеля состоит из акций и облигаций, связанных с отраслью, в которой работает его завод.
Светлана, в свою очередь, начала понимать, что её проблема не в жадности сети, а в собственной зависимости от неё. Даже если она согласится на отсрочку в сто двадцать дней, через год сеть попросит больше, и отказать будет ещё труднее. Ольга Викторовна посоветовала ей не рвать отношения с сетью резко, а постепенно возвращать долю других клиентов, ставя целью, чтобы через несколько лет ни один заказчик не давал больше трети выручки. Это решение потребует временного снижения доходов, но без него цех навсегда останется заложником одного покупателя. Светлана согласилась и впервые за много лет начала искать новых клиентов.
Вернёмся к судьбе Фуггеров после Антона, которая сложилась по-разному для разных ветвей семьи. Антон умер в 1560 году, и перед смертью он оставил наследникам совет постепенно сокращать торговые и банковские операции. Он понимал, что ни его сын Маркус, ни племянники не обладают способностями Якоба и не смогут успешно управлять огромной компанией в условиях испанских банкротств. Один из племянников, Ганс Якоб Фуггер, оказался скорее учёным и коллекционером, чем купцом, и в 1560-х годах был вынужден уйти из компании из-за собственных долгов. Его огромная библиотека была куплена баварским герцогом и стала основой нынешней Баварской государственной библиотеки в Мюнхене.
Наследники Антона последовали его совету, хотя и с запозданием, и постепенно перевели значительную часть семейного капитала в земли. Ещё Якоб купил графство Кирхберг и город Вайсенхорн, а его наследники приобретали всё новые владения в Швабии и Баварии. Фуггеры получали графские титулы, строили замки и превращались из купеческой семьи в земельную аристократию. Торговая компания продолжала существовать ещё несколько десятилетий, но её роль постепенно уменьшалась. Тридцатилетняя война в первой половине семнадцатого века разорила Аугсбург, и к середине века торговая компания Фуггеров фактически прекратила деятельность.
Переход в земельную аристократию часто описывают как упадок семьи, но на деле он стал способом её сохранения. Земли не зависели от милости монархов в той же мере, что и займы, их нельзя было объявить недействительными одним указом, а доходы от них поступали из года в год. Леса, поля и деревни приносили меньше прибыли, чем торговля медью или займы императорам, но зато они не исчезали при очередном испанском банкротстве. Фуггеры обменяли высокий доход и высокий риск на скромный доход и низкий риск. Именно этот обмен позволил им сохраниться как семье на протяжении следующих четырёх веков.
Можно возразить, что, уйдя в земельную аристократию, Фуггеры перестали быть финансовой династией в полном смысле. Это справедливо, и здесь мы видим два разных понимания успеха, которые уже встречались в истории Медичи. Если цель семьи состоит в том, чтобы оставаться главными банкирами Европы, то Фуггеры проиграли к началу семнадцатого века. Если цель состоит в том, чтобы сохранить богатство, имя и положение для потомков, то Фуггеры одержали одну из самых убедительных побед в истории. Мы ещё вернёмся к этому различию, когда будем говорить о том, почему финансовые династии уходят в тень.
Сегодня потомки Якоба Фуггера живут в Германии и принадлежат к нескольким ветвям, которые носят княжеские и графские титулы. Ветвь Фуггер-Бабенхаузен получила княжеский титул в 1803 году, ветвь Фуггер фон Кирхберг унд Вайсенхорн сохраняет графское достоинство, а ещё одна ветвь получила княжеский титул в начале двадцатого века. Семья по-прежнему владеет значительными лесными угодьями, замками и другим имуществом в Швабии. Фуггеровские фонды, основанные ещё Якобом и его наследниками, продолжают управлять кварталом Фуггерай, церквями и благотворительными учреждениями. Пять веков спустя завещания Якоба и его наследников всё ещё исполняются.
