Kitabı oxu: «Государственный долг: от военных займов Венеции до ОФЗ»

Şrift:

Эта книга носит образовательный и познавательный характер. Ни одно из её положений не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией, предложением купить или продать какой-либо финансовый инструмент, налоговой или юридической консультацией.

Описания исторических событий, цифры и оценки основаны на открытых источниках и работах историков. Там, где данные расходятся, приведены распространённые оценки, а мнения и версии отделены от установленных фактов. Упоминания реальных компаний и людей служат иллюстрацией исторических процессов и не являются рекламой или оценкой их текущей деятельности.

Сведения о современных рынках и правилах изложены по состоянию на момент написания книги и могут измениться. Инвестиции связаны с риском, и решения о вложении денег вы принимаете самостоятельно и под свою ответственность.

Глава 1. Особый должник: почему государство занимает не так, как все

Представьте, что вы одолжили соседу крупную сумму, а он перестал отвечать на звонки. У вас есть расписка, есть свидетели, есть суд, есть судебные приставы, которые могут арестовать его машину или часть зарплаты. Теперь представьте, что ваш должник — целая страна, у которой есть армия, собственные суды и право самой писать законы. Ни один пристав не придет к ней домой, ни один судья не отправит ее министра финансов под арест. Именно с этого странного и тревожного обстоятельства начинается история государственного долга, и без его понимания невозможно разобраться ни в венецианских займах, ни в современных ОФЗ.

Юристы называют это суверенным иммунитетом. Смысл понятия простой: равный не судит равного, поэтому суд одного государства по старой традиции не вправе рассматривать иски против другого государства. Долгие века правило действовало почти без исключений, и кредитор, который давал деньги королю, понимал, что взыскать долг принудительно он почти наверняка не сможет. Во второй половине двадцатого века многие страны сузили иммунитет: в США в 1976 году приняли закон об иммунитете иностранных государств, в Великобритании похожий закон появился в 1978 году. По этим законам, когда государство ведет себя как коммерсант и выпускает облигации на чужом рынке, его можно привлечь к суду, хотя выиграть процесс и реально получить деньги — две совершенно разные задачи.

Даже выигранный процесс не гарантирует кредитору денег, и это легко понять на бытовом примере. Представьте, что суд признал ваше право на долг соседа, но все его имущество находится в другом городе, где решение вашего суда никто не обязан исполнять. Примерно так выглядит положение кредитора государства: решение суда в Нью-Йорке или Лондоне можно исполнить только за счет имущества должника, которое находится в этой стране и используется в коммерческих целях. У большинства государств такого имущества за рубежом немного, а то, что есть, они умеют защищать. Поэтому кредиторы государств всегда полагались прежде всего не на суды, а на желание должника сохранить доступ к новым деньгам.

Здесь важно уловить главное отличие государства от любого другого заемщика. Когда компания не платит, кредиторы могут отобрать ее заводы, склады и счета, а затем продать их и разделить выручку. Когда не платит страна, отобрать у нее почти нечего: дворцы, дороги, военные базы и посольства защищены законом, а налоги, из которых обычно и гасится долг, собирает только она сама. Поэтому экономисты давно разделяют два вопроса: способно ли государство заплатить и, что куда тоньше, хочет ли оно платить, если принудить его почти невозможно.

На чем же тогда держится обещание государства, если за ним не стоит угроза принуждения? Ответ, к которому мы будем возвращаться на протяжении всей книги, складывается из трех частей. Первая часть — репутация: страна, которая обманула кредиторов, в следующий раз получит деньги дороже или не получит вовсе. Вторая часть — внутренние интересы: если долг держат собственные граждане, банки и пенсионные фонды, отказ платить ударит по тем самым людям, которые голосуют, служат в армии и платят налоги. Третья часть — институты, то есть парламенты, суды и традиции, которые не дают правителю в один день объявить, что прежние обещания больше ничего не значат.

Давайте сразу представим двух людей, которые будут сопровождать нас по страницам книги. Ольге сорок один год, она учительница истории из Екатеринбурга и всю жизнь держит сбережения на банковских вкладах, потому что так делали ее родители. Недавно коллега посоветовала ей купить облигации федерального займа, и Ольга растерялась: она помнит рассказы родителей о «замороженных» советских облигациях и о кризисе 1998 года. Артёму двадцать семь, он инженер из Казани, уже открыл брокерский счет и купил несколько выпусков ОФЗ, но толком не понимает, почему государственные бумаги считаются самыми надежными, если государства, как он прочитал в новостях, иногда отказываются платить.

Ольга и Артём задают один и тот же вопрос с разных сторон. Ольга боится, что государство обманет, потому что видела это в прошлом. Артём верит, что государство не обманет, но не может объяснить, на чем эта вера основана. Задача книги в том, чтобы у обоих появилась трезвая картина: когда государственному долгу можно доверять, когда нельзя и по каким признакам отличить одно от другого. Вы, скорее всего, находитесь где-то между Ольгой и Артёмом, и это хорошая отправная точка.

Начнем с вопроса, который кажется наивным, но на самом деле очень глубок. Зачем государству вообще занимать, если у него есть власть собирать налоги? Король, князь или правительство может в любой момент объявить новый сбор, повысить пошлины или отобрать имущество у подданных. Казалось бы, такая власть делает долг ненужным. История показывает обратное: сильнее всего занимали как раз самые могущественные правители, и причина кроется в природе государственных расходов.

Главный расход любого государства прошлого — война, а война устроена очень неудобно с точки зрения бюджета. Она начинается внезапно, требует огромных денег сразу и заканчивается неизвестно когда. Налоги же собираются медленно: нужно составить списки плательщиков, отправить сборщиков, дождаться урожая и продажи товаров. Если армия должна выступить через месяц, а налог можно собрать только через год, у правителя остается единственный путь — взять деньги сейчас у тех, у кого они уже есть, и пообещать вернуть их потом из будущих сборов.

Есть и вторая причина, которую экономисты называют сглаживанием налогов. Представьте, что расходы на войну в одном году в пять раз превышают обычный бюджет. Если покрыть их налогами целиком, придется на год разорить крестьян, купцов и ремесленников, а разоренный плательщик в следующем году не заплатит ничего. Гораздо разумнее растянуть нагрузку на двадцать или тридцать лет, взяв деньги взаймы и понемногу выплачивая проценты. Похожим образом вы берете ипотеку, а не копите на квартиру всю жизнь: платеж растягивается во времени, жизнь при этом не останавливается.

Давайте проверим эту логику на простом примере с круглыми числами. Допустим, обычный годовой бюджет королевства равен ста единицам, а война требует дополнительно четырехсот единиц за один год. Если собрать их налогом сразу, нагрузка на подданных в этом году вырастет в пять раз, с привычных ста до пятисот единиц. Если же занять четыреста единиц под пять процентов годовых, ежегодные проценты составят двадцать единиц, и подати вырастут лишь на пятую часть, со ста до ста двадцати. Разница между пятикратным ростом налогов и ростом на двадцать процентов и есть та причина, по которой правители так часто предпочитали долг.

Третья причина — политическая, и она, пожалуй, самая интересная. Новый налог вызывает недовольство немедленно, потому что каждый плательщик сразу чувствует его в кошельке. Долг же откладывает неприятные последствия на будущее, часто на следующих правителей. Отсюда вечное искушение занимать больше, чем разумно, которое мы увидим и у испанских королей, и у современных демократий. Займ кажется безболезненным в момент получения денег, а расплата приходит тогда, когда о ее причинах уже мало кто помнит.

Наконец, займы позволяли правителю обойти тех, кто ограничивал его власть над налогами. Во многих странах средневековой Европы новые подати требовали согласия сословных собраний — английского парламента, французских Генеральных штатов, кастильских кортесов. Собрания торговались, выдвигали условия, затягивали решение. Банкир же давал деньги быстро и без политических уступок, хотя потом все равно приходилось искать источник для расплаты. Эта борьба между желанием правителя занимать свободно и стремлением подданных контролировать его долги станет одной из главных пружин нашей истории.

Теперь заглянем в далекое прошлое, чтобы увидеть, как выглядели первые государственные займы. Самый известный ранний пример связан с храмом Аполлона на острове Делос в Эгейском море. Греческие храмы были не только местами поклонения, но и хранилищами богатств: туда стекались пожертвования, дары, доходы от храмовых земель. Жрецы и выборные распорядители охраняли эти сокровища, а со временем начали давать их взаймы, в том числе городам-государствам.

Сохранились каменные надписи с отчетами делосских распорядителей, и по ним историки восстановили любопытную картину. В первой половине четвертого века до нашей эры храм выдал займы тринадцати греческим полисам под ставку около десяти процентов годовых. По известной оценке, которую любят приводить исследователи финансовых кризисов, большинство заемщиков, десять из тринадцати, так и не вернули долг полностью. Даже если точные цифры можно оспаривать, сама картина очень показательна: уже у первых известных государственных займов возврат был скорее исключением, чем правилом.

Почему храм продолжал давать деньги, если должники так часто не возвращали их? Отчасти потому, что у храма не было лучшего применения сокровищам: золото, лежащее в сундуке, не приносило дохода. Отчасти потому, что отказать соседнему полису было политически опасно, ведь храм зависел от покровительства тех же самых городов. Здесь мы впервые видим ловушку, в которую потом попадут многие кредиторы государств: давать деньги рискованно, но отказывать могущественному заемщику еще рискованнее.

Похожая логика работала и в других греческих городах. Полисы занимали у собственных богатых граждан, у соседних городов, у храмов, иногда у частных ростовщиков, и эти займы часто оформлялись как личные обязательства магистратов или как особые договоры с гарантиями. Когда город не мог платить, кредиторы порой получали право захватывать имущество его граждан, оказавшихся на чужой территории. Такой порядок давал кредитору хоть какое-то оружие, однако превращал каждый неоплаченный долг в повод для вражды между городами.

Обратите внимание, что уже в античности кредиторы искали способы обойти неприкосновенность должника-государства, и почти всегда эти способы оборачивались насилием или политическим конфликтом. Захват имущества граждан чужого полиса был, по сути, попыткой превратить государственный долг в частный, переложив ответственность на тех, кто никакого займа не брал. Подобные приемы встречаются в истории снова и снова, вплоть до арестов государственного имущества в иностранных портах, о которых мы расскажем в главе об Аргентине.

Римская республика дала нам другой интересный пример, связанный с Пуническими войнами против Карфагена. Во время Второй Пунической войны, в самые тяжелые годы после поражений от Ганнибала, казна опустела, а войска в Испании требовали продовольствия и одежды. Историк Тит Ливий рассказывает, как в 215 году до нашей эры подрядчики, объединенные в три компании, согласились снабжать армию в долг, при условии что государство вернет деньги, когда казна наполнится. Римляне, по сути, получили товарный кредит от собственных деловых людей под честное слово республики.

Еще ярче другой эпизод той же войны. Когда в 210 году до нашей эры не хватало денег на флот, сенаторы по призыву консула добровольно сдали в казну золото, серебро и бронзу, оставив себе лишь самое необходимое. За ними последовали всадники и простые граждане. Формально это был не столько заём, сколько патриотический взнос, однако позже, после победы, республика вернула часть таких взносов. Важно здесь другое: кредитором выступало не внешнее лицо, а сами граждане, тесно связанные с судьбой государства.

Эта связь объясняет, почему Рим смог вернуть деньги. Победа над Карфагеном, а затем войны на востоке принесли огромную военную добычу. В 187 году до нашей эры, после походов в Азию, сенат постановил вернуть гражданам часть прежних чрезвычайных сборов из трофейных средств. Римская модель оказалась возможной благодаря двум условиям: кредиторы были частью политического сообщества, а у государства появился новый крупный источник доходов. Если хотя бы одно из этих условий исчезает, долг быстро становится обузой.

После падения Западной Римской империи Европа на несколько веков почти забыла о сложных финансах. Государства стали меньше, деньги — реже, налоговые системы — примитивнее. Когда в высоком Средневековье короли снова начали активно занимать, они делали это совсем иначе, чем римский сенат. Средневековый долг был прежде всего личным долгом монарха, а не обязательством государства как постоянного учреждения, и эта разница имеет огромное значение для понимания всего, что произошло дальше.

Что значит личный долг правителя? Король занимал как частное лицо, пусть и очень знатное и могущественное. Кредитор заключал договор именно с ним, полагался на его слово и его доходы, а не на казну абстрактного королевства. Когда король умирал, его наследник мог признать долги отца, а мог и отказаться от них, сославшись на то, что лично он ничего не брал. Многое зависело от характера нового правителя, от его отношений с кредиторами и от того, нужны ли ему новые займы.

Для кредитора такая конструкция была крайне неудобной. Вы даете деньги человеку, который может умереть от болезни, погибнуть в бою или быть свергнут собственными баронами. Его преемник может оказаться врагом прежнего двора. Срок займа поэтому старались делать коротким, а проценты высокими, потому что риск был огромен. Средневековые займы королям нередко обходились им в двадцать, тридцать, а иногда и в сорок процентов годовых, если пересчитать все скрытые платежи и комиссии.

Чтобы снизить этот риск, кредиторы требовали залог, и здесь средневековая практика становится очень изобретательной. Короли закладывали драгоценности, включая короны и регалии, передавали в управление банкирам таможни, рудники, монетные дворы и доходы с отдельных земель. Если долг не возвращался, кредитор хотя бы мог продать драгоценности или продолжать собирать пошлины в свою пользу. По сути, правитель на время отдавал часть своей государственной власти частному лицу в обмен на деньги.

Самый известный пример такого залога связан с английским королем Эдуардом III. В 1338–1339 годах, готовясь к войне с Францией, которая потом получит название Столетней, он заложил свою большую корону и другие драгоценности, в том числе в Германии, у кредиторов из Трира и Кельна. Выкупать их пришлось годами, а часть регалий вернулась в Англию лишь через длительное время. Король, который не может надеть собственную корону, потому что она лежит в чужом ларце, — пожалуй, лучший символ средневекового государственного долга.

Другой популярный залог — английская шерсть. Англия была главным поставщиком шерсти для фламандских и итальянских ткачей, и экспортная пошлина на нее давала короне огромные доходы. Эдуард III передавал кредиторам право на часть этих пошлин, а иногда и на саму шерсть, которую купцы должны были вывезти и продать. Кредитор, таким образом, получал не только обещание, но и конкретный поток денег, который мог контролировать сам. Позже мы увидим, как эта идея — закрепить за долгом конкретный налог — станет основой надежных займов в Англии и Нидерландах.

Однако никакой залог не спасает кредитора, если долг превышает все разумные пределы. Именно это случилось с двумя великими флорентийскими домами — Барди и Перуцци. В начале четырнадцатого века они были одними из крупнейших торговых и банковских компаний Европы, имели отделения в Лондоне, Брюгге, Авиньоне, Неаполе и на Кипре. Их агенты закупали английскую шерсть, торговали тканями и зерном, переводили деньги папского престола. Казалось, что эти фирмы слишком велики, чтобы рухнуть.

Эдуард III занимал у Барди и Перуцци на войну с Францией крупные суммы, расплачиваясь обещаниями, правами на шерсть и пошлины. Флорентийский хронист Джованни Виллани писал, что английский король задолжал Барди около девятисот тысяч золотых флоринов, а Перуцци — около шестисот тысяч. Современные историки считают эти цифры завышенными и спорят о реальных размерах долга, но и по осторожным оценкам суммы были огромными для своего времени. Когда война затянулась, а надежды на быструю победу рассеялись, король приостановил выплаты.

Дальше события развивались стремительно и крайне болезненно для Флоренции. Компания Перуцци обанкротилась в 1343 году, Барди — в 1346-м. Причин было несколько: кроме английского долга, на флорентийцев давили неудачные займы неаполитанскому королю, политический кризис во Флоренции и общий спад в торговле. Тем не менее отказ английской короны платить стал одним из главных ударов. Тысячи вкладчиков и партнеров, доверивших деньги флорентийским домам, потеряли сбережения, а репутация банков, работавших с королями, надолго пострадала.

Обратите внимание, как выглядела эта история с точки зрения кредиторов. Барди и Перуцци не были наивными: они понимали риск и требовали залогов и привилегий. Проблема оказалась в концентрации: слишком большая доля их капитала была отдана одному заемщику, а этот заемщик оказался вне досягаемости любого суда. Урок, который потом много раз повторит история, состоит в том, что надежность государственного долга определяется не силой государства, а его готовностью и возможностью платить в тот конкретный момент, когда наступает срок.

Для Артёма из этой истории следует очень практичный вывод, хотя она и случилась почти семьсот лет назад. Флорентийские банкиры держали в долге одного короля такую долю капитала, что его отказ стал для них смертельным. Частный инвестор, который вкладывает все сбережения в бумаги одного эмитента, пусть даже государственного, повторяет ту же ошибку в миниатюре. Государственные облигации могут быть самой надежной частью портфеля, однако разумная доля и понимание рисков важнее любой веры в непогрешимость заемщика.

