Kitabı oxu: «Финансовые пузыри мировой истории: от тюльпанов до доткомов»

Şrift:

Эта книга носит образовательный и познавательный характер. Ни одно из её положений не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией, предложением купить или продать какой-либо финансовый инструмент, налоговой или юридической консультацией.

Описания исторических событий, цифры и оценки основаны на открытых источниках и работах историков. Там, где данные расходятся, приведены распространённые оценки, а мнения и версии отделены от установленных фактов. Упоминания реальных компаний и людей служат иллюстрацией исторических процессов и не являются рекламой или оценкой их текущей деятельности.

Сведения о современных рынках и правилах изложены по состоянию на момент написания книги и могут измениться. Инвестиции связаны с риском, и решения о вложении денег вы принимаете самостоятельно и под свою ответственность.

Глава 1. Мыльная пена над ценой: что такое финансовый пузырь

Осенью 2021 года Артём, двадцатидевятилетний тестировщик программного обеспечения из Казани, сидел в обеденный перерыв с телефоном в руке и не мог поверить своим глазам. Монета, о которой полгода назад он впервые услышал от коллеги, подорожала в одиннадцать раз, и в общем рабочем чате все обсуждали только её. Артём перевёл в неё почти все накопления, отложенные на машину, и чувствовал себя человеком, который наконец успел на поезд. Через несколько месяцев от его вложений осталась примерно пятая часть, и он так и не смог объяснить себе, что именно произошло. Ему казалось, что его обманули, хотя никто его не обманывал, по крайней мере в привычном смысле этого слова.

В те же месяцы Ольга, сорокаоднолетний врач-педиатр из Екатеринбурга, слушала в ординаторской рассказы коллег о том, как кто-то заработал на акциях за неделю больше, чем она получает за полгода. Ольга копила сыну на первый взнос за квартиру и держала деньги на вкладе, потому что боялась рынка. При этом каждая новая история про чужую прибыль отзывалась в ней неприятным чувством, будто жизнь проходит мимо, а она стоит на перроне и смотрит вслед уходящему составу. Ольга так и не купила ничего, и через год ей было неловко признаться себе, что она испытывает облегчение. Эти два человека будут сопровождать нас через всю книгу, потому что в каждом из них живёт часть любого из нас.

Артём и Ольга столкнулись с одним и тем же явлением, только с разных сторон. Один оказался внутри финансового пузыря, другая наблюдала за ним снаружи и мучилась сомнениями. Чтобы понять, что с ними случилось, нам придётся начать с вопроса, который кажется простым, но на котором спотыкались лучшие экономисты мира. Что такое пузырь, чем он отличается от обычного подорожания и почему его так трудно разглядеть, пока он ещё не лопнул? Ответ на этот вопрос станет фундаментом для всей книги, поэтому мы разберём его основательно.

Начнём с различия, которое станет главным инструментом в вашем арсенале: цена и стоимость актива. Представьте яблоню, которая растёт у вас на даче и каждый год приносит урожай. Если яблоня даёт сто килограммов яблок, а килограмм на рынке стоит сто рублей, то каждый год она приносит вам урожай на десять тысяч рублей. Стоимость такой яблони определяется тем, сколько яблок она принесёт за всю свою жизнь, с поправкой на то, что будущие яблоки ценятся меньше сегодняшних. Цена же яблони — это сумма, которую за неё готов заплатить конкретный покупатель в конкретный день.

Пока покупатели думают об урожае, цена яблони держится где-то рядом с её стоимостью. Кто-то готов заплатить чуть больше, потому что надеется на хорошие годы, кто-то чуть меньше, потому что опасается засухи. Теперь вообразите, что в посёлке распространился слух, будто яблони этого сорта скоро станут редкостью. Соседи начинают покупать деревья не ради яблок, а ради того, чтобы через год перепродать их дороже. Цена яблони взлетает до миллиона рублей, хотя урожай остаётся прежним и по-прежнему приносит десять тысяч в год.

В этот момент между ценой и стоимостью возникает зазор, который ничем не объясняется, кроме ожиданий покупателей. Владелец яблони за миллион получает урожая на один процент от уплаченной суммы, тогда как банковский вклад в спокойные времена приносит в разы больше. Человек, купивший такое дерево, рассчитывает вовсе не на яблоки, а на то, что следующий покупатель заплатит ещё дороже. Именно этот зазор между ценой и тем, что актив реально способен приносить, и составляет суть пузыря. Вся остальная теория, которую мы будем разбирать, лишь уточняет и усложняет эту простую картину.

Почему же рынок, на котором торгуют тысячи умных людей, может годами держать цену далеко от стоимости? Первая причина состоит в том, что стоимость никто не знает точно. Урожай яблони можно оценить, но доходы технологической компании через десять лет предсказать невозможно, и разброс оценок между оптимистом и пессимистом бывает многократным. Вторая причина в том, что исправлять ошибку рынка дорого и опасно, потому что тот, кто ставит против завышенной цены, может разориться раньше, чем окажется прав. Третья причина связана с тем, что люди смотрят друг на друга, а не на яблоки, и рост цены сам по себе становится для них доказательством того, что актив хорош.

Отсюда следует первое важное наблюдение, которое поможет вам не путать разные явления. Далеко не каждый быстрый рост цены является пузырём, и было бы ошибкой видеть пузырь в любом подорожании. Бывает, что актив дорожает потому, что его стоимость действительно выросла: компания изобрела новый продукт, нашла богатое месторождение или захватила рынок. В таком случае цена догоняет изменившуюся реальность, а не убегает от неё. Экономисты называют это здоровым бумом, и он отличается от пузыря так же, как рост ребёнка отличается от отёка.

Отличить бум от пузыря помогает простой вопрос о том, что питает рост. При здоровом буме за ростом цены стоят растущие доходы: выручка компаний увеличивается, прибыль растёт, дивиденды повышаются, арендные платежи за недвижимость идут вверх. Цена может опережать доходы, но они движутся в одном направлении и примерно с сопоставимой скоростью. При пузыре цена растёт быстрее доходов настолько, что это невозможно объяснить никаким разумным прогнозом. Рост превращается в самоподдерживающуюся спираль: цена растёт, потому что растёт, привлекает новых покупателей, которые поднимают её ещё выше.

Хороший пример здорового бума даёт история любой компании, которая за десять лет увеличила прибыль в двадцать раз, а её акции подорожали в пятнадцать. Инвестор, купивший такие акции, получил отличный результат, хотя со стороны рост казался безумным. Обратный пример даёт компания, акции которой подорожали в двадцать раз при неизменной прибыли. Внешне графики двух компаний могут выглядеть одинаково, но под ними лежит совершенно разная почва. Первая история опирается на камень, вторая стоит на песке, который однажды уйдёт из-под ног.

Здесь возникает понятие, которое лучше других объясняет поведение участников пузыря: теория большего дурака. Суть её в том, что человек покупает актив, понимая или подозревая, что тот переоценён, но рассчитывает продать его кому-то ещё более наивному по ещё более высокой цене. Покупатель не думает о том, сколько стоит актив на самом деле, его интересует только одно: найдётся ли следующий покупатель. Пока поток новых участников не иссякает, такая стратегия приносит прибыль, причём весьма приличную. Проблемы начинаются в тот день, когда новых покупателей больше нет, и тогда последний держатель актива оказывается тем самым большим дураком, которого все искали.

Важно понять, что теория большего дурака описывает не глупость, а особый тип расчёта. Человек, покупающий яблоню за миллион, может быть вполне разумен, если он уверен, что через месяц продаст её за полтора. Его ошибка не в арифметике, а в оценке того, как долго продлится приток новых денег. В обычной жизни мы постоянно встречаем похожие ситуации, например, когда люди покупают модные кроссовки ограниченного выпуска не для того, чтобы их носить, а чтобы перепродать. Пока мода держится, перекупщики зарабатывают, но достаточно ей смениться, как склады перекупщиков превращаются в груды ненужной обуви.

Разница между инвестицией и спекуляцией в этом свете становится вполне ясной. Инвестор покупает актив ради денежного потока, который тот приносит: ради дивидендов, процентов, арендной платы, урожая с яблони. Спекулянт покупает актив ради изменения цены, и источник его прибыли лежит не в самом активе, а в кошельке следующего покупателя. В спекуляции нет ничего преступного, и рынки без спекулянтов работали бы хуже, потому что именно они обеспечивают возможность быстро купить и продать. Беда начинается тогда, когда спекулятивный мотив вытесняет инвестиционный почти полностью и рынок превращается в игру по передаче горячей картошки из рук в руки.

Самое удивительное открытие экономистов состоит в том, что в пузырях участвуют не только наивные новички, но и профессионалы, прекрасно понимающие, что происходит. Это явление получило название рациональных пузырей. Профессиональный управляющий может видеть, что акции переоценены вдвое, и всё равно покупать их, потому что рассчитывает выйти раньше толпы. Он садится в несущийся поезд, зная, что впереди обрыв, но уверен, что успеет выпрыгнуть на ходу. Для него пузырь не ошибка рынка, а возможность заработать на чужой ошибке.

Исследователи, изучавшие поведение крупных фондов в периоды пузырей, обнаружили любопытную закономерность. Многие профессиональные управляющие не продавали переоценённые акции, а наоборот, наращивали их долю в портфеле в последние месяцы роста. Они делали это не по глупости, а потому, что рассчитывали оседлать волну и сойти с неё раньше других. Часть из них действительно успела выйти с большой прибылью, другая часть просчиталась с моментом и потеряла всё заработанное. Такое поведение профессионалов подбрасывает топливо в огонь, потому что их покупки служат сигналом для остальных и ещё дальше отрывают цену от стоимости.

Есть и ещё одна причина, по которой профессионалы не борются с пузырём. Управляющий, который отказывается покупать растущие акции, на протяжении года или двух показывает результат хуже, чем у конкурентов. Клиенты не готовы ждать, пока он окажется прав, и забирают деньги, переводя их тем, кто больше заработал. В итоге осторожный управляющий может потерять работу раньше, чем пузырь лопнет и подтвердит его правоту. Подробнее о том, почему профессионалам проще ошибаться вместе со всеми, мы поговорим в семнадцатой главе, посвящённой психологии толпы.

Теперь мы подходим к одной из самых глубоких идей, объясняющих природу пузырей. Её автор, американский экономист Хайман Мински, большую часть жизни оставался в тени, и широкая известность пришла к его работам уже после его смерти в 1996 году. Его гипотеза финансовой нестабильности звучит парадоксально: стабильность сама порождает нестабильность. Чем дольше экономика живёт спокойно, тем смелее становятся заёмщики и кредиторы, и тем более хрупкой становится вся система. Иначе говоря, хорошие времена незаметно готовят почву для плохих.

Мински описал три типа финансового поведения, через которые проходит экономика в долгий период спокойствия. Сначала преобладают осторожные заёмщики, чьих доходов хватает и на проценты, и на погашение основного долга. Затем появляются заёмщики, которые способны платить только проценты, а тело долга рассчитывают постоянно перекредитовывать. На последней стадии возникают заёмщики, которым не хватает доходов даже на проценты, и они могут обслуживать долг лишь при условии, что купленный актив будет постоянно дорожать. Мински назвал этот последний тип финансированием по схеме Понци, в честь знаменитого мошенника, о котором мы ещё вспомним в этой главе.

Представьте себе на примере квартиры, как работает эта лестница. Первый покупатель берёт ипотеку, платёж по которой составляет треть его зарплаты, и спокойно гасит долг. Второй берёт кредит, по которому может платить только проценты, надеясь, что через пять лет перекредитуется на тех же условиях. Третий покупает квартиру в долг, платёж по которому вообще превышает его доход, но рассчитывает через год продать её дороже и погасить кредит с прибылью. Пока цены на квартиры растут, все три покупателя выглядят одинаково успешными, но стоит ценам остановиться, как третий немедленно разоряется, а второй оказывается под угрозой.

Ключевое наблюдение Мински заключается в том, что переход от первого типа к третьему происходит не из-за глупости людей, а из-за их рационального обучения на опыте. Если десять лет подряд цены росли, а долги без проблем перекредитовывались, разумно предположить, что так будет и дальше. Банки, видя низкий уровень невозвратов, смягчают требования, заёмщики берут больше, а регуляторы успокаиваются. Всё это выглядит как торжество здравого смысла, пока внезапно не обнаруживается, что система держится на одном-единственном допущении о вечном росте. Момент, когда это допущение рушится, позже назвали «моментом Мински», и это выражение широко разошлось после кризиса 2008 года.

Работы Мински подхватил и развил его современник, экономический историк Чарльз Киндлбергер. В 1978 году он выпустил книгу «Мании, паники и крахи», которая стала настольной для всех, кто изучает финансовые кризисы. Киндлбергер проанализировал десятки эпизодов за несколько столетий и показал, что при всём разнообразии внешних обстоятельств они развиваются по удивительно похожему сценарию. Его книга выдержала множество переизданий и сегодня читается как путеводитель, по которому можно сверять любую новую манию. Именно его схему мы подробно разберём в следующей главе, превратив её в линейку для измерения каждой истории в этой книге.

Ценность подхода Киндлбергера в том, что он посмотрел на пузыри как историк, а не только как теоретик. Вместо того чтобы строить сложные математические модели, он собирал свидетельства современников, газетные публикации, письма банкиров и решения правительств. Из этого материала вырисовалась картина, в которой пузыри оказались не редкими сбоями, а повторяющимся свойством рыночной экономики. Киндлбергер с иронией замечал, что финансовые кризисы похожи на многолетние растения, которые цветут снова и снова. Эта мысль станет одной из нитей, связывающих все главы нашей книги.

Было бы нечестно скрыть от вас, что в научном мире до сих пор нет единого мнения о том, существуют ли пузыри вообще. Самый яркий спор на эту тему развернулся между двумя американскими экономистами, Юджином Фамой и Робертом Шиллером. Фама известен как автор гипотезы эффективного рынка, согласно которой цены быстро учитывают всю доступную информацию. С его точки зрения, то, что мы задним числом называем пузырём, было разумной реакцией рынка на ожидания своего времени, которые просто не оправдались. Фама неоднократно говорил, что само слово «пузырь» его раздражает, потому что никто не умеет предсказывать его схлопывание.

Шиллер стоит на противоположных позициях и доказывает, что рынки регулярно впадают в иррациональные колебания. Ещё в начале 1980-х годов он показал, что цены акций колеблются гораздо сильнее, чем дивиденды, которые компании выплачивают. Если бы цена отражала только будущие выплаты, она двигалась бы плавнее, а реальные колебания говорят о влиянии настроений и моды. Шиллер прославился тем, что предупреждал о переоценённости рынка акций в конце 1990-х и рынка жилья в середине 2000-х, и оба раза его опасения подтвердились. Его книга «Иррациональный оптимизм», вышедшая в 2000 году, стала одной из самых цитируемых работ о поведении инвесторов.

Самое любопытное в этом споре произошло в 2013 году, когда Нобелевскую премию по экономике присудили одновременно Фаме и Шиллеру, а также их коллеге Ларсу Петеру Хансену. Нобелевский комитет отметил их вклад в эмпирический анализ цен активов. Вышло так, что высшую научную награду поделили люди, которые по главному вопросу придерживаются противоположных взглядов. Многие журналисты тогда иронизировали, что комитет не смог решить, существуют ли пузыри, и поэтому наградил обе стороны. На деле решение было глубже: оба учёных доказали важные вещи, и их выводы, как ни странно, совместимы.

Фама убедительно показал, что предсказать краткосрочные движения цен почти невозможно и что обыграть рынок систематически крайне трудно. Шиллер столь же убедительно показал, что на длинных отрезках времени высокие оценки рынка предвещают низкую будущую доходность. Оба вывода верны одновременно, и для вас это имеет практический смысл. Вы не сможете угадать, в какой день лопнет пузырь, но сможете понять, что покупаете дорого и что ожидать от таких покупок высокой доходности на годы вперёд не стоит. Именно на этом сочетании скромности и здравого смысла строятся практические советы последних глав книги.

Ещё одно различие необходимо провести, прежде чем мы двинемся дальше, потому что в обыденной речи его постоянно путают. Финансовый пузырь и финансовая пирамида — это разные явления, хотя у них много общего. Пирамида является сознательным мошенничеством, где организатор с самого начала знает, что никакого реального дохода нет, и выплачивает старым участникам деньги новых. Пузырь же возникает стихийно, у него нет единого организатора, и многие его участники искренне верят в ценность того, что покупают. Мошенники могут паразитировать на пузыре, но сам пузырь мошенничеством не является.

Классический пример пирамиды дал Чарльз Понци, итальянский иммигрант, который в 1920 году в Бостоне обещал вкладчикам пятьдесят процентов прибыли за сорок пять дней. Он утверждал, что зарабатывает на разнице в стоимости международных почтовых купонов, которые можно было выгодно обменивать в разных странах. На деле никакой торговли купонами в нужном масштабе не велось, и прибыль старым вкладчикам выплачивалась из денег новых. Схема просуществовала меньше года и рухнула, когда журналисты и власти начали задавать вопросы. Имя Понци с тех пор стало нарицательным для всех подобных схем.

Через восемьдесят восемь лет мир узнал о пирамиде куда большего масштаба. В декабре 2008 года выяснилось, что Бернард Мэдофф, уважаемый финансист и бывший председатель совета директоров биржи Nasdaq, десятилетиями управлял фондом, который был обычной пирамидой. Бумажные остатки на счетах его клиентов составляли около шестидесяти пяти миллиардов долларов, хотя реальных денег там было многократно меньше. Мэдофф выплачивал клиентам стабильные десять-двенадцать процентов годовых, не зависящие от рыночных колебаний, и именно эта подозрительная стабильность могла бы насторожить внимательного инвестора. Его схема рухнула, когда во время кризиса многие клиенты одновременно захотели забрать деньги.

Почему так важно не путать пузырь и пирамиду? Дело в том, что от пирамиды можно защититься, проверяя честность организатора, лицензии и реальность бизнеса. От пузыря так защититься нельзя, потому что все участники честны, активы реальны, компании существуют и даже приносят доход. Проблема пузыря не в обмане, а в цене, которую люди готовы платить за реальную вещь.

Владелец акций компании, которая действительно производит компьютеры или прокладывает интернет-кабели, может потерять девяносто процентов вложений без всякого мошенничества с чьей-либо стороны. Это делает пузыри более коварными, чем пирамиды, и требует от инвестора совсем других навыков защиты.

Теперь перейдём к вопросу, который мучает всех, кто изучает пузыри. Почему они кажутся очевидными после того, как лопнули, и почти невидимыми, пока раздуваются? Психологи называют это явление ошибкой ретроспективного взгляда. Когда мы знаем, чем закончилась история, нам кажется, что все признаки были на поверхности и только слепой мог их не заметить. Однако людям, жившим внутри событий, мир казался совсем иным, потому что у них не было знания о финале.