Существует и небольшой частный банк, который носит имя Фуггеров и работает в Аугсбурге с 1954 года. Он был основан потомками семьи после Второй мировой войны, а впоследствии вошёл в состав крупной страховой группы. Этот банк не имеет ничего общего по размерам с компанией Якоба, но само его существование символично. Фамилия, которая когда-то означала богатейший банкирский дом Европы, продолжает ассоциироваться с финансами. Семья пережила своё банковское прошлое, но не утратила связи с ним.
Светлана через два года рассказала Ольге Викторовне о результатах своих усилий. Ей удалось найти трёх новых клиентов: региональную сеть школьной формы, интернет-магазин спортивной одежды и производителя рабочей спецодежды. Доля федеральной сети в её выручке снизилась до сорока пяти процентов, а когда сеть в очередной раз попыталась увеличить отсрочку, Светлана впервые смогла вежливо отказать. Сеть, к её удивлению, не ушла, а согласилась на компромисс, потому что поняла, что Светлана больше не зависит от неё полностью. Ольга Викторовна сказала, что Фуггеры, вероятно, многое отдали бы за возможность сделать то же самое с Габсбургами.
Если свести эту главу к нескольким ключевым мыслям, картина получится примерно такой. Фуггеры оплатили избрание Карла V и тем самым связали свою судьбу с самой могущественной династией Европы. Якоб смело напомнил императору о долге, но вместо денег получил испанские доходы, которые ещё глубже привязали семью к Габсбургам. Фуггеры подавили восстание горняков ценой своей репутации, а Антон, понимая опасность, так и не смог вырваться из ловушки кредитора. Серия испанских банкротств постепенно уничтожила значительную часть их капитала, но переход в земельную аристократию позволил семье сохраниться до наших дней.
В следующей главе мы узнаем, кто после Фуггеров стал главным кредитором испанских королей. Банкиры из Генуи, чьи имена сегодня известны в основном историкам, на несколько десятилетий стали хозяевами европейских финансов и создали систему расчётов, которая работала с удивительной эффективностью. Мы также вернёмся в Аугсбург, чтобы познакомиться с соседями и соперниками Фуггеров, семьёй Вельзеров, которая получила от императора в аренду целую страну в Южной Америке. Это будет история о том, как одни финансисты смогли извлечь уроки из ошибок предшественников, а другие повторили их в ещё более драматичной форме. Вы увидите, что испанская корона оставалась всё тем же ненадёжным должником, а менялись лишь люди, готовые снова и снова давать ей деньги в надежде на исключительную прибыль, а генуэзцы покажут нам, что ненадёжный должник может приносить прибыль, если с самого начала трезво оценивать его ненадёжность и не связывать с ним всю свою судьбу.
Глава 6. Генуэзский век и немецкие конкистадоры: Спинола, Гримальди, Вельзеры
Тимур, тридцатичетырёхлетний владелец небольшой транспортной компании из Уфы, несколько лет назад придумал простую схему, которая избавила его от множества хлопот. Его фирма возила грузы для оптового склада, склад закупал упаковку у типографии, а типография заказывала у Тимура доставку бумаги из соседнего региона. Каждый месяц эти три компании переводили друг другу деньги по кругу, и каждый раз кто-то задерживал платёж, из-за чего страдали все. Однажды Тимур предложил партнёрам собираться в конце месяца, сводить взаимные счета и платить только разницу. Оказалось, что вместо трёх крупных переводов достаточно одного небольшого, а задержки исчезли сами собой.
Тимур рассказал об этом Максиму, с которым они вместе ездили на рыбалку прошлым летом, и тот заметил, что схема Тимура удивительно похожа на систему, которая четыре века назад связывала всю Европу. Генуэзские банкиры, о которых сегодня мало кто помнит, собирались четыре раза в год в небольшом итальянском городе и сводили счета, охватывавшие торговлю от Антверпена до Севильи. Через эту систему проходили огромные суммы, а наличных денег требовалось удивительно мало. Тимур удивился, что ничего не слышал об этих людях, хотя они, по словам Максима, почти семьдесят лет держали в руках финансы самой могущественной империи мира. Эта глава расскажет о том, как генуэзцы пришли на смену Фуггерам и почему их слава оказалась такой тихой.