Средневековое кредитование осложнялось еще одним обстоятельством, которое кажется нам сегодня странным, — церковным запретом на ростовщичество. Католическая церковь опиралась на библейские тексты и учение отцов церкви, считая взимание процента за деньги грехом. Деньги, по этой логике, сами по себе бесплодны, поэтому требовать за них плату означает продавать время, которое принадлежит только Богу. Церковные соборы, включая Латеранские, подтверждали запрет и грозили ростовщикам отлучением.

Запрет, однако, не мог отменить экономическую реальность. Королям и купцам нужны были деньги, а владельцы денег не хотели отдавать их бесплатно. Поэтому юристы и богословы придумали множество способов обойти правило, не нарушая его формально. Одни из этих способов были откровенными уловками, другие опирались на тонкие философские рассуждения о том, что такое справедливое вознаграждение за риск. Именно из этих обходных конструкций выросли многие инструменты, которые мы используем и сегодня.

Первый способ основывался на идее компенсации. Богословы признавали, что кредитор может требовать возмещения, если из-за займа он понес убыток или упустил выгоду. Если вы одолжили деньги и потому не смогли вложить их в прибыльное дело, вы вправе получить возмещение упущенного. Если должник опоздал с возвратом, вы вправе требовать штраф за просрочку. На практике договоры часто составлялись так, чтобы «штраф» начислялся с первого же дня, и тогда он ничем не отличался от процента.

Второй способ был связан с переводными векселями. Купец отдавал деньги в одном городе, например во Флоренции, а получал обратно в другом, например в Брюгге, и в другой валюте. Разница в курсах позволяла заложить доход внутрь обменной операции, и формально никакого процента не было: была только покупка и продажа валюты. Короли охотно пользовались таким механизмом, потому что он заодно решал задачу перевода денег армиям, воевавшим далеко от столицы.

Третий способ сыграет особенно важную роль в истории государственного долга. Речь идет о покупке ренты. Человек отдавал капитал не взаймы, а как бы покупал право ежегодно получать определенный доход с какого-то источника — с земли, дома или налога. Формально он ничего не одалживал, а заключал сделку купли-продажи, и потому церковь долго спорила о допустимости таких договоров, и в пятнадцатом веке папы Мартин V и Каликст III признали их законными при соблюдении определенных условий. Рента оказалась удобна и городам, и государствам, и мы еще увидим, как она превратилась в главную форму государственного займа.

Впрочем, для многих средневековых правителей существовал и более грубый способ решить проблему долга: избавиться от кредиторов. Поскольку христианам формально запрещалось давать деньги в рост, этой деятельностью часто занимались евреи, на которых церковный запрет не распространялся. Короли охотно пользовались их услугами, облагали их особыми налогами и брали под защиту, но эта защита была условной и легко отменялась, когда казне требовалось быстро избавиться от обязательств или получить имущество.

В Англии король Эдуард I в 1290 году изгнал евреев из королевства. К тому моменту корона уже выжала из еврейских общин почти все, что могла, обложив их тяжелыми поборами, а их долговые требования к христианам частично перешли в королевскую казну. Во Франции король Филипп IV Красивый в 1306 году арестовал и изгнал евреев, конфисковав их имущество и забрав себе право взыскивать долги в их пользу. Через год тот же Филипп обрушился на орден тамплиеров, у которого тоже был занят крупными суммами, а итальянских купцов-ломбардцев он тоже не раз облагал поборами и конфискациями.

Эти истории неприятно читать, но они важны для понимания природы государственного долга. Если у правителя есть возможность уничтожить кредитора или объявить его вне закона, никакой договор не защищает деньги. Кредитор вынужден рассчитывать не на право, а на милость, и цена такого займа неизбежно оказывается высокой. Чем меньше правитель связан законами, тем дороже ему обходятся деньги, — эта закономерность будет подтверждаться на протяжении следующих семи веков.

Давайте вернемся к Ольге и Артёму и посмотрим на средневековые займы их глазами. Ольга, услышав про изгнание кредиторов и заложенные короны, наверняка скажет, что ее страхи оправданы и государствам доверять нельзя. Артём возразит, что это было давно и сейчас все иначе. Правы, как ни странно, оба. Средневековый государственный долг действительно был очень рискованным, но именно поэтому люди потратили несколько столетий на создание механизмов, которые сделали современный государственный долг гораздо более надежным.

Чего же не хватало Средневековью для настоящего государственного долга? Ответ, который дают многие экономические историки, можно сформулировать так: не хватало бессмертного заемщика. Король смертен, а государство как учреждение — нет. Пока долг привязан к личности монарха, он живет и умирает вместе с ним. Настоящий государственный долг появляется только тогда, когда обязательство берет на себя постоянное учреждение, которое переживает отдельных людей: город, республика, парламент, казна, отделенная от личного кошелька правителя.

Вторая недостающая деталь — возможность легко передать долг другому человеку. Средневековый заём королю был сделкой двух сторон, и кредитор не мог легко продать свое требование другому человеку. Если ему вдруг понадобились деньги раньше срока, он оказывался заперт в сделке. Современная облигация, наоборот, легко переходит из рук в руки, и именно эта возможность делает ее привлекательной для миллионов инвесторов. Как вы увидите в следующей главе, первые долговые бумаги, которые можно было продать на рынке, появились у итальянских республик.

Третья деталь — предсказуемость источника выплат. Средневековый король платил, когда хотел и когда мог, и кредитор никогда не знал заранее, откуда возьмутся деньги. Государственный долг становится надежным, когда за ним закреплены конкретные доходы, известные заранее и контролируемые не одним человеком, а собранием представителей налогоплательщиков. Эту идею лучше всего воплотят голландцы и англичане, и о том, как они это сделали, мы подробно поговорим в главах о Нидерландах и финансовой революции в Англии.

Четвертая деталь — широкий круг кредиторов. Пока короли занимали у нескольких банкирских домов, судьба долга зависела от отношений между двумя-тремя участниками. Когда кредиторами становятся тысячи граждан, у государства появляется мощный внутренний стимул платить, потому что отказ ударит по значительной части общества. Это же обстоятельство делает долг устойчивым: исчезновение одного кредитора не обрушивает всю систему, как это случилось с Барди и Перуцци.

Посмотрите, как эти четыре детали складываются в современную ОФЗ, которую купил Артём. Выпускает ее Министерство финансов Российской Федерации — учреждение, которое не зависит от того, кто сейчас занимает пост министра. Облигацию можно продать на Московской бирже в любой рабочий день, а выплаты предусмотрены законом о бюджете, который принимает парламент. Держателей бумаг — сотни тысяч, от крупных банков до частных инвесторов вроде Ольги. Каждая из этих деталей — результат многовекового опыта, и мы проследим, как они появлялись одна за другой.

Здесь же стоит предупредить о двух распространенных ошибках, которые совершают начинающие инвесторы, когда впервые думают о государственном долге. Первая ошибка — считать, что государство в принципе не может не заплатить, потому что у него есть печатный станок и налоги. История, как вы уже видите по делосскому храму и английскому королю, говорит об обратном: государства отказывались платить с завидным постоянством, и наличие власти над налогами их не останавливало. Вопрос всегда в том, что для государства в конкретный момент выгоднее и политически безопаснее.

Вторая ошибка противоположна первой — считать, что государственный долг вообще ненадежен и любое государство рано или поздно обманет. Такой взгляд тоже неверен и обходится инвестору недешево. Есть страны, которые веками исправно обслуживают свои обязательства, и есть механизмы, которые делают их обещания весомыми. Задача грамотного инвестора не в том, чтобы слепо доверять или слепо не доверять, а в том, чтобы понимать, какие именно условия обеспечивают надежность конкретного заемщика и что может их разрушить.

Полезно провести и еще одно различие, к которому мы будем возвращаться. Государство может занимать у собственных граждан в своей валюте, а может занимать у иностранцев в чужой валюте. Эти два вида долга ведут себя совершенно по-разному: в первом случае государство, в крайнем случае, может расплатиться, напечатав деньги, хотя это и обесценит выплаты. Во втором случае напечатать чужую валюту невозможно, и тогда отказ платить становится вопросом не желания, а физической невозможности. Подробно об этой разнице мы поговорим в главе о надежных и рискованных заемщиках.

Обратите внимание и на то, что государство может обмануть кредиторов, формально не объявляя дефолта. Средневековые правители умели портить монету, уменьшая в ней содержание серебра, и тогда долг возвращался номинально полностью, но реально — частично. Современные государства обладают более тонкими инструментами того же рода, прежде всего инфляцией. Ольга, вспоминая советские вклады, интуитивно чувствует эту опасность. Когда мы будем разбирать ОФЗ, нам придется учитывать не только риск неплатежа, но и риск того, что выплаченные рубли окажутся дешевле, чем вы рассчитывали.

Подведем итог первой главы, не повторяя ее целиком. Государство — особый должник, потому что его почти невозможно заставить платить через суд, а значит, его надежность держится на репутации, на интересах собственных граждан и на институтах, ограничивающих произвол. Государства занимают, потому что войны и крупные проекты требуют денег быстрее, чем их можно собрать налогами, и потому что долг позволяет растянуть нагрузку во времени. Первые известные займы — у храма на Делосе, у римских подрядчиков и граждан, у итальянских банкиров — показывают, что риск неплатежа сопровождает государственный долг с самого начала.

Средневековый опыт оставил нам и важный набор уроков. Личный долг правителя ненадежен, потому что умирает вместе с ним, а залоги помогают, но не спасают при чрезмерных суммах. Концентрация кредитов в одном заемщике губит даже самых крупных банкиров. Правитель, которому ничто не мешает уничтожить кредитора, будет занимать дорого или не будет занимать вовсе. Каждый из этих уроков подтолкнул европейцев к поиску новых решений.

Первыми эти решения нашли не короли, а купеческие республики Северной Италии. Венеция, Генуя и Флоренция не имели монархов, чьи долги умирали бы вместе с ними, а их граждане одновременно были и правителями, и налогоплательщиками, и кредиторами. Именно там долг перестал быть личной сделкой и превратился в постоянное обязательство государства, которое можно было записать в реестр, передать по наследству и продать на рынке. В следующей главе мы отправимся в Венецию и посмотрим, как город на воде придумал принудительные займы и тем самым заложил основу всей современной системы государственного долга.

Глава 2. Город на воде дает в долг сам себе: Венеция и итальянские республики

Если бы средневековому купцу из Парижа или Лондона рассказали, как Венеция финансирует свои войны, он бы, скорее всего, не поверил. В его мире деньги королю давали немногие богатые банкиры, рискуя состоянием и надеясь на милость монарха. В Венеции деньги республике давали все состоятельные граждане, причем не по собственному желанию, а по обязанности, и получали взамен записи в государственной книге, которые можно было продать соседу, оставить детям или отдать в приданое. Именно в этом городе на сваях государственный долг впервые стал постоянным, передаваемым и почти обыденным. В этой главе мы разберем, как это получилось и почему итальянский опыт стал образцом для всей Европы.

Начнем с того, чем Венеция отличалась от королевств, о которых мы говорили в прошлой главе. У нее не было короля, чьи долги умирали бы вместе с ним. Республикой управляли выборные органы во главе с дожем, а реальная власть принадлежала узкому кругу знатных купеческих семей, записанных в особую книгу. Эти же семьи владели кораблями, складами и торговыми домами, платили основные налоги и командовали флотом. Когда они давали деньги государству, они фактически давали их самим себе, ведь государство было их общим предприятием.

Венецианцам постоянно требовались деньги на флот. Город жил морской торговлей с Византией, Египтом, Сирией и Черным морем, и любая война с соперниками — Генуей, Византией, османами или соседними итальянскими государствами — грозила разорением. Флот нужно было снаряжать быстро, а налоги, как вы уже знаете, собирались медленно. Поэтому еще в двенадцатом веке в Венеции сложилась практика, которую называли prestiti, то есть займы. Одной из первых известных стала крупная кампания 1171–1172 годов, когда республика готовилась к войне с Византией после ареста венецианских купцов в Константинополе.

Ключевое слово здесь — принудительный, и его стоит понять буквально. Заём не предлагался гражданам на выбор, как сегодня предлагают облигации. Каждый состоятельный житель обязан был внести сумму, пропорциональную оценке его имущества. Для этого в Венеции вели особую оценку богатства граждан, которую называли estimo: специальные чиновники определяли, сколько стоят дома, земли, товары и другие активы каждой семьи. Когда республике требовались деньги, Большой совет объявлял, что граждане должны внести, например, один процент от своей оценки, и сборщики шли по домам.

Чем же такой заём отличался от налога, если платить приходилось в любом случае? Различие было принципиальным для каждого плательщика. Налог отдается навсегда, а заём записывается на имя плательщика как требование к республике, по которому государство обязуется платить проценты и, когда-нибудь, вернуть основную сумму. Гражданин терял свободу выбора, зато не терял деньги. Для богатых семей, которые прекрасно понимали, что флот защищает их же торговлю, такая форма была гораздо приемлемее, чем прямое изъятие.

Разумеется, система оценки имущества порождала бесконечные споры. Каждая семья была заинтересована в том, чтобы ее богатство оценили пониже, ведь от оценки зависела сумма будущих принудительных займов. Купцы прятали товары, переписывали имущество на родственников, доказывали, что их дома ветхи, а корабли стары. Республика время от времени пересматривала оценки, и каждый такой пересмотр вызывал жалобы и прошения. По сути, Венеция столкнулась с той же проблемой, с которой сталкивается любое государство, собирающее налоги: точно узнать богатство граждан очень трудно, а сами граждане не спешат помогать.

Вместе с тем у венецианской системы было важное преимущество перед прямым налогом, которое снижало остроту этих споров. Богатый гражданин, переплативший по сравнению с соседом, переплачивал не безвозвратно: его лишние деньги превращались в лишние записи в книге и приносили лишние проценты. Тот, кто сумел занизить оценку, экономил сейчас, но и получал меньше дохода потом. Такая конструкция делала уклонение менее выгодным, чем при обычном налоге, и, вероятно, помогала республике собирать нужные суммы быстрее, чем это удавалось соседним монархиям.

Представьте, как это выглядело для отдельного купца. Допустим, его имущество оценено в десять тысяч дукатов, и совет объявил заём в размере двух процентов. Купец обязан внести двести дукатов, а взамен в государственной книге появится запись о том, что республика должна ему двести дукатов и будет ежегодно платить по ним пять процентов, то есть десять дукатов. Если войны будут частыми, через несколько лет за ним накопятся тысячи дукатов таких требований, и каждый год он будет получать по ним процентный доход. Принуждение превращалось в инвестицию, пусть и не вполне добровольную.

Поначалу каждый заём существовал отдельно, со своими условиями, сроками и источниками погашения. Это создавало путаницу: одни займы давали одни проценты, другие — другие, кто-то получал выплаты вовремя, кто-то нет. В 1262 году Венеция сделала шаг, который историки считают рождением современного государственного долга. Все прежние займы объединили в единый фонд, который называли Monte, то есть «гора» или «куча», а позже, когда появились новые фонды, — Monte Vecchio, «старая гора». По всему объединенному долгу республика обязалась платить единые пять процентов годовых.

Объединение дало сразу несколько преимуществ. Во-первых, долг стал однородным: любая запись в книге Монте означала одно и то же право на одинаковый процент, а значит, записи стали взаимозаменяемыми, как сегодня взаимозаменяемы облигации одного выпуска. Во-вторых, государство взяло на себя постоянное обязательство без конкретного срока погашения: оно платило проценты и выкупало долг тогда, когда появлялись свободные средства. В-третьих, за выплатой процентов закрепили конкретные доходы — пошлины и акцизы, которые поступали в особую кассу и не могли тратиться на другие цели.

Проценты выплачивались дважды в год, весной и осенью. Для купеческого города это было удобно: доход приходил регулярно и предсказуемо, независимо от того, удачным ли выдался торговый сезон. Многие семьи начали воспринимать записи в Монте как надежный источник постоянного дохода, своего рода фундамент благосостояния, на который можно опереться в трудные времена. Вдовы, сироты, монастыри и благотворительные учреждения охотно держали венецианский долг именно ради этой регулярности.

Кто же вел учет всех этих требований? Для этого в Венеции существовало особое ведомство, которое называли Camera degli imprestiti, то есть Палата займов. Ее чиновники вели огромные книги, в которых по каждому кредитору записывались суммы его требований, все изменения и выплаты процентов. Именно эти книги и были «облигациями» средневековой Венеции: никаких бумажных сертификатов кредитор на руки не получал, его право существовало только как запись в государственном реестре.

Если вам кажется, что такая система устарела, присмотритесь к тому, как сегодня устроены ваши собственные облигации. Когда Артём покупает ОФЗ, он тоже не получает никакого бумажного сертификата. Его право существует как запись на счете депо в депозитарии, а сам выпуск учитывается централизованно. Принцип, по которому работала венецианская Палата займов, — долг как запись в надежном реестре, а не как бумага в сундуке, — вернулся к нам спустя семь веков через электронные системы учета.