Вспомните Артёма, который покупал монету осенью 2021 года. Сегодня легко сказать, что он купил на вершине и должен был это понимать. Однако тогда вокруг него были десятки аргументов в пользу дальнейшего роста: крупные компании объявляли о вложениях в криптовалюты, известные инвесторы делали оптимистичные прогнозы, а сама монета за год до этого уже пережила несколько коррекций и каждый раз восстанавливалась. Каждое падение, которое Артём видел раньше, заканчивалось новым ростом, и это укрепляло его уверенность. Знание о том, что очередное падение окажется последним, было ему недоступно по определению.

Здесь кроется важная ловушка, в которую попадают и новички, и опытные инвесторы. Тот, кто заранее кричит о пузыре, почти всегда оказывается прав слишком рано. Если вы объявили рынок переоценённым и продали все активы, а рынок продолжает расти ещё три года и удваивается, ваша правота в конце может уже не иметь значения. Даже после падения цена может остаться выше той, по которой вы продали. Получается, что быть правым относительно пузыря и заработать на этом знании — совершенно разные задачи, и вторая куда сложнее первой.

Знаменитый пример такой преждевременной правоты дал председатель Федеральной резервной системы США Алан Гринспен, произнёсший в 1996 году слова об иррациональном изобилии на рынке. Об этом эпизоде мы подробно расскажем в тринадцатой главе, но уже сейчас стоит отметить главный урок. После его предупреждения рынок рос ещё более трёх лет, и тот, кто прислушался к нему сразу, упустил огромную прибыль. Поэтому в этой книге мы будем говорить не о попытках угадать вершину, а о том, как распознавать перегрев и защищать капитал, не делая ставку на точную дату краха. Это разные навыки, и второй гораздо полезнее первого.

Есть ещё одна причина, по которой пузыри трудно разглядеть изнутри: в самом начале они почти всегда опираются на что-то настоящее. Новая технология действительно меняет мир, новый рынок действительно открывается, реформа действительно улучшает экономику. Люди, которые в начале роста говорят, что происходит нечто важное, совершенно правы. Ошибка возникает позже, когда реальное изменение начинают оценивать так, будто оно принесёт бесконечные богатства немедленно и всем. Граница между обоснованным оптимизмом и безумием размыта, и никто не может провести её в момент пересечения.

Справедливо будет спросить, какие активы чаще всего становятся объектом пузырей. Ответ может удивить: практически любые. В этой книге вы встретите цветочные луковицы, акции торговых компаний, железные дороги, земельные участки во Флориде, серебро, японскую недвижимость, интернет-компании, ипотечные облигации и цифровые монеты. Объединяет их не природа актива, а способность вызвать у людей ощущение, что они нашли путь к лёгкому богатству. Чем сложнее оценить стоимость актива, тем легче возникает пузырь, потому что фантазии ничем не ограничены.

Теперь посмотрим на обратную сторону медали, о которой редко говорят. Лопнувшие пузыри разоряют людей, но иногда оставляют после себя то, чем общество пользуется десятилетиями. В конце XVIII века в Англии разразилась канальная мания, когда инвесторы вкладывали деньги в строительство судоходных каналов, многие из которых так и не принесли ожидаемой прибыли. Вкладчики потеряли деньги, однако сами каналы остались и десятилетиями служили транспортными артериями для промышленной революции. Деньги инвесторов фактически оплатили инфраструктуру, которой затем пользовалась вся страна.

Похожая история повторилась с железными дорогами в XIX веке и с оптоволоконными сетями на рубеже XX и XXI веков. Тысячи километров рельсов и кабелей, проложенных на волне эйфории, были построены с огромным избытком, и компании-строители разорились. Позже эти рельсы и кабели оказались востребованы, и новые владельцы, купившие их за бесценок на распродажах банкротов, получили прекрасную инфраструктуру по смешной цене. Экономисты иногда называют такие пузыри продуктивными, в отличие от пузырей, которые оставляют после себя лишь долги и пустые обещания. Тюльпаны и цифровые картинки, в отличие от рельсов, ничего полезного обществу не оставили.

Это различие важно для инвестора, хотя и не утешает того, кто потерял деньги. Если вы купили акции железнодорожной компании на пике мании, ваши потери будут реальными, даже если через двадцать лет по этой дороге поедут миллионы пассажиров. Выгоду от продуктивного пузыря получает общество в целом и те, кто купил активы после краха, а не те, кто финансировал строительство на вершине. Позиция инвестора, который оплачивает прогресс своим капиталом, благородна, но разорительна. Поэтому, восхищаясь технологией, всегда стоит отделять её значение для мира от цены, которую вы платите за акции.

Подведём промежуточный итог того, что нужно запомнить из этой главы, прежде чем мы перейдём к теории стадий. Пузырь возникает там, где цена отрывается от стоимости, то есть от способности актива приносить доход. Он отличается от здорового бума тем, что рост цены не подкреплён ростом доходов и поддерживает сам себя. В нём участвуют не только наивные новички, но и расчётливые профессионалы, надеющиеся выйти раньше других. Долгие периоды стабильности, как показал Мински, делают систему уязвимее, потому что люди учатся брать на себя всё больший риск.

Давайте теперь проверим эти идеи на конкретном расчёте, чтобы они не остались абстракцией. Допустим, вы рассматриваете покупку небольшой квартиры за шесть миллионов рублей, которую можно сдавать за тридцать тысяч рублей в месяц. Годовая аренда составит триста шестьдесят тысяч рублей, а за вычетом налогов, ремонта и простоев примерно триста тысяч. Это пять процентов годовых на вложенные деньги, что вполне сопоставимо с другими способами вложения в спокойное время. Цена квартиры и её способность приносить доход находятся в разумном соотношении.

Теперь представьте, что за два года цена той же квартиры выросла до двенадцати миллионов, а аренда поднялась лишь до тридцати трёх тысяч. Годовой доход за вычетом расходов составит около трёхсот тридцати тысяч, то есть примерно 2,75 процента от новой цены. Покупатель за двенадцать миллионов получает доходность почти вдвое ниже, чем прежний, и рассчитывает компенсировать это только дальнейшим ростом цены. Если вы слышите, что «квартиры всегда дорожают», задайте себе вопрос, за что вы платите: за аренду или за надежду. Этот простой расчёт по формуле «доход, делённый на цену» станет одним из инструментов, к которым мы вернёмся при составлении чек-листа.

Обратите внимание, что в этом примере никто никого не обманывал. Квартира настоящая, аренда настоящая, продавец честный, документы в порядке. Единственная проблема состоит в том, что цена ушла далеко вперёд от дохода, и теперь всё зависит от того, найдётся ли следующий покупатель по ещё более высокой цене. Если рынок остановится, владелец квартиры за двенадцать миллионов будет годами получать скромную доходность и не сможет продать без убытка. Если рынок развернётся, он потеряет часть капитала, которую потом будет отыгрывать десятилетиями.

Распространённая ошибка новичков состоит в том, что они путают качество актива с качеством покупки. Отличная квартира в хорошем районе, отличная компания с сильным брендом или перспективная технология могут быть ужасной покупкой, если вы платите за них слишком много. Верно и обратное: посредственный актив иногда бывает выгодной покупкой, если его продают очень дёшево. Пузыри почти всегда раздуваются вокруг хороших и модных активов, потому что именно в них люди охотнее всего верят. Осознание этого различия защитит вас от многих дорогих разочарований.

Вторая типичная ошибка заключается в убеждении, что высокая цена сама по себе свидетельствует о качестве. Человек рассуждает так: если столько людей готовы платить такие деньги, значит, они что-то знают. Это рассуждение кажется логичным, но оно ставит причину и следствие с ног на голову. Высокая цена говорит лишь о том, что покупатели готовы платить много, и ничего не говорит о том, правы ли они. В истории полно примеров, когда миллионы людей одновременно ошибались относительно одного и того же актива.

Третья ошибка касается времени и связана с фразой, которую вы будете встречать в каждой главе этой книги. Люди говорят, что на этот раз всё иначе, что старые правила оценки больше не работают и что новая эпоха требует новых подходов. Иногда это действительно так, потому что мир меняется и некоторые отрасли действительно переживают революцию. Однако математика доходности остаётся прежней: актив, который стоит в сто раз больше своего годового дохода, требует столетия, чтобы окупиться. Никакая революция не отменяет этого расчёта, она может лишь сделать будущий доход больше, и вопрос в том, насколько больше.

Чтобы закрепить понимание, попробуйте применить эти идеи к собственному опыту. Вспомните, когда в последний раз вы слышали от знакомых историю о том, как кто-то быстро разбогател на каком-то активе. Спросите себя, на чём был основан этот рост: на доходах актива или на ожиданиях покупателей. Подумайте, могли бы вы объяснить, сколько этот актив приносит в год, и сравнить это с его ценой. Такое упражнение кажется простым, но большинство людей никогда не задают себе этих вопросов, и именно поэтому пузыри повторяются из века в век.

Вернёмся ненадолго к Ольге, которая так и не решилась купить акции, о которых рассказывали коллеги. Её сдержанность была продиктована не знанием, а страхом, и в этом есть своя опасность. Страх, который уберёг её от одного пузыря, может удержать её и от разумных вложений, когда рынок будет дешёвым и выгодным. Задача этой книги не в том, чтобы напугать вас и сделать противником любого риска. Задача в том, чтобы заменить смутную тревогу ясным пониманием, при котором вы покупаете тогда, когда это оправдано, и воздерживаетесь тогда, когда цена оторвалась от реальности.

Артёму же предстоит другой путь: ему нужно понять, что произошло с ним не случайно и что его ошибка повторялась миллионами людей на протяжении четырёх столетий. Это знание не вернёт ему потерянные деньги, но поможет не повторить ошибку в следующий раз, когда появится новая монета, новая технология или новое чудо, обещающее лёгкое богатство. Каждая следующая глава будет рассказывать историю, в которой Артём узнал бы себя, если бы жил в другом веке. Голландский торговец луковицами, парижский покупатель акций, лондонский клерк и нью-йоркский чистильщик обуви переживали то же, что и он. Разница лишь в декорациях и в названиях активов.

Мы выяснили, что пузырь — это не загадочная катастрофа, а понятное явление, имеющее свою логику и свои закономерности. Цена отрывается от стоимости, профессионалы и новички вместе раскручивают спираль, стабильность притупляет осторожность, а честные активы становятся опасными из-за непомерной цены. Учёные спорят о деталях, но сходятся в главном: предсказать дату краха невозможно, а распознать переоценённость вполне реально. Однако одно дело знать, из чего состоит пузырь, и совсем другое — понимать, как он развивается во времени. В следующей главе мы разберём пять стадий, через которые проходит каждый пузырь, от первого толчка до последней паники, и получим линейку, которой будем мерить все истории этой книги.

Глава 2. Пять актов одной пьесы: универсальный сценарий пузыря

Руслан, тридцатитрёхлетний владелец небольшой автомойки из Краснодара, впервые заговорил о земле у моря весной, когда в новостях объявили о строительстве новой трассы и аэропорта рядом с тихим курортным посёлком. Его знакомый купил там участок за восемьсот тысяч рублей и через год продал за два миллиона. Руслан долго сомневался, потом съездил посмотреть и увидел, что вокруг всё перекопано, висят баннеры застройщиков и на каждом углу продают землю. К тому моменту, когда он решился, участки стоили уже по четыре миллиона, и он взял кредит под залог своей мойки, чтобы купить один. Посёлок, о котором мы будем говорить в этой главе, условный, однако история Руслана повторялась в разных странах столько раз, что её можно рассказывать как пьесу с давно известным сюжетом.

Если вы когда-нибудь ходили в театр на классическую трагедию, вы знаете, что у неё есть строгая композиция. Сначала завязка, потом развитие действия, кульминация, перелом и развязка, причём зритель, знакомый с жанром, заранее чувствует, к чему всё идёт. Финансовый пузырь устроен удивительно похоже, и Чарльз Киндлбергер, о котором мы говорили в первой главе, опираясь на идеи Мински, описал его как последовательность из пяти актов. Меняются декорации, костюмы и имена актёров, однако сюжет остаётся прежним на протяжении четырёх веков. Если вы научитесь узнавать, в каком акте находится спектакль, вы перестанете быть зрителем, который удивляется каждому повороту.

Первый акт пьесы называется смещением, и он начинается с события, которое меняет ожидания людей относительно будущего. Это может быть новая технология, открытие нового рынка, окончание войны, финансовая реформа или неожиданное снижение процентных ставок. Главное свойство смещения в том, что оно реально и действительно открывает новые возможности для заработка. В нашем условном посёлке таким событием стало решение о строительстве трассы и аэропорта, которое сделало глухое место доступным для миллионов туристов. Без этого реального толчка пузырь не мог бы начаться, потому что людям нужна правдоподобная причина, чтобы поверить в рост.

Смещение важно тем, что оно перераспределяет картину будущих прибылей. До объявления о трассе земля в посёлке стоила столько, сколько стоила земля в глуши, где летом бывает немного отдыхающих. После объявления появилась обоснованная надежда, что через несколько лет здесь будут гостиницы, рестораны и тысячи приезжих. Стоимость земли действительно выросла, потому что выросли её будущие доходы, и первоначальное подорожание было совершенно оправданным. Люди, которые купили участки сразу после объявления, поступили разумно и заработали честно, увидев изменение раньше других.

В мировой истории смещения бывали самыми разными, и в следующих главах вы встретите их все. Открытие торговых путей в новые страны, изобретение паровоза, распространение радио и автомобиля, финансовая либерализация, появление интернета, создание новых видов ценных бумаг, изобретение цифровых денег. Каждое из этих событий действительно меняло мир, и каждое становилось завязкой для мании. Вывод из этого неожиданный: чем важнее изменение, тем сильнее может оказаться пузырь, потому что вера в его значимость оправдана. Пузыри редко раздуваются вокруг пустяков, гораздо чаще они вырастают вокруг настоящих революций.

Второй акт называется бумом, и в нём на сцену выходят первые деньги, привлечённые новыми возможностями. Люди, купившие актив на стадии смещения, получают прибыль и рассказывают о ней знакомым. Их успех становится наглядным доказательством того, что возможность реальна и доступна каждому. В посёлок начинают приезжать покупатели из соседних городов, появляются риелторы, специализирующиеся на местной земле, банки открывают здесь офисы. Цены растут быстрее, чем можно было ожидать, исходя из сроков строительства трассы.

Особенность бума в том, что к нему подключается кредит, без которого рост остаётся ограниченным. Пока люди покупают землю на собственные сбережения, количество денег на рынке ограничено их накоплениями. Когда банки начинают охотно выдавать кредиты под покупку земли, а застройщики предлагают рассрочку, в игру входят деньги, которых у покупателей ещё нет. Это резко ускоряет рост, потому что каждый новый кредит превращается в спрос, а спрос поднимает цены, которые служат залогом для новых кредитов. О механизме этой спирали подробно расскажет восемнадцатая глава, а пока отметим только, что именно на стадии бума кредит из помощника превращается в ускоритель.

Во втором акте меняется и состав покупателей. На стадии смещения землю покупали местные жители и опытные инвесторы, которые разбираются в недвижимости и умеют считать. На стадии бума к ним присоединяются люди, которые раньше никогда не покупали землю, но услышали истории о быстрых прибылях. Руслан был именно таким покупателем: он хорошо знал своё дело на автомойке, однако ничего не понимал в оценке земельных участков. Важно подчеркнуть, что в его поведении не было ничего безрассудного, ведь он видел реальную трассу, реальный аэропорт и реальную прибыль своего знакомого.

Третий акт называется эйфорией, и это кульминация всей пьесы. Цена окончательно отрывается от любой разумной оценки, и покупатели перестают даже пытаться её обосновать. Участок, который на стадии бума стоил два миллиона, теперь стоит восемь, хотя трасса ещё не построена и туристов не прибавилось. Люди покупают не землю под гостиницу, а землю под перепродажу, причём многие перепродают участки, ни разу их не увидев. Сделки заключаются за минуты, договоры переуступаются по нескольку раз, и в некоторые дни цена одного участка меняется прямо в процессе торга.

Эйфорию можно узнать по ряду характерных признаков, которые повторяются от эпохи к эпохе. В ней участвуют люди, никогда прежде не проявлявшие интереса к инвестициям, и они рассказывают о своих успехах на семейных праздниках. Разговоры об активе становятся главной темой в очередях, курилках и общих чатах. Скептиков высмеивают как отсталых людей, не понимающих новой реальности. Количество сделок растёт стремительно, а цены за последние месяцы пузыря нередко прибавляют больше, чем за все предыдущие годы, вместе взятые.

Здесь мы подходим к самому важному элементу третьего акта, без которого эйфория не могла бы держаться. Это особый рассказ, который объясняет, почему старые правила больше не действуют. В английском языке у этого рассказа есть устойчивое название, которое переводится как «на этот раз всё иначе». Он звучит убедительно, потому что опирается на реальное смещение из первого акта, и предлагает новую логику оценки, при которой любые цены оказываются оправданными. В нашем посёлке этот рассказ мог звучать так: «Это будет новая Ривьера, через десять лет здесь будет стоить так же, как на лучших курортах мира, поэтому восемь миллионов за участок — это дёшево».

Роберт Шиллер, о споре которого с Фамой мы говорили в первой главе, в 2019 году выпустил книгу «Нарративная экономика». В ней он показал, что истории распространяются в обществе по законам, похожим на законы распространения эпидемий. Сначала их рассказывают несколько человек, затем каждый слушатель пересказывает её своим знакомым, и число «заражённых» растёт по экспоненте. Наиболее заразны истории простые, эмоциональные и связанные с конкретными людьми: «мой сосед купил участок и через год продал втрое дороже». Сухая статистика проигрывает такому рассказу всегда, поэтому скептики со своими цифрами почти никогда не могут переубедить толпу.

Как рождается рассказ о новой эпохе, можно проследить по шагам. Сначала появляется реальное изменение, которое трудно оценить количественно, потому что опыта подобных изменений у людей нет. Затем находятся авторитетные люди, которые объясняют, что старые методы оценки к этому изменению неприменимы. Далее рассказ подхватывают журналисты, потому что история о новой эпохе привлекает читателей лучше, чем осторожный анализ. Наконец, рост цены сам становится подтверждением рассказа: если бы новая эпоха была выдумкой, разве цены выросли бы так сильно?