В предыдущей главе мы видели, как испанское банкротство 1557 года подорвало положение аугсбургских банкиров. Фуггеры и другие немецкие дома постепенно отходили от испанских дел, но Испания не могла обходиться без кредиторов. Филипп II вёл войны в Нидерландах, в Средиземноморье, против Франции и Англии, и каждая из этих войн требовала постоянного притока денег. Американское серебро поступало в Севилью регулярно, но нерегулярно в том смысле, что флоты приходили раз или два в год, а солдатам нужно было платить каждый месяц. Короне требовались люди, готовые выдать деньги сейчас в обмен на будущее серебро, и такие люди нашлись в Генуе.
Генуя была старой морской республикой на северо-западе Италии, соперницей Венеции в борьбе за средиземноморскую торговлю. В 1528 году генуэзский адмирал Андреа Дориа перешёл на сторону Карла V, и с этого момента республика стала верным союзником Испании. Генуэзские купцы давно торговали в испанских портах, имели там конторы и родственников, а некоторые семьи жили в Севилье уже несколько поколений. Они хорошо знали испанскую торговлю, испанских чиновников и испанское серебро. Когда немецкие банкиры отступили, генуэзцы оказались готовы занять их место.
Французский историк Фернан Бродель назвал период примерно с 1557 по 1627 год генуэзским веком, хотя продолжался он около семидесяти лет. В эти десятилетия небольшая группа генуэзских семей контролировала основную часть кредитования испанской короны и через неё влияла на финансы всей Европы. Среди этих семей выделялись Спинола, Гримальди, Дориа, Ломеллини, Чентурионе, Паллавичино и ди Негро. Ни одна из них не достигла такого единоличного положения, какое было у Фуггеров при Якобе, и в этом заключалась одна из главных особенностей генуэзской системы. Генуэзцы действовали как сеть равных партнёров, а не как империя одной семьи.
Сердцем генуэзской системы стали ярмарки, на которых сводились счета со всей Европы. Поначалу они проходили в Безансоне, который итальянцы называли Бизенцоне, затем несколько раз меняли место, а в 1579 году обосновались в городе Пьяченца на севере Италии. Четыре раза в год сюда съезжались банкиры из Генуи, Флоренции, Милана, Венеции и других городов, привозя с собой векселя, выписанные в самых разных местах. Ярмарка длилась всего несколько дней, но за эти дни сводились счета на суммы, сопоставимые с годовыми доходами крупных государств. Удивительно, что при этом на ярмарке почти не было наличных денег.
Чтобы понять, как это работало, вспомните схему Тимура и увеличьте её в тысячи раз. Каждый банкир привозил на ярмарку свои требования к другим банкирам и свои обязательства перед ними. В течение нескольких дней все эти требования и обязательства сводились воедино, и выяснялось, что многие из них взаимно погашают друг друга. Если банкир А должен банкиру Б, банкир Б должен банкиру В, а банкир В должен банкиру А, все три долга можно погасить без единой монеты. В итоге каждый банкир получал или выплачивал лишь чистую разницу, которая была гораздо меньше общего оборота.
Современные финансисты называют такую процедуру клирингом, или взаимозачётом, и она до сих пор лежит в основе работы бирж и банковских систем. Генуэзцы же довели её до совершенства в шестнадцатом веке, без компьютеров и телеграфа, опираясь только на бумагу, чернила и доверие друг к другу. Ключевую роль на ярмарках играли несколько десятков банкиров, имевших особое право участвовать в установлении курсов. Эти люди в последний день ярмарки определяли, по какому курсу будут пересчитываться векселя в разных валютах, и от их решений зависели прибыли всех остальных. Для расчётов использовалась условная счётная единица, так называемый марочный скудо, которая не существовала в виде монеты, но позволяла сравнивать любые валюты.