Палата займов отвечала не только за учет, но и за выплаты. Ее кассиры получали деньги от сборщиков закрепленных налогов и распределяли их между кредиторами в соответствии с записями. Если кредитор умирал, запись переходила к наследникам, и Палата фиксировала это изменение. Если кредитор хотел передать свое требование другому человеку, переход тоже регистрировался в книгах. Тем самым Палата выполняла функции, которые сегодня разделены между министерством финансов, депозитарием и платежным агентом.

Работа Палаты требовала большого штата писцов и счетоводов, а ее книги считались одним из самых ценных документов республики. Ошибка в записи могла лишить семью части состояния, поэтому каждая операция проверялась несколькими чиновниками. Венецианцы понимали, что доверие к долгу держится не только на исправных выплатах, но и на точности учета, и не жалели денег на содержание этого ведомства.

Последнее обстоятельство — возможность передать требование другому человеку — оказалось, пожалуй, самым революционным. В Венеции появился первый в истории вторичный рынок государственного долга. На площади у моста Риальто, где собирались купцы, менялы и маклеры, можно было продать свою запись в Монте или купить чужую. Цена при этом определялась не номиналом, а спросом и предложением: если люди доверяли республике и проценты платились исправно, запись стоила близко к номиналу, а если доверие падало, цена снижалась.

Подумайте, как это изменило положение кредитора. Средневековый банкир, давший деньги королю, был заперт в сделке до тех пор, пока король не вернет долг. Венецианский купец, которого принудили к займу, мог на следующий день продать свою запись и получить деньги обратно, пусть и с некоторой потерей. Принудительность займа от этого не исчезала, но становилась гораздо менее болезненной. Если купцу срочно требовались деньги на снаряжение корабля, он мог их получить, продав часть своих требований к республике.

Вторичный рынок дал Венеции еще одно преимущество, которое не сразу заметно. Цены на записи в Монте стали своеобразным термометром доверия к государству. Каждый член правящих советов мог посмотреть, сколько сегодня платят на Риальто за сто дукатов долга, и понять, как город оценивает финансовое положение республики. Падение цен служило предупреждением, что займов слишком много или что война идет плохо. Сегодня похожую роль играют котировки государственных облигаций, и мы подробно разберем их в главе об устройстве рынка.

Записи в Монте использовались и в других сделках, не связанных напрямую с их покупкой и продажей. Их отдавали в приданое, завещали детям и церквям, закладывали под кредиты у менял и банкиров. Иностранцы тоже приобретали венецианский долг, видя в нем надежное вложение, хотя для них действовали особые правила. Постепенно записи в книгах Палаты займов превратились в один из самых распространенных видов богатства в городе, своего рода средневековый эквивалент надежного финансового актива.

На протяжении большей части тринадцатого и первой половины четырнадцатого века цены на венецианский долг держались высоко, часто близко к номиналу. Республика исправно платила проценты, время от времени выкупала часть долга на рынке, а торговля приносила процветание.

Обратный выкуп заслуживает отдельного объяснения, потому что это очень разумный прием. В мирные годы, когда налоги приносили больше, чем требовалось на текущие нужды, Венеция направляла излишек на покупку собственных записей у граждан. Если запись номиналом сто дукатов стоила на рынке, допустим, девяносто, республика, потратив девяносто дукатов, гасила долг в сто и навсегда избавлялась от необходимости платить по нему пять дукатов в год. Получается, что каждый потраченный дукат уменьшал долг больше чем на один дукат. Так государство постепенно облегчало бремя, накопленное в военные годы, и одновременно поддерживало рыночную цену своих обязательств.

Однако вторичный рынок работает в обе стороны: он не только отражает доверие, но и мгновенно показывает его утрату. Самым драматичным испытанием для Монте стала война, которую Венеция вела с Генуей в 1378–1381 годах и которая вошла в историю как война Кьоджи.

Генуя была главной морской соперницей Венеции. Обе республики боролись за торговлю на Черном море и в Восточном Средиземноморье, и их конфликты повторялись на протяжении более века. В 1379 году генуэзский флот разбил венецианцев и захватил Кьоджу — городок на южной оконечности лагуны, буквально у ворот Венеции. Генуэзцы блокировали подвоз продовольствия, и город оказался на грани капитуляции. Чтобы выжить, республика объявила один за другим несколько крупных принудительных займов, вынудив граждан отдать огромные суммы.

На рынке это вызвало обвал. Новые займы резко увеличили объем долга, а казна не справлялась с выплатой процентов: их сокращали и задерживали. По данным историков, цена записей в Монте, которая в середине 1370-х годов держалась выше девяноста процентов номинала, к 1381 году упала примерно до двадцати процентов. Для кредитора это означало, что требование номиналом сто дукатов на рынке стоило около двадцати. Многие семьи, которых принудили к займу в разгар войны, вынуждены были продавать свои записи за бесценок, чтобы купить хлеб.

Венеция в итоге выдержала осаду и отбила Кьоджу в 1380 году, а мир с Генуей был заключен в Турине в 1381 году. Однако финансовые раны заживали долго. Республика сократила процентную ставку по старому долгу, выплачивала проценты с задержками и только постепенно восстанавливала доверие. Цены на записи в Монте так и не вернулись к прежним уровням надолго. Этот эпизод наглядно показывает, что даже очень надежный заемщик может временно превратиться в рискованного, если на него обрушится чрезвычайное событие.

Для современного инвестора здесь есть важный урок. Ольга, держа деньги во вкладах, никогда не видит, как меняется их рыночная стоимость, потому что вклад не продается на бирже. Артём, держа облигации, видит котировки каждый день, и в тревожные периоды цены могут сильно падать. Венецианский купец, которого кризис заставил продать долг в 1381 году, потерял восемьдесят процентов вложений, тогда как купец, который смог дождаться улучшения, сохранил право на проценты и постепенное восстановление. Способность не продавать в панике оказывается не менее важной, чем выбор надежного заемщика.

Венеция не была единственной итальянской республикой, создавшей государственный долг. Ее соперница Генуя пошла по другому, не менее интересному пути. Генуэзское государство было слабее и раздробленнее венецианского, знатные семьи постоянно враждовали между собой, а власть переходила из рук в руки, иногда даже к иностранным правителям. В таких условиях кредиторы не могли полностью полагаться на добросовестность государства, и генуэзцы придумали систему, в которой кредиторы сами контролировали источники своих выплат.

Генуэзские займы оформлялись через объединения кредиторов, которые называли compere. Когда республике требовались деньги, группа граждан давала заём, а взамен получала право самостоятельно собирать определенный налог, например пошлину на соль или вино, и использовать его на выплату процентов. Каждое объединение управляло своим налогом, вело свои книги и распределяло доходы между участниками. Доли в этих объединениях, которые называли luoghi, продавались и покупались, как сегодня акции.

Сравнение с акциями здесь не случайно, и в нем кроется важное отличие генуэзской модели от венецианской. Держатель записи в венецианском Монте получал фиксированный процент, как владелец современной облигации с постоянным купоном. Держатель доли в генуэзском объединении получал то, что удалось собрать с закрепленного налога, за вычетом расходов, и эта сумма менялась от года к году. В удачный год, когда торговля шла бойко и пошлины поступали исправно, доход был высоким, а в неудачный — низким. Генуэзский кредитор, таким образом, разделял с государством экономический риск, примерно как акционер разделяет риск с компанией.

Для частного инвестора это различие и сегодня имеет практический смысл. Облигация с фиксированным купоном обещает определенную сумму, и ваш риск состоит главным образом в том, что заемщик не заплатит. Инструмент, доход по которому зависит от каких-то поступлений, обещает долю в результате, и ваш доход колеблется вместе с этим результатом. Когда мы будем разбирать разные виды ОФЗ, вы увидите, что современные государства тоже выпускают бумаги с переменным доходом, правда, привязанным не к пошлинам на соль, а к процентным ставкам и инфляции.

К началу пятнадцатого века таких объединений накопилось множество, и в 1407 году их слили в одно учреждение — Casa di San Giorgio, Дом святого Георгия. Это была удивительная организация, не имеющая точных аналогов в современном мире. Формально она была объединением кредиторов республики, но фактически управляла значительной частью государственных финансов: собирала налоги, контролировала таможню, а со временем получила в управление колонии, включая Корсику и черноморские фактории. Дом святого Георгия некоторое время держал и собственный банк, принимавший вклады граждан.

Никколо Макиавелли в «Истории Флоренции» описал Дом святого Георгия с плохо скрытым восхищением. Он писал, что в Генуе существуют как бы два государства: изменчивая и раздираемая распрями республика и стабильный, хорошо управляемый Дом, который переживал все смены власти. Кредиторы, по сути, построили государство внутри государства, чтобы защитить свои деньги от политической неразберихи. Генуэзская модель показывает крайнюю форму идеи, которую мы видели еще в средневековых залогах: если правительству нельзя доверять, нужно передать кредиторам контроль над налогами.

У такой модели были и очевидные недостатки. Государство, отдавшее свои лучшие доходы кредиторам, теряло финансовую свободу и вынуждено было искать новые источники при каждой новой войне. Граждане, которые платили налоги, видели, что их деньги идут не на общие нужды, а на проценты держателям долей. Тем не менее Дом святого Георгия просуществовал почти четыре столетия, до конца восемнадцатого века, и генуэзские финансисты благодаря накопленному опыту стали одними из главных кредиторов Европы. Об их роли в финансах испанской короны мы поговорим в следующей главе.

Третий важный пример — Флоренция, родина тех самых банкиров Барди и Перуцци, о которых шла речь в первой главе. Флорентийская республика тоже занимала у граждан принудительно, а в 1345 году, вскоре после краха крупнейших банкирских домов, объединила свои долги в единый фонд, который назвали Monte Comune, то есть общий фонд. Номинальная ставка по нему тоже составляла пять процентов, но флорентийская система быстро стала сложнее и запутаннее венецианской.

Флоренция постоянно воевала с Миланом, Пизой, Луккой и папскими войсками, и ее потребности в деньгах росли быстрее, чем доходы. Чтобы сделать принудительные займы менее обременительными, республика начала записывать на счет кредитора больше, чем он реально вносил. Если гражданин вносил сто флоринов, в книгу Монте могли записать двести или триста, и проценты начислялись на всю записанную сумму. Формально ставка оставалась пятипроцентной, а реальный доход на вложенные деньги достигал десяти и пятнадцати процентов.

Эта уловка помогала обходить церковные споры о ростовщичестве, но имела очевидную цену: долг на бумаге рос гораздо быстрее, чем реально полученные деньги. Чтобы справиться с нагрузкой, Флоренция время от времени сокращала выплаты, задерживала проценты и облагала доходы от Монте налогами. В результате записи в Монте Комуне на вторичном рынке нередко стоили лишь малую часть номинала, порой двадцать или тридцать процентов. Для понимания реального положения дел инвестору приходилось смотреть не на номинальную ставку, а на рыночную цену и фактические выплаты.

Чтобы справедливо распределять займы между гражданами, Флоренция в 1427 году провела масштабную опись имущества, которую называли catasto. Каждая семья подавала декларацию с перечислением своих домов, земель, товаров, долгов и членов семьи, а чиновники рассчитывали облагаемое богатство. Сохранившиеся декларации стали бесценным источником для историков: по ним можно восстановить состав и доходы флорентийских семей почти шестисотлетней давности. Для нас же важно, что точная оценка богатства позволила сделать принудительные займы более предсказуемыми и менее произвольными.

Особенно изобретательным оказался флорентийский фонд, который назвали Monte delle Doti, то есть фонд приданых. Он был создан в 1425 году и решал сразу две задачи. В обществе того времени дочь без приданого почти не имела шансов на достойный брак, а приданое для нескольких дочерей могло разорить семью. Фонд позволял отцу внести сумму, когда дочь была маленькой, и через определенный срок, например через семь с половиной или пятнадцать лет, получить гораздо большую сумму для приданого. Государство же получало деньги сейчас и обещало вернуть их с процентами позже.

Условия фонда были продуманы с точки зрения рисков. Если дочь умирала до замужества, вклад в первоначальном варианте оставался у государства, а позже правила смягчили, разрешив вернуть часть внесенных денег. Если дочь уходила в монастырь, семья получала меньшую сумму. Благодаря этим условиям государство платило меньше, чем могло бы показаться, а семьи получали своеобразную страховку на приданое. По сути, Флоренция соединила в одном инструменте государственный заём, накопительное страхование и семейное планирование.

Посмотрим на примерные цифры, которые встречаются в реконструкциях исходных условий фонда. Отец, внесший сто флоринов на пятнадцать лет, мог рассчитывать примерно на пятьсот флоринов к свадьбе дочери, а при сроке в семь с половиной лет — примерно на двести пятьдесят. Если пересчитать эти условия в годовую доходность с учетом сложного процента, получится около одиннадцати процентов в год для длинного срока и около тринадцати для короткого. Это было очень щедро по сравнению с номинальными пятью процентами по обычному Монте, и щедрость объяснялась просто: часть вкладов государство не возвращало вовсе из-за смерти девочек или их ухода в монастырь. Высокая обещанная доходность, как часто бывает, отражала не доброту заемщика, а скрытые условия договора.

Для Ольги этот пример может показаться особенно понятным, ведь многие современные родители тоже откладывают деньги на образование или первую квартиру детей. Флорентийский отец пятнадцатого века решал ту же задачу, только вкладывал деньги не в банковский депозит или облигации, а прямо в государственный фонд. Риск при этом нес он сам: если бы Флоренция перестала платить, приданое исчезло бы вместе с ее обещаниями. Связь между государственным долгом и благополучием обычных семей видна здесь особенно наглядно.

Все эти конструкции — принудительные займы с процентом, перепродажа долга со скидкой, фонды с отложенными выплатами — неизбежно вызвали споры среди богословов. Мы уже говорили о церковном запрете на ростовщичество. Возник естественный вопрос: законно ли получать пять процентов по государственному займу? Если законно, то на каком основании, а если незаконно, то что делать тысячам благочестивых граждан, которых заставили одолжить деньги республике?

Большинство богословов в конце концов пришли к выводу, что проценты по принудительному займу допустимы. Их аргумент звучал примерно так: ростовщик добровольно отдает деньги ради наживы, а гражданина принуждают к займу против его воли, поэтому проценты для него — не плата за деньги, а справедливая компенсация за принуждение и упущенные возможности. Флорентийский юрист Лоренцо Ридольфи в начале пятнадцатого века написал трактат о ростовщичестве, в котором подробно защищал выплаты по Монте именно с этих позиций.

Обратите внимание, насколько практичным был этот аргумент для самих республик. Признай церковь проценты по Монте грехом, тысячи кредиторов оказались бы перед мучительным выбором между спасением души и сохранением дохода, а государство лишилось бы главного способа финансировать оборону. Богословы, многие из которых сами были гражданами этих городов, прекрасно понимали ставки. Их рассуждения о компенсации за принуждение позволили сохранить и благочестие, и государственные финансы, хотя и потребовали изрядной изобретательности.

Гораздо сложнее обстояло дело с покупкой долга на вторичном рынке. Купец, который приобретал запись номиналом сто флоринов за тридцать, а затем получал по ней пять процентов от номинала, явно зарабатывал не компенсацию за принуждение, ведь его никто не принуждал покупать. Его реальная доходность составляла около семнадцати процентов годовых, и многие богословы видели в этом скрытое ростовщичество. Францисканцы и доминиканцы горячо спорили между собой, проповедники осуждали спекуляцию долгом, однако рынок продолжал работать, потому что слишком многим он был нужен.

Давайте проверим арифметику, о которой спорили средневековые теологи. Если запись номиналом сто флоринов приносит пять процентов, ежегодный доход составляет пять флоринов. Купив ее за тридцать флоринов, покупатель получает пять флоринов в год на вложенные тридцать, а это примерно 16,7 процента годовых. Кроме того, если когда-нибудь республика выкупит долг по номиналу, покупатель получит еще и семьдесят флоринов прибыли сверх уплаченной цены. Именно эта разница между номинальной и реальной доходностью, которую мы сегодня называем доходностью к погашению, и смущала богословов.

Спор о законности процента по государственному долгу так и не был решен окончательно, но со временем потерял остроту. Слишком многие уважаемые граждане, монастыри и благотворительные учреждения держали записи в Монте, чтобы их можно было всерьез объявить ростовщиками. Практика победила теорию, и государственный долг стал одной из первых областей, где европейское общество признало право на процентный доход. Из этих споров позже вырастет и экономическая мысль о справедливой цене денег.

Есть и еще одна деталь, которая отличает итальянский опыт от того, что будет происходить в других странах. Венецианская система работала во многом потому, что кредиторы и правители были одними и теми же людьми. Знатные семьи, заседавшие в Большом совете, держали львиную долю долга, и отказ платить ударил бы прежде всего по ним самим. Флорентийские правители тоже были крупнейшими держателями своего Монте. Такое совпадение интересов служило лучшей гарантией выплат, чем любой закон или договор.