Это замкнутый круг, и он объясняет, почему эйфория может длиться дольше, чем кажется возможным. Рассказ поддерживает рост цены, а рост цены подкрепляет рассказ. Каждый новый покупатель, пришедший под влиянием истории, поднимает цену, а поднявшаяся цена делает историю ещё убедительнее для следующего покупателя. Скептику в этой ситуации нечего противопоставить, кроме абстрактных расчётов, которые всё время опровергаются реальностью. Именно поэтому вершины пузырей так часто совпадают с моментами, когда даже осторожные люди сдаются и присоединяются к толпе.

Пока толпа празднует, в пьесе незаметно начинается четвёртый акт, который можно назвать тихим выходом. Те, кто первым увидел возможность и купил на стадии смещения, начинают продавать. Это опытные инвесторы, крупные землевладельцы, застройщики и люди, хорошо знающие реальное положение дел. Они видят, что цены давно обогнали любые разумные ожидания, и понимают, что пора фиксировать прибыль. Продают они не демонстративно, а потихоньку, распределяя продажи во времени, чтобы не обрушить рынок.

Для внешнего наблюдателя эта стадия почти незаметна, потому что на рынке ещё много покупателей и цены продолжают расти. Инсайдеры, то есть люди, обладающие внутренней информацией, выходят как раз тогда, когда новички входят особенно активно. Получается своеобразный обмен: опытные продают актив неопытным по самой высокой цене за всю историю. В нашем посёлке это выглядит так, что застройщик, купивший большой массив земли до объявления о трассе, начинает активно продавать участки в рассрочку всем желающим. Руслан купил свой участок именно у такого продавца и радовался, что успел.

Распознать фазу тихого выхода сложно, однако некоторые подсказки всё же существуют. Компании, которые раньше выкупали собственные акции, перестают это делать и начинают выпускать новые. Руководители и основатели компаний продают свои доли, объясняя это диверсификацией или личными нуждами. Количество новых предложений актива на рынке растёт, потому что все, кто владел им давно, торопятся его продать. Иногда в последних стадиях роста даже появляются продавцы, которые громко рассказывают о своих покупках, но на деле давно избавляются от позиций.

Пятый акт начинается с периода, который экономисты называют финансовым беспокойством. Это промежуток между вершиной цен и началом настоящей паники, когда первые сбои уже видны, но большинство участников их игнорирует. Рост замедляется, цены начинают топтаться на месте или даже немного снижаться. Те, кто покупал в кредит в расчёте на быструю перепродажу, обнаруживают, что продать уже не так легко, как месяц назад. Некоторые сделки срываются, некоторые покупатели не могут внести очередной платёж, некоторые проекты замораживаются.

В нашем посёлке период беспокойства может выглядеть так: строительство трассы задерживается из-за проблем с подрядчиком, и несколько застройщиков останавливают стройки. Новых покупателей становится меньше, и риелторы начинают говорить о «временном затишье перед новым рывком». Руслан, рассчитывавший перепродать участок через полгода, видит, что объявлений о продаже стало вдвое больше, а цены в них снижены на пять-десять процентов. Его кредит под залог мойки требует ежемесячных платежей, и он начинает нервничать, однако уговаривает себя, что это коррекция. Большинство участников рынка в этот момент рассуждают точно так же.

В период беспокойства часто наблюдается обманчивое явление, которое опытные трейдеры называют ловушкой для быков. После первого снижения цены неожиданно подскакивают, и многие участники воспринимают это как подтверждение того, что рынок восстанавливается. Те, кто успел испугаться, снова покупают, а те, кто думал о продаже, откладывают её до лучших времён. На деле этот подъём оказывается последней возможностью выйти по хорошей цене. Популярные схемы жизненного цикла пузыря обычно изображают это явление как небольшой горбик на графике сразу после вершины, за которым следует резкое падение.

Финансовое беспокойство может длиться от нескольких недель до года и больше. В этот период почти никто из участников не признаёт, что пузырь лопнул, а официальные лица уверяют, что «основы экономики здоровы». Растёт число небольших банкротств, которые объясняются частными причинами: неудачный проект, слабый менеджмент, невезение. Кредиторы становятся осторожнее и начинают требовать дополнительного залога или отказываются продлевать займы. Напряжение копится, как пар в котле, у которого заклинило клапан.

Всякий раз в этой стадии наступает момент, когда происходит событие, опрокидывающее весь рынок. Это спусковой крючок, и сам по себе он часто не слишком значителен. Это может быть банкротство крупной компании, повышение процентной ставки центральным банком, неожиданное известие о мошенничестве, решение правительства ужесточить правила или просто крупная продажа, которая не находит покупателя. Важно понимать, что спусковой крючок не является причиной краха, он лишь даёт толчок системе, которая уже давно стала неустойчивой. Если бы не это событие, роль спускового крючка сыграло бы другое.

Хорошая аналогия для спускового крючка — снежинка, которая вызывает лавину. Никто не может сказать, какая именно снежинка сорвёт лавину, и сама она ничем не отличается от миллионов других. Однако лавина сходит потому, что на склоне накопилась огромная масса неустойчивого снега, а вовсе не из-за этой снежинки. Поиски единственного виновника краха похожи на попытку обвинить снежинку в гибели деревни у подножия горы. Для инвестора отсюда следует важный практический вывод: не нужно гадать, что станет спусковым крючком, нужно оценивать, насколько неустойчив склон.

В нашем условном посёлке спусковым крючком становится известие о том, что строительство аэропорта переносится на пять лет. Одновременно банк, выдававший кредиты под покупку земли, сообщает, что больше не принимает местные участки в залог. Этих двух новостей достаточно, чтобы все, кто держал участки в ожидании перепродажи, одновременно бросились их продавать. Покупателей, готовых платить прежние цены, не находится, и цены начинают падать не на проценты, а в разы. Начинается последний и самый драматичный этап пьесы.

Паника является финалом пятого акта, и Киндлбергер описывал её словом, которое лучше всего перевести как отвращение. Участники рынка, которые ещё недавно мечтали купить актив любой ценой, теперь не хотят иметь с ним ничего общего. Все стремятся продать одновременно, а покупателей нет, потому что каждый боится, что завтра цена будет ещё ниже. Продажа превращается в распродажу в пустоту, и цена падает гораздо ниже того уровня, который можно было бы считать справедливым. Маятник, который в эйфории качнулся далеко вверх, теперь с такой же силой летит вниз.

Во время паники участники рынка бегут к ликвидности, то есть к наличным деньгам и самым надёжным активам. Продаётся не только тот актив, вокруг которого раздулся пузырь, но и всё остальное, что можно быстро превратить в деньги. Это объясняет, почему крах одного рынка часто тянет за собой другие, не имевшие к пузырю прямого отношения. Человек, у которого банк требует погасить кредит, продаёт не только землю, но и акции, и машину, и всё, что попадается под руку. Цены падают по всему фронту, и паника перекидывается с одного рынка на другой.

Руслан в финале нашей пьесы оказывается в тяжёлой ситуации. Его участок, купленный за четыре миллиона, теперь никто не хочет покупать даже за полтора, а банк требует погасить кредит, взятый под залог автомойки. Он вынужден продать мойку, чтобы рассчитаться с долгом, и остаётся с участком у моря, который будет годами стоить меньше, чем он за него заплатил. Его знакомый, купивший землю на стадии смещения и продавший на стадии бума, вспоминает эту историю как удачное вложение. Двое людей участвовали в одном и том же пузыре, но один вошёл в первом акте, а другой в третьем, и это определило всё.

Обратите внимание, что на дне цена может оказаться ниже, чем до начала всей истории. Земля в посёлке, где всё же будет построена трасса, объективно стоит дороже, чем стоила до объявления. Однако после краха люди испытывают к ней такое отвращение, что готовы продавать её дешевле первоначальной цены. В этот момент разумный инвестор, сохранивший деньги, может купить актив по цене ниже его реальной стоимости. Именно так история пузыря завершает круг: актив переходит из рук разорившихся спекулянтов в руки терпеливых покупателей, и цена постепенно возвращается к разумному уровню.

Когда пыль оседает, начинается эпилог, который присутствует в любой подобной истории. Общество ищет виноватых, и находит их довольно быстро: жадных банкиров, нечестных застройщиков, легкомысленных чиновников, мошенников, наживавшихся на доверчивости граждан. Начинаются расследования, громкие процессы и отставки. Некоторые обвинения справедливы, потому что на волне любого пузыря всегда процветают мошенники, которые в эйфории становятся смелее. Однако главная причина пузыря остаётся вне фокуса внимания, ведь её нельзя посадить в тюрьму: это коллективная вера в бесконечный рост.

Важной частью эпилога являются новые законы и правила, которые принимаются после краха. Каждый крупный пузырь в истории приводил к реформам регулирования, и о многих из них мы будем рассказывать в соответствующих главах. Как правило, эти правила хорошо защищают от повторения именно того пузыря, после которого были приняты. Следующий пузырь возникает уже в другом месте, с другими инструментами, и обходит старые запреты. Регуляторы словно генералы, которые всегда готовятся к прошлой войне, и в этом нет их вины, потому что предсказать форму следующей мании невозможно.

Есть у эпилога и ещё одна особенность, которая важна для понимания цикличности пузырей. Поколение, пережившее крах, долго сохраняет осторожность и недоверие к рынку. Люди, потерявшие деньги, рассказывают о своём опыте детям, и на какое-то время общество становится невосприимчивым к соблазнам лёгкого богатства. Однако проходит лет пятнадцать-двадцать, приходит новое поколение инвесторов, для которых прошлый крах остаётся лишь историей из учебника. Они уверены, что уж они-то не повторят ошибок родителей, и именно поэтому повторяют их в новой форме.

Прежде чем перейти к практическому применению шкалы, давайте посчитаем, во что обошлась Руслану его роль в пьесе. Допустим, из четырёх миллионов рублей за участок один миллион был его собственными сбережениями, а три миллиона он взял в банке под залог автомойки. Когда цена участка упала до полутора миллионов, его потеря составила два с половиной миллиона рублей. Это в два с половиной раза больше тех денег, которые он вложил сам, и именно поэтому ему пришлось расстаться с мойкой. Если бы Руслан купил участок полностью на свои деньги, он потерял бы шестьдесят два с половиной процента вложений, что очень болезненно, но не лишило бы его бизнеса.

Этот расчёт показывает, что одна и та же пьеса заканчивается для разных зрителей по-разному в зависимости от того, сколько они заняли. Покупатель без долгов переживает падение как неприятную потерю на бумаге и может ждать восстановления годами. Покупатель с долгом не может ждать, потому что банк требует денег сейчас, и вынужден продавать на самом дне. Получается, что в пятом акте решающую роль играет не только цена покупки, но и способ её оплаты. Мы ещё не раз увидим, как кредит превращает неудачную сделку в личную катастрофу.

Обратите внимание и на неприятную арифметику восстановления, которую новички почти всегда недооценивают. Цена участка упала с четырёх миллионов до полутора, то есть на шестьдесят два с половиной процента. Чтобы вернуться к четырём миллионам, ей нужно вырасти не на шестьдесят два с половиной, а примерно на сто шестьдесят семь процентов, потому что четыре миллиона в 2,67 раза больше полутора. Чем глубже падение, тем быстрее растёт требуемый для восстановления рост: после потери половины нужно удвоение, после потери трёх четвертей нужен рост в четыре раза, после потери девяти десятых нужен рост в десять раз. Поэтому пузыри, которые лопаются на восемьдесят-девяносто процентов, оставляют после себя убытки, которые многие участники так и не отыгрывают за всю жизнь.

Есть ещё одна закономерность, которую трейдеры описывают поговоркой о том, что вверх цены поднимаются по лестнице, а вниз спускаются на лифте. Бум и эйфория обычно длятся годами, тогда как паника может уложиться в несколько недель. Причина в том, что жадность действует постепенно, а страх срабатывает мгновенно. Люди долго решаются на покупку, наблюдая за чужими успехами, но продают в панике за минуты, не раздумывая. Это несимметричное движение означает, что у вас будет много времени, чтобы подумать о входе, и почти не будет времени на выход.

Полезно также посмотреть на пьесу глазами разных её участников, потому что каждый из них видит свой спектакль. Опытный инвестор, вошедший в первом акте, видит возможность и последовательно её реализует, выходя в четвёртом. Банкир видит растущий портфель кредитов с низким уровнем невозвратов и премии за перевыполнение плана. Чиновник видит рост налоговых поступлений и строительный бум, которым можно гордиться. Новичок видит шанс изменить свою жизнь и опасается упустить его, а журналист видит бесконечный поток интересных историй.

Ни у одного из этих участников нет мотива останавливать спектакль, пока он идёт. Банкиру выгодно выдавать кредиты, чиновнику выгодно отчитываться о росте, журналисту выгодно писать о чудесах, новичку хочется верить в удачу, а опытный инвестор заинтересован в том, чтобы покупатели не кончались до тех пор, пока он не продаст. Отсюда понятно, почему почти никто не кричит о пожаре, пока он не охватил весь дом. Каждый участник действует разумно в рамках своих интересов, а в сумме их действия ведут систему к обрыву. Эта мысль понадобится вам, когда вы будете читать восторженные прогнозы в разгар очередного бума.

Наконец, стоит понимать, что не каждая пьеса доигрывается до конца по классической схеме. Иногда смещение оказывается недостаточно сильным, и бум затухает, не дойдя до эйфории. Иногда регулятор вовремя повышает ставки или ужесточает кредит, и пузырь сдувается постепенно, без паники. Иногда рост продолжается так долго, что доходы актива успевают догнать цену, и то, что казалось пузырём, задним числом выглядит как оправданный бум. Все эти варианты возможны, и именно поэтому шкала служит инструментом понимания, а не машиной предсказаний.

Теперь, когда вы знаете все пять актов, давайте посмотрим, как этой шкалой пользоваться при чтении остальной книги. В каждой следующей главе мы будем рассказывать о конкретном историческом пузыре, и вы сможете самостоятельно определять, в каком акте происходят те или иные события. Где было смещение, какая реальная новинка запустила рост? Когда начался бум и какую роль в нём играл кредит, как звучал рассказ о новой эпохе? Кто тихо выходил на вершине, что стало спусковым крючком и как выглядела паника?

Такое упражнение полезно не только для понимания истории, но и для развития навыка, который пригодится вам в собственных инвестициях. Если вы привыкнете смотреть на любой рынок через эту шкалу, вы начнёте автоматически задавать себе вопросы, которые большинство инвесторов игнорирует. В каком акте находится рынок, на который мне предлагают вложить деньги? Кто покупает сейчас: профессионалы, разглядевшие возможность раньше других, или новички, привлечённые чужими историями? Кто продаёт, и почему они продают именно сейчас?

Стоит сделать важную оговорку, чтобы шкала не превратилась в ложный инструмент предсказания. Пять актов легко различить в прошлом, когда вся пьеса уже сыграна, но внутри событий границы между ними размыты. Бум может длиться десять лет, а может уложиться в несколько месяцев, эйфория иногда прерывается коррекциями, которые выглядят как начало краха, но не являются им. Некоторые пузыри сдуваются медленно, годами, без единого дня паники, другие лопаются за неделю. Шкала помогает понять природу происходящего, но не даёт расписания спектакля.

Распространённой ошибкой новичков является попытка применять шкалу механически и пытаться точно определить, в каком акте находится рынок сегодня. Человек видит быстрый рост и решает, что начался третий акт, продаёт всё, а рост продолжается ещё годы. Другой видит падение и решает, что началась паника, покупает, а падение продолжается ещё на шестьдесят процентов. Обе ошибки происходят от желания получить из теории точный сигнал, которого она дать не может. Шкала нужна не для того, чтобы ловить вершины и дно, а для того, чтобы понимать, насколько осторожными нужно быть.

Полезнее думать о шкале как о прогнозе погоды, а не как о расписании поездов. Синоптик не может сказать, в какую минуту начнётся гроза, но может предупредить, что вероятность грозы сегодня высока и зонт лучше взять с собой. Точно так же понимание того, что рынок находится в фазе эйфории, не подскажет вам дату краха, но подскажет, что сейчас неподходящее время брать кредит под покупку и вкладывать последние сбережения. Человек, который берёт зонт при плохом прогнозе, иногда носит его зря, однако никогда не промокает до нитки. В инвестициях такая скромная осторожность на длинной дистанции почти всегда оказывается выгоднее попыток угадать точный момент.

Вторая ошибка состоит в убеждении, что раз сценарий известен, то в следующий раз легко будет его распознать. Многие люди, прочитав историю пузырей, уверены, что уж они-то заметят следующий вовремя. Однако каждый новый пузырь выглядит не так, как предыдущий, и именно поэтому его так трудно узнать. Тюльпаны не похожи на железные дороги, железные дороги не похожи на интернет, а интернет не похож на ипотечные облигации. Сценарий повторяется, но его исполнители появляются в новых костюмах и говорят новыми словами.

Третья ошибка связана с позицией наблюдателя, в которой оказалась Ольга. Человек, понимающий природу пузырей, иногда решает вообще не участвовать в рынке, потому что видит пузыри везде. Это так же неразумно, как отказаться от поездок на машине, узнав о существовании аварий. Шкала пяти актов должна научить вас различать стадии, а не бояться любого роста. В первом и втором актах вкладываться вполне разумно, если вы понимаете, во что вкладываетесь, а опасность нарастает лишь по мере продвижения к третьему.

Вспомним ещё раз историю Руслана и попробуем понять, где он мог бы остановиться. На стадии смещения ему было бы сложно увидеть возможность, потому что он не следил за новостями о строительстве. На стадии бума он мог бы купить участок с разумным расчётом на будущее развитие курорта и без кредита под залог мойки. На стадии эйфории ему стоило бы задать себе вопрос о том, сколько будет стоить участок, если трасса задержится на несколько лет. Наконец, на стадии беспокойства он мог бы продать с небольшим убытком, вместо того чтобы ждать «нового рывка».

Ни одно из этих решений не требовало от Руслана дара предвидения. Ему нужно было лишь знать сценарий и честно задавать себе вопросы на каждом этапе. Именно этим навыком мы будем заниматься на протяжении всей книги, разбирая реальные исторические пьесы. Каждая из них добавит к вашему пониманию новый оттенок: роль государства, роль кредита, роль новых финансовых инструментов, роль психологии толпы. К концу книги вы сможете не только узнавать пузыри, но и понимать, как защитить свой капитал, когда очередной спектакль выходит на сцену.

Теперь мы готовы к самой первой истории, с которой принято начинать любой рассказ о финансовых пузырях. Она произошла почти четыре века назад в небольшой, но очень богатой стране на берегу Северного моря, где люди сходили с ума из-за цветов. Эта история настолько известна, что её названием давно обозначают любую финансовую манию, и вместе с тем настолько обросла легендами, что историки до сих пор спорят о её реальных масштабах. В ней вы увидите все пять актов нашей пьесы, сыгранные в декорациях голландских таверн XVII века. В следующей главе мы отправимся в Нидерланды золотого века и разберёмся, как луковица тюльпана стала стоить дороже дома.