Тимур, слушая этот рассказ, задал вопрос, который приходит в голову многим. Что происходило, если один из участников не мог заплатить свою разницу? Максим объяснил, что именно здесь проявлялась роль доверия и репутации, о которых мы говорили в первой главе. Банкира, не выполнившего обязательства на ярмарке, исключали из круга участников, и он терял доступ ко всей системе, а с ним и возможность вести дела. Угроза изгнания была настолько серьёзной, что участники делали всё возможное, чтобы рассчитаться, даже если для этого приходилось продавать имущество или брать займы на невыгодных условиях.
Однако у системы взаимозачётов была и уязвимость, которую стоит разобрать. Если один крупный участник не мог заплатить, его неплатёж мог вызвать цепную реакцию, потому что его кредиторы рассчитывали на эти деньги для собственных платежей. Поэтому каждый банкир внимательно следил за тем, с кем он ведёт дела и насколько велики его требования к каждому отдельному партнёру. В схеме Тимура эта проблема тоже существует: если склад однажды не сможет заплатить разницу, типография и транспортная компания окажутся в затруднении одновременно. Тимур признался, что никогда об этом не думал и что теперь задумается о лимитах на взаимные долги.
Теперь давайте посмотрим, как генуэзцы зарабатывали на испанской короне. Основным инструментом были асьенто, контракты между короной и банкиром, по которым банкир обязывался выплатить определённую сумму в определённом месте в определённое время. Чаще всего деньги требовались во Фландрии, где испанская армия вела бесконечную войну с восставшими Нидерландами. Банкир использовал свою сеть векселей, чтобы доставить деньги солдатам, а корона обещала вернуть ему сумму с процентами из серебра, которое придёт с очередным американским флотом. Доход банкира складывался из процентов, из платы за перевод денег и из разницы в валютных курсах.
Асьенто были рискованными контрактами, и генуэзцы это прекрасно понимали. Флот с серебром мог задержаться, попасть в шторм или быть захваченным английскими каперами. Корона могла в очередной раз объявить банкротство и превратить краткосрочные долги в долгосрочные бумаги. Курсы валют могли измениться так, что прибыль превратилась бы в убыток. Поэтому генуэзцы требовали высокой платы за свои услуги и включали в контракты условия, защищавшие их от некоторых из этих рисков.
Здесь мы подходим к одному из самых интересных открытий современной экономической истории. Долгое время считалось, что генуэзцы, как и Фуггеры, в конечном счёте проиграли на испанских займах из-за многочисленных банкротств. Однако экономисты Маурисио Дрелихман и Ханс-Иоахим Фот, изучив тысячи контрактов времён Филиппа II, пришли к другому выводу. По их расчётам, даже с учётом всех банкротств кредитование испанской короны в среднем приносило банкирам заметную положительную доходность. Генуэзцы закладывали риск банкротства в цену своих займов и брали достаточно высокие проценты, чтобы компенсировать периодические потери.
Логику генуэзцев легко понять на условном примере с простыми числами. Допустим, банкир за десять лет заключает с короной десять одинаковых контрактов по сто тысяч эскудо каждый, и по каждому контракту корона обещает вернуть через год сто пятнадцать тысяч. Если восемь контрактов исполнены честно, банкир получает с них сто двадцать тысяч прибыли. Если по двум другим случается банкротство и банкир теряет по тридцать тысяч с каждого, его потери составляют шестьдесят тысяч. В итоге за десять лет у него остаётся шестьдесят тысяч чистой прибыли на миллион выданных денег, то есть в среднем около шести процентов в год, и этого было достаточно, чтобы продолжать дело.
Pulsuz fraqment bitdi.