Однако у этой медали была обратная сторона, которую важно понимать. Совпадение интересов работало только до тех пор, пока долг не становился непосильным. Когда в конце пятнадцатого века Венеция вела дорогие войны против Феррары и, затем, против целой коалиции европейских держав, известной как Камбрейская лига, старый фонд Монте Веккьо фактически перестал обслуживаться. Республика создала новые фонды — Monte Nuovo в 1482 году и Monte Novissimo в 1509 году, — по которым платила, а держатели старого долга оказались в проигрыше.

Этот прием будет повторяться в истории много раз. Когда старый долг становится слишком тяжелым, государство не отказывается от займов вообще, а начинает новую серию с более надежными условиями, оставляя прежних кредиторов в тени. Новые кредиторы получают преимущество, потому что именно они нужны государству сейчас. Старые кредиторы, как правило, уже не могут ни на что повлиять. Для инвестора отсюда следует важное правило: разные выпуски долга одного и того же государства могут иметь очень разную надежность, и это всегда стоит проверять.

Представьте двух венецианцев начала шестнадцатого века, у каждого из которых записано в книгах по тысяче дукатов. У первого все деньги вложены в старый Монте Веккьо, у второго — в только что созданный новый фонд. Оба формально владеют долгом одной и той же республики, оба доверяют одному и тому же правительству, оба ходят на одну и ту же площадь Риальто. Тем не менее первый почти перестал получать доход и видит, как его записи обесцениваются, а второй регулярно получает проценты. Разница между ними определяется не тем, кому они одолжили, а тем, когда и на каких условиях они это сделали.

Подводя итог итальянскому опыту, стоит перечислить, что именно республики Северной Италии дали миру, — разумеется, связным рассказом, а не списком. Венеция превратила разрозненные займы в единый постоянный долг с фиксированным процентом и закрепленными доходами для его обслуживания. Палата займов создала государственный реестр кредиторов, прообраз современных депозитариев. Площадь у Риальто стала первым рынком государственных обязательств, где цена отражала доверие к заемщику. Генуя показала, как кредиторы могут сами контролировать источники выплат, а Флоренция придумала целевые фонды, соединяющие заём со страхованием.

Вместе с тем итальянские республики показали и ограничения своей модели. Они были небольшими городами-государствами, где правящая верхушка и кредиторы совпадали почти полностью. Такая модель не могла напрямую перейти к крупным монархиям, где король правил миллионами подданных и не делил власть с купцами. Чтобы занимать в масштабах империи, монархам нужно было найти других кредиторов — международных банкиров, готовых давать огромные суммы под будущие доходы целой державы.

Именно такой путь выбрала Испания. В шестнадцатом веке испанские Габсбурги правили крупнейшей державой мира, получали серебро из Америки и вели войны почти на всех фронтах Европы. Их займы достигли невиданных размеров, а кредиторами стали банкиры из Германии и той самой Генуи, о которой мы только что говорили. При этом испанская корона умудрилась несколько раз объявить себя неплатежеспособной, и каждый раз банкиры возвращались, чтобы дать новые деньги. В следующей главе мы разберем, как работала эта странная система и почему огромное богатство не сделало Испанию надежным заемщиком.

Глава 3. Империя, над которой не заходило солнце и не сходились счета: Испания Габсбургов

Если спросить случайного человека, какое государство шестнадцатого века было самым богатым, он почти наверняка назовет Испанию. У нее были серебряные рудники Потоси и Сакатекаса, золото Перу и Мексики, владения в Италии, Нидерландах, Германии, а позже и в Португалии с ее колониями. Корабли с серебром каждый год приходили в Севилью, и казалось, что у такой державы никогда не будет проблем с деньгами. Тем не менее именно испанская корона в шестнадцатом и семнадцатом веках стала самым известным неплательщиком Европы, несколько раз объявляя, что не может расплатиться с кредиторами. Попробуем понять, каким образом это произошло и почему богатство само по себе не делает заемщика надежным.

Прежде чем говорить о банкротствах, давайте посмотрим, из чего состоял испанский долг. Он делился на две большие части, которые устроены совершенно по-разному. Первая часть — долгосрочные ренты, которые продавались подданным внутри страны и назывались juros. Вторая часть — краткосрочные займы у международных банкиров, которые оформлялись особыми договорами и назывались asientos. Почти вся драма испанских финансов разыгрывалась на стыке этих двух видов долга, поэтому их стоит разобрать подробно.

Хуро, или по-русски «юрос», — это испанская разновидность государственной ренты, о которой мы говорили в первой главе. Покупатель отдавал короне капитал, а взамен получал право ежегодно получать определенную сумму, причем выплата закреплялась за конкретным доходом, например за алькабалой — налогом с продаж — в определенном городе или за таможенными пошлинами в определенном порту. Хуро записывался в королевские книги и мог передаваться по наследству, продаваться и закладываться. Внешне он очень напоминал венецианские записи в Монте, только выпускал его не город купцов, а король.

Хуро бывали разных видов, и эти различия хорошо показывают, как работал рынок. Пожизненный хуро платил доход, пока был жив покупатель, а затем обязательство прекращалось, поэтому доходность по нему была выше. Вечный хуро платил доход бесконечно, переходя от владельца к его наследникам. Существовали и выкупаемые хуро, которые корона имела право погасить, вернув покупателю первоначальную сумму. Каждый вид имел свою цену, и опытные покупатели выбирали между ними в зависимости от возраста, семейного положения и ожиданий.

Ставки по хуро выражались непривычным для нас способом, и стоит научиться их читать. Испанцы говорили, что рента продается, например, «по четырнадцать тысяч за тысячу». Это означало, что за каждую тысячу мараведи ежегодного дохода покупатель платит четырнадцать тысяч мараведи капитала. Если пересчитать в современные проценты, получится тысяча, деленная на четырнадцать тысяч, то есть около 7,14 процента годовых. Позже стандартной стала цена «двадцать тысяч за тысячу», что соответствует ровно пяти процентам.

Чем же такая запись была удобна для испанских покупателей? Она сразу показывает, сколько лет нужно получать доход, чтобы вернуть вложенный капитал без учета процентов на проценты. При цене четырнадцать тысяч за тысячу покупатель возвращает вложения примерно за четырнадцать лет, а при цене двадцать тысяч — за двадцать. Снижение ставки с семи процентов до пяти означало, что корона стала занимать дешевле, а покупатели готовы были дольше ждать возврата своих денег. Такой переход происходил, когда доверие к казне росло, и наоборот, ставки поднимались, когда доверие падало.

Пожизненные хуро считались по той же логике, только цена в них учитывала возраст покупателя и вероятность его смерти. Представьте, что пожилой идальго покупает пожизненную ренту, а рядом молодая вдова покупает такую же ренту на свою жизнь. Корона, разумеется, рассчитывает, что идальго проживет меньше, и потому может предложить ему более высокий годовой доход на тот же капитал. На практике испанская казна долго не умела точно считать такие риски и нередко продавала пожизненные ренты всем по одной цене, что делало их особенно выгодными для молодых покупателей. Математически корректно оценивать пожизненные ренты первыми научились голландцы, и об этом мы поговорим в следующей главе.

Кто же покупал эти королевские ренты? Прежде всего кастильская знать, церковные учреждения, монастыри, богатые горожане и купцы. Для многих из них хуро был главным способом надежно разместить сбережения, ведь возможностей вложить деньги в производство было немного, а земля продавалась нечасто. Вдова, получившая наследство, монастырь, принявший пожертвование, купец, решивший отойти от дел, — все они охотно покупали ренту с гарантированным ежегодным доходом. К концу шестнадцатого века хуро стали одним из важнейших видов собственности в Кастилии.

Хуро имел одно важное достоинство с точки зрения короны: он был длинным, без жесткого срока погашения, и его не нужно было возвращать по требованию кредитора. Однако у него был и серьезный недостаток. Хуро продавался медленно, по частям, множеству мелких покупателей внутри страны, а деньги требовались срочно и в огромных суммах, причем не в Кастилии, а там, где воевала армия, — во Фландрии, в Италии, в Германии. Перевезти мешки с серебром из Севильи в Антверпен через охваченную войнами Европу было опасно и долго.

Здесь на сцену выходят банкиры и их асьенто. Асьенто — это договор между короной и банкиром, по которому банкир обязуется выплатить определенную сумму в определенном месте и в определенный срок, например сто тысяч дукатов в Антверпене через три месяца на жалованье солдатам. Корона, в свою очередь, обязуется вернуть эту сумму с процентами из будущих поступлений, чаще всего из американского серебра или из налогов Кастилии. По сути, асьенто соединял в одной сделке кредит, перевод денег на огромное расстояние и обмен валюты.

Проценты по асьенто были гораздо выше, чем по хуро, и это объяснимо. Банкир брал на себя риски перевода денег, риски обменных курсов, риски задержки серебряного флота и, разумеется, риск того, что корона не заплатит вовремя. Если пересчитать все комиссии и курсовые разницы, реальная стоимость асьенто для короны нередко составляла десять, пятнадцать, а в трудные годы и больше двадцати процентов годовых. Корона соглашалась на такие условия, потому что без банкиров ее армии просто разбежались бы, не получив жалованья.

Давайте посчитаем на условном примере, как складывалась эта стоимость. Допустим, банкир выплачивает сто тысяч дукатов солдатам в Антверпене, а через полгода получает в Севилье сто восемь тысяч дукатов из прибывшего серебра. Кажется, что восемь процентов — не так уж много, однако это восемь процентов за полгода, а в пересчете на год выходит уже около шестнадцати процентов, причем без учета дополнительной выгоды банкира на курсе обмена и комиссиях за перевод. Если же флот задерживается и корона возвращает деньги не через полгода, а через год, банкир требует дополнительных процентов за просрочку, и долг продолжает расти. Именно так короткие асьенто, складываясь одно на другое, превращались в огромную нагрузку на казну.

Обратите внимание на главную опасность такой конструкции. Корона брала краткосрочные дорогие займы под ожидаемые доходы будущих лет. Если доходы приходили вовремя и в нужном объеме, все было в порядке: банкиры получали свои деньги и давали новые. Если же серебро задерживалось, налоги не собирались или война требовала больше, чем предполагалось, корона оказывалась в ловушке: старые асьенто нужно было возвращать, а денег на это не было. Именно в этой точке и случались испанские банкротства.

Чтобы понять масштаб испанских займов, вернемся немного назад, к императору Карлу V. Он был внуком Фердинанда и Изабеллы с одной стороны и императора Максимилиана Габсбурга с другой, и в 1516 году унаследовал испанские королевства. В 1519 году умер Максимилиан, и Карл выставил свою кандидатуру на трон императора Священной Римской империи. Императора выбирали семь курфюрстов, и они, как было принято, ожидали щедрых подарков от кандидатов. Соперником Карла выступал французский король Франциск I, готовый платить не меньше.

Выборы 1519 года стали, пожалуй, самой дорогой покупкой политической должности в истории Европы того времени. По распространенным оценкам, Карлу пришлось потратить на подкуп курфюрстов и связанные расходы около восьмисот пятидесяти тысяч флоринов. Из этой суммы, по тем же подсчетам, около пятисот сорока тысяч предоставил аугсбургский банкирский дом Фуггеров во главе с Якобом Фуггером, еще часть дали другие немецкие и итальянские банкиры. Карл был избран императором, но начал свое правление огромным долгом.

Сохранилось знаменитое письмо, которое Якоб Фуггер написал императору в 1523 году, когда тот задерживал выплаты. Фуггер напоминал Карлу, что без его помощи тот вряд ли получил бы императорскую корону, и просил распорядиться о возврате денег с процентами. Тон письма удивительно смелый для обращения купца к самому могущественному монарху Европы. Однако он хорошо показывает реальное соотношение сил: император нуждался в банкире не меньше, чем банкир в императоре.

Фуггеры стали главными кредиторами Габсбургов на несколько десятилетий и получали взамен денег не только обещания, но и весьма осязаемые активы. Им передавали в аренду владения испанских рыцарских орденов — Сантьяго, Калатравы и Алькантары, — доходы с которых шли на погашение долгов. Им достались права на ртутные рудники Альмадена, а ртуть была необходима для добычи серебра в Америке. В Центральной Европе Фуггеры контролировали медные и серебряные рудники Тироля и Венгрии. Банкир, таким образом, становился управляющим государственными ресурсами.

Карл V правил почти сорок лет и почти все это время воевал: с Францией за Италию, с османами в Средиземноморье и на Дунае, с протестантскими князьями в Германии. Расходы на войну постоянно превышали доходы, и долг неуклонно рос. Испанские историки подсчитали, что за время правления Карла корона заключила сотни асьенто на огромные суммы, а доля доходов, уходивших на выплату процентов, постоянно увеличивалась. В 1556 году, уставший и больной, Карл отрекся от престола, передав Испанию, Нидерланды и итальянские владения сыну Филиппу.

Филипп II унаследовал не только империю, но и ее долги, а заодно продолжающуюся войну с Францией. Уже через год после вступления на престол, в 1557 году, он столкнулся с невозможностью платить. Корона объявила приостановку выплат по асьенто, и это решение принято называть первым испанским банкротством. По иронии судьбы, в том же году испанские войска одержали крупную победу над французами при Сен-Кантене. Военная удача не спасла финансы: денег на продолжение кампании и выплату долгов все равно не было.

Как выглядело испанское банкротство на практике? Корона издавала особый указ, который приостанавливал выплаты по краткосрочным займам банкиров. Затем начинались долгие переговоры, в ходе которых краткосрочные дорогие асьенто превращались в долгосрочные дешевые хуро. Банкир, ожидавший получить, допустим, сто тысяч дукатов серебром через несколько месяцев, получал вместо этого хуро с ежегодным доходом в пять процентов, а то и меньше. Он мог держать его или продавать на внутреннем рынке Кастилии, обычно с потерей.

Такая операция называется конверсией долга, и она будет многократно встречаться в нашей книге. Суть ее в том, что государство не отказывается от долга полностью, а меняет его условия: удлиняет сроки, снижает проценты, иногда уменьшает номинал. Для кредитора это потеря, но не полная: он сохраняет право на доход, хотя и меньший и более отдаленный. Для государства это способ выиграть время, снизить ежегодную нагрузку и продолжить занимать, сохранив хотя бы частичное доверие. Подробно о механике таких операций мы поговорим в главе об анатомии дефолта и реструктуризации.

Банкротство 1557 года нанесло тяжелый удар по немецким банкирам, особенно по Фуггерам, хотя и не уничтожило их сразу. Соглашение, достигнутое после него, было еще не до конца исполнено, когда в 1560 году последовала новая приостановка платежей. Затем был мир с Францией, были новые войны — с османами в Средиземноморье, с восставшими Нидерландами, — и долги снова стремительно росли. В 1575 году корона в третий раз объявила, что не может платить по асьенто, а в 1596 году, незадолго до смерти Филиппа, — в четвертый.

Здесь стоит сделать паузу и задать вопрос, который вы, вероятно, уже себе задали. Почему банкиры после первого банкротства продолжали давать деньги? Почему после второго, третьего, четвертого они снова садились за стол переговоров и подписывали новые асьенто? Казалось бы, любой разумный кредитор после одного обмана перестает доверять заемщику. Ответ на этот вопрос долго оставался загадкой для историков, и лишь сравнительно недавно экономисты предложили убедительное объяснение.

Экономисты Маурисио Дрелихман и Ханс-Йоахим Фот изучили тысячи сохранившихся асьенто эпохи Филиппа II и пришли к неожиданному выводу. По их подсчетам, кредиторы короны в целом не теряли деньги, а зарабатывали, даже с учетом всех приостановок платежей. Высокие проценты в хорошие годы с лихвой покрывали потери в годы банкротств. Иными словами, остановки платежей были не катастрофой, а заранее учтенным риском, который был встроен в цену займов, примерно как страховая компания закладывает в стоимость полиса вероятность пожаров.

Более того, сами банкротства, по этой логике, работали как своеобразная страховка для короны. Доходы Испании сильно зависели от серебряного флота и военной удачи, и в неудачные годы платить по всем обязательствам было действительно невозможно. Договор с банкирами негласно допускал, что в такие годы выплаты будут приостановлены и пересмотрены, а в хорошие годы корона заплатит высокие проценты. Банкротство превращалось из обмана в болезненный, но предсказуемый механизм перераспределения рисков между заемщиком и кредиторами.

Почему же банкиры не могли просто отказать короне и найти другого клиента? Отчасти потому, что другого клиента такого масштаба в Европе не было, а их капиталы были слишком велики для местной торговли. Отчасти потому, что банкиры действовали сообща: после банкротства они коллективно отказывались давать новые займы, пока корона не договорится со всеми. Армии без жалованья бунтовали, и корона быстро понимала, что без банкиров ей не обойтись. Эта взаимная зависимость и заставляла обе стороны возвращаться к переговорам.