Глава 3. Луковица дороже дома: тюльпаномания в Голландии 1630-х

Вера, двадцатисемилетний флорист из Самары, в 2021 году заметила странную вещь, которая поначалу показалась ей забавной. Покупатели её небольшого цветочного магазина начали спрашивать не букеты, а черенки монстеры с белыми пятнами на листьях. Обычная монстера стоила как недорогое комнатное растение, а пёстрая разновидность продавалась по таким ценам, что Вера сначала решила, будто в объявлении ошиблись на пару нулей. Черенок с одним листом и корешком уходил за сумму, сопоставимую с месячной зарплатой продавца, а в профильных сообществах люди хвастались покупками и делились советами, как размножать растение, чтобы перепродавать отростки. Вера не знала, что в этот момент она наблюдает почти точную копию событий, которые разыгрались в Нидерландах почти четыреста лет назад.

Пёстрые листья монстеры возникают из-за случайного нарушения в клетках растения, и такую окраску нельзя гарантированно передать потомству. Именно эта непредсказуемость делала каждый пёстрый экземпляр редким и желанным. Когда спрос на них взлетел, цены стали расти по законам, которые не имели отношения ни к красоте, ни к пользе растения. Позже лаборатории научились массово выращивать пёстрые растения из тканей, предложение резко выросло, и цены рухнули. Вера купила несколько черенков на пике и через год продавала выросшие растения в несколько раз дешевле, чем заплатила, утешая себя тем, что хотя бы цветы остались живы.

Чтобы понять, почему подобная история впервые разыгралась именно в Нидерландах, нужно представить себе эту страну в начале XVII века. Небольшая республика, недавно добившаяся независимости от Испании в ходе долгой войны, превратилась в самую богатую и динамичную экономику Европы. Голландские корабли возили товары со всего мира, а Амстердам стал главным торговым и финансовым центром континента. Историки называют этот период золотым веком Нидерландов, и это время расцвета торговли, науки и живописи. Рембрандт, Вермеер и Франс Хальс писали свои картины как раз для тех людей, которые позже бросятся покупать тюльпаны.

Сердцем голландского богатства была Объединённая Ост-Индская компания, созданная в 1602 году. Её часто называют первой в мире акционерной компанией, чьи акции свободно обращались на бирже. Компания получила монополию на торговлю с Азией, имела собственный флот, армию и право заключать договоры с правителями других стран. Её акции покупали и продавали в Амстердаме, где возникла одна из первых постоянных фондовых бирж. Голландцы раньше других народов привыкли к мысли, что бумага может стоить больших денег и что на изменении её цены можно заработать.

В те годы в Амстердаме действовал и Амстердамский обменный банк, основанный в 1609 году, который сделал денежные расчёты надёжными и удобными. Купцы могли переводить деньги между счетами, не перевозя мешки с монетами. Кредит был доступен, процентные ставки по меркам того времени были низкими, а в стране накопилось много свободного капитала. Торговцы, ремесленники и даже небогатые горожане искали, куда вложить заработанное. Все условия для мании были налицо, не хватало только объекта, который бы захватил воображение.

Этим объектом стал цветок, пришедший с Востока. Тюльпан растёт в диком виде в горах Средней Азии, а его культурные сорта долго разводили в Османской империи, где цветок был символом знати и украшал одежду султанов. В Европу луковицы попали в середине XVI века, и их появление традиционно связывают с фламандским дипломатом Огье Гиленом де Бусбеком, служившим послом при дворе султана Сулеймана Великолепного. В Нидерландах распространению тюльпанов особенно способствовал ботаник Карл Клузиус, который в 1593 году возглавил ботанический сад Лейденского университета и посадил там свою коллекцию луковиц. Соседи Клузиуса так завидовали его цветам, что, по преданию, воровали луковицы из сада.

Тюльпан покорил голландцев по нескольким причинам. Он выглядел совершенно не похожим на привычные европейские цветы, его лепестки имели яркие насыщенные цвета, которых не было у других растений. Тюльпан был экзотикой, связанной с далёкими странами, откуда приходили богатства Ост-Индской компании. Иметь в своём саду редкие тюльпаны стало признаком утончённого вкуса и высокого положения в обществе. Богатые купцы заказывали натюрморты с изображением своих цветов и хвастались коллекциями перед гостями так же, как сегодня люди хвастаются дорогими машинами или часами.

Самыми ценными считались не однотонные тюльпаны, а так называемые пёстрые, на лепестках которых причудливо переплетались полосы и языки пламени разных цветов. Белые лепестки с алыми прожилками, жёлтые с фиолетовыми, словно расписанные кистью художника. Голландцы делили такие цветы на группы: розы с красными или розовыми узорами на белом фоне, фиалки с пурпурными узорами на белом и бизарры с красными или пурпурными узорами на жёлтом. Самые эффектные экземпляры получали громкие названия в честь адмиралов, генералов и императоров. Слово «адмирал» в названии сорта говорило покупателю о высоком статусе цветка ещё до того, как он видел его лепестки.

Секрет пёстрой окраски оставался загадкой для современников, и разгадали его только в XX веке. Оказалось, что узоры на лепестках вызывает вирус, который переносят тли. Вирус нарушает распределение пигмента в лепестках, создавая неповторимые полосы, но одновременно ослабляет луковицу. Заражённое растение медленнее размножается, даёт меньше дочерних луковичек и со временем вырождается. Получалось, что самые красивые тюльпаны были больными, и именно болезнь делала их редкими.

Для экономики тюльпанов эта особенность имела решающее значение. Садовник не мог по своему желанию вывести пёстрый тюльпан, он мог лишь надеяться, что какая-то из его луковиц однажды «сломается» и даст необычный узор. Если это происходило, новый сорт можно было размножать только через дочерние луковички, которые образуются вокруг материнской луковицы. Больное растение давало их немного, поэтому количество луковиц нового сорта росло медленно, за годы, а не за месяцы. Предложение было жёстко ограничено самой природой, и никакие деньги не могли быстро его увеличить.

Именно это сочетание лежит в основе любой мании на коллекционных предметах: высокий спрос на статусную вещь и предложение, которое невозможно быстро нарастить. Когда в моду вошли пёстрые тюльпаны, их количество оставалось ничтожным по сравнению с числом желающих. Каждый новый покупатель, приходивший на рынок, поднимал цену, потому что луковиц просто не хватало на всех. В истории с монстерой Веры работал тот же механизм, только вместо вируса пёстрые листья давали случайные клеточные мутации. Разница лишь в том, что современные лаборатории научились клонировать растения, а голландские садовники XVII века такой возможности не имели.

Самым знаменитым тюльпаном той эпохи считается «Семпер Августус», что по-латыни означает «вечно августейший». Его лепестки были белыми с тонкими алыми языками пламени, а основание цветка отливало голубоватым оттенком. По сохранившимся свидетельствам, уже в 1620-х годах луковиц этого сорта было всего около дюжины, и их владелец отказывался продавать хотя бы одну даже за несколько тысяч гульденов. Позже, в разгар мании, в памфлетах того времени фигурировала цена до десяти тысяч гульденов за одну луковицу. Эти цифры трудно проверить, однако даже если они преувеличены вдвое, они остаются ошеломляющими.

Чтобы ощутить масштаб таких сумм, нужно сравнить их с доходами того времени. Квалифицированный ремесленник в Нидерландах зарабатывал несколько сотен гульденов в год. Добротный дом в хорошем районе Амстердама, по распространённым оценкам, стоил порядка нескольких тысяч гульденов, а лучшие дома на главных каналах приближались к десяти тысячам. Получалось, что за одну луковицу размером с небольшую луковицу репчатого лука просили сумму, сопоставимую со стоимостью городского особняка. Для обычного горожанина это было заработком за десятилетия труда.

В литературе о тюльпаномании часто приводят знаменитый перечень товаров, которые якобы отдали за одну луковицу сорта «Вице-король». В нём фигурировали две ласты пшеницы и четыре ласты ржи, четыре откормленных быка, восемь свиней, двенадцать овец, две бочки вина, четыре бочки пива, две бочки масла, тысяча фунтов сыра, кровать, костюм и серебряный кубок. В сумме это добро оценивалось примерно в две с половиной тысячи гульденов. Перечень происходит из памфлета того времени и, вероятно, был составлен для того, чтобы наглядно высмеять безумие покупателей. Тем не менее он хорошо передаёт ощущение, которое испытывали современники, глядя на цены.

Сначала торговля тюльпанами была делом узкого круга знатоков и богатых любителей. Ценные луковицы продавались поштучно, а их вес измерялся в особых единицах, называвшихся азами, и один аз составлял примерно двадцатую часть грамма. Чем тяжелее была луковица, тем больше дочерних луковичек она могла дать и тем дороже стоила. Дешёвые сорта продавали на вес целыми фунтами, как товар массового спроса. Эта техническая деталь важна, потому что во второй половине 1630-х годов именно дешёвые сорта стали предметом самой безумной спекуляции.

Переломным моментом стало изменение самой формы торговли. Тюльпаны цветут весной, а луковицы выкапывают из земли в начале лета, после чего их можно передать покупателю. Всё остальное время луковицы находятся в земле, и физически купить их невозможно. Чтобы торговать круглый год, голландцы начали заключать договоры о будущей поставке: покупатель обещал заплатить определённую сумму, а продавец обещал передать луковицу после того, как её выкопают. Фактически люди торговали не цветами, а обязательствами передать цветы в будущем.

Сами голландцы называли эту торговлю ветряной, что прекрасно передаёт её суть. Покупатель не видел луковицы, не мог её потрогать и часто не имел денег на её оплату. Продавец нередко не владел луковицей, а лишь рассчитывал купить её позже у кого-то другого. Договоры перепродавались по нескольку раз, причём каждый раз дороже, и одна и та же луковица могла за зиму сменить с десяток владельцев на бумаге. Расчёт должен был произойти только летом, а до тех пор вся торговля держалась на обещаниях и вере в то, что завтра цена будет выше.

Давайте посмотрим на условном примере, как выглядела такая цепочка и почему она была так хрупка. Допустим, в декабре торговец, которого мы назовём Питером, заключил договор на покупку фунта луковиц дешёвого сорта за сто гульденов с поставкой в июне. Через три недели он перепродал этот договор пекарю за двести гульденов, пекарь в январе уступил его ткачу за пятьсот, а ткач в начале февраля нашёл покупателя, готового заплатить тысячу. На бумаге каждый участник заработал: Питер сто гульденов, пекарь триста, ткач пятьсот, всего девятьсот гульденов прибыли из воздуха. Ни один из них при этом не держал в руках ни луковицы, ни монеты, потому что все расчёты откладывались до лета.

Теперь представьте, что после краха фунт этих луковиц стоит пятьдесят гульденов, а последний покупатель отказывается платить тысячу. Ткач не получает денег и не может расплатиться с пекарем, пекарь не может расплатиться с Питером, а Питер не может заплатить первоначальному продавцу. Вся девятисотгульденовая прибыль исчезает в одну минуту, и вместо неё у каждого участника появляется спор с соседом по цепочке. Чем длиннее была цепочка и чем выше поднималась цена, тем больше бумажных богатств висело на одной-единственной подписи последнего покупателя. Именно поэтому крах тюльпанного рынка обернулся не столько потерей денег, сколько лавиной судебных претензий.

Такая схема была прообразом того, что позже назовут срочной торговлей, однако у неё не было главного элемента, делающего современные биржевые договоры надёжными. Никто не гарантировал исполнения сделок, не было залогов, не было центральной организации, которая следила бы за тем, чтобы обе стороны выполнили обязательства. Если покупатель отказывался платить, продавцу оставалось только идти в суд, и исход такого дела был непредсказуем. Участники рынка полагались на честное слово, а честное слово в разгар мании стоило всё меньше. Эта особенность сыграла решающую роль, когда пузырь лопнул.

Где же происходила вся эта торговля, если на Амстердамской бирже тюльпанами не торговали? Ответ может удивить: в тавернах. Торговцы собирались в особых комнатах питейных заведений, которые назывались коллегиями. Там действовали свои правила, свои ритуалы и своя система взносов.

Покупатель, заключивший сделку, платил небольшую сумму, которую называли винными деньгами и которая шла на угощение участников. Вино и пиво лились рекой, сделки заключались в атмосфере дружеской пирушки, и трезвый расчёт уступал место азарту.

В коллегиях существовали разные способы торга. При одном из них продавец и покупатель записывали свои цены на деревянных дощечках, а посредники помогали им сойтись. При другом участники садились в круг, и торг шёл по особому ритуалу с участием всех присутствующих. Если сделка срывалась, отказавшаяся сторона платила небольшой штраф.

Эти правила создавали иллюзию организованного рынка, хотя на деле он оставался неформальным собранием людей, объединённых общим азартом. Именно в этих прокуренных комнатах в течение нескольких зимних месяцев 1636 и 1637 годов разыгрывалась кульминация мании.

Кто же были эти люди, которые сидели в тавернах и торговали луковицами? Долгое время считалось, что в торговлю вовлеклась вся страна: трубочисты, служанки, ткачи и моряки продавали последнее, чтобы купить тюльпан. Такую картину нарисовали памфлеты того времени, а позже её популяризировал шотландский журналист Чарльз Маккей в книге 1841 года о массовых заблуждениях и безумии толпы. Его яркое описание вошло во все учебники и закрепило образ мании, охватившей целый народ. Однако современные историки, о которых мы скажем в конце главы, нарисовали куда более сдержанную картину.

Есть одно обстоятельство, которое часто упускают из виду, говоря о тюльпаномании, хотя оно могло сыграть важную роль. В середине 1630-х годов по Нидерландам прокатилась эпидемия чумы. Особенно тяжело пострадал Харлем, один из главных центров тюльпанной торговли, где за короткое время умерли тысячи жителей. Историки высказывают предположение, что постоянная близость смерти могла изменить отношение людей к риску. Если завтра ты можешь умереть от болезни, стоит ли беречь деньги и бояться потерь?

Настроение «живи сегодня» прекрасно знакомо и нашим современникам. Вспомните, как во время пандемии 2020 года многие люди, запертые дома, впервые открыли брокерские счета и начали рисковать так, как никогда прежде. Ощущение нестабильности мира, неопределённость будущего и избыток свободного времени создают благодатную почву для азарта. Кроме того, эпидемия чумы привела к нехватке рабочих рук, и заработная плата выживших ремесленников выросла, что дало им дополнительные деньги для рискованных вложений. Конечно, чума не была причиной мании, но она вполне могла стать одним из её ускорителей.

Осенью 1636 года торговля тюльпанами вступила в фазу настоящей эйфории. Цены на луковицы, которые ещё недавно стоили умеренно, начали удваиваться и утраиваться за считаные недели. Особенно стремительно дорожали дешёвые сорта, продававшиеся фунтами, потому что именно они были доступны людям со скромным достатком. Для многих участников было уже не важно, какой сорт они покупают, ведь главное было успеть перепродать его дороже. Цветы, ради которых всё начиналось, превратились в абстракцию, в имя на бумажке, которое переходило из рук в руки.

Пик мании пришёлся на январь и самое начало февраля 1637 года. Пятого февраля в городе Алкмаре состоялся аукцион, который стал символом безумия того времени. Продавались луковицы из коллекции покойного владельца таверны и садовода, оставившего сиротами нескольких детей, и выручка предназначалась им. Аукцион принёс около девяноста тысяч гульденов, что было огромным состоянием по меркам того времени. Казалось, что рынок находится на пике силы, однако на самом деле его судьба уже была решена.

Буквально за несколько дней до алкмарского аукциона, в первых числах февраля, в Харлеме произошло событие, которое стало спусковым крючком краха. На обычных торгах в одной из таверн луковицы предложили по привычным ценам, но покупателей не нашлось. Затем продавцы снизили цену, однако покупателей по-прежнему не было. Новость о том, что тюльпаны никто не хочет покупать, разлетелась по стране за несколько дней. Каждый, кто держал договоры на покупку, вдруг понял, что не сможет их перепродать.

Обратите внимание, насколько этот эпизод похож на то, что мы описывали во второй главе. Никакого внешнего потрясения не произошло, ни войны, ни банкротства крупного банка, ни нового закона. Просто в один день на рынке не оказалось следующего покупателя, и этого было достаточно, чтобы вся конструкция обрушилась. Цены упали за считаные дни на девяносто процентов и больше, а торговля фактически прекратилась. Тюльпаны продолжали цвести, но рынка для них больше не существовало.

Крах поставил участников перед неразрешимой проблемой. Сотни людей держали договоры, по которым они обязались купить луковицы по ценам, в десятки раз превышавшим новые рыночные. Если бы все эти договоры исполнили, множество покупателей разорилось бы. Если бы договоры отменили, разорились бы продавцы, которые сами купили луковицы по завышенным ценам и рассчитывали на оплату. Вся торговля держалась на цепочках обязательств, и разрыв одного звена грозил обрушить всю цепь.

Двадцать четвёртого февраля 1637 года представители цветоводов разных городов собрались в Амстердаме, чтобы найти выход. Они предложили компромисс: договоры, заключённые до конца ноября 1636 года, должны исполняться, а покупатели по более поздним договорам могли отказаться от сделки, заплатив продавцу десять процентов оговорённой суммы. По сути, это превращало обязательство купить в право купить, за которое нужно было заплатить небольшую премию. Предложение было разумным, однако власти его не утвердили. Решение проблемы затянулось на долгие месяцы.

Весной 1637 года высший суд провинции Голландия, к которому обратились за разъяснениями, предпочёл не вмешиваться и передал решение споров на усмотрение местных властей. Фактически государство признало, что не готово защищать сделки, похожие на азартные игры. Многие продавцы так и не смогли получить деньги, поскольку суды неохотно рассматривали такие иски. В Харлеме в 1638 году городские власти разрешили покупателям расторгать договоры, заплатив продавцу три с половиной процента от оговорённой цены. Получилось, что спор завершился компромиссом, при котором ни одна сторона не была полностью удовлетворена.

Этот эпизод показывает одну важную особенность финансовых пузырей, о которой редко задумываются новички. Когда пузырь лопается, бумажные прибыли и бумажные обязательства не исчезают сами собой. Кто-то должен понести убытки, и общество вынуждено решать, кто именно. В тюльпанной истории эту задачу решали суды и городские советы, и их решения были довольно мягкими. Однако сам факт, что для разрешения последствий понадобилось вмешательство властей, стал прообразом того, что повторится после каждого крупного краха в истории.