Самый известный пример такого бунта случился в 1576 году, через год после третьего банкротства. Испанские солдаты во Фландрии, месяцами не получавшие жалованья, взбунтовались и разграбили Антверпен — богатейший торговый город Северной Европы. Погибли тысячи жителей, сгорели сотни домов, а сам город так и не восстановил своего прежнего положения. Эти события вошли в историю как «испанская ярость». Для короны это стало страшным уроком: остановка платежей банкирам немедленно оборачивалась остановкой выплат солдатам, а голодная армия становилась опаснее любого врага.

После банкротства 1575 года стороны заключили соглашение, которое называли medio general, то есть «общее средство». Оно было подписано в конце 1577 года и стало образцом для последующих урегулирований. Условия определяли, какая часть старых асьенто будет конвертирована в хуро, по какой ставке, какие налоги закрепляются за выплатами и как будут погашаться остальные требования. Стороны торговались почти два года, и итоговое соглашение стало компромиссом, в котором никто не получил всего, что хотел.

Медио хенераль интересен тем, что он очень напоминает современные соглашения о реструктуризации государственного долга. Есть должник, признающий, что не может платить по прежним условиям, и есть группа кредиторов, действующих сообща. Есть переговоры, в ходе которых старые обязательства меняются на новые, с меньшей стоимостью, но более надежным обеспечением. Есть, наконец, обязательство должника вернуться к нормальным выплатам. Средства, которые используются сегодня, сложнее, но логика осталась той же.

После последнего банкротства Филиппа II, объявленного в 1596 году, переговоры прошли быстрее, и уже в следующем году стороны подписали новое общее соглашение. Скорость объяснялась тем, что обе стороны успели выучить правила игры: банкиры знали, на какие уступки корона пойдет, а корона знала, без каких уступок банкиры не возобновят финансирование. Повторяющиеся банкротства, как ни странно, сделали процедуру урегулирования почти рутинной. Для сравнения: после банкротства 1575 года на переговоры ушло около двух лет, в течение которых армия во Фландрии успела взбунтоваться, а торговля Антверпена — понести невосполнимый урон. Опыт научил обе стороны, что затянутые переговоры обходятся дороже любой уступки.

Тем временем произошла смена главных кредиторов испанской короны. После банкротства 1557 года и особенно после 1575 года немецкие банкиры, прежде всего Фуггеры, постепенно уходили из испанских финансов, понеся тяжелые потери. Их место заняли генуэзские банкиры — семьи Спинола, Гримальди, Чентурионе, Ломеллини, Дориа и многие другие. Историки иногда называют период примерно с 1557 по 1627 год «веком генуэзцев», имея в виду, что именно Генуя стала финансовым центром Испанской империи.

Почему генуэзцы оказались успешнее немцев? У них было несколько преимуществ, и вы уже знаете, откуда они взялись. Генуэзские финансисты выросли в республике, где кредиторы веками управляли государственными доходами через объединения вроде Дома святого Георгия, о котором мы говорили во второй главе. Они привыкли работать с ненадежными заемщиками, требовать закрепленных доходов и действовать сообща. Кроме того, у них была разветвленная сеть агентов по всей Европе, позволявшая переводить деньги из Испании во Фландрию и Италию быстрее и дешевле конкурентов.

Генуэзцы создали и собственную систему расчетов. Несколько раз в год крупнейшие банкиры собирались на особых ярмарках, которые сначала проводились в Безансоне, а затем в итальянских городах, прежде всего в Пьяченце. На этих ярмарках они не столько торговали товарами, сколько сводили взаимные расчеты по векселям, переводам и займам. Огромные суммы, которые корона занимала и возвращала, проходили через эти встречи, где взаимные обязательства погашались друг о друга, и лишь остаток требовал реальной перевозки серебра.

Генуэзские банкиры умели и перекладывать риск на других. Получив от короны хуро в ходе очередной конверсии, они нередко продавали эти ренты кастильским покупателям, которые и становились конечными держателями долга. Таким образом, часть потерь от банкротств перекладывалась на внутренних инвесторов, а банкиры сохраняли капитал для новых асьенто. Эта схема делала банкиров более устойчивыми, но одновременно наращивала внутренний долг Кастилии, ложившийся бременем на ее налогоплательщиков.

Теперь поговорим об источнике, на который корона рассчитывала при всех своих займах, — о серебре Америки. Каждый год из колоний отправлялись флотилии, которые везли серебро и другие ценности в Севилью. Система конвоев была хорошо организована: корабли шли вместе под охраной военных судов, маршруты и сроки планировались заранее, а прибытие флота строго контролировала Торговая палата в Севилье. Банкиры внимательно следили за новостями о флоте, потому что от его прибытия зависели выплаты по их асьенто.

Серебряный флот был удобным, но крайне ненадежным обеспечением. Корабли могли погибнуть в шторме, задержаться из-за непогоды или стать добычей пиратов и вражеских флотов. Даже если флот прибывал благополучно, серебра могло оказаться меньше, чем ожидалось, потому что добыча на рудниках колебалась. Банкир, дававший деньги под будущий флот, по сути, ставил на погоду в Атлантике и на удачу испанских моряков. Такой риск, разумеется, отражался в стоимости займов.

Банкиры пытались защититься от этого риска разными способами: страховали грузы у морских страховщиков, распределяли свои требования между несколькими флотами, требовали дополнительного обеспечения в виде налоговых поступлений Кастилии. Однако полностью устранить зависимость от океана было невозможно. Кредитор испанской короны, по сути, был одновременно кредитором атлантических штормов, и цена его денег включала плату за эту неопределенность.

Самый известный удар по серебряному флоту нанесли голландцы. В 1628 году адмирал Голландской Вест-Индской компании Пит Хейн перехватил испанский серебряный флот у берегов Кубы, в бухте Матансас, и захватил его целиком. Добыча была огромной: серебро, золото, ценные товары. Для Испании это стало тяжелым финансовым ударом, а для голландцев — триумфом, который позволил Вест-Индской компании выплатить акционерам щедрые дивиденды. Событие наглядно показывает, насколько уязвимым было обеспечение испанского долга.

Американское серебро предназначалось не только короне. Значительная его часть принадлежала частным купцам, которые торговали с колониями. Однако в трудные годы корона нередко прибегала к крайней мере: конфисковала частное серебро, прибывшее с флотом, а взамен выдавала владельцам хуро. Купец, ожидавший получить серебро за свои товары, получал вместо этого ренту с невысоким доходом. Формально это была не конфискация, а принудительный заём, но для купцов разница была невелика, и такие меры сильно подрывали доверие к королевским обещаниям.

Здесь мы видим, как один и тот же прием может иметь совершенно разные последствия в разных государствах. В Венеции принудительный заём был решением правящей верхушки, которая сама и платила, и получала проценты. В Испании принудительный заём был решением короля, который не спрашивал купцов и не делил с ними власть. Венецианец, которого принудили к займу, мог повлиять на политику республики через советы. Испанский купец, у которого конфисковали серебро, не мог повлиять ни на что, и потому его доверие к короне неизбежно падало.

Подведем арифметику испанских финансов к концу шестнадцатого века. По распространенной оценке, к моменту смерти Филиппа II в 1598 году долг короны составлял около восьмидесяти пяти миллионов дукатов. Это многократно превышало годовые доходы казны, а значительная, по разным подсчетам, едва ли не половина всех поступлений уходила на выплату процентов по хуро и асьенто. Корона, которая контролировала крупнейшие серебряные рудники мира, фактически работала на своих кредиторов.

Банкротства продолжались и при преемниках Филиппа II. Его сын Филипп III приостанавливал платежи в 1607 году, внук Филипп IV — в 1627 году и позднее, в 1647 и 1652 годах. К середине семнадцатого века Испания окончательно утратила роль ведущей державы Европы. Причин этого упадка было много, и историки спорят о них до сих пор, но финансовое истощение, вызванное бесконечными войнами и долгами, безусловно, занимает среди них одно из первых мест. Держава, которая регулярно отдавала кредиторам значительную часть своих доходов, уже не могла вкладывать их ни в армию, ни во флот, ни в развитие собственного хозяйства.

Давайте сравним Испанию с другими державами, чтобы понять, почему ее богатство не стало основой надежного кредита. Главное отличие состоит в том, что испанские короли почти не были связаны в своих финансовых решениях. Кастильские кортесы, сословное собрание, утверждали некоторые налоги, но не контролировали расходы и не могли помешать королю объявить банкротство. Решение о войне, о новом займе, об остановке платежей принимал монарх со своими советниками, и кредиторы не имели никакого голоса в этих вопросах.

Сравните это с тем, что вы прочитали об итальянских республиках во второй главе. Там решение о неплатеже принимали те же семьи, которые держали долг, и оно било по самим лицам, его принимавшим. В Испании кредиторы и правитель были разными сторонами с противоположными интересами. Король мог позволить себе остановить платежи, потому что лично он не терял ничего, кроме репутации, а репутацию, как показывает история, можно было восстановить, пообещав банкирам высокие проценты в будущем.

Для Ольги из этой главы следует важный вывод, который помогает правильно ставить вопросы. Когда она слышит, что какая-то страна богата нефтью, газом или другими ресурсами, это еще ничего не говорит о надежности ее долга. Испания была богата серебром, но ее долг был одним из самых рискованных в Европе. Надежность определяется не богатством как таковым, а тем, насколько государство связано обязательствами перед кредиторами, кто контролирует его решения и насколько ему выгодно платить.

Для Артёма вывод иной, но не менее полезный. Он может заметить, что банкиры, дававшие деньги Испании, в целом зарабатывали, несмотря на банкротства. Значит ли это, что рискованные государственные облигации — хорошее вложение? Ответ звучит так: только при условии, что вы, как генуэзские банкиры, точно понимаете риск, получаете за него достаточную плату и можете выдержать периоды, когда выплаты останавливаются. Генуэзцы были профессионалами с огромным капиталом и сетью агентов по всей Европе, а частный инвестор с небольшим счетом находится в совсем другом положении.

Именно здесь кроется распространенная ошибка начинающих инвесторов, которая повторяется и в наше время. Видя высокую доходность облигаций какого-нибудь рискованного государства, инвестор думает, что это просто хорошая возможность заработать, и не задумывается, за что именно ему платят эту доходность. Генуэзские банкиры прекрасно понимали, что высокие проценты — это плата за вероятность банкротства, и строили свою стратегию с учетом этой вероятности. Частный инвестор, купивший такие облигации на все сбережения, может просто не пережить первую же остановку платежей.

Стоит разобрать и еще одну ошибку, которая особенно коварна: думать, что от неплатежа государства страдают в основном иностранные банкиры, а внутренние держатели долга защищены. Испанская история показывает ровно обратную картину. Когда генуэзцы перекладывали полученные хуро на кастильских покупателей, они перекладывали на них и будущие потери. В семнадцатом веке корона в одностороннем порядке урезала выплаты по хуро, удерживая в свою пользу часть годового дохода держателей, и такие удержания повторялись снова и снова. Монастыри, вдовы и мелкие рантье Кастилии оказались в итоге главными жертвами финансовой политики, которую они никак не могли контролировать.

Этот механизм хорошо знаком и по более близким к нам временам. Государство, испытывающее трудности, всегда выбирает, кого из кредиторов пощадить, а кого заставить платить за кризис. Иностранцы и крупные банки могут прекратить давать новые деньги, поэтому их интересы часто учитываются в первую очередь. Мелкие внутренние держатели такой силы не имеют и потому нередко несут потери молча. Ольга, вспоминая советские облигации, интуитивно понимает эту опасность, и в главе о советском государственном долге мы увидим, как она реализовалась в нашей собственной истории.

Вторая ошибка — считать, что банкротство государства означает полную потерю денег. Испанский опыт показывает, что это не так: большинство остановок платежей заканчивалось конверсией, а не полным отказом от долга. Кредиторы теряли часть стоимости, но не все. Понимание того, сколько в среднем удается вернуть после дефолта и от чего это зависит, — важнейший навык для инвестора в государственные облигации, и мы разберем его подробно в последних главах книги.

Испанская история оставила нам и еще один урок, касающийся структуры долга. Самые болезненные кризисы случались не из-за общего размера долга, а из-за его краткосрочной части. Хуро можно было обслуживать годами, потому что они не требовали возврата основной суммы. Асьенто же нужно было возвращать через несколько месяцев, и когда серебро задерживалось, корона просто не могла найти нужную сумму. Сочетание большого краткосрочного долга с ненадежными доходами — опаснейшая смесь, и мы еще не раз увидим, как она губит государства, в том числе в России в конце двадцатого века.

Испания шестнадцатого века, таким образом, показала миру, как не следует управлять государственным долгом, хотя и сделала это очень наглядно. Огромные доходы, растраченные на войны, долг, управляемый одним человеком без контроля подданных, краткосрочные дорогие займы под ненадежное обеспечение, частые конверсии и конфискации — все это сделало испанскую корону заемщиком, которому верили только за очень высокую плату. Богатство без доверия обернулось вечной зависимостью от банкиров.

Пока Испания переживала одно банкротство за другим, на севере Европы, в Нидерландах, происходило нечто совсем иное. Северные провинции, восставшие против испанского господства во второй половине шестнадцатого века, были гораздо беднее империи, у них не было ни серебряных рудников, ни огромных колоний в начале войны. Тем не менее они смогли вести многолетнюю войну с сильнейшей державой мира, занимая деньги у своих граждан под все более низкие проценты. В следующей главе мы разберем, как маленькая Голландская республика стала самым надежным заемщиком Европы и почему ее облигации платят проценты до сих пор.

Глава 4. Маленькая республика с большим кредитом: долг, которому доверяли

Где-то в архивах американского Йельского университета хранится лист пергамента, исписанный старинным голландским почерком. Это облигация, выпущенная в 1648 году, в год окончания долгой войны Нидерландов за независимость от Испании. Удивительно не то, что документ сохранился, а то, что по нему до сих пор платят проценты: раз в несколько лет представитель университета отправляется в Нидерланды, предъявляет бумагу и получает небольшую сумму в евро. Облигация, по которой платят почти четыре столетия, — лучший символ того, что смогла построить маленькая Голландская республика. В этой главе мы разберем, как бедная воюющая страна стала самым надежным заемщиком Европы.

Начнем с обстоятельств, в которых все это происходило. Во второй половине шестнадцатого века Нидерланды входили во владения испанских Габсбургов, о долгах которых мы говорили в предыдущей главе. Тяжелые налоги, религиозные преследования протестантов и пренебрежение местными вольностями вызвали восстание, которое началось в 1568 году и растянулось на восемьдесят лет. Южные провинции в конце концов остались под властью Испании, а северные в 1579 году заключили Утрехтскую унию и фактически создали независимое государство — Республику Соединенных провинций.

Новая республика с самого начала оказалась в отчаянном положении. Ей противостояла сильнейшая держава мира, располагавшая серебром Америки и лучшей армией Европы. Население северных провинций составляло около полутора миллионов человек, земли было мало, значительная ее часть лежала ниже уровня моря и требовала постоянной защиты от воды. Чтобы выстоять, республике нужно было содержать армию, флот и крепости на протяжении десятилетий. Денег на это у нее не было, и единственным выходом оставались займы.

Здесь возникает ключевой вопрос, который мы задавали и в отношении Испании. Почему одни правители занимают дорого и часто разоряются, а другие занимают дешево и платят исправно? Голландский пример помогает ответить на этот вопрос особенно ясно, потому что Нидерланды и Испания в течение одного и того же времени воевали друг с другом и оба занимали огромные суммы. Результаты, однако, оказались противоположными: Испания переживала банкротство за банкротством, а голландцы снижали ставки и расширяли круг кредиторов.

Первое, что важно понять о голландском долге, — он был не общенациональным, а провинциальным. Республика представляла собой союз семи провинций, каждая из которых сохраняла значительную самостоятельность, собственные органы власти и собственные финансы. Общие расходы на армию и флот распределялись между провинциями по фиксированным долям, и каждая провинция сама решала, как собрать свою часть — налогами или займами. Генеральные штаты, общий орган республики, занимали сравнительно немного, а основной долг лежал на провинциях и городах.

Безусловным лидером среди провинций была Голландия, по имени которой мы и сегодня часто называем всю страну. В ней находились Амстердам, Роттердам, Лейден, Гаага, Делфт и другие богатые торговые города. Доля Голландии в общих расходах республики составляла больше половины, по общепринятым оценкам около пятидесяти восьми процентов. Соответственно, именно Голландия несла основное бремя войны и именно ее долг стал главным объектом доверия или недоверия кредиторов.

Представьте, как работала такая система на конкретном примере. Допустим, Генеральные штаты решили, что на следующую кампанию армии нужно десять миллионов гульденов. Голландия обязана внести около пяти миллионов восьмисот тысяч, а оставшиеся четыре миллиона двести тысяч распределяются между Зеландией, Фрисландией, Утрехтом и другими провинциями по их долям. Каждая провинция затем сама решает, повысить ли ей акцизы, ввести новый налог или выпустить облигации. Получалось, что у республики было не одно казначейство, а семь, и каждое из них имело собственную репутацию у кредиторов.

Еще одно важное отличие от Венеции состояло в добровольности займов. В первые, самые тяжелые десятилетия войны голландские города и провинции иногда прибегали к принудительным займам у состоятельных граждан, но со временем этот способ почти исчез. Провинция Голландия предлагала свои обязательства всем желающим, и люди покупали их потому, что считали выгодным и надежным вложением. Добровольный кредитор, в отличие от принужденного, сам выбирает условия, и если он продолжает давать деньги по все более низкой ставке, это лучшее доказательство доверия к заемщику.

Чем отличался долг провинции Голландия от долга испанского короля? Главное отличие в том, кто принимал решения. Финансовыми делами провинции управляли Штаты Голландии — собрание представителей знати и восемнадцати крупнейших городов. Депутаты городов были богатыми купцами, банкирами и судовладельцами, то есть теми же людьми, которые покупали провинциальные облигации. Решение о займе, о налоге или, не дай бог, об отказе платить принимали сами кредиторы, и мы уже видели в главе о Венеции, насколько такое совпадение интересов укрепляет надежность долга.

Второе отличие состояло в том, откуда брались деньги на выплаты. Голландия опиралась прежде всего на косвенные налоги, акцизы, которыми облагались самые разные товары повседневного спроса: пиво, вино, зерно и хлеб, мясо, соль, мыло, торф для отопления. Существовал и налог на недвижимость. Эти налоги поступали постоянно и относительно предсказуемо, потому что люди покупают хлеб и пиво в любые годы, удачные и неудачные. Доходы не зависели от прибытия флотов с серебром или от исхода отдельных сражений, и потому кредиторы могли на них рассчитывать.

Акцизы были тяжелыми, и голландцы того времени считались одним из самых обложенных налогами народов Европы. Иностранные путешественники с удивлением писали, что в Голландии платят налоги буквально с каждого куска хлеба и каждой кружки пива. Однако эти налоги собирались законно, по решению представительного собрания, и их доходы шли на ясные цели — оборону страны и обслуживание долга. Граждане, видя, что их деньги не исчезают в карманах придворных, относились к налогам с большим пониманием, чем подданные абсолютных монархий.

У опоры на акцизы была и обратная сторона, о которой стоит сказать честно. Налог на хлеб, соль и торф ложится на бедную семью гораздо тяжелее, чем на богатую, потому что бедняк тратит на эти товары почти весь свой доход. Получалось, что проценты богатым рантье в значительной степени оплачивались из карманов городской бедноты, покупавшей хлеб и пиво. Современные экономисты назвали бы такую систему регрессивной. Тем не менее для кредиторов она была очень удобной, потому что давала стабильный поток денег, мало зависящий от войны и торговли.

Теперь поговорим о самих инструментах голландского долга, потому что они были удивительно разнообразны. Провинция Голландия выпускала три основных вида обязательств. Первый вид — обычные облигации, которые возвращались через определенный срок и по которым платились проценты. Второй вид — выкупаемые ренты, которые голландцы называли losrenten: они приносили постоянный доход, не имели жесткого срока, однако провинция могла в любой момент погасить их, вернув основную сумму. Третий вид — пожизненные ренты, lijfrenten, о которых стоит рассказать подробнее.

Обычные облигации провинции были особенно удобны для купцов, которым требовалось временно разместить свободные деньги. Многие из них выпускались на предъявителя, то есть права по ним принадлежали тому, у кого находилась бумага, без регистрации имени владельца. Такую облигацию можно было передать другому человеку из рук в руки, без визита в контору и записи в книгах. Удобство обращения делало эти бумаги почти такими же ликвидными, как наличные деньги, и купцы охотно использовали их в расчетах между собой. Выкупаемые ренты, напротив, чаще оформлялись на имя и служили долгосрочным вложением для семей и учреждений.

Пожизненная рента, напомним, приносит доход до конца жизни того человека, на чье имя она выписана, после чего обязательство прекращается. Голландцы активно продавали такие ренты, потому что они позволяли занимать без необходимости когда-либо возвращать основную сумму: смерть держателя автоматически гасила долг. Для покупателя пожизненная рента была способом обеспечить себе доход в старости или обеспечить ребенка, которого покупатель хотел защитить от бедности. По сути, это был прообраз современного пенсионного аннуитета.

Важная деталь пожизненной ренты заключается в том, что держатель мог выписать ее не на себя, а на любого другого человека. Расчетливые покупатели нередко выбирали для этого маленьких здоровых детей, рассчитывая, что они проживут долго и рента будет платиться десятилетиями. Если цена ренты при этом не зависела от возраста, такой выбор делал покупку очень выгодной, а для провинции — очень дорогой. Здесь на сцену выходит одна из самых интересных фигур голландской истории.

Ян де Витт был великим пенсионарием Голландии, то есть фактически главой правительства провинции и всей республики в 1650–1670-х годах. Он был не только политиком, но и талантливым математиком. В 1671 году де Витт представил Штатам Голландии трактат, в котором показал, как правильно рассчитывать стоимость пожизненной ренты в зависимости от возраста держателя. Для расчетов он использовал данные о смертности, которые помог собрать его коллега, амстердамский бургомистр и математик Йоханнес Худде.

Вывод де Витта был неприятен для провинциальной казны. Он показал, что Голландия продавала пожизненные ренты слишком дешево. Провинция брала за ренту примерно столько, сколько стоила бы рента сроком лет на четырнадцать, тогда как по его расчетам ожидаемая стоимость пожизненной ренты на молодого человека была заметно выше и соответствовала примерно шестнадцати годам выплат. Каждая проданная рента, таким образом, приносила покупателю скрытый подарок за счет провинции. Де Витт предлагал поднять цену и перестать раздавать этот подарок.

Любопытно, что Штаты Голландии не спешили следовать советам собственного главы правительства. Дешевые пожизненные ренты хорошо продавались, а провинции срочно требовались деньги на подготовку к войне с Францией и Англией. Поднять цену означало продать меньше рент и получить меньше денег именно тогда, когда они особенно нужны. Эта история повторяется в финансах постоянно: правильный расчет известен, но сиюминутная потребность в деньгах оказывается сильнее. Выгоду от политических компромиссов, как обычно, получили самые внимательные покупатели, выписывавшие ренты на своих маленьких детей.

Работа де Витта считается одним из первых применений теории вероятностей к финансам. Он соединил идею ожидаемой стоимости, которую незадолго до этого развивали Паскаль, Ферма и Гюйгенс, со статистикой смертности и расчетом процентов. Сегодня точно такие же расчеты лежат в основе страхования жизни, пенсионных систем и оценки любых платежей, зависящих от продолжительности жизни. Трагическая деталь: всего через год после трактата, в 1672 году, Ян де Витт был растерзан толпой в Гааге во время политического кризиса, вызванного вторжением французов.

Давайте проверим на простом примере, почему возраст держателя так важен. Предположим, рента приносит сто гульденов в год, и если ее держатель — пожилой человек, который, вероятно, проживет еще лет десять, провинция заплатит ему около тысячи гульденов. Если держатель — пятилетний ребенок, который может прожить еще шестьдесят лет, провинция рискует заплатить шесть тысяч гульденов. Продавать обе ренты по одной цене означает либо переплачивать старику, либо дарить состояние ребенку. Вывод де Витта, по сути, сводился к тому, что разные риски должны иметь разную цену.

Этот принцип очень важен и для современного инвестора. Когда вы сравниваете две облигации, имеет смысл учитывать не только объявленный процент, но и сроки выплат, вероятность досрочного погашения, риски неплатежа. Две бумаги с одинаковым купоном могут иметь совершенно разную реальную ценность. Ян де Витт применил эту идею к пожизненным рентам почти четыре века назад, и она остается основой финансового анализа по сей день.

Теперь вернемся к облигации, о которой мы говорили в начале главы. Ее выпустил в 1648 году не провинциальный и не городской совет, а особое учреждение — водный совет Лекдейк Бовендамс. Водные советы в Нидерландах отвечали за строительство и ремонт дамб, каналов и шлюзов, без которых страна просто ушла бы под воду. Они имели право собирать с жителей сборы на содержание дамб и могли занимать деньги. Облигация 1648 года была выпущена для финансирования ремонта дамбы на реке Лек, которая постоянно размывалась наводнениями.

Облигация была выписана на сумму в тысячу каролюс-гульденов и первоначально приносила пять процентов годовых, а позже ставку снизили до двух с половиной процентов. Поскольку она была бессрочной, водный совет не обязан был ее погашать и продолжал платить проценты. Документ переходил из рук в руки на протяжении столетий, а в 2003 году его приобрела Йельская университетская библиотека. Сегодня обязательство перешло к современному водному ведомству, которое и выплачивает проценты, хотя сумма из-за перевода старинных гульденов в евро составляет всего около одиннадцати евро в год.

Почему эта история так важна? Она показывает, что голландские учреждения выполняли свои обязательства даже тогда, когда это давно потеряло практический смысл. Наполеоновские войны, французская оккупация, смена денежных единиц, две мировые войны, переход на евро — ничто из этого не отменило обязательство водного совета. Облигация Лекдейка — это материальное доказательство того, что голландская система уважала права кредиторов настолько, что сохранила их на протяжении почти четырех веков.

Голландская республика добилась успеха не только надежностью, но и снижением стоимости займов. В начале семнадцатого века, когда война с Испанией была в самом разгаре, провинция Голландия занимала примерно под восемь процентов годовых. К середине века ставки снизились примерно до пяти процентов, к концу века — до четырех, а в восемнадцатом веке нередко опускались до трех и даже до двух с половиной процентов. Ни одно крупное государство того времени не могло занимать так дешево.

Снижение ставок происходило не стихийно, а благодаря осознанной политике. Когда рыночные ставки падали, провинция объявляла держателям выкупаемых рент, что погасит их долг, если они не согласятся на меньший процент. Поскольку на рынке все равно трудно было найти более выгодное вложение с той же надежностью, большинство держателей соглашались. Провинция, таким образом, регулярно снижала стоимость своего долга без какого-либо принуждения или обмана, просто пользуясь правом досрочного погашения, предусмотренным в договорах.

Посчитаем, что давало такое снижение. Допустим, у провинции десять миллионов гульденов долга под шесть процентов, и ежегодные проценты составляют шестьсот тысяч гульденов. Если удается перевести этот долг на четыре процента, выплаты сокращаются до четырехсот тысяч гульденов, то есть провинция экономит двести тысяч гульденов каждый год. На эти деньги можно содержать несколько полков или построить новые военные корабли, не увеличивая налоги. Дешевый кредит становился реальным военным преимуществом, которое не уступало по значению ни численности армии, ни мастерству адмиралов.

Сравнение с главным противником делает это преимущество еще нагляднее. Если испанская корона платила по своим краткосрочным займам десять, пятнадцать, а то и больше процентов годовых, то на каждый миллион долга она отдавала банкирам от ста до ста пятидесяти тысяч ежегодно. Провинция Голландия к середине семнадцатого века тратила на тот же миллион около пятидесяти тысяч гульденов, а позже и того меньше. При равных доходах голландцы могли поддерживать в два-три раза больший долг, а значит, дольше воевать, не разоряя казну. Маленькая республика выдержала восьмидесятилетнюю войну с империей во многом потому, что занимала заметно дешевле своего противника, и этот разрыв со временем только увеличивался.

Важно понимать, что низкая ставка была не причиной, а следствием доверия. Никакой указ не мог заставить голландских рантье давать деньги под пять или четыре процента, если бы они сомневались в провинции. Ставка сложилась на свободном рынке, где тысячи людей ежедневно решали, покупать ли им облигации или вложить деньги иначе. Именно поэтому процентная ставка, по которой государство занимает, и сегодня остается одним из самых честных показателей того, насколько ему доверяют.

Для Артёма здесь есть важный практический урок, касающийся облигаций с правом досрочного погашения. Если эмитент имеет право выкупить бумагу раньше срока, он воспользуется этим правом именно тогда, когда ставки упадут и ему станет выгодно перезанять дешевле. Держатель в этот момент получит свои деньги обратно, но вложить их под прежний высокий процент уже не сможет. Голландские рантье прекрасно знали эту особенность, и современный инвестор, покупая облигацию с офертой или правом досрочного погашения, должен учитывать ее точно так же.

Кто же были эти рантье, державшие долг Голландии? Историки, изучавшие сохранившиеся реестры, обнаружили удивительно широкий круг кредиторов. По разным оценкам, в середине семнадцатого века долг провинции держали десятки тысяч человек. Среди них были крупные купцы и банкиры, но также вдовы, сироты, мелкие торговцы, ремесленники, священники, сиротские приюты, богадельни и церковные общины. Голландский долг был не делом узкой финансовой верхушки, а частью сбережений значительной доли городского населения.

Такая широта круга кредиторов имела огромное политическое значение. Любое правительство, которое задумало бы отказаться от долга, ударило бы не по горстке банкиров, а по тысячам избирателей, членам городских ополчений, прихожанам церквей. Отказ от долга был бы политическим самоубийством. Широкое владение долгом создавало, таким образом, мощный внутренний стимул платить, и этот стимул оказался долговечнее любых договоров.

Голландцы научились продавать свои облигации и очень удобным для покупателей способом. В крупных городах работали конторы провинциальных сборщиков, где каждый желающий мог купить облигацию за наличные, получить проценты или продать ее. Облигации можно было оформить на предъявителя или на имя, передать по наследству, использовать в качестве залога. Существовал и вторичный рынок, где облигации перепродавались через маклеров, а их цены публиковались в регулярных биржевых бюллетенях Амстердама.

Широкий круг держателей и простота покупки создали в Голландии особый слой общества, который позже назовут рантье. Это люди, живущие преимущественно на проценты со своих сбережений. Многие голландские семьи, разбогатевшие в торговле в начале семнадцатого века, к началу восемнадцатого перестали заниматься делами и жили на доходы от провинциальных облигаций. Это обеспечивало им спокойную жизнь, но, как мы увидим чуть позже, имело и свою цену для экономики страны.

Попробуем представить, как жила такая семья. Вдова амстердамского купца унаследовала облигации провинции на десять тысяч гульденов под четыре процента. Ежегодно она получает четыреста гульденов, то есть больше, чем в те времена зарабатывал за год хороший ремесленник. Этого хватает на скромный, но достойный дом, прислугу и воспитание детей, причем вдове не нужно ни торговать, ни рисковать кораблями в далеких морях. Ее благополучие целиком зависит от того, будет ли провинция платить проценты, и потому она, как и тысячи других рантье, становится горячей сторонницей финансовой честности властей.

Для Ольги этот портрет может показаться знакомым. Многие современные люди мечтают о похожем положении: накопить капитал, вложить его в надежные бумаги и жить на проценты, не завися от работодателя. Голландский опыт показывает и привлекательность такой жизни, и ее риски. Доход рантье зависит от надежности заемщика, от уровня процентных ставок и от стоимости жизни, и любое из этих условий может измениться независимо от его воли. Когда мы будем говорить о составлении портфеля из ОФЗ в последней главе, мы вернемся к вопросу о том, как снизить эти риски.

Надежность голландского долга сделала Амстердам центром, куда за деньгами стали приезжать иностранные правители. Голландских сбережений было больше, чем требовалось собственной республике, особенно после того, как войны закончились и долг провинции перестал расти. Рантье искали, куда вложить свободные деньги, а иностранные монархи искали, где занять. В восемнадцатом веке Амстердам стал главным рынком государственных займов Европы, и через его банкирские дома занимали правительства Австрии, Швеции, Дании, Испании, Пруссии и многих других стран.

Механизм таких иностранных займов был довольно изощренным. Иностранное правительство договаривалось с амстердамским банкирским домом, например с Hope & Co. или с домами Хорнека, Физо и Граана. Банкир разбивал крупный заём на множество облигаций мелкого номинала, продавал их голландским рантье и брал за это комиссию. Проценты по таким облигациям выплачивались в Амстердаме через того же банкира, что избавляло держателей от необходимости иметь дело с далеким иностранным правительством. Голландские банкиры, по сути, выступали посредниками между сбережениями голландцев и потребностями иностранных государств.

Давайте посмотрим на это глазами голландского рантье второй половины восемнадцатого века. Облигации собственной провинции приносят ему около трех процентов, а облигации иностранного монарха, размещенные через амстердамский банкирский дом, — пять процентов. На капитал в десять тысяч гульденов разница составляет двести гульденов в год, то есть почти две трети дополнительного дохода. Соблазн очевиден, особенно если банкир, которому рантье доверяет, ручается за заемщика. Однако эти двести гульденов — не подарок, а плата за то, что иностранное правительство не связано ни голландскими законами, ни интересами голландских избирателей.