Теперь самое время вернуться к вопросу о масштабах мании, который долгое время считался решённым. Образ целого народа, сошедшего с ума из-за цветов, прочно вошёл в массовую культуру благодаря Чарльзу Маккею. Однако в 2007 году британский историк Энн Голдгар опубликовала книгу «Тюльпаномания: деньги, честь и знание в золотом веке Нидерландов». Она провела годы в голландских архивах, изучая нотариальные записи, судебные дела и документы городов. Её выводы сильно расходились с привычной картиной.

Голдгар не обнаружила свидетельств массовых банкротств, вызванных крахом тюльпанного рынка. Она не нашла записей о самоубийствах разорившихся торговцев, которые так любят упоминать популярные авторы. Участниками торговли, судя по документам, были преимущественно состоятельные купцы и ремесленники, а не бедняки, продававшие последнее. Многие яркие истории, которые десятилетиями переходили из книги в книгу, восходили к нравоучительным памфлетам, написанным после краха для осуждения жадности. По её мнению, тюльпаномания была реальным, но гораздо более локальным явлением, чем принято считать.

Некоторые экономисты пошли ещё дальше и предположили, что цены на тюльпаны были вполне рациональными. Американский экономист Питер Гарбер указывал, что высокие цены на новые редкие сорта характерны для цветочного рынка и в наше время, а затем снижаются по мере размножения сорта. Другие исследователи обращали внимание на то, что обсуждение компромисса с десятипроцентной премией фактически превращало договоры в опционы, и это могло объяснить взлёт цен в последние недели. Спор продолжается до сих пор, и окончательного ответа на вопрос о масштабах мании нет.

Почему же тогда тюльпаномания заслуживает места в книге о финансовых пузырях? Дело в том, что даже в сдержанной версии историков она содержит все ключевые элементы, которые мы обсуждали во второй главе. Было смещение в виде появления нового модного товара и избытка капитала в богатой стране. Был бум, когда торговля распространилась за пределы круга знатоков, и эйфория, когда цены дешёвых сортов удваивались за недели. Был рассказ о новой реальности, тихий выход опытных торговцев, спусковой крючок на харлемских торгах и паника, после которой торговля прекратилась.

Кроме того, тюльпаномания стала первой историей, которая превратилась в общеевропейскую притчу о безумии жадности. Сами голландцы извлекли из неё моральный урок и долго вспоминали о ней в пьесах, гравюрах и песнях. Художники изображали торговцев тюльпанами в виде обезьян в дорогих одеждах, а богиню Флору ехидно показывали на колеснице, везущей дураков к морю. Сама по себе эта культурная память оказалась важнее точных цифр, потому что она передала будущим поколениям образ того, как люди теряют голову. Слово «тюльпаномания» стало нарицательным, хотя, как мы видели, сами голландцы, судя по всему, пострадали не так сильно, как гласит легенда.

Попробуем теперь извлечь из этой истории практические уроки для современного инвестора, начав с первой ошибки, которую повторяли участники тюльпанной торговли. Они перестали смотреть на сам актив и начали смотреть только на его цену. Покупатель договора на луковицу дешёвого сорта не собирался выращивать цветы, не разбирался в их качестве и часто даже не видел их. Его интересовало только то, сможет ли он перепродать договор через неделю дороже. Если вы ловите себя на том, что покупаете что-то, не понимая, что это и зачем оно нужно, кроме перепродажи, вы находитесь в положении торговца из харлемской таверны.

Вторая ошибка связана с торговлей обещаниями вместо реальных вещей. Пока луковицы находились в земле, весь рынок держался на бумажках, и ни у кого не было возможности проверить, существует ли вообще то, что продаётся. Сегодня похожую ситуацию можно встретить на рынке предварительных продаж: квартир в домах, которые ещё не построены, товаров, которые ещё не произведены, токенов проектов, у которых пока нет продукта. Предварительная продажа сама по себе не порок, но она многократно усиливает риск, если её объект невозможно оценить и проверить. Чем дальше актив от реальности, тем легче его цене улететь в облака.

Третья ошибка касается надёжности обязательств. Участники ветряной торговли заключали сделки, не имея ни денег, ни луковиц, и рассчитывали, что всё как-нибудь уладится. Когда рынок рухнул, оказалось, что обещания многих из них ничего не стоили. Это урок о том, что в любой цепочке сделок важна не только цена, но и способность каждого звена выполнить свои обязательства. В современном мире эту задачу берут на себя биржи и клиринговые организации, однако вне регулируемых рынков вы по-прежнему зависите от честности и платёжеспособности контрагента.

Четвёртая ошибка связана с атмосферой, в которой принимались решения. Сделки заключались в тавернах под вино и пиво, в компании людей, которые подбадривали друг друга и праздновали каждую покупку. Трудно сохранять трезвый расчёт, когда вокруг все веселятся и богатеют. Современным аналогом таверны стали общие чаты, форумы и сообщества инвесторов, где люди обсуждают свои сделки и заражают друг друга энтузиазмом. Если вы принимаете финансовые решения под влиянием общего настроения в таком чате, полезно вспомнить харлемских цветоводов и отложить решение до утра.

Пятая ошибка выглядит менее очевидной, но повторяется в каждой мании с удивительным постоянством. На последнем этапе тюльпанной лихорадки быстрее всего дорожали не редчайшие сорта, а самые дешёвые луковицы, которые продавались фунтами. Новички, у которых не хватало денег на «Семпер Августус», шли туда, куда позволял кошелёк, и думали, что покупают тот же шанс за меньшие деньги. Именно эти дешёвые сорта потом и подешевели сильнее всего, потому что у них не было никакой ценности, кроме спекулятивной. Ценные сорта после краха сохранили хотя бы часть стоимости как коллекционная редкость, а массовые луковицы вернулись к цене обычного садового товара.

Современный инвестор встречает ту же ловушку в виде дешёвых акций малоизвестных компаний и монет, стоящих доли копейки. Человеку кажется, что если бумага стоит мало, то ей есть куда расти, а потерять на ней много невозможно. На деле цена одной бумаги ничего не говорит о том, дорога она или дешева относительно своей стоимости. В разгар мании именно самые слабые активы, привлекающие новичков доступной ценой, растут быстрее всего и падают глубже всего. Если вы замечаете, что в рост пошли худшие представители модной отрасли, это верный признак того, что спектакль добрался до третьего акта.

Вернёмся к Вере и её пёстрым монстерам, потому что её история завершает круг. Вера могла бы избежать потерь, если бы задала себе простой вопрос: что произойдёт, когда предложение вырастет? Голландские садовники XVII века не могли быстро размножить пёстрые тюльпаны, а современные лаборатории могут клонировать растения тысячами. Значит, редкость, на которой держалась цена, была временной, и рано или поздно её должны были устранить. Любой актив, ценность которого держится на искусственной или временной редкости, уязвим именно в момент, когда эта редкость исчезает.

Тот же вопрос полезно задавать применительно к любому модному активу, будь то коллекционные игрушки, кроссовки, цифровые изображения или монеты новых проектов. Сколько таких вещей существует сейчас и сколько может появиться завтра? Может ли кто-то выпустить ещё миллион подобных? Если ответ «да», то сегодняшняя цена держится только на моде, и мода может смениться в любой момент. Голландские тюльпаны со временем стали массовым товаром и символом страны, но цены на них никогда больше не приближались к уровням 1637 года.

Сегодня Нидерланды выращивают миллиарды луковиц тюльпанов в год и продают их по всему миру, а голландские цветочные аукционы стали одной из самых отлаженных торговых систем на планете. Луковица, которая когда-то стоила как дом, теперь продаётся в любом садовом магазине по цене чашки кофе. Ирония истории в том, что цветоводство в итоге действительно стало прибыльной национальной отраслью, как и обещали оптимисты XVII века. Однако богатство пришло к тем, кто терпеливо выращивал и продавал цветы на протяжении столетий, а вовсе не к тем, кто покупал договоры в тавернах зимой 1637 года. Этот урок о разнице между верой в отрасль и ценой входа в неё мы ещё не раз встретим на страницах книги.

Тюльпаномания осталась в истории как первая хорошо задокументированная спекулятивная мания, но по своим масштабам она была скорее репетицией перед настоящими катастрофами. Она затронула узкий круг людей, не обрушила банки и не привела к экономическому кризису. Голландская экономика продолжала процветать, Ост-Индская компания приносила прибыль, а Амстердам ещё долго оставался финансовой столицей мира. Пузырь лопнул, но система устояла, потому что в нём почти не участвовали банки и государство. Через восемьдесят лет во Франции и Англии разыграются пьесы, в которых главные роли сыграют уже сами государства, и последствия окажутся куда тяжелее.

В следующей главе мы отправимся в Париж начала XVIII века, где шотландский игрок и экономист предложил французскому королевству смелое решение его долговых проблем. Он создал первый государственный банк Франции, наладил выпуск бумажных денег и основал компанию, обещавшую несметные богатства далёкой Луизианы. На короткое время его система сделала Францию богаче, чем когда-либо, а его самого превратила в одного из самых влиятельных людей Европы. Вы увидите, что бывает, когда пузырь раздувается не в тавернах, а в кабинетах власти, и когда печатный станок работает на поддержку курса акций. История Джона Ло покажет, насколько опаснее становится мания, если в ней участвует государство.

Глава 4. Бумажное золото: Джон Ло и Компания Миссисипи во Франции

Георгий, сорокачетырёхлетний руководитель отдела продаж из Нижнего Новгорода, всегда считал себя осторожным человеком и не доверял модным активам. Когда коллега предложил ему купить акции одной крупной компании, Георгий сначала отказался, но потом услышал довод, который показался ему решающим. Компания тесно связана с государством, её поддерживают на самом верху, и, как сказал коллега, «государство не даст ей упасть». Георгию показалось, что это делает вложение почти безрисковым, ведь за спиной компании стоит вся мощь страны с её бюджетом и печатным станком. Он не подозревал, что этот довод уже однажды привёл к одной из самых громких катастроф в истории Европы.

Мысль о том, что государственная поддержка превращает рискованное вложение в надёжное, кажется естественной. Государство может принимать законы, собирать налоги и выпускать деньги, и кажется, что с таким союзником никакая компания не может разориться. Однако история показывает, что тесная связь с властью иногда не страхует от пузыря, а делает его больше и опаснее. Когда государство само становится участником спекуляции, оно перестаёт быть арбитром и начинает защищать цену, которую нельзя защитить. В этой главе мы увидим, как именно это произошло во Франции в начале XVIII века, и почему последствия оказались куда тяжелее тюльпанного краха.

Представьте себе казино, в котором игроки покупают фишки за настоящие деньги и делают ставки. Пока казино честно меняет фишки обратно на деньги, система работает, и фишки ценятся наравне с монетами. Теперь вообразите, что казино начинает печатать фишки само, без всякого обеспечения, и раздавать их игрокам, чтобы те продолжали играть и поднимать ставки. Какое-то время всё выглядит прекрасно: игроков становится больше, ставки растут, все чувствуют себя богатыми. Однако стоит нескольким игрокам попытаться обменять фишки на деньги, как выясняется, что денег в кассе хватит лишь на малую часть фишек.

Эта аналогия поможет вам понять суть истории, которую мы сейчас расскажем. Её главный герой придумал систему, в которой государственный банк печатал бумажные деньги, а на эти деньги люди покупали акции государственной компании. Чем больше печатали денег, тем выше поднимались акции, а чем выше поднимались акции, тем больше денег требовалось для их покупки. На какое-то время система сделала Францию самой процветающей страной Европы. Когда же люди попытались обменять бумагу на золото, вся конструкция рассыпалась за несколько месяцев.

Начнём с того, в каком положении находилась Франция в 1715 году, когда умер король Людовик XIV. Его долгое правление ознаменовалось блеском Версаля и бесконечными войнами, которые опустошили казну. Государственный долг, по распространённым оценкам, достиг двух-трёх миллиардов ливров, и проценты по нему поглощали значительную часть всех налоговых поступлений. Королевство фактически было банкротом, хотя официально этого никто не признавал. Государственные долговые бумаги торговались на рынке со значительной скидкой к номиналу, потому что кредиторы сомневались, что когда-нибудь получат свои деньги.

Наследнику престола, будущему Людовику XV, было всего пять лет, и страной управлял регент, его дядя Филипп Орлеанский. Регент искал выход из финансового тупика и был готов выслушать любые идеи, даже самые смелые. Традиционные способы решения проблемы были известны: можно было повысить налоги, что вызвало бы недовольство, можно было отказаться платить по долгам, что подорвало бы доверие, можно было порчей монеты уменьшить реальный размер долга, что разгоняло бы цены. Все эти средства уже применялись при старом короле и привели к нынешнему положению. Франции требовалось что-то совсем новое, и это новое пришло в лице иностранца.

Джон Ло родился в 1671 году в Эдинбурге в семье богатого шотландского ювелира и банкира. В юности он прославился не финансовыми идеями, а азартными играми, светскими похождениями и умением считать вероятности за карточным столом. В 1694 году в Лондоне он убил на дуэли соперника, был приговорён к смертной казни, однако сумел бежать из тюрьмы и скрылся на континенте. Следующие два десятилетия он путешествовал по европейским столицам, зарабатывая на жизнь игрой и изучая устройство банков в Амстердаме, Генуе и Венеции. Современники отмечали, что он выигрывал не столько благодаря удаче, сколько благодаря точному расчёту.

Параллельно с игрой Ло разрабатывал собственную экономическую теорию, которая для своего времени была поистине революционной. В 1705 году он опубликовал трактат о деньгах и торговле, в котором доказывал, что богатство страны зависит не от количества золота и серебра в её казне, а от объёма торговли и производства. По его мнению, нехватка металлических денег сдерживала экономику, потому что людям просто не хватало средств для обмена. Если заменить металл бумажными деньгами, обеспеченными, например, землёй, торговля оживится, производство вырастет, и страна станет богаче. Ло предлагал свой план Шотландии, но там его отвергли, и он продолжил искать правителя, который решится на эксперимент.

Важно понимать, что многие идеи Ло были здравыми и намного опередили своё время. Сегодня все страны мира пользуются бумажными деньгами, не обеспеченными золотом, и центральные банки управляют их количеством, чтобы поддерживать экономику. Ло одним из первых понял, что деньги являются инструментом, а не богатством как таковым. Его трагедия, а вместе с ним и трагедия Франции, состояла не в ошибочности основной идеи, а в том, как её воплотили на практике. Он соединил разумную мысль с безудержным размахом и позволил денежной системе обслуживать интересы спекуляции.

Регент Филипп Орлеанский был знаком с Ло ещё до смерти Людовика XIV и симпатизировал его смелым идеям. В мае 1716 года Ло получил разрешение открыть в Париже частный банк, который назывался Всеобщим. Банк принимал вклады в монете и выдавал взамен банкноты, которые можно было в любой момент обменять обратно на золото или серебро. Важной особенностью этих банкнот было то, что они гарантировали выплату в монете определённого веса и содержания на момент выдачи. В стране, где король регулярно портил монету, такая гарантия была настоящей ценностью.

Первые годы работы Всеобщего банка оказались очень успешными. Банкноты Ло стали пользоваться доверием, их принимали в уплату налогов, а торговля оживилась, как он и предсказывал. Процентные ставки снизились, деловая активность выросла, и регент убедился, что шотландец знает своё дело. В конце 1718 года банк был преобразован в Королевский, то есть перешёл под контроль государства. С этого момента ограничения, которые сдерживали выпуск банкнот, постепенно начали исчезать, и это стало первым шагом к катастрофе.

Параллельно с банком Ло взялся за второй элемент своей системы, который должен был решить проблему государственного долга. В августе 1717 года он основал Компанию Запада, получившую монополию на торговлю с французской колонией Луизиана на двадцать пять лет. Луизиана тогда занимала огромную территорию в бассейне реки Миссисипи, от Мексиканского залива до Великих озёр. О ней почти ничего не было известно, кроме того, что она огромна, малонаселена и, по слухам, богата золотом, серебром и драгоценными камнями. Эти слухи активно поддерживали сам Ло и его сторонники.

Хитрость конструкции состояла в способе оплаты акций новой компании. Номинал одной акции составлял пятьсот ливров, но платить за неё можно было не монетой, а государственными долговыми бумагами по их номинальной стоимости. На рынке же эти долговые бумаги стоили гораздо дешевле номинала, потому что никто не верил в способность государства по ним расплатиться. Получалось, что держатель обесцененных долговых бумаг мог обменять их на акции компании по полной цене. Для кредиторов это была выгодная сделка, а для государства способ превратить свой долг в акции компании, проценты по которым платить было значительно легче.

Луизиана стала той мечтой, без которой не бывает настоящего пузыря. Ло и его компания распространяли гравюры, на которых индейцы радостно встречали французских колонистов, а горы ломились от драгоценных металлов. Рассказывали о слитках серебра, об алмазных россыпях, о плодородных землях, которые принесут богатство любому поселенцу. На деле Луизиана была краем болот, лихорадки и малочисленных поселений, где колонистам приходилось бороться за выживание. В 1718 году в устье Миссисипи был основан город, названный Новым Орлеаном в честь регента, но ещё долго он оставался скорее посёлком, чем городом.

Компании отчаянно не хватало поселенцев, которые согласились бы ехать в Луизиану добровольно. Тогда власти начали отправлять туда заключённых, бродяг и женщин из приютов, а в Париже на улицах устраивались облавы на людей, которых затем силой сажали на корабли. Многие из этих несчастных умирали в пути или вскоре после прибытия. Реальная колонизация шла медленно и приносила убытки, а не прибыли. Однако для цены акций всё это не имело значения, потому что люди покупали не реальную Луизиану, а мечту о ней.

Отголоски этих событий сохранились в литературе. В романе аббата Прево «Манон Леско», вышедшем в 1731 году, героиню вместе с другими несчастными женщинами отправляют в Луизиану, где её ждут лишения и гибель. Читатели того времени прекрасно понимали, о чём идёт речь, потому что принудительная отправка людей в колонию была у всех на памяти. Для покупателей акций Луизиана оставалась сказочной страной с золотыми горами, а для тех, кого туда везли в трюмах, она была местом ссылки. Разрыв между этими двумя образами одной и той же земли лучше любых цифр показывает, насколько далеко цена акций ушла от реальности.

В 1719 году Ло начал стремительно расширять свою империю, и в этом расширении проявился его азарт игрока. Компания Запада поглотила Ост-Индскую и Китайскую компании, а затем и другие торговые монополии, и стала называться Компанией Индий. Она получила право чеканки монеты, монополию на продажу табака и право собирать большую часть косвенных налогов королевства. Наконец, компания взяла на себя почти весь государственный долг Франции, предложив кредиторам обменять долговые бумаги на её акции. Фактически одна частная по форме, но государственная по сути компания стала владельцем всей торговли, всех налогов и всего долга страны.

Для финансирования этих операций компания выпускала всё новые и новые партии акций, и каждая следующая партия предлагалась по более высокой цене. Первые акции продавались по пятьсот ливров, следующие по пятьсот пятьдесят, затем по тысяче и, наконец, по пять тысяч ливров. Чтобы купить новые акции, нужно было владеть старыми, и это подстёгивало спрос на старые бумаги. Важной особенностью было и то, что оплачивать новые акции можно было в рассрочку, внося небольшую часть цены сразу, а остальное ежемесячными платежами. Это позволяло людям покупать акции на суммы, во много раз превышающие их реальные сбережения.

Летом и осенью 1719 года Париж охватило настоящее безумие. Цена акций Компании Индий поднялась от первоначальных пятисот ливров примерно до десяти тысяч ливров к концу года, то есть приблизительно в двадцать раз. Люди, купившие акции в начале года, стали богаче, чем могли мечтать. Именно в этот период во французском языке появилось слово «миллионер», которым называли тех, кто разбогател на акциях компании. В Париж съезжались желающие разбогатеть со всей Франции и из других стран Европы.

Центром спекуляции стала узкая улица Кенкампуа в Париже, где располагались конторы банкиров и маклеров. С утра до ночи там толпились тысячи людей, которые покупали и продавали акции прямо на мостовой. Цены на аренду помещений на этой улице взлетели до небес, а за право поставить стул или стол платили огромные деньги. Рассказывают, что горбун, живший на этой улице, сдавал свой горб как письменный стол для подписания сделок и неплохо на этом зарабатывал. Аристократы толкались рядом с лакеями, а лакеи, разбогатевшие на акциях, покупали кареты и нанимали собственных слуг.

Истории о внезапном обогащении передавались из уст в уста и становились всё более невероятными. Говорили о кучере, который заработал столько, что нанял двух кучеров для себя, один из которых должен был сидеть рядом с ним. Рассказывали о служанках, ставших хозяйками богатых домов, и о трактирщиках, превратившихся в землевладельцев. Многие из этих историй были преувеличены, однако сам факт их распространения прекрасно передаёт атмосферу эйфории. Каждая такая история приводила на улицу Кенкампуа новых покупателей, которые надеялись повторить успех.

В январе 1720 года Джон Ло достиг вершины власти: он принял католичество и был назначен генеральным контролёром финансов, то есть фактически стал министром финансов Франции. Теперь один человек одновременно руководил государственным банком, крупнейшей компанией страны и всеми государственными финансами. Ни в одной стране мира никогда не было подобной концентрации экономической власти в одних руках. Казалось, что система Ло работает без единого сбоя: государство избавилось от долгов, торговля процветала, а люди становились богаче. На самом же деле её фундамент уже давно начал трескаться.

Слабое место системы было связано с банкнотами, которые выпускал Королевский банк. Чтобы люди могли покупать всё новые и новые акции, им требовалось всё больше денег, и банк охотно их предоставлял, выдавая кредиты под залог тех же акций. Количество банкнот в обращении росло стремительно и намного опережало количество золота и серебра в хранилищах банка. По оценкам историков, к весне 1720 года объём бумажных денег во Франции увеличился в несколько раз по сравнению с началом 1719 года. Печатный станок работал на поддержание курса акций, а курс акций служил оправданием для нового выпуска денег.

Это была замкнутая петля, которую мы уже описывали в виде казино, печатающего собственные фишки. Банк печатает деньги и даёт их в кредит, люди покупают на них акции, акции дорожают, люди закладывают подорожавшие акции и получают новые кредиты, на которые снова покупают акции. Пока цикл раскручивается, все участники становятся богаче на бумаге. Однако реальное богатство страны при этом почти не растёт, потому что колонии по-прежнему убыточны, а торговля не может приносить прибыли, оправдывающие цену акций. Денег становится всё больше, а товаров примерно столько же, и неизбежным следствием становится рост цен.

Действительно, в 1719 и 1720 годах цены в Париже начали заметно расти, особенно на продовольствие и предметы роскоши. Это было первым сигналом того, что бумажные деньги теряют ценность. Люди, разбогатевшие на акциях, стремились превратить свои бумажные состояния во что-то осязаемое: в землю, дома, драгоценности, золотые монеты. Наиболее проницательные из них начали тихо продавать акции и переводить деньги за границу. Среди них был ирландский банкир Ришар Кантильон, который заработал огромное состояние на системе Ло и вовремя вышел из неё, а позже написал один из первых трактатов по экономической теории.

В начале 1720 года произошёл эпизод, который стал наглядным символом надвигающегося краха. Принц Конти, член королевской семьи, обиженный тем, что ему не выделили желаемого количества новых акций, явился в Королевский банк и потребовал обменять огромную сумму банкнот на золото. По рассказам современников, вывезенное им золото заняло несколько повозок. Регент заставил принца вернуть большую часть монет, однако новость о случившемся разнеслась по Парижу. Если член королевской семьи не доверяет бумажным деньгам, почему должны доверять простые люди?

Чтобы остановить бегство от бумажных денег, Ло начал принимать всё более жёсткие меры. В начале 1720 года было запрещено хранить у себя монету на сумму больше пятисот ливров, а за нарушение грозила конфискация. Полиция получила право обыскивать дома в поисках спрятанного золота, а доносчики получали часть найденного. Было запрещено покупать ювелирные изделия из драгоценных металлов сверх определённой стоимости. Ло пытался заставить людей пользоваться бумажными деньгами силой закона, но тем самым только подтвердил их худшие опасения.

В марте 1720 года Ло сделал шаг, который окончательно соединил судьбу денег и акций. Банк и компания были объединены, и было объявлено, что банк будет покупать и продавать акции по фиксированной цене в девять тысяч ливров. Это означало, что любой владелец акции мог в любой момент обменять её на девять тысяч ливров банкнотами. На первый взгляд, это защищало владельцев акций от падения цены. На деле это означало, что банк обязался печатать столько денег, сколько потребуется для выкупа всех акций, которые захотят продать.

Последствия этого решения были предсказуемы. Владельцы акций, которые сомневались в будущем компании, начали массово обменивать их на банкноты по гарантированной цене. Банк печатал всё новые деньги, количество банкнот в обращении продолжало стремительно расти, а их ценность падала. Фактически Ло перенёс давление с рынка акций на рынок денег, и вместо обвала акций Франция получила обесценение бумажных денег. Это классический пример того, как попытка государства удержать цену актива на завышенном уровне приводит к тому, что проблема перемещается в другое место и становится ещё опаснее.

Двадцать первого мая 1720 года Ло решился на радикальную меру и издал указ, по которому цена акций и стоимость банкнот должны были постепенно снижаться, и к концу года уменьшиться примерно вдвое. Это было честным признанием того, что бумажных денег выпущено слишком много, однако реакция общества оказалась катастрофической. Люди, которые ещё верили в систему, вдруг узнали, что государство само официально уменьшает стоимость их сбережений. Через неделю указ был отменён под давлением возмущения, но было уже поздно. Доверие к бумажным деньгам и акциям было разрушено окончательно.

Летом 1720 года у дверей Королевского банка выстраивались огромные толпы людей, желавших обменять банкноты на монеты. Банк ограничивал суммы обмена, открывался на несколько часов и снова закрывался. В июле в давке у банка погибли люди, и разъярённая толпа принесла их тела к дворцу регента. Ло стал самым ненавидимым человеком во Франции, его карету забрасывали камнями, а сам он вынужден был скрываться. Цена акций компании продолжала падать, несмотря на все попытки её поддержать.

Осенью 1720 года стало ясно, что система полностью рухнула. Банкноты Королевского банка были изъяты из обращения, а акции компании стоили лишь малую долю от своей пиковой цены. В декабре 1720 года Джон Ло тайно покинул Францию, увозя с собой лишь небольшую часть своего состояния, и через Брюссель перебрался в Венецию. Остаток жизни он провёл в скромных условиях, вновь зарабатывая игрой. Он умер в Венеции в 1729 году, так и не вернув себе ни богатства, ни влияния.

Последствия краха системы Ло для Франции оказались долгими и болезненными. Многие люди, вложившие в акции все сбережения, разорились, а те, кто держал банкноты, потеряли значительную часть их стоимости. Государственный долг, который Ло пытался ликвидировать, никуда не исчез и был в основном восстановлен после краха в новой форме. Колония Луизиана продолжала существовать, но так и не стала источником несметных богатств, о которых мечтали покупатели акций. Единственным реальным результатом системы стало то, что часть долгов государства была уменьшена за счёт кредиторов, обменявших бумаги на ничего не стоящие акции.

Однако главным последствием системы Ло стало глубокое и долгое недоверие французов к банкам и бумажным деньгам. Само слово «банк» на десятилетия приобрело во Франции дурную репутацию, и центральный банк страны, Банк Франции, появился только в 1800 году, почти через восемьдесят лет после краха. Французская финансовая система развивалась медленнее английской и голландской, и некоторые историки считают, что это отставание сыграло свою роль в финансовых проблемах монархии, которые в итоге привели к революции 1789 года. Когда революционное правительство позже начало печатать собственные бумажные деньги, эта попытка тоже закончилась их стремительным обесценением. Память о системе Ло, казалось, предупреждала об опасности, но не смогла её предотвратить.

Давайте теперь вернёмся к Георгию и посмотрим, какие уроки он мог бы извлечь из этой истории. Первый урок касается иллюзии государственной поддержки. Покупатели акций Компании Индий верили, что за ними стоит вся мощь французской монархии, и они были правы. Однако эта мощь не защитила их от потерь, потому что государство само оказалось заинтересовано в высоких ценах и потеряло способность трезво оценивать ситуацию. Когда государство одновременно является регулятором, банкиром и главным участником спекуляции, некому остановить спектакль до того, как он дойдёт до трагического финала.

Второй урок связан с попытками удержать цену любой ценой. Когда Ло зафиксировал цену акций на уровне девяти тысяч ливров, многие владельцы восприняли это как гарантию. На деле любая гарантия цены на уровне, который не поддерживается реальной стоимостью актива, держится только до тех пор, пока у гаранта хватает ресурсов. Государство может печатать деньги бесконечно, но не может заставить людей верить в их ценность. Если вы слышите, что цена актива «гарантирована» или «защищена», всегда спрашивайте, какой ценой и за чей счёт обеспечивается эта защита.

Третий урок касается связи между количеством денег и ценами активов. Система Ло показала, что когда денег в экономике становится слишком много, они неизбежно устремляются в активы и раздувают их цены. Сначала растут цены на акции, недвижимость и предметы роскоши, а затем инфляция добирается и до обычных товаров. Эта связь между щедростью денежных властей и пузырями является одной из главных тем современной экономики, и мы подробно поговорим о ней в восемнадцатой главе. Пока же запомните простое правило: когда деньги дешевеют, всё, что можно на них купить, начинает дорожать, но этот рост часто оказывается иллюзией.

Четвёртый урок касается того, что можно назвать запретом на выход. Когда Ло начал запрещать хранение золота и обыскивать дома, он фактически пытался запереть людей внутри своей системы. Любые ограничения на вывод средств, конвертацию или продажу актива должны настораживать инвестора. Если вам говорят, что вы не можете забрать свои деньги, потому что это повредит системе, значит, система уже находится в опасности. Здоровый рынок не нуждается в заборах, которые удерживают участников внутри.

Пятый урок можно извлечь из поведения Ришара Кантильона и других проницательных инвесторов, которые вовремя покинули систему. Они не пытались угадать точный момент краха, они просто видели, что реальность не соответствует ценам, и последовательно переводили бумажное богатство в реальные активы. Многие из них продали слишком рано и упустили часть роста, однако сохранили состояния, когда другие потеряли всё. Кантильон позже стал одним из основоположников экономической науки, а его наблюдения о том, как новые деньги распространяются по экономике, до сих пор цитируют экономисты. Его опыт показывает, что продавать слишком рано гораздо безопаснее, чем продавать слишком поздно.

Ошибкой многих участников системы Ло было также то, что они путали бумажное богатство с реальным. Человек, владевший акциями стоимостью в миллион ливров, чувствовал себя миллионером, хотя продать все свои акции по такой цене он не мог, потому что на рынке не хватило бы покупателей. Бумажная стоимость портфеля — это цена, по которой можно продать небольшое количество бумаг, а не все сразу. Когда все одновременно захотели превратить бумажное богатство в реальное, оказалось, что настоящего богатства в системе гораздо меньше, чем казалось. Этот урок актуален и сегодня, особенно для владельцев неликвидных активов, чья рыночная цена определяется редкими сделками.

Нельзя не отметить и ещё одну ошибку, связанную с покупкой в рассрочку. Компания Индий позволяла покупать новые акции, внося лишь небольшую часть цены, а остальное выплачивать ежемесячно. Это делало покупку доступной, но создавало для покупателя обязательство платить в будущем, независимо от того, что произойдёт с ценой. Когда цены начали падать, многие покупатели оказались должны компании суммы, превышающие текущую стоимость их акций.

Посчитаем на условном примере, как работала эта ловушка для покупателя. Допустим, парижский торговец купил одну акцию нового выпуска по пять тысяч ливров и внёс сразу десятую часть, то есть пятьсот ливров, обязавшись выплатить остальные четыре с половиной тысячи частями. Когда цена акции поднялась до десяти тысяч, его бумажная прибыль составила пять тысяч ливров на пятьсот вложенных, то есть десятикратный рост собственных денег. Однако когда цена упала до двух тысяч, он по-прежнему был должен четыре с половиной тысячи за бумагу, которая стоила меньше половины этого долга. Вместе с уже внесёнными пятьюстами ливрами его потеря составила три тысячи ливров, что в шесть раз больше суммы, с которой он начинал.

Механизм рассрочки и последующих доплат мы ещё увидим в истории британских железных дорог, где он сыграет ещё более разрушительную роль. Сегодня похожая ловушка встречается у тех, кто покупает активы в кредит, особенно с маленьким первоначальным взносом. Пока цена растёт, такая покупка выглядит гениальной, потому что прибыль начисляется на всю стоимость актива, а вложены лишь крохи собственных денег. Стоит цене пойти вниз, и долг остаётся прежним, тогда как стоимость залога тает на глазах. Покупатель акций Компании Индий в 1720 году и покупатель квартиры с минимальным взносом на вершине рынка оказываются в одинаковом положении, хотя их разделяют три столетия.

Интересно, что потомки оценили Джона Ло гораздо мягче, чем его современники. Австрийский экономист Йозеф Шумпетер в своей истории экономической мысли ставил его в первый ряд денежных теоретиков всех времён. Многие идеи Ло о том, что количество денег влияет на деловую активность и что кредит может оживить экономику, стали общепринятыми спустя двести лет. Современные центральные банки делают то, о чём мечтал шотландец: управляют количеством денег, не привязанных к золоту, и стараются поддерживать экономику в трудные времена. Разница состоит в том, что у них есть ограничения, независимость от правительства и опыт, оплаченный многими кризисами, включая и тот, который устроил сам Ло.

Эта двойственность делает историю Ло особенно поучительной для инвестора. Блестящая идея и опытный, уверенный в себе автор не гарантируют, что вложение в её воплощение будет удачным. Сегодня вы нередко встретите проекты, за которыми стоят талантливые люди с убедительными теориями о том, как изменить мир. Некоторые из этих теорий окажутся верными, однако цена, которую вы заплатите за участие, может оказаться такой, что даже успех проекта не принесёт вам прибыли. Отделять качество идеи от разумности цены входа — навык, который защитил бы многих покупателей на улице Кенкампуа.

Почему же история Джона Ло так важна для понимания финансовых пузырей? Она впервые в истории показала, что пузырь может быть не частной манией узкого круга людей, а частью государственной политики. Она продемонстрировала связь между печатанием денег и ростом цен на активы, которая станет одной из центральных тем экономики следующих трёх столетий. Она показала, что попытки удержать цену актива административными мерами лишь откладывают и усиливают крах. Наконец, она доказала, что даже гениальные идеи могут привести к катастрофе, если их воплощают без меры и без ограничений.

Удивительно, но в те же самые месяцы, когда во Франции бушевала система Ло, по другую сторону Ла-Манша разворачивалась очень похожая история. Английское правительство тоже искало способ избавиться от огромного долга, оставшегося после войн, и тоже обратилось к торговой компании, обещавшей несметные богатства далёких земель. Англичане внимательно следили за тем, что происходит в Париже, и многие из них опасались, что французы, разбогатев на акциях, обгонят Англию в экономическом соперничестве. Это соперничество подстегнуло английскую манию, которая достигла пика летом 1720 года, почти одновременно с началом краха во Франции. В следующей главе мы перенесёмся в Лондон и расскажем историю Компании Южных морей, в которой подкуп министров соединился с торговлей, которой почти не было.

Глава 5. Торговля, которой не было: афера Компании Южных морей

Тимур, тридцатиоднолетний менеджер строительной фирмы из Уфы, однажды прочитал в инвестиционном обзоре восторженный рассказ о компании, которая получила эксклюзивное право на разработку огромного месторождения где-то за полярным кругом. В презентации были красивые карты, цифры запасов с девятью нулями и обещание, что через несколько лет компания станет крупнейшей в отрасли. Акции компании за полгода выросли в четыре раза, и Тимур купил их на все свободные деньги. Только через год, когда акции упали втрое, он догадался посмотреть, сколько компания на самом деле добыла за всё время своего существования, и обнаружил, что почти ничего. Права на месторождение у компании действительно были, но не было ни дорог, ни оборудования, ни денег, чтобы когда-нибудь начать добычу.

Представьте себе ресторан в центре города с роскошной вывеской, дорогим интерьером и меню, в котором перечислены изысканные блюда со всего света. Вы садитесь за столик, делаете заказ, но через час выясняется, что у ресторана нет кухни и поваров, а меню существует лишь на бумаге. Владелец ресторана тем временем продаёт доли в своём заведении всем желающим, рассказывая, какие очереди будут стоять у дверей, когда кухня наконец заработает. Доли растут в цене, потому что каждый новый покупатель верит рассказам о будущих очередях. Пока никто не попросил показать кухню, бизнес процветает.

Именно таким рестораном без кухни была Компания Южных морей, история которой разыгралась в Лондоне в 1720 году. У неё было громкое название, королевская привилегия, право торговать с богатейшими землями мира и поддержка самых влиятельных людей королевства. У неё не было только одного: реальной торговли, которая могла бы приносить прибыль, хотя бы отдалённо оправдывающую цену её акций. Эта история показывает, как пузырь может раздуться вокруг почти пустого места, если он связан с интересами государства и подкреплён подкупом тех, кто должен был за ним следить. Она также подарила миру само слово «пузырь» в финансовом смысле.

Чтобы понять эту историю, представьте себе, в каком положении оказалась Англия в начале XVIII века. Страна только что вышла из войны за испанское наследство, которая длилась с 1701 по 1714 год и стоила огромных денег. Государственный долг вырос до размеров, невиданных в английской истории, и к 1719 году составлял около пятидесяти миллионов фунтов. Значительная часть этого долга существовала в форме пожизненных и долгосрочных рент, которые государство не могло досрочно погасить и по которым приходилось платить высокие проценты. Правительство искало способ снизить бремя долга, не прибегая к отказу от обязательств и не поднимая налогов до невыносимого уровня.

В отличие от Франции, Англия к тому времени уже имела развитую финансовую систему. Банк Англии, основанный в 1694 году, кредитовал правительство и пользовался доверием купцов. В Лондоне действовал оживлённый рынок ценных бумаг, где торговали акциями крупных компаний и государственными обязательствами. Маклеры собирались в кофейнях на узкой улице Иксчейндж-Элли, и именно там формировались цены. Англичане гордились своей финансовой системой и считали её более надёжной, чем французская, где король мог в любой момент изменить правила игры.

Компания Южных морей была основана в 1711 году по инициативе Роберта Харли, который тогда руководил правительством. Её создание было, прежде всего, финансовой операцией: держатели около девяти-десяти миллионов фунтов государственного долга обменяли свои обязательства на акции новой компании. Государство обязалось выплачивать компании проценты по этому долгу, а компания распределяла их между акционерами в виде дивидендов. В обмен на это компания получила монополию на торговлю с испанскими колониями в Южной и Центральной Америке. Отсюда и её название, потому что «Южными морями» тогда называли воды вокруг южноамериканского континента.

На бумаге монополия выглядела невероятно привлекательной. Испанская Америка была источником серебра, золота и других богатств, которые веками питали испанскую корону. Англичане представляли себе, как их корабли будут везти туда шерстяные ткани и другие товары, а обратно возвращаться с трюмами, полными серебра. Проблема состояла лишь в том, что Испания, с которой Англия только что воевала, вовсе не собиралась открывать свои колонии для английских купцов. Монополия на торговлю, которой контролировал противник, стоила примерно столько же, сколько право ловить рыбу в чужом пруду.

После окончания войны Утрехтский мир 1713 года дал Англии лишь крохи того, о чём мечтали акционеры. Компания получила право поставлять в испанские колонии африканских рабов, и этот бесчеловечный промысел стал её главным реальным занятием. Кроме того, ей разрешили отправлять в Америку один торговый корабль в год с ограниченным грузом товаров. Один корабль в год для торговли с целым континентом был насмешкой над ожиданиями акционеров. К тому же в 1718 году между Англией и Испанией снова вспыхнула война, и даже эта скромная торговля прервалась.

Реальная коммерческая деятельность компании была настолько незначительной, что её доходы почти целиком состояли из процентов, которые платило государство. Фактически Компания Южных морей была не торговой фирмой, а посредником между государством и его кредиторами, который обслуживал долг. Её акционеры получали стабильные дивиденды, которые были гарантированы правительством, а торговля была лишь красивой вывеской. Если вернуться к нашей аналогии, у ресторана было стабильное государственное финансирование, но не было ни кухни, ни клиентов. Это не мешало руководителям компании рассказывать о будущих богатствах Южных морей.

В 1719 году директора компании наблюдали, как во Франции Джон Ло проворачивает свою грандиозную операцию с государственным долгом. Успех системы Ло вызвал в Лондоне одновременно восхищение и тревогу. Англичане опасались, что Франция, избавившись от долгов, обгонит их в экономическом соперничестве. Руководитель компании Джон Блант, энергичный и амбициозный делец, предложил правительству план, который во многом повторял французскую схему. Компания Южных морей должна была взять на себя почти весь оставшийся государственный долг Англии.

План был представлен в начале 1720 года и вызвал острое соперничество с Банком Англии, который тоже хотел получить этот выгодный контракт. Обе организации наперебой повышали свои предложения, обещая правительству всё большие выплаты за право провести операцию. В итоге Компания Южных морей победила, пообещав заплатить государству более семи миллионов фунтов за привилегию конвертировать долг. Это была огромная сумма, и сама её величина должна была насторожить внимательного наблюдателя. Откуда компания, не имеющая реальной торговли, собиралась взять такие деньги?

Ответ на этот вопрос лежал в механизме конверсии, и понять его чрезвычайно важно. Держатели государственного долга должны были добровольно обменять свои ренты на акции компании. Причём обмен происходил не по номинальной стоимости акций, а по их рыночной цене. Если акция с номиналом сто фунтов стоила на рынке двести фунтов, то держатель ренты на тысячу фунтов получал пять акций. Если же рыночная цена поднималась до пятисот фунтов, тот же держатель получал только две акции.

Вот где скрывалась ловушка, которая превратила компанию в машину по раздуванию собственного курса. Компания получала право выпустить акции на номинальную сумму, равную конвертированному долгу. Если для обмена требовалось меньше акций благодаря высокой рыночной цене, то оставшиеся акции компания могла продать на рынке и оставить выручку себе. Чем выше поднимался курс, тем больше лишних акций оставалось у компании и тем больше денег она могла заработать. У директоров компании появился прямой и огромный стимул любыми способами поднимать цену акций.

Посчитаем на условном примере, насколько выгодной была эта схема. Допустим, компании нужно конвертировать долг на один миллион фунтов, и она получает право выпустить акции на номинал в один миллион, то есть десять тысяч акций по сто фунтов. Если рыночная цена акции составляет сто фунтов, то для обмена потребуются все десять тысяч, и у компании ничего не останется. Если цена поднимется до четырёхсот фунтов, держателям долга достаточно отдать две тысячи пятьсот акций, а семь с половиной тысяч останутся у компании. Продав их по четыреста фунтов, компания получит три миллиона фунтов чистой выручки, не создав при этом ни одного нового товара и не отправив ни одного корабля.

Чтобы провести план через парламент, директора компании прибегли к самому прямому средству: подкупу. Влиятельным министрам, членам парламента и придворным раздавали так называемые фиктивные акции. Получатель не платил за них ни пенни, а просто записывался владельцем определённого количества акций по текущей цене. Если цена росла, он мог в любой момент «продать» эти акции обратно компании и получить разницу наличными. Фактически это был опцион, подаренный бесплатно, который превращал каждого получателя в заинтересованное лицо, желающее роста курса.

Среди получателей таких подарков были канцлер казначейства Джон Эйслаби, отвечавший за государственные финансы, и другие высокопоставленные члены правительства. Подарки получили и фаворитки короля Георга I, и его приближённые. Таким образом, люди, которые должны были защищать интересы государства и граждан, оказались лично заинтересованы в том, чтобы курс акций компании поднимался как можно выше. Регулятор и спекулянт слились в одном лице, как и во Франции, только здесь это произошло не через государственную собственность, а через взятки. Закон о конверсии был принят парламентом в апреле 1720 года, и после этого цена акций начала стремительно расти.

Компания не ограничилась конверсией долга и параллельно начала продавать новые акции за наличные деньги. Всего в 1720 году было проведено четыре такие денежные подписки. Первая в апреле предлагала акции по триста фунтов, вторая в конце того же месяца по четыреста, третья в июне по тысяче фунтов, и четвёртая в августе тоже по тысяче. Каждая подписка была рассчитана на то, чтобы привлечь новых покупателей и одновременно поддержать ажиотаж вокруг акций. Новые акции раскупались мгновенно, и на подписку выстраивались очереди из людей всех сословий.

Ключевой особенностью подписок была оплата в рассрочку, механизм которой мы уже разбирали в предыдущей главе. Покупатель вносил лишь небольшую часть цены, а остальное должен был выплачивать в течение нескольких лет. Кроме того, компания сама выдавала кредиты под залог своих же акций, причём на очень щедрых условиях. Человек мог купить акции по подписке, заложить их в компании, получить кредит и на эти деньги купить ещё акций. Компания фактически финансировала спрос на собственные бумаги, и этот круговорот денег поднимал курс всё выше.

Результат не заставил себя ждать. В начале 1720 года акции компании стоили около ста тридцати фунтов, в марте превысили триста, в мае поднялись выше пятисот, а в конце июня достигли пика около тысячи пятидесяти фунтов. За полгода цена выросла примерно в восемь раз, хотя реальная торговля компании за это время не выросла ни на один корабль. Весь Лондон был охвачен лихорадкой, и улица Иксчейндж-Элли превратилась в такое же место безумия, как парижская улица Кенкампуа. Здесь толкались лорды и лавочники, священники и солдаты, дамы высшего света и служанки.

Были ли в Лондоне люди, которые сохраняли трезвый взгляд на происходящее? Такие люди нашлись, и самым известным из них был член парламента Арчибальд Хатчесон, который ещё весной 1720 года опубликовал серию расчётов. Он показал, что даже при самых оптимистичных предположениях о прибылях компании справедливая цена её акций не может намного превышать полторы-две сотни фунтов. Его расчёты были точными и убедительными, но их никто не хотел слышать. Голос скептика тонул в шуме толпы, которая видела только растущие котировки и истории соседей, разбогатевших за неделю.

Успех Компании Южных морей породил волну подражателей, которая стала одной из самых ярких страниц всей этой истории. Весной и летом 1720 года в Лондоне появились сотни новых проектов, предлагавших публике свои акции. Многие из них не имели королевской привилегии, которая по закону была необходима для создания акционерной компании, и действовали полулегально. Их называли «пузырями», и именно отсюда это слово пришло в финансовый язык. Мыльный пузырь, переливающийся красками и пустой внутри, оказался идеальным образом для компаний, у которых не было ничего, кроме красивого описания.

Некоторые из этих проектов были вполне разумными, например, страхование кораблей или строительство мостов. Однако многие поражали своей нелепостью и наглостью. Предлагалось финансировать колесо для вечного движения, торговлю человеческими волосами, осушение болот в Ирландии и ввоз ослов из Испании. По преданию, один делец открыл подписку на «предприятие, суть которого никому не будет раскрыта», собрал за утро крупную сумму и в тот же день исчез. Историки сомневаются в правдивости этой истории, однако сам факт, что в неё охотно верили, хорошо передаёт атмосферу того лета.

Расцвет компаний-пузырей неожиданно стал угрозой для самой Компании Южных морей. Деньги публики не бесконечны, и каждый фунт, вложенный в проект вечного двигателя, не доставался акциям компании. Директора поняли, что конкуренты отвлекают покупателей, и решили использовать своё влияние в парламенте, чтобы от них избавиться. В июне 1720 года парламент принял закон, который запрещал создавать акционерные компании без королевской привилегии. Этот закон вошёл в историю под названием «Закон о пузырях».

Закон о пузырях часто представляют как попытку правительства обуздать спекуляцию, однако его настоящая цель была иной. Он был принят по инициативе самой Компании Южных морей, чтобы устранить конкурентов за деньги инвесторов. В августе 1720 года компания добилась возбуждения судебных преследований против нескольких компаний, действовавших без надлежащих привилегий. Это был классический пример того, как крупный игрок использует регулирование для защиты своего положения. Ирония состояла в том, что удар по конкурентам рикошетом ударил по самой компании.

Когда акции преследуемых компаний начали обваливаться, их владельцы оказались в трудном положении. Многие из них покупали эти акции в кредит и теперь должны были срочно найти деньги для расчётов. Единственным способом достать деньги была продажа других активов, а самым ликвидным активом в Лондоне были акции Компании Южных морей. Волна продаж перекинулась с мелких «пузырей» на главный пузырь, и цена акций компании, которая и так уже топталась на месте после июньского пика, начала падать. Механизм заражения, когда проблемы на одном рынке вызывают продажи на другом, сработал здесь одним из первых в истории.

Падение, начавшееся в конце лета, быстро превратилось в обвал. В начале августа акции ещё стоили около девятисот фунтов, к началу сентября упали ниже семисот, а к концу сентября обрушились примерно до ста девяноста фунтов. За несколько недель цена потеряла более восьмидесяти процентов от пика. Покупатели последних подписок по тысяче фунтов оказались должны компании огромные суммы за акции, которые теперь стоили в пять раз меньше. Те, кто брал кредиты под залог акций, обнаружили, что их залог обесценился, а долги остались.

Посчитаем, в каком положении оказался покупатель третьей подписки, который в июне заплатил за акцию тысячу фунтов в рассрочку. Допустим, он внёс сразу десятую часть, то есть сто фунтов, и обязался выплатить оставшиеся девятьсот частями в течение нескольких лет. К концу сентября его акция стоила около ста девяноста фунтов, а долг перед компанией по-прежнему составлял девятьсот. Если сложить внесённые сто фунтов и оставшийся долг и вычесть текущую стоимость акции, его потеря составит восемьсот десять фунтов. Это более чем в восемь раз превышает сумму, которую он реально вынул из кармана в июне, и для многих покупателей такая разница означала долговую тюрьму.

Крах акций потянул за собой банки и банкиров. В конце сентября 1720 года обанкротился банк, который был тесно связан с компанией и вёл её финансовые операции. Вслед за ним разорились несколько лондонских ювелиров-банкиров, которые в то время выполняли функции частных банков и держали вклады граждан. Возникла угроза паники в банковской системе, и даже Банк Англии на какое-то время оказался под давлением. Пузырь, раздувшийся вокруг одной компании, грозил обрушить всю финансовую систему страны.

Среди пострадавших оказались люди, чьи имена известны нам до сих пор. Самым знаменитым из них был великий физик Исаак Ньютон, который в то время занимал должность управляющего Монетным двором. Весной 1720 года он продал свои акции компании с солидной прибылью, однако затем, наблюдая за тем, как курс продолжает расти, не выдержал и снова купил акции, уже по гораздо более высокой цене. По распространённым оценкам, в итоге он потерял около двадцати тысяч фунтов, что было огромным состоянием. Ньютону приписывают слова о том, что он может рассчитать движение небесных тел, но не безумие людей, хотя достоверных доказательств, что он действительно это говорил, нет.

История Ньютона особенно поучительна, потому что она разрушает представление о том, что пузыри губят только глупых и необразованных людей. Ньютон был, вероятно, самым выдающимся умом своего времени и прекрасно разбирался в математике и финансах. Он даже правильно оценил ситуацию весной, когда продал акции с прибылью. Его погубила не глупость, а неспособность выдержать зрелище чужого обогащения после того, как он сам вышел из игры. Мысль о том, что другие продолжают зарабатывать, а он остался в стороне, оказалась сильнее его разума.

Пострадали и многие литераторы того времени. Поэт Джон Гей получил в подарок акции компании и, по рассказам, отказался продать их на пике, несмотря на советы друзей, а затем потерял почти всё. Джонатан Свифт, автор «Путешествий Гулливера», написал язвительное стихотворение о пузыре, сравнивая участников с безумцами, бросающимися в бездонное море. Художник Уильям Хогарт создал гравюру, на которой изобразил толпу, катающуюся на карусели вокруг столба с надписью о Компании Южных морей, пока честность и добродетель подвергаются наказанию. Эти произведения сохранили для потомков дух той эпохи лучше, чем сухие цифры.

Однако были и те, кто вышел из истории победителем, и их пример заслуживает не меньшего внимания. Книготорговец и финансист Томас Гай владел значительным пакетом акций компании и начал продавать их ещё весной 1720 года, задолго до пика. Он продавал постепенно, по мере роста цены, и в результате заработал огромное состояние. Часть этих денег он завещал на основание больницы в Лондоне, которая носит его имя и работает до сих пор. Гай не угадал вершину, он продал гораздо раньше, но именно поэтому его прибыль оказалась реальной, а не бумажной.

Когда масштабы катастрофы стали очевидны, в Англии разразился общественный скандал невиданной силы. Разорившиеся вкладчики требовали наказать виновных, а в парламенте раздавались призывы зашить директоров компании в мешки со змеями и бросить в Темзу. В начале 1721 года парламент создал специальный секретный комитет для расследования деятельности компании. Комитет выяснил, что многие высокопоставленные лица получали фиктивные акции и наживались на махинациях. Главный кассир компании Роберт Найт бежал на континент, прихватив с собой так называемую «Зелёную книгу», в которой были записаны все взятки.

Наказание виновных было суровым по меркам того времени. Канцлер казначейства Джон Эйслаби был исключён из парламента и заключён в Тауэр. Других министров также обвинили в коррупции, и некоторые из них умерли в разгар расследования. Имущество директоров компании было конфисковано, и вырученные средства, около двух миллионов фунтов, направили на частичную компенсацию потерь вкладчиков. Компания Южных морей не была ликвидирована и продолжала существовать ещё более века, однако уже как учреждение по обслуживанию государственного долга, а не как торговая фирма.

Главную роль в урегулировании последствий краха сыграл Роберт Уолпол, который в апреле 1721 года возглавил правительство. Уолпол сам владел акциями компании, но, по счастливому для него стечению обстоятельств, был в стороне от самых тёмных сделок. Он разработал план реструктуризации, по которому часть акций компании перешла к Банку Англии и Ост-Индской компании, а условия для пострадавших вкладчиков были смягчены. Его противники прозвали его «главной ширмой», намекая на то, что он прикрывал высокопоставленных виновников от наказания. Тем не менее именно Уолполу удалось спасти английскую финансовую систему от полного краха.

Лихорадка 1720 года не ограничилась Парижем и Лондоном. Деньги, которые утекали из рушащейся системы Ло, частично перетекали в английские акции, а летом мания перекинулась и в Нидерланды. В голландских городах за несколько месяцев было объявлено о создании десятков новых компаний, обещавших торговлю, страхование и строительство каналов, и их акции на короткое время взлетели в цене. Осенью большинство этих проектов лопнули так же быстро, как появились. Голландцы, помнившие тюльпанную историю, выпустили потом объёмный сборник гравюр и сатирических текстов под названием «Великое зерцало глупости», высмеивавший спекулянтов всех трёх стран.

Этот эпизод показывает, что пузыри уже в начале XVIII века умели пересекать границы. Капитал перемещался между финансовыми центрами в поисках самой быстрой прибыли, и мания в одной стране подпитывала манию в другой. Когда во Франции начался крах, часть денег искала спасения в Лондоне и поддерживала английский рост ещё несколько месяцев. Когда же лопнул английский пузырь, волна продаж прокатилась по всем трём рынкам почти одновременно. Мир финансов оказался связанным задолго до появления телеграфа и интернета, и эта связанность стала ещё одним ускорителем как подъёмов, так и падений.

Важно отметить, что, в отличие от Франции, Англия пережила свой пузырь без долговременных последствий для финансовой системы. Банк Англии устоял, государственный долг продолжал обслуживаться, а лондонский рынок ценных бумаг продолжал работать. Через несколько десятилетий Англия стала финансовой столицей мира, обогнав и Амстердам, и Париж. Объяснение этому историки видят в том, что английская система была более гибкой и институционально прочной. Пузырь ударил по конкретным людям, но не разрушил доверие к самим институтам.

Закон о пузырях, принятый в разгар мании, просуществовал больше века и был отменён только в 1825 году. Всё это время он затруднял создание акционерных компаний в Англии, требуя для каждой из них специального разрешения. Некоторые историки считают, что этот закон замедлил развитие английской экономики, другие полагают, что он уберёг страну от новых спекулятивных волн. Как бы то ни было, его история прекрасно иллюстрирует закономерность, о которой мы говорили во второй главе: законы, принятые во время или после пузыря, надолго определяют развитие рынка. Иногда их последствия оказываются совсем не теми, на которые рассчитывали авторы.

Артём из первой главы, прочитав историю Ньютона, наверняка узнал бы в ней себя. Весной 2021 года он тоже продал часть своих монет с хорошей прибылью, а через месяц, глядя на продолжающийся рост, выкупил их обратно дороже и добавил сверху всё, что у него оставалось. Тогда ему казалось, что он просто исправляет ошибку преждевременной продажи. На деле он повторил ход великого физика почти буквально, и с тем же результатом. Утешением ему может служить лишь то, что в этой ловушке оказывались люди куда более выдающиеся, чем любой из нас.

Давайте теперь вернёмся к Тимуру и его компании с правами на полярное месторождение. Его ошибка была точной копией ошибки лондонских покупателей акций Компании Южных морей. Он купил права на будущую деятельность, не проверив, есть ли у компании реальная возможность её вести. Права на месторождение без дорог и оборудования так же бесполезны, как монополия на торговлю с колониями противника. Красивое описание возможностей подменило в его сознании оценку реальной деятельности.

Первый практический урок этой главы сводится к простому вопросу, который стоит задавать перед каждой покупкой. Чем компания реально зарабатывает сегодня, а не будет зарабатывать когда-нибудь? Компания Южных морей жила почти исключительно на государственные проценты, и её торговля была ничтожной. Если вы обнаружите, что доходы компании, в которую собираетесь вложиться, не имеют ничего общего с той историей, которой она привлекает инвесторов, это серьёзный повод насторожиться. Правило «покажи мне кухню» защитит вас от большинства ресторанов без поваров.

Второй урок связан с конфликтом интересов между руководством компании и её акционерами. Директора Компании Южных морей зарабатывали на росте курса больше, чем на реальной торговле, поэтому они делали всё, чтобы курс рос. Когда вы видите, что менеджмент компании больше занят продвижением акций, чем развитием бизнеса, это тревожный сигнал. Частые заявления о грандиозных планах, многочисленные выпуски новых акций и щедрые раздачи акций влиятельным людям должны заставить вас задуматься. Хорошая компания зарабатывает на своём деле, а не на продаже собственных бумаг.

Третий урок касается роли подкупленных или заинтересованных авторитетов. Министры, получившие фиктивные акции, публично поддерживали компанию и придавали ей вид государственного проекта. Сегодня аналогом таких министров нередко становятся известные люди, которые рекламируют активы, не раскрывая своей заинтересованности. Когда знаменитость или эксперт с энтузиазмом рекомендует вам что-то купить, полезно спросить, не получил ли он сам этот актив бесплатно или со скидкой. Его энтузиазм может быть искренним, но его интересы могут сильно отличаться от ваших.

Четвёртый урок, пожалуй, самый важный, связан с историей Ньютона и Томаса Гая. Оба они правильно оценили ситуацию весной 1720 года и продали акции с прибылью. Разница в том, что Гай остался в стороне, а Ньютон вернулся в игру, не выдержав зрелища чужих доходов. После того как вы продали актив, потому что сочли его переоценённым, самое трудное — не вернуться, когда цена продолжает расти. Именно в этот момент многие разумные инвесторы совершают свою главную ошибку, покупая по худшей цене то, что недавно продали по лучшей.

Пятый урок касается подражателей, которые всегда появляются вокруг успешной идеи. Компании-пузыри 1720 года были лишь тенью главного пузыря, но именно они часто оказывались самыми нелепыми и самыми опасными. Когда вокруг какой-то модной темы возникает множество новых компаний с похожими названиями и расплывчатыми планами, это признак того, что мания достигла высшей стадии. Подражатели не создают новой ценности, они лишь собирают деньги публики, пока длится мода. В последующих главах вы увидите, как эта закономерность повторялась в эпоху железных дорог, радио и интернета.

Шестой урок касается того, как крупный участник рынка использует правила в своих интересах. Закон о пузырях выглядел как забота о вкладчиках, но на деле был оружием против конкурентов, которые отвлекали деньги от главной компании. Когда вы читаете о новых ограничениях или запретах на каком-то рынке, полезно задать себе вопрос, кому они выгодны в первую очередь. Иногда ответ оказывается очевидным: тем, кто уже занимает сильную позицию и хочет её сохранить. Понимание того, что регулирование тоже бывает частью игры, поможет вам трезвее оценивать заявления о «защите инвесторов» и не принимать их за гарантию безопасности.

История Компании Южных морей завершила первую главу в истории финансовых пузырей, которую можно назвать эпохой торговых монополий. Тюльпаномания, система Ло и афера Южных морей разыгрались в течение менее чем столетия и создали образец, по которому будут развиваться все последующие мании. После 1720 года в Европе на долгое время установилось относительное затишье, и следующий большой пузырь возник только через сто с лишним лет. На этот раз его причиной стала технология, которая действительно изменила мир, превратив огромные расстояния в несколько часов пути. В следующей главе мы расскажем о железнодорожной мании в Британии 1840-х годов и её продолжении в Америке и Австрии, где новая технология встретилась с дешёвыми деньгами и доверчивым средним классом.

Глава 6. Рельсы в никуда: железнодорожная мания XIX века

Нина, тридцатидевятилетний бухгалтер из Ярославля, несколько лет назад вступила в жилищно-строительный кооператив и радовалась, что получит квартиру заметно дешевле, чем у обычного застройщика. Она внесла первоначальный паевой взнос, подписала договор и стала ждать окончания стройки. Через год правление кооператива сообщило, что стоимость материалов выросла и всем членам нужно внести дополнительные деньги. Ещё через полгода пришло новое требование, потом ещё одно, и Нина с ужасом поняла, что её договор обязывает платить столько, сколько потребуется для завершения дома. Отказаться она не могла, потому что тогда потеряла бы всё, что уже вложила, и ей пришлось взять кредит, чтобы покрыть очередной взнос.

История Нины, к сожалению, знакома многим, кто участвовал в долевом строительстве или кооперативах. Её главная ловушка не в цене квартиры, а в том, что обязательства покупателя не ограничены первоначальной суммой. Вы платите часть сейчас, а остальное придётся доплачивать по требованию, когда бы оно ни пришло и сколько бы ни составило. Пока всё идёт хорошо, такая схема выглядит удобной и доступной. Когда же дела идут плохо, она превращается в машину, высасывающую из вас всё новые и новые деньги.

Именно такая ловушка лежала в основе одной из самых масштабных финансовых маний XIX века. Она разыгралась в Великобритании в середине 1840-х годов вокруг технологии, которая действительно изменила мир: железных дорог. Тысячи представителей среднего класса купили акции новых железнодорожных компаний, заплатив лишь небольшую часть их цены. Остальное компании имели право потребовать в любой момент, когда им понадобятся деньги на строительство. Когда мания закончилась, эти требования стали разорять людей, которые давно перестали верить в свои вложения, но не могли от них избавиться.

Чтобы понять, почему железные дороги вызвали такую лихорадку, нужно представить себе мир до их появления. В начале XIX века самым быстрым способом передвижения по суше оставалась лошадь, и путешествие из Лондона в Манчестер занимало больше суток. Грузы перевозили по каналам и дорогам с огромными затратами времени и денег. Промышленная революция уже набирала обороты, фабрики производили всё больше товаров, но доставка сырья и продукции оставалась узким местом. Технология, которая могла бы ускорить перевозки в несколько раз, сулила революцию не меньшую, чем сама промышленная.

Первые железные дороги в Англии появились ещё в начале XIX века, но использовались в основном для перевозки угля на короткие расстояния с помощью лошадей. В 1825 году открылась дорога между Стоктоном и Дарлингтоном, где впервые использовали паровоз для перевозки грузов и пассажиров на регулярной основе. Однако настоящим прорывом стало строительство дороги между Ливерпулем и Манчестером. Для выбора лучшего паровоза в 1829 году устроили открытые испытания, на которых победил локомотив «Ракета», построенный Джорджем Стефенсоном и его сыном Робертом. Паровоз развивал невиданную для того времени скорость и доказал, что паровая тяга может быть надёжной.

Дорога Ливерпуль — Манчестер открылась в сентябре 1830 года, и её открытие омрачилось трагедией. Член парламента Уильям Хаскиссон, бывший министр, оказался на путях и погиб под колёсами той самой «Ракеты». Несмотря на этот печальный эпизод, дорога быстро доказала свою коммерческую ценность. Пассажиров оказалось гораздо больше, чем ожидали её создатели, и путь, который раньше занимал целый день, теперь можно было проехать примерно за полтора-два часа. Компания стала платить акционерам высокие дивиденды, и это стало главным доказательством того, что железные дороги могут приносить большие деньги.

Успех первой большой железной дороги стал классическим смещением, о котором мы говорили во второй главе. Технология была реальной, прибыли были реальными, и разумные люди начали искать возможности повторить успех. В середине 1830-х годов Британию охватила первая, небольшая волна интереса к железным дорогам, во время которой было основано немало компаний. Эта волна закончилась кризисом 1837 года, однако многие построенные тогда линии оказались прибыльными. Опыт первой волны создал уверенность в том, что вложения в железные дороги надёжны, и подготовил почву для настоящей мании.

К началу 1840-х годов в Британии сложились условия, которые сделали манию почти неизбежной. После нескольких лет экономического спада страна вступила в период оживления, торговля росла, урожаи были хорошими. Банк Англии в 1844 году снизил процентную ставку до двух с половиной процентов, что по меркам того времени было очень низким уровнем. Государственные облигации, традиционное убежище для сбережений среднего класса, приносили около трёх процентов годовых. Люди с накоплениями искали, куда их вложить, чтобы получать больше, и железные дороги казались идеальным ответом.

Посмотрите на ситуацию глазами британского врача, священника или торговца того времени. Его сбережения лежат в государственных облигациях и приносят три процента в год. Он слышит, что дорога Ливерпуль — Манчестер платит своим акционерам вдвое-втрое больше, и видит, как по всей стране прокладываются новые линии. В газетах пишут, что железные дороги — это будущее, которое изменит всё, и эти слова вполне справедливы. Вопрос лишь в том, какую цену он готов заплатить за участие в этом будущем.

В Британии того времени для строительства железной дороги требовалось специальное решение парламента, потому что компании нужно было право выкупать землю у владельцев, даже против их желания. Каждый новый проект оформлялся в виде отдельного закона, и парламент рассматривал сотни таких законопроектов. Если в 1844 году счёт новым железнодорожным законам шёл на десятки, то в 1845 году их было уже больше сотни, а в 1846 году парламент одобрил более двухсот шестидесяти законов. Только в 1846 году было разрешено строительство около девяти с половиной тысяч миль новых линий. Для сравнения, вся британская железнодорожная сеть в то время составляла лишь несколько тысяч миль.

Многие из этих проектов существовали исключительно на бумаге. Дороги планировались между небольшими городками, которые и без того были связаны, или параллельно уже существующим линиям, или через местность, где не было ни пассажиров, ни грузов. Некоторые проекты дублировали друг друга, и на одном маршруте могли претендовать сразу три-четыре компании. Парламентские комитеты, перегруженные работой, не успевали внимательно изучать каждый проект. Члены парламента, многие из которых сами владели железнодорожными акциями, охотно одобряли всё новые и новые линии.

Ключевой особенностью железнодорожной мании был способ покупки акций, который мы описали в начале главы на примере кооператива. Номинал акции новой компании мог составлять, например, пятьдесят или сто фунтов, но при покупке инвестор вносил лишь небольшой депозит, часто около пяти-десяти процентов от номинала. Остальную сумму компания имела право потребовать позже, по мере того как ей понадобятся деньги на строительство. Эти требования назывались призывами капитала, и каждый держатель акции был юридически обязан их оплатить. Отказ от оплаты грозил потерей уже внесённых денег и судебным преследованием.

Посмотрим на условном примере, как это работало для покупателя. Допустим, британский торговец купил двадцать акций новой железнодорожной компании номиналом по пятьдесят фунтов, внеся депозит по два с половиной фунта за каждую, всего пятьдесят фунтов. На бумаге он стал владельцем акций на тысячу фунтов, хотя вложил лишь двадцатую часть этой суммы. Если рыночная цена его частично оплаченных акций выросла бы вдвое, с двух с половиной до пяти фунтов, он мог бы продать их и получить пятьдесят фунтов прибыли, удвоив свои вложения. Однако его обязательства перед компанией составляли девятьсот пятьдесят фунтов, которые он должен был выплатить по первому требованию.

Такая схема делала железнодорожные акции доступными для широкого круга людей с небольшими сбережениями. Торговец с годовым доходом в двести фунтов мог купить акции номиналом на несколько тысяч, внеся лишь малую часть. Пока цены росли, он мог перепродать частично оплаченные акции с прибылью, никогда не платя полной суммы. Многие так и поступали, рассчитывая выйти из игры задолго до того, как компании начнут требовать остаток денег. Это была спекуляция на обязательствах, очень похожая на ветряную торговлю тюльпанами, о которой мы рассказывали в третьей главе.

Центральной фигурой железнодорожной мании стал человек по имени Джордж Хадсон, которого современники прозвали «железнодорожным королём». Сын фермера из Йоркшира, он начинал как торговец тканями в Йорке, а затем получил крупное наследство и вложил его в железные дороги. Обладая огромной энергией, умением убеждать и талантом к закулисным сделкам, Хадсон за несколько лет стал контролировать компании, владевшие более чем тысячей миль железных дорог. Он был мэром Йорка, членом парламента и одним из самых влиятельных людей в стране. Акционеры боготворили его, потому что его компании платили щедрые дивиденды.

Секрет щедрых дивидендов Хадсона раскрылся только после краха, и он оказался очень простым. Значительная часть выплат акционерам производилась не из прибыли от перевозок, а из денег, которые собирались у новых акционеров на строительство. Фактически Хадсон платил старым акционерам деньгами новых, поддерживая впечатление прибыльности, которой не было. Кроме того, он покупал у собственных компаний землю и материалы по завышенным ценам и проводил сделки, выгодные лично ему. Его бухгалтерия была настолько запутана, что разобраться в ней удалось только специальным комиссиям акционеров в 1849 году.

Когда махинации Хадсона вскрылись, его падение было стремительным. Акционеры, ещё недавно восхвалявшие его, теперь требовали суда. Он был вынужден уйти со всех постов, выплатить огромные суммы компаниям и долгие годы провёл за границей, скрываясь от кредиторов. История Хадсона стала символом того, как в разгар мании талантливые организаторы превращаются в манипуляторов. Обратите внимание, что его махинации долгое время оставались незамеченными именно потому, что на растущем рынке никто не хотел вникать в бухгалтерию.

Железнодорожная мания не могла бы достичь таких масштабов без активного участия прессы. В 1845 году в Британии выходило множество специализированных железнодорожных газет и журналов, которые печатали новости о новых проектах, курсы акций и рекламу. Новые компании тратили огромные деньги на рекламу своих подписок, и издатели процветали за счёт этих объявлений. Естественно, газеты, живущие на деньги рекламодателей, не были заинтересованы в критике железнодорожных проектов. Читатели получали поток восторженных новостей, а голоса скептиков звучали всё тише.

Пресса не только рекламировала проекты, но и формировала рассказ о новой эпохе, о котором мы говорили во второй главе. Железные дороги описывались как сила, которая уничтожит расстояния, объединит страну, сделает каждый город процветающим. Любой маршрут, даже самый бессмысленный, представлялся частью грандиозной сети будущего. Такие публикации подталкивали читателей к мысли, что любая железнодорожная акция обязательно принесёт прибыль. Люди переставали различать хорошие и плохие проекты и покупали всё подряд.

В мании участвовали люди всех слоёв британского общества, включая знаменитостей. Сёстры Бронте, авторы знаменитых романов, вложили часть своих сбережений в акции одной из железнодорожных компаний Хадсона. Чарльз Дарвин, по свидетельствам его биографов, тоже вкладывал деньги в железные дороги и понёс потери. Мания затронула и священников, и военных, и вдов, живших на небольшую ренту.

Писатель Уильям Теккерей отозвался на манию сатирическими очерками, героем которых был лакей, разбогатевший на железнодорожных акциях и возомнивший себя джентльменом. Читатели смеялись над его похождениями, узнавая в них знакомых и соседей. Лакей покупает дорогие костюмы, заводит светские знакомства и сватается к аристократке, а затем крах лишает его всего, и он возвращается к прежней службе. Эта история удивительно напоминает рассказы о парижских лакеях времён Джона Ло, которые мы приводили в четвёртой главе. Каждая мания порождает своих выскочек, и каждое общество сочиняет о них одинаковые притчи.

Именно в эти годы в британский финансовый язык вошло слово, которым до сих пор называют особый тип спекулянтов. Их называли «оленями», и это были люди, которые подавали заявки на акции новых компаний вовсе не для того, чтобы владеть ими. Получив право на акции при подписке, «олень» тут же продавал его с наценкой тем, кому не досталось места. Часто он даже не собирался вносить депозит, рассчитывая перепродать своё право в первые же дни. Когда спрос на новые выпуски превышал предложение, такая игра приносила лёгкие деньги, и число «оленей» множилось вместе с числом проектов.

Торговля шла не только акциями, но и бумагами, которые подтверждали лишь право на будущие акции. Компания, ещё не получившая разрешения парламента, выдавала подписчикам временные свидетельства, и эти свидетельства тут же начинали переходить из рук в руки. Их цена могла вырасти в несколько раз за неделю, хотя никто не знал, будет ли проект вообще одобрен. Если парламент отклонял законопроект, свидетельства превращались в бумажки, а их последние владельцы теряли всё. Получалось, что люди покупали право на право, отделённое от реальной дороги двумя ступенями неопределённости.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,13 ₼