Среди заемщиков Амстердама были и молодые Соединенные Штаты. В 1782 году Джон Адамс, будущий второй президент США, добился от голландских банкиров первого крупного займа для новой республики, еще воевавшей с Британией за независимость. Это был важный политический сигнал: признание американского кредита на главном финансовом рынке мира фактически означало признание самого государства. Об истории американского долга мы подробно поговорим в главе о Соединенных Штатах.

Для голландских инвесторов иностранные займы были одновременно соблазном и ловушкой. Они приносили больше, чем облигации собственной провинции, потому что иностранные правительства считались менее надежными. Многие займы действительно исправно обслуживались, но некоторые заемщики обманывали надежды. Когда в конце восемнадцатого века Европу охватили революционные войны, часть иностранных займов перестала обслуживаться, и голландские рантье понесли тяжелые потери. Высокая доходность и здесь оказалась платой за риск.

Почему же, несмотря на все эти достижения, голландская модель в итоге уступила первенство английской? Причин несколько, и они очень поучительны. Первая причина — раздробленность, и ее значение легко недооценить. Долг Голландской республики оставался долгом отдельных провинций и городов, а не единого государства. Каждая провинция занимала по-своему, на своих условиях, и единого рынка государственного долга с однородными бумагами так и не сложилось.

Англия, как мы увидим в следующей главе, создала единый национальный долг, гораздо более удобный для крупных инвесторов.

Вторая причина связана с тем, что у налогов есть свой предел. Голландия финансировала свои войны за счет акцизов, и к началу восемнадцатого века налоговое бремя на товары повседневного спроса достигло такого уровня, что дальнейшее его повышение становилось невозможным. Война за испанское наследство, закончившаяся в 1713 году, оставила провинцию с огромным долгом, обслуживание которого поглощало значительную часть налоговых поступлений. У республики больше не было резервов для новых крупных войн, и она постепенно утратила статус великой державы.

Третья причина — превращение страны в государство рантье. Когда значительная часть богатых семей живет на проценты по государственным облигациям, а не занимается торговлей и производством, экономика теряет динамизм. Голландские капиталы в восемнадцатом веке все чаще уходили за границу, в иностранные займы и английские ценные бумаги, а не в развитие собственной промышленности. Экономисты до сих пор спорят, был ли это рациональный выбор инвесторов или признак застоя, но факт остается фактом: голландская экономика росла медленнее английской.

Четвертая причина — политические потрясения конца восемнадцатого века. Неудачная четвертая англо-голландская война 1780–1784 годов подорвала торговлю и финансы республики. В 1795 году французские революционные войска заняли Нидерланды, и на месте старой республики возникла Батавская республика, зависимая от Франции. Новое государство объединило долги провинций в единый национальный долг, что стало концом старой провинциальной системы.

Самый болезненный удар нанес Наполеон. В 1810 году Нидерланды были присоединены к Французской империи, и император распорядился сократить проценты по голландскому государственному долгу до одной трети от прежнего размера. Эта мера вошла в историю под названием tiërcering, то есть «урезание до трети». Для тысяч голландских рантье, живших на проценты, она стала катастрофой: доход семьи в одночасье сокращался втрое. После освобождения Нидерландов в 1813 году новое королевство признало долг, но полностью восстановить прежние выплаты так и не смогло.

Вернемся к нашей вдове с облигациями на десять тысяч гульденов, чтобы почувствовать масштаб этого удара. Вместо четырехсот гульденов в год она теперь получает около ста тридцати трех. Прислугу приходится рассчитать, дом — продать или сдать, детей — отправить работать раньше, чем планировалось. Рыночная цена ее облигаций при этом тоже падает, потому что никто не готов платить прежнюю сумму за бумагу, приносящую втрое меньше. Семья, которая два поколения жила спокойно и обеспеченно, за один год оказывается на грани бедности, хотя сама не совершила никакой ошибки.

История Голландии показывает, что даже самый надежный заемщик не застрахован от внешних потрясений. Голландская республика два века исправно платила по своим обязательствам, но не могла защитить своих кредиторов от иностранного завоевателя. Наполеон, для которого голландские рантье были не избирателями и не согражданами, а лишь источником средств, без колебаний урезал их доходы. Связь между кредиторами и властью, которая обеспечивала надежность долга, разорвалась, и вместе с ней исчезла и надежность.

Для Ольги в этой истории есть очень важный урок. Надежность государственного долга держится на определенных условиях: на совпадении интересов кредиторов и власти, на стабильности институтов, на способности государства защитить себя. Если эти условия исчезают, исчезает и надежность, даже если до этого она проверялась веками. Поэтому оценивать государственные облигации нужно не только по прошлой истории выплат, но и по тому, сохраняются ли условия, которые эту историю обеспечивали.

Отсюда вытекают две типичные ошибки, которые полезно разобрать на голландском примере. Первая ошибка — считать долгую образцовую историю выплат гарантией на будущее. Голландские рантье 1790-х годов имели все основания верить своей провинции: она платила почти двести лет, ни разу серьезно не подведя кредиторов. Тем не менее через полтора десятилетия их доходы урезали втрое, потому что изменились внешние условия, которые никакая прошлая история не могла учесть. Хорошая репутация снижает риск, но не отменяет его.

Вторая ошибка — складывать все сбережения в один вид активов, даже самый надежный. Голландская вдова, вложившая все в провинциальные облигации, оказалась беззащитной перед решением одного иностранного императора. Если бы часть ее средств была вложена в землю, дома или иностранные бумаги других государств, удар был бы гораздо мягче. Принцип распределения средств между разными видами вложений кажется скучным и очевидным, но именно он чаще всего отделяет неприятную потерю от семейной катастрофы.

Подведем итог голландскому опыту, собрав вместе главные выводы. Маленькая и бедная республика сумела стать самым надежным заемщиком Европы благодаря тому, что ее кредиторы сами управляли провинцией, что ее долг обслуживался из стабильных налогов, установленных представительным собранием, и что круг держателей был очень широк. Голландцы научились снижать ставки законным путем, математически рассчитывать стоимость пожизненных рент и продавать свои облигации тысячам простых горожан. Амстердам стал местом, где занимали правительства всей Европы.

Однако голландская модель имела и свои ограничения: раздробленность долга между провинциями, налоговый предел, превращение страны в государство рантье и уязвимость перед внешними потрясениями. Все это привело к тому, что первенство перешло к соседу, который многому научился у голландцев и использовал их опыт в гораздо более крупном масштабе.

Этим соседом стала Англия, давняя торговая соперница республики. После Славной революции 1688 года на английский трон взошел голландский штатгальтер Вильгельм Оранский, и вместе с ним в Лондон пришли голландские финансовые идеи. В следующей главе мы разберем, как Англия провела настоящую финансовую революцию и научилась занимать дешевле всех в мире.

Глава 5. Парламент берет кошелек в свои руки: финансовая революция в Англии

В конце семнадцатого века Англия была второстепенной державой, которая с трудом сводила концы с концами и проигрывала в финансовом соревновании не только Голландии, но и Франции. Ее короли занимали дорого, нередко обманывали кредиторов и постоянно ссорились с парламентом из-за денег. Прошло всего полвека, и картина изменилась до неузнаваемости. Английское правительство стало занимать дешевле всех в Европе, его облигации покупали голландские, швейцарские и немецкие инвесторы, а сама страна превратилась в ведущую военную и торговую державу мира. Историки называют этот переворот финансовой революцией, и в этой главе мы разберем, из каких элементов он сложился.

Чтобы оценить масштаб перемен, начнем с того, как английские короли обращались со своими кредиторами до революции. В середине семнадцатого века главными кредиторами короны были лондонские золотых дел мастера. Эти ремесленники, изначально занимавшиеся изготовлением украшений, со временем начали принимать на хранение деньги и ценности горожан, выдавать расписки и давать займы. По сути, они стали первыми английскими банкирами, а их крупнейшим клиентом оказался король Карл II, постоянно нуждавшийся в деньгах на двор, флот и войны с голландцами.

Механизм займов был достаточно надежным на бумаге. Золотых дел мастера давали деньги казначейству, а взамен получали обязательства, которые должны были погашаться из определенных налоговых поступлений по мере их сбора. Каждое обязательство имело свой номер, и выплаты производились строго по очереди. Банкиры, в свою очередь, использовали эти обязательства как обеспечение для собственных операций, а деньги для займов королю брали из вкладов своих клиентов. Вся система держалась на уверенности, что казначейство будет платить по очереди, как обещано.

В январе 1672 года эта уверенность рухнула. Готовясь к новой войне с Голландией и нуждаясь в деньгах, Карл II приказал приостановить выплаты по обязательствам казначейства, чтобы направить налоговые поступления на военные нужды. Этот эпизод вошел в историю под названием «Закрытие казначейства». По разным подсчетам, сумма замороженных требований превышала миллион двести тысяч фунтов, и почти вся она приходилась на нескольких крупнейших золотых дел мастеров. Многие из них разорились, а вместе с ними пострадали и тысячи вкладчиков, доверивших им свои деньги.

Корона, правда, не отказалась от долга полностью. Позже пострадавшим банкирам назначили ежегодные выплаты процентов, однако и эти выплаты со временем прекратились. Окончательное урегулирование произошло только в начале восемнадцатого века, когда правительство согласилось признать примерно половину первоначальной суммы. Кредиторы, таким образом, ждали несколько десятилетий и в итоге получили лишь часть своих денег. Для лондонского делового мира это стало уроком, который долго не забывался: королю доверять опасно.

Обратите внимание, насколько этот эпизод похож на испанские банкротства, о которых мы говорили в третьей главе. Король, не связанный ничьим контролем, решает, что военные нужды важнее обязательств перед кредиторами, и в одностороннем порядке останавливает выплаты. Кредиторы ничего не могут сделать, потому что суд не может принудить монарха. Через много лет долг частично признается, но доверие уже подорвано, и следующие займы обходятся короне гораздо дороже.

Все изменилось в 1688 году, когда произошла так называемая Славная революция. Король Яков II, брат и преемник Карла II, вызвал всеобщее недовольство попытками укрепить личную власть и восстановить католицизм. Группа английских аристократов пригласила в страну голландского штатгальтера Вильгельма Оранского, женатого на дочери Якова, Марии. Вильгельм высадился в Англии с армией, Яков бежал во Францию, а парламент провозгласил Вильгельма и Марию совместными монархами. Переворот прошел почти без крови, отчего и получил свое название.

Ключевым последствием революции стал Билль о правах 1689 года, который закрепил главенство парламента в финансовых вопросах. Корона больше не могла вводить налоги без согласия парламента, не могла содержать армию в мирное время без его одобрения и должна была регулярно созывать парламент. Самое важное для нашей темы состояло в том, что парламент получил контроль не только над доходами, но и над расходами государства. Деньги, выделенные на определенные цели, нельзя было потратить на другие нужды.

Экономисты Дуглас Норт и Барри Вайнгаст в знаменитой статье 1989 года описали значение этих перемен через понятие достоверного обязательства. До революции обещание короля вернуть долг ничем не было защищено, потому что король мог его нарушить в любой момент. После революции решения о долге принимал парламент, а в парламенте заседали землевладельцы и купцы, многие из которых сами были кредиторами государства. Нарушить обещание стало гораздо труднее, потому что это требовало согласия тех, кто от нарушения пострадал бы. Обещание государства впервые стало по-настоящему достоверным.

Вы, вероятно, узнаете в этом рассуждении знакомые мотивы. Мы видели похожий механизм в Венеции, где правящие семьи были и кредиторами, и правителями, и в Голландии, где Штаты состояли из держателей провинциальных облигаций. Англия перенесла этот принцип из городской республики на крупное монархическое государство. Король остался, но его кошелек перешел под контроль собрания, в котором кредиторы имели решающий голос. Именно это сочетание монархии с парламентским контролем над финансами и стало основой английского успеха.

Новому режиму деньги понадобились немедленно. Вильгельм Оранский пришел в Англию не только ради английской короны, но и ради того, чтобы привлечь ее ресурсы к борьбе с Францией Людовика XIV, главным врагом Голландии. Уже в 1688 году началась война, которую историки называют Девятилетней войной или войной Аугсбургской лиги. Она продолжалась до 1697 года и потребовала невиданных для Англии расходов на армию на континенте и на флот. Налогов не хватало, а старые методы займов у золотых дел мастеров были дискредитированы закрытием казначейства.

Правительству пришлось изобретать новые способы привлечения денег, и в первые годы после революции оно перепробовало множество вариантов. Одним из самых необычных стала тонтина 1693 года. Идею тонтины приписывают итальянскому банкиру Лоренцо Тонти, который еще в середине семнадцатого века предлагал ее французскому правительству. Суть тонтины в том, что группа инвесторов вносит деньги в общий фонд, а государство ежегодно выплачивает фиксированную сумму процентов, которая делится между выжившими участниками. Когда один участник умирает, его доля переходит к остальным.

Английский закон 1693 года предусматривал привлечение миллиона фунтов. Каждый участник вносил сто фунтов и называл человека, на жизнь которого выписывалась его доля. Проценты сначала составляли десять процентов, а с 1700 года — семь процентов годовых, и вся эта сумма делилась между теми, чьи номинанты оставались живы. Чем больше участников умирало, тем больше получали оставшиеся. Последний выживший получал всю сумму целиком, а после его смерти обязательство государства прекращалось.

Давайте посчитаем, как это работало для участника. Допустим, в тонтине было тысяча участников, каждый внес сто фунтов, и государство выплачивает семь тысяч фунтов в год. Пока живы все, каждый получает по семь фунтов. Когда в живых остается пятьсот участников, каждый получает уже по четырнадцать фунтов, а когда остается сто — по семьдесят фунтов в год. Последний выживший получает все семь тысяч фунтов ежегодно, то есть в семьдесят раз больше своего первоначального годового дохода.

Тонтина привлекательна сочетанием надежности и азарта. Каждый участник получает гарантированный доход, а заодно участвует в своеобразной лотерее долголетия, где главный приз достается тому, чей номинант проживет дольше всех. Для государства тонтина удобна тем, что не требует возврата основной суммы: долг гасится сам собой со смертью последнего участника. Однако английская тонтина 1693 года не собрала нужной суммы, и правительство дополнило ее продажей обычных пожизненных рент под четырнадцать процентов годовых.

Пожизненные ренты под четырнадцать процентов — очень высокая ставка, и это хорошо показывает, насколько низким оставалось доверие к английскому государству в первые годы после революции. Сравните это с голландскими ставками, о которых мы говорили в предыдущей главе. Голландия в то же время занимала под четыре-пять процентов, а Англия была вынуждена предлагать почти втрое больше. Финансовая революция в 1693 году только начиналась, и ей предстояло пройти долгий путь, прежде чем английский кредит сравнится с голландским.

В 1694 году правительство попробовало еще один способ — государственную лотерею. Участники покупали билеты по десять фунтов, и каждый билет давал право на ежегодный доход в течение шестнадцати лет, причем часть билетов выигрывала значительно больший доход. Лотерея привлекла множество участников, в том числе небогатых, потому что сочетала гарантированный доход с шансом на крупный выигрыш. Позже правительство не раз использовало лотереи для привлечения денег, пока в начале девятнадцатого века они не были запрещены.

Самым важным новшеством 1694 года стал, однако, Банк Англии. Его создали по предложению шотландского финансиста Уильяма Патерсона, а провел закон через парламент Чарльз Монтегю, канцлер казначейства. Группа лондонских купцов и финансистов собрала капитал в миллион двести тысяч фунтов и передала всю эту сумму правительству в качестве займа под восемь процентов годовых. Взамен акционеры получили право учредить банк, принимать вклады, выпускать банкноты и вести дела правительства. История Банка Англии как банка и центрального банка выходит за рамки нашей книги, а нас интересует его роль в государственном долге.

С точки зрения долга Банк Англии решал сразу несколько задач. Во-первых, он давал правительству крупную сумму единовременно, без необходимости уговаривать тысячи мелких кредиторов. Во-вторых, он создавал постоянного институционального кредитора, кровно заинтересованного в платежеспособности государства. В-третьих, акции банка можно было свободно покупать и продавать, а значит, инвестор, желавший вложить деньги в государственный долг, мог сделать это через покупку акций банка. Кредит государству и капитал банка оказывались неразрывно связаны.

Посчитаем, во что обходился правительству этот первый заём банка. Восемь процентов годовых с миллиона двухсот тысяч фунтов составляют девяносто шесть тысяч фунтов в год. К этому добавлялась плата за управление в размере четырех тысяч фунтов, так что всего казна ежегодно перечисляла банку ровно сто тысяч фунтов. Для акционеров это была привлекательная гарантированная доходность, а для правительства — пусть и не дешевый, но надежный источник крупной суммы в разгар войны. Со временем правительство заняло у банка гораздо больше, а ставки по этим займам снижались вместе с ростом доверия.

Выплата процентов Банку Англии обеспечивалась конкретными налогами, установленными парламентом. Это очень важная деталь, которую мы уже встречали в Голландии и Генуе. Парламент, утверждая заём, одновременно утверждал и налог, из которого будут платиться проценты, — например, пошлину на тоннаж кораблей или акцизы на пиво и спиртные напитки. Доходы от этого налога поступали в особый фонд и не могли расходоваться на другие цели. Отсюда, кстати, и происходит английское выражение «фондированный долг», то есть долг, обеспеченный специальным фондом налоговых поступлений.

Давайте разберем, почему привязка займа к конкретному налогу так важна для кредитора. Представьте, что вы даете деньги правительству, и вам говорят: проценты будут платиться из общего бюджета. Вы не знаете, хватит ли денег, не потратят ли их на что-нибудь другое, не решит ли правительство, что сейчас важнее флот, чем ваши проценты. Теперь представьте, что вам говорят: проценты будут платиться из налога на пиво, этот налог установлен законом специально для вашего займа и не может быть отменен, пока заём не погашен. Ваша уверенность в выплатах сразу становится гораздо выше.

Таким образом, к концу 1690-х годов в Англии сложилась система, в которой каждый заём утверждался парламентом, обеспечивался конкретным налогом и мог свободно обращаться на рынке. Долг государства при этом рос с невиданной для Англии скоростью. Если до революции он измерялся сотнями тысяч фунтов, то к концу Девятилетней войны, по общепринятым оценкам, достиг примерно семнадцати миллионов. После следующей большой войны, за испанское наследство, закончившейся в 1713 году, долг вырос примерно до сорока миллионов фунтов. Англия впервые в истории жила с национальным долгом такого масштаба.

Огромный долг, распределенный по множеству разных займов с разными условиями, создавал серьезные проблемы. Каждый заём имел свою ставку, свой налог, свой порядок выплат. Многие ранние займы были оформлены как пожизненные или долгосрочные ренты под высокий процент, которые нельзя было досрочно погасить без согласия держателей. Правительство платило по этим рентам семь, восемь, а то и больше процентов годовых, хотя рыночные ставки постепенно снижались. Вопрос о том, как снизить стоимость накопленного долга, стал одним из главных для английских финансистов начала восемнадцатого века.

Первое крупное решение этой проблемы оказалось неудачным, и его история хорошо известна. В 1711 году была создана Компания Южных морей, получившая монополию на торговлю с испанской Америкой. В обмен на эту монополию компания приняла на себя около девяти миллионов фунтов краткосрочного государственного долга, который превратился в ее акции. Держатели долговых обязательств становились акционерами компании, а государство платило компании проценты по этому долгу. Схема напоминала ту, по которой был создан Банк Англии.

В 1720 году компания предложила гораздо более масштабную операцию. Она вызвалась взять на себя большую часть остального государственного долга, включая неудобные долгосрочные ренты, обменяв их на свои акции. Держатели рент, вместо фиксированного дохода от государства, получали акции компании, чья цена, как всем казалось, будет только расти. Правительство, в свою очередь, получало возможность платить меньше процентов по этому долгу и избавлялось от неудобных долгосрочных обязательств.

Чем закончилась эта операция, вы наверняка слышали. Цена акций компании взлетела в несколько раз, а затем обрушилась, разорив множество инвесторов. Подробная история этого пузыря рассказана в книге нашей серии о финансовых пузырях, поэтому здесь мы остановимся только на последствиях для государственного долга. Держатели рент, обменявшие надежный доход на акции компании на пике цен, понесли огромные потери. Однако с точки зрения государства цель была частично достигнута: значительная часть неудобных рент превратилась в долг перед компанией с более низкой ставкой.

После краха пузыря парламент провел расследование, наказал часть виновных и частично перераспределил потери. Важно, что само государство не объявило дефолт и продолжало платить проценты по своим обязательствам, хотя и в измененном виде. Доверие к английскому государственному долгу пошатнулось, но не рухнуло. Это показательный момент: даже после грандиозного финансового скандала английская система продолжала работать, потому что ее основы — парламентский контроль и обеспечение налогами — остались нетронутыми.

Восстанавливать финансы после кризиса пришлось Роберту Уолполу, которого часто называют первым премьер-министром Великобритании. Уолпол руководил правительством с 1721 по 1742 год и сделал снижение стоимости государственного долга одной из своих главных задач. Еще до кризиса, в 1717 году, будучи канцлером казначейства, он провел конверсию, снизив ставку по значительной части долга с шести до пяти процентов. Тогда же был создан амортизационный фонд, в который должны были поступать излишки налоговых доходов для постепенного погашения долга.

Механизм конверсии Уолпола был похож на голландский, о котором мы говорили в предыдущей главе. Правительство предлагало держателям выкупаемых обязательств выбор: либо согласиться на снижение ставки, либо получить свои деньги обратно. Поскольку рыночные ставки к этому времени упали, а найти другое вложение с такой же надежностью было трудно, большинство держателей соглашались на меньший процент. Государство экономило на выплатах, а инвесторы сохраняли надежный доход, пусть и меньший.

В 1727 году Уолпол провел новую конверсию, снизив ставку по части долга до четырех процентов. Каждое такое снижение экономило казне сотни тысяч фунтов в год. Посчитаем на условном примере: если долг в тридцать миллионов фунтов переводится с пяти процентов на четыре, ежегодные выплаты сокращаются с полутора миллионов до миллиона двухсот тысяч фунтов. Экономия в триста тысяч фунтов в год была сравнима с расходами на содержание значительной части флота мирного времени.

Политика Уолпола имела, однако, и слабую сторону. Амортизационный фонд, задуманный для погашения долга, со временем стал использоваться правительством на текущие нужды. Когда требовались деньги, проще было взять их из фонда, чем вводить новые налоги и ссориться с парламентом. В результате долг погашался гораздо медленнее, чем предполагалось. Эта проблема будет преследовать английские финансы еще долго, и мы вернемся к ней в следующей главе, когда будем говорить о том, как Англия справлялась с долгами в эпоху больших войн.

Следующий важный шаг сделал Генри Пелэм, возглавлявший правительство с 1743 по 1754 год. После окончания войны за австрийское наследство в 1748 году долг Великобритании, по общепринятым оценкам, составлял около семидесяти пяти миллионов фунтов. Пелэм решил провести масштабную реформу, которая бы одновременно снизила стоимость долга и упростила его структуру. Реформа проводилась в несколько этапов в 1749–1751 годах и стала одним из самых успешных финансовых решений восемнадцатого века.

Первым этапом реформы стала очередная конверсия. В 1749 году Пелэм предложил держателям четырехпроцентных обязательств согласиться на снижение ставки до трех с половиной процентов до 1757 года, а затем — до трех процентов. Несогласным предлагалось погашение по номиналу. Подавляющее большинство держателей согласилось, хотя нашлись и недовольные, среди которых были даже крупные финансисты. Успех конверсии показал, что английское правительство может занимать под три процента, то есть почти так же дешево, как Голландия.

Вторым этапом стало объединение разрозненных займов. В 1751 году множество разрозненных займов с разными условиями были слиты в единый вид обязательств под названием «трехпроцентные консолидированные ренты». Очень скоро их стали называть просто консолями. Консоли не имели срока погашения: государство обязалось платить по ним три процента годовых бессрочно, сохраняя право выкупить их по номиналу в любой момент. Проценты выплачивались дважды в год через Банк Англии, который вел реестр держателей.

Почему объединение было так важно? Представьте рынок, на котором обращаются десятки разных государственных обязательств с разными ставками, сроками и условиями, и покупателю трудно сравнить их между собой, каждый вид торгуется в небольших объемах, а продать крупную сумму быстро без потери в цене почти невозможно. Теперь представьте рынок, на котором обращается один-единственный вид государственного долга огромного объема. Каждый день его покупают и продают сотни людей, цена известна всем, а продать можно любую сумму в любой момент. Именно такой рынок и создали консоли.

Ликвидность, то есть возможность быстро и без больших потерь продать актив, стала одним из главных преимуществ английского долга. Инвестор, купивший консоли, знал, что в любой момент сможет превратить их в деньги по справедливой цене. Это делало консоли привлекательными не только для англичан, но и для иностранцев: голландские, швейцарские и немецкие инвесторы охотно покупали английский долг, видя в нем надежное и ликвидное вложение. Широкий круг покупателей, в свою очередь, еще больше снижал стоимость заимствований.

У бессрочности консолей была, однако, своя цена для инвестора, и ее важно понимать. Поскольку государство не обязано погашать консоли в определенный день, держатель не может рассчитывать, что получит номинал в назначенный срок. Единственный способ вернуть вложенные деньги — продать консоли на рынке по текущей цене, а эта цена зависит от рыночных процентных ставок. Если консоль приносит три фунта в год на сто фунтов номинала, а рыночные ставки выросли до четырех процентов, никто не заплатит за нее сто фунтов. Покупатель согласится лишь на такую цену, при которой три фунта составят четыре процента, то есть на семьдесят пять фунтов.

Обратный пример ничуть не менее поучителен для держателя. Если рыночные ставки падают, скажем, до двух с половиной процентов, цена консоли поднимается до ста двадцати фунтов, потому что именно при такой цене три фунта в год составляют два с половиной процента. Держатель консолей, таким образом, всегда несет риск изменения ставок, даже если государство платит точно в срок и в полном объеме. Надежность заемщика защищает от неплатежа, но не защищает от колебаний рыночной цены. Эту связь между ценой облигации и рыночной ставкой должен понимать каждый, кто покупает государственные бумаги, и мы подробно разберем ее на примере ОФЗ в последней главе книги.

Теперь давайте заглянем туда, где этот рынок жил каждый день. В Лондоне торговля государственными обязательствами сосредоточилась в узком переулке Чендж-элли, неподалеку от Королевской биржи. В переулке располагались кофейни, где собирались маклеры и биржевые торговцы. Самой известной была кофейня Джонатана, где посетители за чашкой кофе договаривались о покупке и продаже консолей, акций Банка Англии, Ост-Индской компании и других бумаг. Торговцы ценными бумагами получили прозвище «стокджобберы», и отношение к ним в обществе было весьма неоднозначным.

Стокджобберов обвиняли в спекуляциях, распространении ложных слухов и манипуляции ценами. Многие современники видели в них паразитов, наживающихся на государственных финансах. Парламент пытался ограничить их деятельность: в 1734 году был принят закон Барнарда, запрещавший некоторые виды спекулятивных сделок, в частности сделки на разницу цен без реальной поставки ценных бумаг. Закон, однако, плохо соблюдался, и торговля продолжала процветать. Со временем торговцы ценными бумагами перебрались из кофейни в собственное здание, и так возникла Лондонская фондовая биржа.

Для английского правительства существование такого рынка имело и еще одно преимущество. Министры могли каждый день видеть цену консолей и других государственных бумаг и по ней судить о том, как инвесторы оценивают их политику. Резкое падение цен служило предупреждением о недоверии, а рост — одобрением. Так рынок государственного долга превратился в своеобразный ежедневный опрос общественного мнения, к которому прислушивались даже самые высокопоставленные политики.

Нелюбовь общества к стокджобберам понятна, но с точки зрения государственного долга они выполняли важную функцию. Благодаря им инвестор мог в любой момент купить или продать консоли, а значит, государству было легче размещать новые займы. Купец, который знает, что сможет быстро продать облигацию, если ему понадобятся деньги, гораздо охотнее купит ее, чем облигацию, от которой нельзя избавиться. Торговцы ценными бумагами, при всех их недостатках, создавали ту самую ликвидность, которая делала английский долг дешевым.

Теперь мы можем ответить на вопрос, почему Англия к середине восемнадцатого века занимала дешевле своего главного соперника — Франции. Франция была гораздо больше, богаче и населеннее Англии. У французского короля были огромные доходы и самая сильная армия Европы. Тем не менее французское правительство платило по своим займам заметно больше английского, а в трудные годы разница становилась очень значительной. Подробно о французских финансах мы поговорим в главе о Франции, а сейчас сосредоточимся на том, что давало преимущество Англии.

Первое преимущество — достоверность обязательств, о которой мы уже говорили. Английский долг утверждал парламент, в котором заседали сами кредиторы, и отказаться от него без их согласия было невозможно. Французский король, напротив, мог в любой момент изменить условия долга своим указом, и французская история полна таких изменений. Кредиторы прекрасно понимали эту разницу и требовали от французского короля дополнительную плату за риск.

Второе преимущество состояло в прозрачности государственных финансов. Английские финансы обсуждались в парламенте публично, бюджет утверждался открыто, а размер долга и налоговые поступления были известны всем заинтересованным. Французские финансы, напротив, оставались тайной королевского двора, и даже министры нередко не знали точного размера долга. Кредитор, который может проверить положение заемщика, дает деньги дешевле, чем кредитор, вынужденный действовать вслепую. Принцип прозрачности остается важнейшим условием дешевого кредита и сегодня.

Третье преимущество — единый ликвидный рынок, созданный консолями. Французский долг состоял из множества разнородных обязательств, выпущенных в разное время на разных условиях, и единого рынка для него не существовало. Английский инвестор мог купить и продать консоли в любой день в Лондоне, а французский держатель ренты часто оказывался заперт в своей бумаге. Ликвидность стоит денег, и инвесторы готовы платить за нее, соглашаясь на меньшую доходность.

Четвертое преимущество — эффективная налоговая система. Англия собирала налоги через государственных чиновников, прежде всего через акцизное ведомство, которое было на удивление профессиональным и честным для своего времени. Франция же передавала сбор многих налогов частным откупщикам, которые оставляли себе значительную часть собранного. В результате при сравнимой налоговой нагрузке на население английское государство получало больше денег, а значит, могло надежнее обслуживать долг.

Сложим все эти преимущества и посмотрим на результат в цифрах. В середине восемнадцатого века английское правительство занимало под три-четыре процента, а французское — заметно дороже, причем разница в отдельные годы достигала нескольких процентных пунктов. На каждые сто миллионов долга разница в два процентных пункта означала два миллиона в год. За несколько десятилетий эта разница складывалась в огромные суммы, которые Англия могла тратить на флот и армию, а Франция — на проценты своим кредиторам.

Для Артёма этот вывод очень практичен. Когда он сравнивает облигации разных государств, ему стоит смотреть не только на текущую доходность, но и на то, что стоит за ней: кто принимает решения о долге, насколько прозрачны финансы, насколько ликвиден рынок, насколько эффективно собираются налоги. Эти признаки, которые впервые так ярко проявились в Англии восемнадцатого века, до сих пор лежат в основе оценки надежности государственных заемщиков. Подробный разбор современных критериев мы проведем в главе о надежных и рискованных заемщиках.

Для Ольги здесь есть другой урок, касающийся ее страха перед государственным долгом. Английская история показывает, что государство может измениться. Еще в 1672 году английский король обманул своих кредиторов, а уже через восемьдесят лет английский долг стал эталоном надежности. Изменения произошли не потому, что англичане стали честнее, а потому, что изменились институты: власть над финансами перешла к парламенту, долг стал прозрачным и ликвидным, налоги стали собираться эффективнее. Доверие к государству — не врожденное свойство, а результат конкретных механизмов.

Стоит предостеречь и от одной распространенной ошибки, которая вытекает из английской истории. Многие думают, что надежность английского долга объясняется богатством Англии или ее военными успехами. На самом деле в момент финансовой революции Англия была беднее Франции и проигрывала ей многие сражения. Надежность пришла раньше богатства и военного могущества и, по мнению многих историков, стала одной из их причин. Дешевый кредит позволил Англии финансировать войны, которые сделали ее великой державой.

Есть и еще одна ошибка, противоположная первой: считать, что английская система была идеальной и не имела изъянов. Мы видели, как пузырь Южных морей разорил тысячи держателей рент, как амортизационный фонд растрачивался на текущие нужды, как стокджобберы манипулировали ценами. Английская финансовая революция была не идеальным решением, а набором удачных механизмов, которые в целом работали лучше, чем у соперников. Именно сравнительное преимущество, а не совершенство, определяет, кому кредиторы доверяют больше.

Подведем итог английской финансовой революции, не перечисляя заново все детали. За шестьдесят лет, прошедших от закрытия казначейства в 1672 году до реформы Пелэма в 1751 году, Англия превратилась из ненадежного заемщика в образец финансовой честности. Ключевую роль сыграли парламентский контроль над финансами, установленный после Славной революции, обеспечение займов конкретными налогами, создание Банка Англии как постоянного кредитора, последовательные конверсии с понижением ставок и, наконец, объединение долга в единые консоли с ликвидным рынком.

Однако к середине восемнадцатого века главные испытания для английского долга были еще впереди. Англии предстояло пройти через Семилетнюю войну, потерю американских колоний, войны с революционной Францией и Наполеоном. Долг вырастет до размеров, которые современникам казались немыслимыми и, по их мнению, неминуемо должны были разорить страну. Тем не менее страна не только выдержала, но и стала самой богатой державой мира. В следующей главе мы разберем, как Британия научилась жить с огромным долгом и при этом богатеть.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
09 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
380 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: