Kitabı oxu: «История денег: от раковин каури до цифрового рубля»
Эта книга носит образовательный и познавательный характер. Ни одно из её положений не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией, предложением купить или продать какой-либо финансовый инструмент, налоговой или юридической консультацией.
Описания исторических событий, цифры и оценки основаны на открытых источниках и работах историков. Там, где данные расходятся, приведены распространённые оценки, а мнения и версии отделены от установленных фактов. Упоминания реальных компаний и людей служат иллюстрацией исторических процессов и не являются рекламой или оценкой их текущей деятельности.
Сведения о современных рынках и правилах изложены по состоянию на момент написания книги и могут измениться. Инвестиции связаны с риском, и решения о вложении денег вы принимаете самостоятельно и под свою ответственность.
Глава 1. Мир до денег: зачем людям понадобился общий знаменатель
Представьте обычное утро буднего дня. Вы покупаете кофе по дороге на работу, прикладываете телефон к терминалу, слышите короткий сигнал и забираете стаканчик. Днём вам приходит уведомление о зарплате, вечером вы переводите сестре деньги на подарок маме, а перед сном откладываете часть суммы на накопительный счёт. За один день вы несколько раз воспользовались деньгами и ни разу не задумались, что именно сделали и почему незнакомый бариста отдал вам кофе в обмен на сигнал терминала.
Эта книга начинается с простого вопроса, который кажется детским, хотя на него до сих пор спорят экономисты, историки и антропологи. Почему люди соглашаются отдавать реальные вещи и свой труд в обмен на раковины, металлические кружочки, бумажки с портретами и цифры на экране? Ответ на него объясняет, почему в одни эпохи деньги служили людям веками, а в другие превращались в мусор за несколько месяцев. Чтобы понять, на чём держится ценность денег в вашем кошельке, придётся заглянуть в мир, где денег ещё не было.
Начнём с того, что деньги в вашем утреннем сценарии выполнили три разные работы, и каждая из них важна сама по себе. Когда вы расплатились за кофе, деньги сработали как средство обмена, то есть как посредник, который принимают все участники сделки. Когда вы посмотрели на ценник и решили, что двести рублей за капучино дороговато, но терпимо, деньги сработали как мера стоимости, общая линейка, которой вы измеряете самые разные вещи. Когда вы отложили часть зарплаты на будущее, деньги сработали как способ сбережения, позволяющий перенести покупательную силу из сегодняшнего дня в завтрашний.
Эти три функции только кажутся неразделимыми, на деле история много раз разводила их по разным предметам. В средневековой Европе цены часто считали в одной единице, а платили совсем другими монетами, и об этом мы подробно поговорим в шестой главе. В годы высокой инфляции люди продолжали расплачиваться национальной валютой в магазине, однако сбережения держали в чужой, более надёжной. Даже сегодня вы можете получать зарплату в рублях, оценивать стоимость квартиры в метрах и годовых зарплатах, а копить в золоте или облигациях.
Полезно сразу запомнить, какая из трёх функций самая уязвимая. Средство обмена работает, пока его готовы принимать сегодня, мера стоимости работает, пока цены не скачут слишком сильно, а функция сбережения требует уверенности в том, что ценность сохранится через год или через десять лет. Поэтому именно сбережения первыми страдают, когда доверие к деньгам начинает таять. Эта мысль пройдёт через всю книгу, от римских монет с уменьшающейся долей серебра до современных дискуссий о цифровых валютах.
Теперь вернёмся к вопросу о том, как люди жили до появления денег. Если вы учились в обычной школе, то почти наверняка слышали стройную историю о бартере. Когда-то люди меняли вещи напрямую, охотник отдавал шкуру за горшок, рыбак менял улов на зерно, но такой обмен был неудобен. Поэтому однажды люди договорились выбрать какой-то один товар, который все готовы принимать, и так появились деньги.
Эту историю чётко сформулировал Адам Смит в книге «Исследование о природе и причинах богатства народов», вышедшей в 1776 году. Смит описывал мясника, пивовара и булочника, которые не могут договориться, потому что у одного есть мясо, а другому оно сейчас не нужно. Логика выглядит убедительно, и её переписывали учебники экономики на протяжении двух с лишним столетий. Проблема в том, что ни Смит, ни его последователи не опирались на наблюдения за реальными обществами без денег, они строили мысленную модель.
Когда за дело взялись антропологи, которые десятилетиями жили среди племён без монет и рынков, картина оказалась совсем другой. Британский антрополог Кэролайн Хамфри в 1985 году подвела итог многолетним исследованиям и написала, что ни одного примера чисто бартерной экономики, из которой затем выросли бы деньги, наука так и не описала. Американский антрополог Дэвид Гребер в книге «Долг: первые 5000 лет», вышедшей в 2011 году, превратил этот вывод в громкий тезис. По его мнению, учебная история о бартере является мифом, удобным для экономистов, но не подтверждённым фактами.
Это не значит, что люди никогда не менялись вещами напрямую. Бартер существовал и существует, однако возникает он в особых условиях. Чаще всего его практиковали между незнакомцами или даже потенциальными врагами, например между соседними племенами, которые встречались на границе раз в год. Внутри же собственной общины, где все друг друга знали, люди жили совсем по другим правилам.
Особенно любопытно, что бартер чаще появляется не до денег, а после них. Когда деньги перестают работать из-за войны, краха государства или безумной инфляции, люди вынужденно возвращаются к прямому обмену. Многие ваши родители и бабушки помнят начало девяностых, когда зарплату на некоторых заводах выдавали продукцией, а потом работники меняли кастрюли или ткань на продукты. Такой бартер был не ступенькой к деньгам, а симптомом их болезни, и к этой болезни мы ещё вернёмся в тринадцатой главе.
Если внутри общины люди не менялись по принципу «ты мне, я тебе прямо сейчас», то как же они распределяли еду, инструменты и услуги? Ответ звучит неожиданно для современного человека, привыкшего к магазинам. Значительная часть благ переходила из рук в руки в виде подарков, которые создавали обязательства. Антропологи называют это экономикой дара, и её логика гораздо ближе к вашей повседневной жизни, чем может показаться.
Вспомните, как устроены отношения с близкими друзьями или соседями по даче. Вы помогли соседу перевезти мебель, он через месяц привёз вам рассаду, вы угостили его вареньем, а он одолжил вам на выходные лодку. Никто не ведёт точный счёт в рублях, однако оба прекрасно помнят, кто кому помог, и чувствуют неловкость, если баланс слишком долго перекошен в одну сторону. Именно так, только в масштабах целого общества, работала экономика дара.
Одним из самых ярких примеров стал потлач, церемония индейских народов северо-западного побережья Северной Америки, в первую очередь квакиутлей. Вождь или знатная семья устраивали многодневный праздник, на котором раздавали гостям огромное количество одеял, еды, медных пластин и других ценностей. Чем щедрее была раздача, тем выше поднимался статус хозяина. Гости же принимали на себя обязательство устроить ответный потлач и вернуть дары с избытком.
На первый взгляд такая церемония кажется расточительством, однако она выполняла важную экономическую работу. Потлач перераспределял излишки внутри региона, связывал соседние группы сетью взаимных обязательств и превращал материальное богатство в социальный капитал. Канадские власти видели в этом обычае угрозу «цивилизации» и запретили его в 1884 году. Запрет формально действовал до 1951 года, и всё это время многие семьи продолжали устраивать праздники тайно.
Другой знаменитый пример описал польско-британский антрополог Бронислав Малиновский, который в годы Первой мировой войны прожил несколько лет на островах Тробриан у берегов Новой Гвинеи. В книге «Аргонавты западной части Тихого океана», вышедшей в 1922 году, он рассказал о системе обмена под названием кула. Жители разных островов совершали опасные плавания на каноэ, чтобы передать партнёрам ожерелья из красных раковин и браслеты из белых раковин. Ожерелья двигались по кольцу островов по часовой стрелке, а браслеты шли против часовой.
Самое поразительное в куле то, что эти украшения почти никто не носил и никто не оставлял себе навсегда. Каждый предмет держали у себя какое-то время, а затем передавали дальше, и знаменитые ожерелья обрастали историями своих прежних владельцев. Ценность создавали не сами раковины, а отношения, которые они скрепляли, и репутация человека, через чьи руки прошла вещь. Вместе с церемониальными дарами по тем же маршрутам шла обычная торговля полезными товарами, которая без доверия между партнёрами была бы невозможна.
Из этих примеров стоит вынести главное наблюдение. Задолго до монет люди умели вести учёт взаимных обязательств и помнить, кто кому что должен. Экономика дара держалась на памяти, репутации и общественном давлении, а значит, на доверии. Деньги, как мы увидим дальше, во многом стали способом перенести это доверие за пределы узкого круга знакомых людей.
Следующий важный шаг сделали не охотники и не мореплаватели, а храмовые писцы древнего Шумера. Около пяти тысяч лет назад в городах Месопотамии, таких как Урук, храмы и дворцы управляли огромным хозяйством. Они собирали урожай, кормили работников, выдавали зерно в долг крестьянам и вели всему этому учёт. Для учёта использовали глиняные таблички, на которых писцы выдавливали знаки заострённой палочкой.
Сегодня археологи знают десятки тысяч таких табличек, и значительная их часть посвящена вовсе не мифам и молитвам, а хозяйственным записям. На них фиксировали, сколько ячменя выдано работникам, сколько пива положено на праздник и кто из земледельцев должен храму после следующего урожая. Писец измерял долги в мерах ячменя, и эти меры служили общей единицей счёта для самых разных ценностей. Получалось, что люди могли вести сложный учёт обязательств, даже если в повседневной жизни никакие монеты из рук в руки не переходили.
Шумерские таблички показывают, что функция меры стоимости и учёта долгов появилась раньше, чем удобное средство обмена. Вам может показаться странным, что долг старше монеты, но подумайте о том, как работает ваш собственный кредит в банке. Вы получаете деньги один раз, а затем годами живёте с записью о долге, которая хранится в базе данных банка. Шумерский крестьянин жил с похожей записью, только хранилась она на глиняной табличке в храмовом архиве.
Есть в шумерских долговых записях и деталь, которую любят приводить историки финансов. Слово, которым шумеры обозначали процент по займу, звучало как «маш», и его же использовали для обозначения телёнка. Вероятно, сама идея платы за пользование долгом выросла из скотоводства, где одолженное стадо естественным образом возвращалось с приплодом. Если вы когда-нибудь удивлялись, откуда берётся сама мысль о том, что за деньги во времени нужно платить, ответ уходит корнями в эти древние пастбища.
Учёт долгов в древности вели не только на глине. В средневековой Англии королевская казна на протяжении нескольких столетий пользовалась удивительным инструментом под названием tally stick, или бирка с зарубками. Эту систему широко применяли начиная примерно с XII века, со времён короля Генриха I. Бирка представляла собой ореховую или ивовую палочку, на которой делали зарубки разного размера, обозначавшие фунты, шиллинги и пенсы.
Хитрость заключалась в том, что после нанесения зарубок палочку раскалывали вдоль на две неравные части. Более длинную часть получал тот, кто передал деньги или ценность казне, а короткая оставалась у казначейства. Подделать такую запись было почти невозможно, потому что при предъявлении обе половинки складывали вместе и проверяли, совпадают ли волокна дерева и зарубки. Длинная половинка называлась stock, и от этого слова, по одной из версий, происходит английский термин stockholder, обозначающий держателя акций.
Самое интересное, что бирки со временем начали жить собственной жизнью. Человек, у которого была длинная половинка, подтверждающая, что казна ему должна, мог передать её другому человеку в счёт своего долга. Получалось, что запись о долге начинала ходить из рук в руки как платёжное средство. Именно такой переход от записи об обязательстве к деньгам мы увидим в истории много раз, от купеческих расписок Китая до ювелирных квитанций Лондона.
История английских бирок закончилась драматично. Казначейство официально отказалось от них в 1826 году, однако в подвалах Вестминстерского дворца скопились горы старых палочек. В 1834 году их решили сжечь в печах дворца, огонь вышел из-под контроля, и пожар уничтожил большую часть древнего здания парламента. Нынешний знаменитый дворец с часовой башней построили уже после этого пожара, так что старые долговые записи буквально изменили облик Лондона.
Теперь давайте разберёмся, почему системы дара и учёта долгов, прекрасно работавшие в маленьких общинах, начинали буксовать по мере роста обществ. Ключевое понятие здесь ввёл британский экономист Уильям Стэнли Джевонс, который в 1875 году опубликовал книгу «Деньги и механизм обмена». Он назвал главную трудность прямого обмена проблемой двойного совпадения желаний. Чтобы сделка состоялась без посредника, нужно, чтобы у вас было то, что нужно другому человеку, и одновременно у него было то, что нужно вам.
Джевонс иллюстрировал эту проблему историей французской певицы мадемуазель Зели, которая гастролировала по островам Общества в Тихом океане. За концерт ей заплатили третью часть сборов, однако на острове не было денег, и её доля составила три свиньи, двадцать три индейки, сорок четыре курицы, пять тысяч кокосов и множество бананов, лимонов и апельсинов. В Париже такой гонорар стоил бы немалых денег, но певица не могла ни съесть его в одиночку, ни продать. Ей пришлось кормить свиней и птиц фруктами, пока те постепенно не начали портиться.
Подумайте, как эта проблема выглядела бы в вашей жизни. Допустим, вы работаете дизайнером и хотите отремонтировать ванную. Мастеру по плитке сейчас не нужен логотип, ему нужно оплатить лечение зубов, а стоматологу нужны новые шины для машины. Без общего посредника вам пришлось бы выстраивать цепочку из нескольких обменов, искать каждому участнику то, что ему нужно, и договариваться о пропорциях.
Пока люди живут в небольшой деревне, где все друг друга знают, эта проблема решается через долги и взаимопомощь. Стоматолог полечит зубы плиточнику, потому что знает, что тот когда-нибудь поможет ему или его родственникам. Сложности начинаются, когда сделки совершаются между людьми, которые видятся впервые и, возможно, больше никогда не встретятся. Незнакомцу из соседнего города нельзя сказать, что вы останетесь ему должны, потому что у него нет способа проследить за вашей репутацией.
Именно здесь проявляется главная сила денег. Деньги позволяют рассчитаться с человеком, которому вы не доверяете и который не доверяет вам, при условии, что вы оба доверяете самим деньгам. Получив плату, продавец больше не нуждается в вашей честности, потому что держит в руках что-то, что он сможет отдать третьему человеку. Можно сказать, что деньги являются способом заменить личное доверие между людьми безличным доверием к общему инструменту.
Чтобы почувствовать, насколько глубоко эта идея сидит в языке, посмотрите на происхождение привычных слов. Русское слово «кредит» восходит к латинскому глаголу credere, который означает «верить». Слово «доверие» тоже не случайно звучит в банковской рекламе, где вас приглашают стать «доверителем». За любыми деньгами, от раковины до цифрового рубля, стоит один и тот же вопрос о том, верите ли вы, что завтра этот предмет примут другие.
Самым убедительным и одновременно самым странным доказательством этой идеи служат каменные деньги острова Яп в Микронезии. Жители острова использовали в качестве ценности огромные известняковые диски с отверстием посередине, которые называли раи. Известняк на самом Япе не добывали, поэтому камни вырезали на островах Палау, расположенных примерно в четырёхстах километрах, и везли домой на каноэ и плотах. Самые крупные диски достигали в поперечнике трёх с половиной метров и весили несколько тонн.
Понятно, что такой камень нельзя положить в карман и отнести на рынок. Поэтому при передаче права собственности камень часто оставался на прежнем месте, у дома бывшего владельца или на общей площадке. Смена хозяина фиксировалась в коллективной памяти жителей, которые знали, кому теперь принадлежит тот или иной диск. Иначе говоря, деньгами на Япе была не столько глыба известняка, сколько общественная запись о том, чья она.
Самая знаменитая история о раи доказывает это лучше любой теории. Однажды при перевозке огромный камень сорвался с плота во время шторма и ушёл на дно моря. Экипаж благополучно добрался до берега и рассказал о случившемся, и жители решили, что камень по-прежнему существует и сохраняет свою ценность. Семья, владевшая этим подводным диском, считалась богатой на протяжении многих поколений, хотя камень никто не видел.
Эту историю в 1991 году пересказал нобелевский лауреат по экономике Милтон Фридман в эссе «Остров каменных денег». Фридман заметил, что поведение жителей Япа не так уж отличается от поведения центральных банков его времени. Когда в начале 1930-х годов золото, принадлежавшее одной стране, просто перекладывали в подвале банка в другую ячейку с новой табличкой, сам металл не покидал хранилища. Так же как на Япе, значение имела запись о собственности, а не физическое перемещение ценности.
В истории раи есть и ещё один поучительный эпизод. В 1899 году Германия купила у Испании Каролинские острова вместе с Япом, и колониальная администрация решила заставить местных вождей чинить дороги. Вожди не спешили выполнять приказ, и тогда немцы придумали штраф: они нарисовали чёрные кресты на самых ценных камнях, объявив их конфискованными. Жители сразу почувствовали себя обедневшими и быстро взялись за дороги, после чего кресты стёрли, и богатство вернулось к владельцам, хотя ни один камень не сдвинулся с места.
История Япа нужна нам не ради экзотики. Через несколько глав вы встретите банковские записи, частные электронные реестры и цифровые кошельки центрального банка, и во всех этих случаях деньгами будет запись в общей книге учёта. Разница лишь в том, кто ведёт эту книгу и почему ей доверяют. На Япе книгу учёта вела память всей общины, в банке её ведёт бухгалтерия, а в некоторых современных системах компьютерная сеть.
Отсюда следует вывод, который полезно произнести прямо, потому что на нём держится вся эта книга. Ценность денег создаёт договорённость людей, а не материал, из которого они сделаны. Раковина каури сама по себе стоит очень мало, бумажная купюра обходится в производстве в несколько рублей, а цифровая запись не стоит почти ничего. Все эти предметы работают как деньги до тех пор, пока достаточно много людей уверены, что их примут другие.
Многие читатели на этом месте возражают и вспоминают золото, которое ценно само по себе. Действительно, золото нужно ювелирам, электронике и стоматологам, однако его рыночная цена во много раз выше стоимости, которую определяли бы только промышленные нужды. Значительная часть ценности золота держится на той же самой договорённости, что и ценность любых других денег. Люди тысячелетиями верили, что золото примут в любой стране и в любую эпоху, и эта вера поддерживала его цену.
Здесь важно не впасть в противоположную крайность и не решить, что деньгами может стать что угодно по щелчку пальцев. Договорённость нельзя навязать одним указом, она складывается из множества повседневных решений миллионов людей. Каждый раз, когда вы соглашаетесь принять рубли за свою работу, вы голосуете за эту договорённость. Если однажды большинство людей начинает подозревать, что завтра на эти рубли ничего не купишь, договорённость рушится, и никакой указ уже не может её восстановить.
Возьмём для примера Марину, тридцатичетырёхлетнего бухгалтера из Самары, с которой вы ещё не раз встретитесь на страницах этой книги. Марина получает зарплату на карту, расплачивается в магазинах телефоном, но в шкафу у неё лежит конверт с наличными «на всякий случай». Она не может объяснить, почему бумажки в конверте кажутся ей надёжнее, чем цифры в приложении банка, хотя и то и другое является рублями. Это ощущение очень показательно, потому что оно демонстрирует, что доверие к разным формам одних и тех же денег может различаться.
Совсем иначе к деньгам относится Денис, двадцатишестилетний разработчик из Новосибирска, ещё один сквозной герой этой книги. Денис не носит с собой ни наличных, ни даже пластиковой карты, всё оплачивает смартфоном и последние годы с интересом читает о криптовалютах. Для него деньги давно превратились в поток уведомлений и цифр, а бумажные купюры выглядят пережитком прошлого. Марина и Денис по-разному смотрят на одни и те же рубли, и в последних главах книги мы увидим, как каждый из них может воспользоваться цифровым рублём.
Теперь стоит разобраться, чем деньги отличаются от просто ценной вещи. Многие предметы обладают ценностью, но не становятся деньгами. Хорошая квартира стоит дорого, однако расплатиться ею за хлеб в магазине невозможно, потому что её трудно разделить на части и быстро продать по справедливой цене. Экономисты называют это свойство ликвидностью, то есть способностью быстро превратиться в другие блага без большой потери стоимости.
Деньги являются самым ликвидным активом из всех существующих по определению, ведь именно в деньгах измеряют, насколько быстро продаются все остальные вещи. Квартиру можно продать за несколько недель или месяцев, автомобиль за несколько дней, акцию на бирже за секунды, но во всех этих случаях результатом продажи становятся деньги. Если вам срочно понадобится оплатить лечение, вы легко сделаете это деньгами, а вот попытка расплатиться в клинике долей в загородном доме закончится неудачей. Чем ликвиднее предмет, тем ближе он к тому, чтобы стать деньгами.
Второе отличие денег от ценной вещи состоит в признании. Предмет становится деньгами, когда его принимает широкий круг людей, не собирающихся им пользоваться по прямому назначению. Пекарь, который берёт у вас купюру, не собирается её есть, вешать на стену или изучать под микроскопом, он думает только о том, что сможет передать её дальше. Когда ценность предмета определяется в первую очередь тем, что его возьмут другие, а не его собственной полезностью, перед вами деньги.
Хорошо видно это различие на примере, который знаком многим из вас. В детском лагере или в армии иногда возникает своя внутренняя валюта, например сигареты, сгущёнка или жетоны в столовой. Человек, который не курит, всё равно охотно берёт сигареты в обмен на услугу, потому что знает, что их можно обменять на что-то нужное. Как это работало в лагерях военнопленных времён Второй мировой войны, мы подробно разберём в следующей главе, но сам принцип вы, скорее всего, уже наблюдали сами.
Третье важное свойство денег связано с тем, что ими можно измерить ценность самых разнородных вещей. Сравнить стоимость стрижки, мешка картошки и часа работы юриста без общей единицы почти невозможно. При бартере между десятью видами товаров пришлось бы помнить сорок пять разных пропорций обмена, потому что каждый товар нужно соотнести с каждым другим. Когда появляется общая мера, вместо сорока пяти пропорций достаточно знать десять цен.
Эта арифметика становится особенно наглядной на больших числах. Если в обществе обмениваются сто видов товаров, то без общей единицы потребуется четыре тысячи девятьсот пятьдесят меновых соотношений, ведь количество пар считается как сто, умноженное на девяносто девять и поделённое на два. С появлением денег количество цен сокращается ровно до ста. Вот почему даже общества, где монеты почти не ходили, стремились выбрать общую единицу счёта, будь то мера ячменя, голова скота или раковина.
Теперь давайте посмотрим, как эти свойства проявляются в поведении не только людей, но и наших дальних родственников в мире животных. В середине 2000-х годов экономист Кит Чен вместе с психологом Лори Сантос и коллегами из Йельского университета провёл серию необычных экспериментов с обезьянами-капуцинами. Исследователи научили обезьян обменивать небольшие металлические жетоны на угощения, такие как кусочки яблока, виноград и желе. Через некоторое время капуцины поняли, что жетон сам по себе несъедобен, но открывает доступ к еде.
Дальше начались наблюдения, которые удивили даже авторов эксперимента. Когда учёные «повышали цену» одного угощения, выдавая за жетон меньше кусочков, обезьяны начинали чаще покупать другое лакомство. Когда исследователи предлагали азартную игру, в которой можно было получить больше или меньше угощения, капуцины проявляли те же склонности, что и люди, в частности сильнее переживали потерю, чем радовались равной по размеру выгоде. Иначе говоря, обезьяны вели себя как вполне рациональные, хотя и не лишённые человеческих слабостей, покупатели.
Эксперимент с капуцинами не доказывает, что деньги заложены в нас природой, и не стоит делать из него слишком громких выводов. Обезьяны пользовались жетонами только в клетке, где правила обмена устанавливали люди, и не создавали своей денежной системы в дикой природе. Зато этот опыт показывает, что способность понимать жетон как обещание будущего блага не является исключительно культурным изобретением. Мозг приматов, судя по всему, вполне готов к тому, чтобы видеть в несъедобном предмете ключ к чему-то съедобному.
Пора подвести промежуточный итог и посмотреть на типичные ошибки, которые люди совершают, рассуждая о природе денег. Первая и самая распространённая ошибка состоит в убеждении, что настоящие деньги обязательно должны быть сделаны из чего-то ценного. Этот взгляд особенно популярен у тех, кто тоскует по золотому стандарту, и мы разберём его подробно в одиннадцатой главе. Пока достаточно запомнить пример Япа, где деньгами служил камень на дне моря, и задать себе вопрос, что было ценным в этом случае.
Вторая ошибка прямо противоположна первой по смыслу. Некоторые люди, узнав, что ценность денег держится на договорённости, приходят к выводу, что деньги являются чистой иллюзией и обманом, а значит, к ним можно относиться легкомысленно. Это опасное заблуждение, потому что договорённость миллионов людей очень устойчива в нормальных условиях и разрушительна при сбое. Язык тоже является договорённостью, однако попробуйте прожить без него хотя бы неделю.
Третья ошибка касается надежд на бартер. Многие считают, что при любом кризисе люди просто вернутся к натуральному обмену и всё как-нибудь наладится. История девяностых и многих других эпох показывает, что возвращение к бартеру сопровождается огромными потерями времени, сил и богатства. Люди тратят дни на поиск подходящего обмена, производство падает, а сбережения обесцениваются, потому что меновые товары портятся и теряют спрос.
Четвёртая ошибка связана с отношением к собственным деньгам. Люди часто воспринимают деньги на карте, наличные в кошельке и сумму на вкладе как совершенно одинаковые вещи, хотя за ними стоят разные должники и разные гарантии. Марина интуитивно чувствует эту разницу, когда держит конверт с купюрами, а Денис о ней даже не задумывается. Кто из них прав, вы сможете решить сами после четырнадцатой и девятнадцатой глав, где мы подробно разберём, чьим обязательством являются разные формы рубля.
Пятая ошибка, о которой стоит сказать в начале книги, касается восприятия истории как линейного прогресса. Кажется, что человечество двигалось строго от раковин к монетам, от монет к бумаге, а от бумаги к цифре, и каждая следующая ступень была безусловно лучше предыдущей. На деле история денег полна возвращений назад, тупиков и экспериментов, которые провалились. Китай придумал бумажные деньги раньше всех, а затем на несколько веков от них отказался, и об этом мы поговорим в пятой главе.
Какие выводы из этой главы стоит взять с собой дальше? Деньги выполняют три работы: служат посредником при обмене, общей линейкой для цен и способом перенести покупательную силу во времени. Учебная история о бартере не подтверждается наблюдениями, а реальные общества без денег жили через систему даров, взаимных обязательств и учёта долгов. Долговые записи на глине и деревянных бирках появились раньше удобных монет и уже содержали зародыш идеи о том, что деньгами может быть запись об обязательстве.
Главный вывод этой главы касается доверия. Деньги позволяют рассчитаться с незнакомцем без проверки его честности, потому что доверие к человеку заменяется доверием к общему инструменту. Камни Япа, лежащие на дне моря, показывают, что материал вторичен, а решающее значение имеет общественная договорённость. Чем выше ликвидность и шире признание предмета, тем увереннее он работает как деньги.
Остаётся вопрос, который мы пока оставили без ответа. Если деньгами может быть что угодно, на чём держится договорённость, то почему люди в разных частях мира выбирали именно раковины, соль, скот и бусы? Почему одни предметы прекрасно справлялись с ролью денег веками, а другие быстро теряли ценность? Чтобы ответить на эти вопросы, нам предстоит отправиться на Мальдивские острова, в соляные копи Эфиопии и в леса Новой Англии, где люди пользовались первыми предметами-посредниками.
Глава 2. Раковины, соль и скот: товарные деньги древнего мира
В прошлой главе мы выяснили, что деньгами может стать любой предмет, если вокруг него сложилась прочная договорённость. Теперь пора посмотреть, какие предметы люди выбирали на практике и почему. Историки называют такие деньги товарными, потому что у каждого из них была собственная полезность или красота, независимая от денежной роли. Раковиной можно украсить одежду, солью посолить мясо, быка запрячь в плуг, а табак выкурить.
Товарные деньги кажутся нам наивными, однако в них уже видна вся логика денежной системы. На их примере можно понять, почему одни посредники держались тысячелетиями, а другие теряли ценность за несколько десятилетий. Многие ошибки, которые государства совершали с монетами и бумагой, впервые проявились именно здесь, задолго до появления центральных банков. Если вы хотите понять, почему ваша зарплата в рублях может обесцениваться, полезно начать с раковин, которые обесценились задолго до появления рубля.
Начнём с самого знаменитого товарного посредника в истории человечества, раковины каури. Так называют небольшую блестящую раковину морского моллюска, которая помещается на кончике пальца и весит около грамма. Самым важным источником этих раковин на протяжении многих столетий были Мальдивские острова в Индийском океане. Там раковины собирали на мелководье, чаще всего этим занимались женщины, которые раскладывали в лагунах пальмовые ветви, а через некоторое время снимали с них облепивших листья моллюсков.
После сбора раковины закапывали в песок или оставляли на солнце, пока мягкое тело моллюска не разлагалось. Затем их промывали, сортировали и упаковывали в мешки, сплетённые из пальмовых волокон. В XIV веке Мальдивы посетил знаменитый марокканский путешественник Ибн Баттута, который оставил подробное описание этой торговли. Он рассказывал, что местные жители расплачиваются раковинами между собой и продают их огромными партиями купцам из Бенгалии, где раковины тоже служат деньгами.
Из Бенгалии и с побережья Индии каури расходились по огромной территории. Они ходили на рынках Индии вплоть до XIX века, где служили самой мелкой разменной монетой, которой платили за щепотку специй или горсть риса. Караваны везли раковины через Гималаи в китайскую провинцию Юньнань, где каури оставались в обращении до XVII века. Морем их доставляли в Аравию и на Восточное побережье Африки, а оттуда торговцы переправляли раковины через Сахару в западноафриканские царства.
Почему именно эта раковина завоевала такую популярность? У каури были качества, которые идеально подходили для денежной роли. Раковина прочная, почти не ломается и не портится веками, её трудно подделать, потому что сложно имитировать фарфоровый блеск и характерную форму. Все раковины примерно одинакового размера и веса, их легко пересчитать, нанизать на нитку и сложить в мешок определённой вместимости.
Есть у каури и ещё одно важное преимущество, которое легко упустить. Раковину нельзя было вырастить в любом месте по желанию, потому что моллюск обитает лишь в тёплых водах определённых районов. Значит, количество раковин в обращении ограничивалось природой и сложностью доставки. Как вы увидите в конце главы, именно это ограничение оказалось ключевым, ведь когда европейцы его сняли, судьба каури изменилась.
Особенно глубокий след раковины оставили в Китае. Археологи находят каури в погребениях эпохи Шан, которая правила в долине Хуанхэ примерно с XVI по XI век до нашей эры. В гробнице царицы Фу Хао, жены одного из шанских правителей, обнаружили около семи тысяч раковин каури, положенных рядом с бронзовыми сосудами и нефритом. Для людей того времени раковины, привезённые за тысячи километров от морского побережья, были символом богатства и власти.
Самое удивительное свидетельство значения каури хранится в китайской письменности. Иероглиф, обозначающий раковину, читается как «бэй» и по форме напоминает раковину с зубчатым отверстием. Этот знак стал составной частью множества иероглифов, связанных с деньгами и богатством. Его можно найти в иероглифах со значениями «богатство», «товар», «покупать», «продавать», «дорогой», «бедный», «заём» и «платить».
Подумайте, насколько показательна эта языковая деталь. Даже сегодня, когда житель Шанхая пишет слово «кредит» или «стоимость», он пользуется знаком, в котором спрятана древняя раковина. Китайская письменность словно законсервировала эпоху, когда люди считали богатство в раковинах. Никакой другой денежный предмет древности не оставил в языке такого обширного наследия.
Со временем спрос на раковины в Китае превысил возможности их доставки. Тогда китайцы начали изготавливать имитации каури из кости, камня, а затем и из бронзы. В южном царстве Чу ходили бронзовые подобия раковин с выпуклой поверхностью и маленьким отверстием, которые из-за своего вида получили прозвище «деньги муравьиного носа». Это важный момент, потому что бронзовая имитация раковины стала одним из мостов от товарных денег к металлическим, о которых мы поговорим в следующей главе.
Совсем иначе история каури сложилась в Западной Африке. В XVI веке в Индийский океан пришли португальские, а затем голландские и английские торговцы. Они быстро обнаружили, что в портах Гвинейского залива раковины ценятся очень высоко, а на Мальдивах и в Бенгалии их можно купить за бесценок. Голландская и английская Ост-Индские компании начали закупать каури тоннами, отправлять их в Амстердам и Лондон, а оттуда переправлять в Африку.
Раковины использовали в качестве балласта на кораблях, что делало их перевозку практически бесплатной. В трюме вместо камней лежали мешки с деньгами, которые в Европе почти ничего не стоили, а в Африке открывали доступ к местным рынкам. Самой страшной стороной этой торговли стало то, что каури широко использовали в работорговле. На побережье, которое европейцы называли Невольничьим берегом, раковинами платили за пленников, которых затем отправляли через Атлантику на плантации Америки.
По оценкам историков Яна Хогендорна и Мэриона Джонсона, которые подробно изучили денежную сторону работорговли, за XVIII век в Западную Африку ввезли миллиарды раковин. Пока поток шёл с Мальдив, предложение всё-таки ограничивалось сложностью сбора и перевозки. В XIX веке ситуация изменилась, когда немецкие и другие европейские торговцы начали завозить из Восточной Африки, в первую очередь с Занзибара, другой вид каури. Эти раковины были крупнее, менее изящны и собирались в таких количествах, что предложение резко выросло.
Результат оказался предсказуемым для любого, кто знаком с экономикой. Раковин становилось всё больше, а товаров на рынках больше не становилось, поэтому цена каждой раковины падала. Если в начале века за определённое количество раковин можно было купить корову, то к концу века за ту же корову требовались огромные мешки, для перевозки которых нанимали носильщиков. Носильщикам тоже нужно было платить раковинами, и часть стоимости покупки буквально уходила на перенос самих денег.
Эту историю иногда называют инфляцией из корабельных трюмов. Она наглядно показывает, что денежный предмет хорош ровно до тех пор, пока его количество ограничено. Как только кто-то получает возможность производить или ввозить деньги почти без затрат и в любых объёмах, их ценность начинает падать. В последующих главах вы увидите, как ту же ошибку повторяли императоры, портившие монету, и правительства, запускавшие печатный станок.
К концу XIX века колониальные администрации Британии и Франции начали вводить в Африке свои монеты и запрещать раковины для уплаты налогов. Каури постепенно ушли из обращения, хотя в некоторых районах их принимали на рынках ещё в начале XX века. Сегодня раковины по-прежнему встречаются в Африке, но уже как украшения, амулеты и предметы ритуалов. В изображениях на некоторых современных монетах и банкнотах африканских стран каури появляются как символ денежного прошлого.
Теперь перенесёмся в Эфиопию, где на протяжении многих веков деньгами служила соль. В пустыне Данакиль, одном из самых жарких мест на Земле, лежат огромные соляные равнины. Местные жители из народа афар веками вырубали там соль топорами и придавали ей форму аккуратных брусков, которые называли амоле. Каждый брусок был длиной около двадцати пяти сантиметров и весил несколько сотен граммов.
Караваны верблюдов везли соляные бруски из пустыни на высокогорные рынки центральной Эфиопии. Здесь проявлялась интересная закономерность, которую описывали европейские путешественники. Чем дальше от места добычи уходил караван, тем дороже стоил каждый брусок, потому что к его цене добавлялись тяготы и риски перевозки. У соляных копей на один товар требовалось много брусков, а в отдалённых горных районах тот же товар можно было купить за несколько штук.
Амоле обладали многими полезными свойствами денег. Бруски имели стандартную форму и размер, их легко было пересчитать, а сама соль была нужна каждому, ведь без неё невозможно сохранить мясо и поддерживать здоровье в жарком климате. У соляных денег были и свои слабости, из-за которых их со временем вытеснили монеты. Бруски крошились при перевозке, впитывали влагу в сезон дождей и постепенно теряли вес, а значит, и стоимость.
Соляные бруски продолжали служить деньгами в некоторых районах Эфиопии до первой половины XX века. В ряде источников упоминается, что брусками соли расплачивались на отдалённых рынках даже в 1930-е годы, когда в стране уже ходили монеты и банкноты. Это хороший пример того, что товарные деньги не исчезают сразу после появления монет. Где монеты редки или недостаточно мелки для повседневных покупок, люди продолжают пользоваться привычными посредниками.
С солью связан и один из самых известных исторических мифов. Многие из вас слышали, что римским легионерам платили жалованье солью, и поэтому английское слово salary, обозначающее зарплату, произошло от латинского слова sal, то есть «соль». Эта версия красиво звучит и кочует по популярным книгам и экскурсиям. Однако историки относятся к ней с большим сомнением, потому что прямых свидетельств выплаты жалованья солью нет.
Источником легенды стала фраза римского писателя Плиния Старшего, жившего в I веке нашей эры. В своей «Естественной истории» он мимоходом заметил, что от соли происходит слово salarium. Латинское слово salarium действительно существовало, однако во времена империи оно обозначало денежное жалованье чиновников и офицеров, выплачиваемое монетами. Скорее всего, если связь с солью и была, то речь шла о денежной надбавке на покупку соли или о древней традиции, смысл которой забылся уже к эпохе Плиния.
Эта история полезна не только как забавный факт. Она показывает, как легко красивая версия о прошлом денег превращается в общепринятую истину. Когда вы встретите в популярной статье утверждение, что какая-то денежная традиция «произошла от» чего-то, стоит помнить о легионерах и соли. В истории денег много легенд, и наша задача отделять подтверждённые факты от удобных пересказов.
Если соль была деньгами в отдельных регионах, то скот служил мерой богатства почти повсеместно. Для кочевников и земледельцев древности стадо было главным имуществом, которое кормило семью, давало шерсть и кожу, тянуло плуг и приносило приплод. Неудивительно, что стоимость других вещей часто измеряли в головах скота. В гомеровской «Илиаде» есть знаменитый эпизод, где герои обмениваются доспехами, и поэт сообщает, что золотые доспехи Главка стоили сто быков, а медные доспехи Диомеда девять.
Связь скота и денег навсегда отпечаталась в языках. Латинское слово pecunia, которым римляне называли деньги, происходит от слова pecus, обозначающего скот. От него же образовано слово «пекулий», означавшее имущество, которое глава семьи выделял сыну или рабу. Английское слово fee, обозначающее плату или гонорар, восходит к древнеанглийскому feoh, которое означало одновременно скот и имущество.
В русском языке существует похожая связь, о которой многие не догадываются. В древнерусских текстах слово «скот» нередко означало не только домашних животных, но и деньги, имущество, казну. Казну князя называли «скотницей», а казначея «скотником», и эти слова встречаются в летописях и древних правовых памятниках. Получается, что, говоря о скоте, наши предки часто имели в виду богатство в целом.
У скота как денежного посредника были очевидные достоинства. Животное само себя перевозит, ему не нужен караван или корабль, оно приносит доход в виде молока и приплода. Скотом удобно измерять крупные сделки, например выкуп за невесту или плату за тяжёлое преступление. В ряде африканских обществ традиция выплачивать выкуп за невесту скотом сохраняется до сих пор, хотя размер выкупа часто пересчитывают в деньги.
Недостатки скота так же очевидны, как и достоинства. Корову нельзя разделить на части без потери её ценности, если только вы не собираетесь её съесть. Животные болеют, стареют и умирают, а одна корова никогда не равна другой, ведь они различаются по возрасту, весу и удойности. Когда вы платите коровой, начинается долгий торг о том, насколько именно эта корова хороша, и это сильно замедляет любую сделку.
Совсем другую систему придумали в Египте эпохи Птолемеев, где роль меры ценности выполнял не скот, а зерно. После завоеваний Александра Македонского Египтом правила греческая династия Птолемеев, которая организовала сложное хозяйство с сетью государственных зернохранилищ. Крестьяне сдавали урожай в эти хранилища, а взамен на их имя открывали счёт, где записывалось количество сданного зерна. Важнейшее открытие египетской администрации состояло в том, что зерно можно было не перевозить, а переводить со счёта на счёт.
Представьте крестьянина, который должен заплатить налог или рассчитаться с соседом за аренду земли. Вместо того чтобы грузить мешки на телегу и везти их через полстраны, он мог дать распоряжение хранилищу списать нужное количество со своего счёта и записать на счёт получателя. Историки называют эту систему зерновым жиро, используя термин, который позднее появится в банковском деле. Сами мешки оставались на месте, а менялись только записи в книгах служащих зернохранилищ.
Если вы вспомните камни Япа из первой главы, то увидите общую логику. Ценность была вполне материальной, это реальное зерно, которое можно смолоть и съесть, однако расчёты велись записями. По сути, египетская сеть зернохранилищ работала как примитивный банк, где вкладом было зерно, а платёжным поручением приказ о переводе. Эта система показывает, что даже товарные деньги могли обращаться в форме записей, и до безналичных расчётов оставался лишь шаг, растянувшийся на два тысячелетия.
Теперь отправимся через океан, в Центральную Америку, где до прихода испанцев процветала цивилизация ацтеков. Здесь в роли денег выступали бобы какао, из которых готовили горький пенистый напиток, доступный в основном знати и воинам. Какао не росло в высокогорной долине Мехико, поэтому бобы доставляли с тёплых низменностей в виде дани покорённых провинций. Сочетание ограниченного предложения и высокого спроса превратило бобы в удобный посредник для мелких покупок.
Испанские завоеватели с удивлением обнаружили, что местные жители расплачиваются бобами на рынках и продолжают это делать даже после завоевания. Сохранился документ 1545 года, составленный на языке науатль в городе Тлашкала, в котором перечислены цены разных товаров в бобах какао. Согласно этому списку, хорошая индейка стоила сто бобов, маленький кролик тридцать, авокадо три боба, а крупный помидор всего один. Получается своеобразный прейскурант, позволяющий представить повседневную жизнь рынка ацтекского города.
Где есть деньги, там появляются и фальшивомонетчики, и ацтекские бобы не стали исключением. Испанские хронисты описывали, как ловкачи аккуратно снимали с боба тонкую кожуру, выскабливали ценную мякоть и заполняли пустую оболочку землёй, воском или золой. Внешне такой боб выглядел как настоящий, и обман обнаруживался только при внимательном осмотре. Покупатели и продавцы на рынках научились проверять бобы на ощупь и по весу, примерно так же, как позже люди проверяли монеты на звон и зуб.
Особенно привлекательной чертой какао была одна деталь, о которой писали европейские авторы. Итальянский историк Пьетро Мартире д'Ангьера с восторгом называл бобы какао «благословенными деньгами», потому что их невозможно долго хранить и копить. Скупцы не могли закопать их в землю в огромных количествах, ведь бобы со временем портились. Позже экономисты будут спорить о том, хорошо ли, когда деньги теряют ценность при хранении, но ацтекский опыт показывает, что эта идея появилась задолго до них.
Следующая остановка нашего путешествия находится в Северной Америке, в английской колонии Вирджиния. В начале XVII века колонисты обнаружили, что местная земля прекрасно подходит для выращивания табака, который пользовался огромным спросом в Европе. Табак быстро стал главной статьёй экспорта, а затем и главным платёжным средством колонии. Монет из Англии привозили мало, поэтому налоги, долги, жалованье и штрафы считали в фунтах табака.
Самый известный эпизод вирджинской табачной экономики связан с прибытием в колонию невест. В 1619–1620 годах компания, управлявшая колонией, отправила из Англии группу молодых женщин, которые должны были выйти замуж за поселенцев. Колонист, желавший взять жену, должен был возместить компании расходы на её перевозку, и плата составляла сто двадцать фунтов табака. Эту историю приводят как пример того, насколько глубоко табак вошёл в повседневную жизнь колонии.
Табачные деньги страдали от тех же болезней, что и любые товарные деньги. Когда цена табака в Европе была высокой, колонисты расширяли посадки, предложение росло, и покупательная сила табака внутри колонии падала. Должники норовили расплатиться самыми плохими листьями, а кредиторы требовали лучшие. Священники, жалованье которых было установлено в фунтах табака, постоянно жаловались на то, что их доходы зависят от урожая и капризов рынка.
Колонисты нашли изящное решение проблемы качества. В 1730 году власти Вирджинии приняли закон об инспекции, по которому весь табак, предназначенный для вывоза, нужно было сдавать на общественные склады. Там инспекторы проверяли качество, уничтожали плохой товар, а владельцу выдавали расписку с указанием количества и сорта принятого табака. Эти табачные расписки начали ходить из рук в руки в качестве платёжного средства, и колонисты расплачивались ими, даже не видя самих листьев.
Здесь снова проявилась логика, знакомая нам по египетским зернохранилищам. Сам товар лежал на складе, а в обращении находилась бумага, подтверждающая право на него. Через несколько глав вы увидите, как точно такую же роль сыграли квитанции лондонских ювелиров, которые принимали золото на хранение. Путь от товара к расписке на товар оказался одним из главных маршрутов в истории денег.
По соседству с табачной Вирджинией, в колониях Новой Англии, ходил совсем иной посредник под названием вампум. Это небольшие цилиндрические бусины, которые индейцы прибрежных племён вытачивали из раковин морских моллюсков. Белые бусины делали из раковин одного вида, а тёмные пурпурные из раковин другого, более редкого моллюска, поэтому тёмные ценились примерно вдвое дороже белых. Индейцы нанизывали бусины на нити и плели из них пояса, которые использовали при заключении договоров и в церемониях.
Для индейских народов, например ирокезов, вампум был прежде всего средством памяти и дипломатии. Узоры на поясах напоминали о договорах и союзах, их передавали при переговорах как подтверждение серьёзности намерений. Европейские колонисты увидели в бусинах прежде всего удобный посредник для торговли пушниной с индейцами. Нехватка английских монет в колониях заставила поселенцев использовать вампум и в расчётах между собой.
В 1637 году колония Массачусетского залива официально признала вампум законным платёжным средством для небольших сумм. За один пенни тогда давали шесть белых бусин, а тёмные засчитывались по более высокой цене. Казалось бы, у колонии появились собственные разменные деньги, сделанные из прочного и красивого материала. Однако продержалась эта система недолго, и причины её краха снова напоминают нам об уроке каури.
Изготовление бусин требовало кропотливого ручного труда, и пока индейцы сверлили их каменными свёрлами, предложение оставалось ограниченным. Европейцы принесли металлические свёрла, а затем и колонисты сами научились изготавливать бусины в больших количествах. В обращение хлынул поток вампума, часть которого была плохого качества, неровной формы или вовсе окрашенной подделкой. Курс бусин к пенни падал, и в 1661 году Массачусетс отменил статус вампума как законного платёжного средства.
Вы, вероятно, уже заметили повторяющийся сюжет. Каури в Африке, табак в Вирджинии и вампум в Новой Англии теряли ценность по одной и той же причине. Как только производство денежного предмета становилось слишком дешёвым и массовым, его покупательная сила падала. Этот закон работает независимо от того, из чего сделаны деньги, и он станет ключом к пониманию многих событий, о которых пойдёт речь дальше.
Товарные деньги не остались в далёком прошлом, они возвращаются всякий раз, когда официальные деньги недоступны. Самый подробный рассказ об этом оставил британский экономист Ричард Рэдфорд, который во время Второй мировой войны попал в немецкий лагерь для военнопленных. В 1945 году он опубликовал в научном журнале статью «Экономическая организация лагеря военнопленных», ставшую классикой экономической литературы. Рэдфорд описал, как в условиях заключения стихийно возник рынок со своими деньгами, ценами и даже кризисами.
Пленные получали посылки Красного Креста, в которых были консервы, шоколад, сахар, кофе и сигареты. Каждый пленный нуждался в разных вещах, поэтому сразу начинался обмен, и очень быстро главным посредником стали сигареты. Ими пользовались даже некурящие, потому что сигареты принимали все. Рэдфорд отмечал, что у сигарет были идеальные свойства для лагерной валюты: они однородны, их легко пересчитать, у них небольшой размер, и на них всегда есть спрос.
Лагерная экономика жила по тем же законам, что и любая денежная система. Когда приходила новая партия посылок, сигарет становилось много, и цены всех товаров в сигаретах росли. Когда же посылки задерживались, а курильщики постепенно уничтожали запасы своей валюты, сигареты дорожали, и цены падали. Рэдфорд описал и то, что машинной набивки сигареты ценились выше самокруток, поэтому в расчётах старались отдавать худшие сигареты, а лучшие оставлять для курения.
Похожие явления наблюдаются и в современных тюрьмах, где наличные деньги запрещены. В американских тюрьмах после запрета курения роль сигарет стали выполнять консервы со скумбрией и пакетики лапши быстрого приготовления. Заключённые покупают их в тюремном магазине, а затем используют как валюту для оплаты стрижки, стирки или других услуг. Многие из этих консервов годами переходят из рук в руки, ни разу не будучи открытыми, потому что их ценность давно превратилась в денежную.
Теперь, когда мы прошли по всем континентам, можно сформулировать, почему товарные деньги в итоге уступили место металлу и монетам. Экономисты обычно выделяют несколько свойств хорошего денежного посредника, и на примерах этой главы их удобно разобрать. Первым свойством является долговечность, то есть способность не портиться при хранении. Раковины и бусины прекрасно с этим справлялись, соль впитывала влагу и крошилась, табак и бобы какао со временем портились, а скот болел и умирал.
Вторым свойством считается портативность, то есть возможность перенести большую стоимость малым весом. Каури хорошо подходили для мелких покупок, но крупная сделка требовала мешков и носильщиков. Скот сам себя переносил, зато требовал пастухов и корма, а соль и табак весили слишком много в расчёте на единицу ценности. Именно в портативности металлы, особенно серебро и золото, оказались вне конкуренции, и об этом мы поговорим в следующей главе.
Третье свойство заключается в делимости. Хорошие деньги должны позволять заплатить и большую, и очень маленькую сумму без потери ценности. Корову нельзя разделить на десять частей, чтобы купить десять разных вещей, а вот горсть раковин или связка табака делится довольно легко. Металл в этом отношении удобнее любого товара, ведь его можно разрезать, переплавить и разделить на кусочки любого веса.
Четвёртое свойство называется однородностью, то есть одинаковостью всех единиц. Если одна корова не равна другой, каждый платёж превращается в торг. Сигареты в лагере ценились именно за однородность, хотя даже там пленные различали фабричные сигареты и самокрутки. С бобами какао, табаком и солью постоянно возникали споры о качестве, которые замедляли расчёты и создавали почву для обмана.
Пятое свойство связано с узнаваемостью и защитой от подделки. Людям должно быть легко проверить, что перед ними настоящие деньги, а не фальшивка. Каури было сложно подделать, а пустые бобы какао с землёй внутри и окрашенные бусины вампума показывают, насколько уязвимыми могли быть другие посредники. Позднее эту задачу будут решать с помощью клейма на монете, водяных знаков на бумаге и криптографии в цифровых системах.
Шестое и, пожалуй, самое важное свойство касается ограниченности предложения. Хорошие деньги не должны появляться в неограниченном количестве по желанию того, кто их производит. История каури в Африке и вампума в Массачусетсе показывает, что даже прочный, красивый и удобный посредник теряет ценность, когда его предложение резко растёт. Это свойство будет волновать людей во всех последующих главах, от порчи римской монеты до споров о том, сколько цифровых денег может выпустить центральный банк.
Давайте разберём несколько типичных ошибок, которые встречаются в рассуждениях о товарных деньгах. Первая ошибка заключается в убеждении, что товарные деньги были «настоящими», потому что имели собственную полезность, и поэтому не могли обесцениться. Опыт каури, табака и вампума показывает обратное: собственная полезность предмета не защищает от падения ценности при росте предложения. Табак можно было выкурить, однако если весь урожай одновременно хлынул на рынок, его покупательная сила всё равно падала.
Вторая распространённая ошибка состоит в том, что люди воспринимают товарные деньги как удел «отсталых» обществ. Пример лагеря военнопленных показывает, что образованные европейцы двадцатого века мгновенно создали товарную валюту, как только лишились обычных денег. Советские люди хорошо помнят, как в годы дефицита расплачивались бутылкой водки за помощь сантехника или электрика. Товарные деньги являются не признаком примитивности, а естественной реакцией людей на отсутствие надёжных денег.
Третья ошибка касается романтического представления о том, что каждая денежная традиция возникла по красивой причине. Миф о солдатском жалованье солью напоминает, что многие истории о происхождении денег являются позднейшими выдумками или упрощениями. Когда вы читаете о каком-то экзотическом денежном обычае, полезно спросить себя, на каких источниках основан рассказ. Хорошая история о деньгах должна опираться на документы, археологические находки или свидетельства современников.
Давайте теперь вспомним наших сквозных героев. Марина из Самары, узнав историю каури, наверняка задумалась бы о своём конверте с наличными и спросила бы себя, что произойдёт, если кто-то начнёт печатать рубли в огромных количествах. Её вопрос совершенно правильный, ведь он касается именно ограниченности предложения. Денис из Новосибирска, увлекающийся криптовалютами, сразу заметил бы, что сторонники биткоина делают ставку как раз на жёсткое ограничение количества монет. К этому спору мы вернёмся в семнадцатой главе, когда будем разбирать частные цифровые деньги.
Подведём итоги нашего путешествия по миру товарных денег. Люди на разных континентах выбирали в качестве посредника раковины, соль, скот, зерно, бобы какао, табак, бусины и сигареты. Каждый из этих предметов имел собственную полезность, но деньгами его делала договорённость людей принимать его в обмен на другие блага. Многие из этих систем постепенно переходили от расчётов самим товаром к расчётам записями и расписками, как это происходило с египетским зерном и вирджинским табаком.
Главный урок главы состоит в том, что ни один товарный посредник не мог одновременно обладать всеми свойствами хороших денег. Раковины были прочными, но неудобными для крупных сумм, скот был ценным, но неделимым, а соль и табак портились и различались по качеству. Самое важное, что почти любой товар можно было производить в больших количествах, если находился способ его дёшево добыть или доставить. Людям требовался посредник, который объединит долговечность, портативность, делимость и ограниченность предложения, и такой посредник нашёлся в недрах земли.
В следующей главе мы спустимся в рудники и мастерские древнего мира, чтобы посмотреть, как металл превратился в деньги. Вы увидите, как жители Месопотамии взвешивали серебро на весах, как торговцы Средиземноморья возили медные слитки странной формы и как в маленьком царстве на западе современной Турции появились первые монеты. Именно там товарные деньги начали превращаться в деньги, ценность которых гарантирует власть.
Глава 3. Металл на весах: от серебряного слитка к первой монете
Возьмите в руки любую монету из своего кошелька и попробуйте её взвесить на кухонных весах. Десятирублёвая монета весит несколько граммов, и вам никогда не придёт в голову проверять её вес перед покупкой хлеба. Вы доверяете цифре на её поверхности и изображению герба, а не количеству металла внутри. Чтобы прийти к такому доверию, человечеству понадобились тысячи лет, и эта глава рассказывает о том, как металл сначала стал деньгами по весу, а затем превратился в монету.
В конце прошлой главы мы увидели, что товарным деньгам не хватало сочетания нескольких свойств. Раковины не годились для крупных сумм, скот невозможно было разделить, соль и табак портились, а почти любой товар можно было произвести в больших количествах. Металлы оказались тем материалом, который объединил долговечность, делимость, портативность и редкость. Однако путь металла в кошельки людей начался задолго до того, как кто-то догадался поставить на него клеймо.
Начнём с того, как металлургия создала совершенно новый вид богатства. Первым металлом, который люди научились обрабатывать, стала медь, и её самородки использовали для украшений ещё восемь-девять тысяч лет назад. Позднее люди научились выплавлять медь из руды, а примерно в конце IV тысячелетия до нашей эры начали сплавлять её с оловом. Так появилась бронза, давшая название целой эпохе, ведь из неё делали оружие, инструменты и посуду.
Бронзовый век радикально изменил представление о ценности. Раньше главным богатством были земля, скот и зерно, которые производили почти в каждой общине. Металл же добывали лишь в немногих местах, а олово для бронзы приходилось везти за тысячи километров, порой с месторождений, о которых жители Месопотамии знали только понаслышке. Тот, кто контролировал металл, контролировал армию и ремёсла, поэтому медь и олово стали предметом дальней торговли и государственного интереса.
Особое место среди металлов заняло серебро. Чистое серебро в природе встречается редко, обычно оно содержится в свинцовых рудах. Примерно в IV тысячелетии до нашей эры мастера Анатолии и Месопотамии освоили способ, который называется купелированием. Руду плавили, а затем продували расплав воздухом, свинец окислялся и впитывался в пористый сосуд, а на дне оставалась блестящая капля чистого серебра.
Серебро обладало почти идеальными денежными свойствами. Оно не ржавеет и почти не тускнеет, его можно разрезать на кусочки любого размера, переплавить в слиток или вытянуть в проволоку. Небольшой кусочек серебра заключал в себе стоимость, равную целому мешку зерна, поэтому серебро было портативнее любого товара. Добыча при этом оставалась трудной и дорогой, а значит, количество серебра не могло внезапно вырасти в разы, как это случилось с вампумом или каури.
Самым удивительным в истории металлических денег является то, что люди долгое время пользовались металлом как деньгами без всяких монет. Серебро ходило в виде слитков, колец, спиралей, проволоки и просто рубленых кусочков, и при каждой покупке его приходилось взвешивать. Деньги в этом мире определялись не числом на поверхности, а весом на чаше весов. Чтобы понять, как работала такая система, отправимся в древний Вавилон.
В Месопотамии основной единицей веса серебра был шекель, который весил примерно восемь граммов с небольшим. Шестьдесят шекелей составляли одну мину, а шестьдесят мин один талант, то есть примерно тридцать килограммов. Такая система счёта, основанная на числе шестьдесят, была характерна для месопотамской математики, и от неё же происходят наши шестьдесят минут в часе. Шекель, в свою очередь, делился на сто восемьдесят «зёрен», и этот счёт напоминал о том, что когда-то вес серебра соотносили с весом ячменных зёрен.
Обратите внимание, что шекель изначально был не монетой и не денежной единицей в нашем понимании, а мерой веса. Когда вавилонянин говорил, что вещь стоит десять шекелей, он имел в виду, что за неё нужно отвесить серебро весом около восьмидесяти граммов. Вам эта логика знакома лучше, чем кажется. Название британского фунта стерлингов напоминает о фунте серебра, итальянская лира происходит от латинской либры, единицы веса, а испанское слово «песо» буквально означает «вес».
Даже современный Израиль назвал свою валюту шекелем, сознательно отсылая к древней традиции. Получается, что многие валюты XXI века носят имена мер веса, хотя давно утратили всякую связь с металлом. Слова живут дольше, чем денежные системы, и в названиях валют до сих пор звучит эпоха, когда деньги взвешивали. Помните об этом, когда в следующий раз увидите курс фунта или шекеля в приложении банка.
Лучшим свидетельством того, как серебро работало в Вавилоне, служат законы царя Хаммурапи, правившего в XVIII веке до нашей эры. Эти законы высекли на высокой базальтовой стеле, которая сегодня хранится в Лувре. В них множество статей посвящено ценам, штрафам и долгам, выраженным в серебре и зерне. Читая их, можно увидеть, как металл по весу служил мерой стоимости для самых разных житейских ситуаций.
Например, законы устанавливали плату врачу за успешную операцию, и размер этой платы зависел от социального положения пациента. Если врач спасал жизнь свободному знатному человеку, ему полагалось десять шекелей серебра, если простолюдину пять шекелей, а если рабу, то хозяин раба платил врачу два шекеля. Там же устанавливалась ответственность врача в случае неудачи, причём довольно суровая. Эти статьи показывают, что серебро по весу уже служило полноценной мерой ценности для услуг, а не только для товаров.
В законах Хаммурапи и других месопотамских документах есть и правила о процентах по займам. Верхний предел для займов серебром составлял двадцать процентов в год, а для займов зерном около тридцати трёх процентов. Разница объяснялась тем, что зерно росло в цене между посевом и урожаем, и кредитор рисковал сильнее. Получается, что почти четыре тысячи лет назад государство уже пыталось регулировать стоимость денег во времени, задолго до появления центральных банков.
Если Месопотамия считала в серебре, то соседний Египет долгое время вёл счёт в меди. Основной единицей стоимости там был дебен, который в эпоху Нового царства весил около девяноста одного грамма. Дебен делился на десять кит, каждый из которых весил примерно девять граммов. Интересно, что египтяне указывали цены в дебенах, но расплачиваться нередко предпочитали вовсе не металлом.
Сохранились документы суда времён фараона Рамсеса II, относящиеся к XIII веку до нашей эры, которые позволяют увидеть эту систему в действии. В одном из них египтянка по имени Иренофре объясняла судьям, как купила у торговца рабыню. Цена была определена в серебре, однако платила Иренофре набором вещей: одеждой, тканями, бронзовыми сосудами и другими предметами, которые собрала у соседей. Каждую вещь оценили в серебре, и сумма оценок совпала с назначенной ценой.
Этот пример очень важен для понимания древних денег. Металл служил прежде всего мерой стоимости и линейкой для сравнения, а реальный обмен мог происходить самыми разными товарами. Подобную картину вы, возможно, видели в собственной жизни, когда при разделе наследства или продаже дачи вещи оценивали в рублях, но значительная часть расчётов шла имуществом. Мера стоимости и средство обмена в Египте ещё не слились в один предмет окончательно.
Пока египтяне считали в дебенах, по Средиземному морю плыли корабли, гружённые медью удивительной формы. Археологи называют эти слитки «бычьими шкурами», потому что они представляют собой плоские прямоугольники с вытянутыми углами, напоминающими растянутую шкуру животного. Типичный слиток весил около тридцати килограммов, а значительная часть меди для них добывалась на острове Кипр. Такие слитки находят по всему Средиземноморью, от Сардинии до Египта и Месопотамии.
Долгое время считалось, что форма слитка указывала на его стоимость, то есть один слиток равнялся цене одного быка. Сегодня историки отвергают эту версию как красивую выдумку, вроде мифа о солдатском жалованье солью, о котором мы говорили во второй главе. Скорее всего, вытянутые углы просто облегчали переноску тяжёлого слитка на плече или привязывание его к спине вьючного животного. Форма определялась удобством, а не символикой.
Самый знаменитый склад таких слитков нашли на дне моря у южного побережья Турции, близ мыса Улу-Бурун. Там затонул торговый корабль, который отправился в последнее плавание примерно в конце XIV века до нашей эры. Подводные археологи подняли около десяти тонн меди, в том числе более трёхсот пятидесяти слитков-«шкур», а также около тонны олова. Этого металла хватило бы, чтобы выплавить бронзу для вооружения целой армии, и находка показала, какого размаха достигала металлическая торговля бронзового века.
Металл по весу решал многие проблемы товарных денег, но порождал и новую трудность. Каждая сделка требовала взвешивания, а значит, у продавца и покупателя должны были быть точные весы и надёжные гири. Археологи находят в Месопотамии каменные гири в форме спящих уток с подогнутой шеей, а в Египте и Леванте гири в виде животных и простых геометрических фигур. Торговец носил с собой набор таких гирь и складные весы, примерно как современный курьер носит с собой платёжный терминал.
Взвешивание было лишь первой частью проверки. Вторая часть касалась пробы, то есть чистоты металла, ведь серебро можно было разбавить медью или свинцом. Для золота и серебра древние мастера использовали пробирный камень, тёмный и плотный минерал, о который проводили металлом. По цвету оставленной черты опытный глаз определял, насколько чистым был сплав, сравнивая её с чертами от эталонных образцов.
Греки называли такой камень лидийским, потому что его находили в Лидии, царстве на западе Малой Азии, которое скоро станет героем нашего рассказа. Даже сегодня ювелиры пользуются пробирными камнями, хотя к ним добавились химические реактивы и электронные анализаторы. Если вы когда-нибудь сдавали золото в ломбард, то, скорее всего, видели, как приёмщик проводит изделием по чёрной пластинке и капает на черту кислотой. Перед вами была технология, которой пользовались торговцы задолго до Рождества Христова.
Там, где есть весы и пробирный камень, неизбежно появляются способы обмана. Самым распространённым мошенничеством было использование двух наборов гирь, одного для покупки и другого для продажи. Торговец, покупая серебро, взвешивал его на тяжёлых гирях, а продавая, пользовался лёгкими. Этот обман был настолько распространён, что ему посвящены прямые запреты в Ветхом Завете, где неверные весы и разные гири названы мерзостью.
Другим популярным способом обмана была примесь дешёвого металла. Серебряный слиток мог содержать внутри свинцовую сердцевину, а снаружи выглядеть совершенно обычно. Поэтому торговцы взяли за правило надрезать и надрубать куски серебра, чтобы заглянуть внутрь. Многие древние слитки и даже более поздние монеты из кладов покрыты характерными зарубками, оставленными недоверчивыми владельцами.
Эта практика проверки надрезами подводит нас к одному из самых своеобразных видов денег древнего мира. Историки называют его немецким словом «хаксильбер», что означает «рубленое серебро». Речь идёт о кусочках серебряных слитков, колец, браслетов, посуды и украшений, которые просто разрубали на части нужного веса. Если требовалось заплатить небольшую сумму, владелец отрубал от браслета кусочек, клал его на весы и при необходимости добавлял ещё обрезок.
Клады рубленого серебра находят на огромной территории, от Леванта до Скандинавии. В городах древнего Ханаана и Израиля археологи обнаруживали глиняные кувшины, наполненные обрезками серебряных колец и слитков, иногда аккуратно завёрнутыми в ткань по определённому весу. В эпоху викингов, спустя полторы тысячи лет, скандинавские воины и купцы тоже рубили серебряные браслеты и монеты на кусочки и взвешивали их на складных весах. Хаксильбер показывает, что люди умели пользоваться металлическими деньгами даже без всякого государственного клейма.
У рубленого серебра было любопытное свойство, о котором стоит сказать отдельно. Поскольку металл ценился по весу, совершенно неважно было, откуда он взялся. Кусок византийской чаши, арабская монета и обрывок местного браслета весили на весах одинаково, если имели одинаковую массу и пробу. В этом была одновременно сила и слабость системы: она работала поверх границ, но требовала постоянного взвешивания и проверки.
Вы уже, наверное, догадываетесь, в чём состояло главное неудобство металла по весу. Каждый платёж превращался в маленькую экспертизу с гирями, весами и надрезами. Покупка на рынке занимала много времени, а сделка между незнакомцами требовала взаимного недоверия и тщательной проверки. Люди нуждались в способе заранее удостоверить вес и чистоту металла, чтобы не проверять его заново при каждой покупке.
Решение пришло из небольшого, но очень богатого царства Лидия, располагавшегося на западе полуострова Малая Азия, на территории современной Турции. Столица Лидии, город Сарды, стояла на реке Пактол, в песках которой находили золото. Точнее говоря, река несла не чистое золото, а природный сплав золота и серебра, который древние греки называли электроном. Цвет электрона менялся от светло-жёлтого до почти белого в зависимости от соотношения металлов.
В VII веке до нашей эры, вероятнее всего в его второй половине, лидийцы начали делать из электрона небольшие слитки строго определённого веса. На каждый такой слиток ставили штемпель, то есть оттиск с изображением, а на обороте оставались следы от пробойника, которым металл вдавливали в штамп. Самым узнаваемым изображением на лидийских монетах стала голова льва с открытой пастью, символ царского дома. Так появились первые монеты, о которых мы знаем по археологическим находкам.
Важное свидетельство о первых монетах принёс фундамент храма Артемиды в Эфесе, одного из семи чудес света. Под древнейшими слоями храма археологи нашли несколько десятков ранних монет из электрона, которые были положены туда как дар богине при строительстве. Эти находки обычно датируют концом VII или началом VI века до нашей эры. Среди них есть и монеты с изображениями, и совсем простые кусочки металла со следами пробойника, что позволяет увидеть сам процесс рождения монетного дела.
Древнегреческий историк Геродот, живший в V веке до нашей эры, писал, что лидийцы первыми из известных ему народов начали чеканить и использовать золотую и серебряную монету. По его же словам, они первыми стали заниматься розничной торговлей. Эта связь не случайна, ведь монета прекрасно подходила для мелких сделок, где взвешивание было особенно обременительно. Лавочник получил возможность быстро принять плату от случайного покупателя, не доставая весы для каждой мелочи.
Теперь давайте разберёмся, что изменилось в момент появления монеты. На первый взгляд разница невелика, ведь монета по-прежнему была кусочком ценного металла определённого веса. Принципиальное отличие заключалось в клейме, которое заменяло весы и пробирный камень. Ставя на слиток своё изображение, царь фактически говорил каждому, кто держал монету в руках, что он ручается за её вес и состав.
Это был огромный психологический сдвиг. Раньше покупатель и продавец доверяли только себе и своим весам, теперь им предлагалось доверять власти, стоящей за изображением. Если клеймо принадлежало могущественному и честному правителю, монету можно было принимать не глядя. Если же правитель имел репутацию обманщика, монета с его изображением вызывала подозрение, и люди снова доставали весы.
Получается, что монета стала первой формой денег, в которой ценность металла соединилась с доверием к государственной власти. Это соединение будет определять историю денег на протяжении следующих двух с половиной тысяч лет. Как только власть научилась ручаться за металл, у неё появился соблазн ручаться за меньшее количество металла, чем указано, и сохранять разницу для себя. В следующей главе вы увидите, как римские императоры превратили этот соблазн в систему.
У лидийского электрона была одна серьёзная проблема, которая подтолкнула к следующему шагу. Природный сплав содержал разное количество золота, причём доля благородного металла в монетах заметно колебалась. Две монеты одинакового веса и с одинаковым львом могли иметь разную реальную ценность, если в одной золота было больше, чем в другой. Со временем лидийские мастера начали сознательно контролировать сплав, однако полностью решить проблему с электроном было трудно.
Решение нашёл последний и самый знаменитый лидийский царь Крез, правивший примерно в середине VI века до нашей эры. Его имя стало нарицательным, и выражение «богат как Крез» до сих пор встречается во многих языках, включая русский. При Крезе в Сардах научились разделять электрон на чистое золото и чистое серебро. Археологи нашли в Сардах остатки мастерских, где золото очищали, нагревая его с солью, которая связывала серебро и выводила его из сплава.
После освоения этой технологии Лидия начала чеканить отдельно золотые и серебряные монеты. На них изображали протомы льва и быка, то есть передние части животных, обращённые друг к другу. Нумизматы называют эти монеты крезеидами в честь царя. Двойная система золотой и серебряной монеты позволяла пользоваться дорогим золотом для крупных сделок, а серебром для повседневных покупок.
Как только в обращении одновременно появились золото и серебро, возник вопрос, который будет мучить денежные власти следующие две с половиной тысячи лет. Сколько серебряных монет должна стоить одна золотая? Лидийские и затем персидские мастера установили соотношение, при котором золото ценилось примерно в тринадцать и одну треть раза дороже серебра того же веса. Именно поэтому одна персидская золотая монета приравнивалась к двадцати серебряным, и такая пропорция продержалась довольно долго.
Давайте проверим эту арифметику, чтобы увидеть, как древние монетчики считали. Золотой дарик весил примерно восемь с третью грамма, а серебряный сигл около пяти с половиной граммов. Двадцать сиглов весили около ста десяти граммов серебра, и если разделить эти сто десять граммов на восемь с третью граммов золота, получится примерно тринадцать с небольшим. Соотношение сходится, и это показывает, что за красивыми изображениями на монетах стояли вполне точные расчёты.
Фиксированное соотношение двух металлов удобно, пока рыночные цены золота и серебра не начинают расходиться. Если серебро вдруг дешевеет из-за открытия новых рудников, люди начинают расплачиваться серебром, а золото придерживают у себя или переплавляют. Как этот механизм проявился в полную силу после открытия Америки, мы подробно разберём в седьмой главе. Пока важно запомнить, что двойная металлическая система родилась вместе с первыми чистыми монетами Креза.
Судьба Креза оказалась драматичной и поучительной. Согласно Геродоту, царь обратился к дельфийскому оракулу с вопросом, стоит ли ему начинать войну с Персией. Оракул ответил, что если Крез перейдёт пограничную реку, то разрушит великое царство. Крез воспринял пророчество как обещание победы, начал войну и действительно разрушил великое царство, только это было его собственное царство, захваченное персидским царём Киром около 546 года до нашей эры.
Персы, завоевав Лидию, не стали уничтожать её монетное дело, а переняли его. Персидские цари начали чеканить золотые монеты, которые греки называли дариками, и серебряные сиглы. На них изображался царь в образе лучника, бегущего или стреляющего с колена. Огромная персидская держава разнесла идею монеты от берегов Эгейского моря до границ Индии, и лидийское изобретение стало достоянием всего древнего мира.
Теперь нам нужно понять одно понятие, без которого невозможно разобраться в дальнейшей истории денег. Чеканка монет быстро превратилась в источник дохода для правителя, и этот доход получил название сеньоража. Слово происходит от французского «сеньор», то есть господин или феодальный владелец, обладавший правом чеканки. Сеньораж представляет собой разницу между тем, за сколько монета обращается, и тем, во сколько обходится её производство, включая металл и работу мастеров.
Давайте разберём это на простом примере с круглыми числами. Допустим, монета обращается по цене десять условных единиц, а содержащийся в ней металл стоит на рынке девять единиц. Работа мастеров, топливо и штемпели обходятся ещё в половину единицы в расчёте на монету. Значит, с каждой выпущенной монеты правитель получает доход в половину единицы, ведь девять плюс половина составляют девять с половиной, а монета ходит за десять.
Почему люди соглашались принимать монету чуть дороже металла, который в ней содержится? Ответ связан с удобством, ради которого и изобретали монету. Монета избавляла от взвешивания, проверки пробы и споров, а это стоило дороже небольшой надбавки. Точно так же вы готовы заплатить в магазине немного больше за упакованный и взвешенный килограмм крупы, чем за ту же крупу из мешка, которую нужно отмерять самому.
Проблема возникает тогда, когда правитель начинает увеличивать сеньораж сверх разумного. Если монета ходит за десять единиц, а металла в ней становится не на девять, а на семь или на пять, доход казны растёт. На какое-то время люди этого не замечают, ведь клеймо остаётся прежним, а монета по-прежнему проходит в лавке. Рано или поздно правда выходит наружу, и тогда цены растут, а доверие к монете падает, что мы подробно увидим в следующей главе на примере Рима.
Пока Лидия и Персия распространяли монету по Средиземноморью и Ближнему Востоку, в других концах света люди шли к той же идее своими путями. В Китае эпохи Чжоу, особенно в период Сражающихся царств, начиная с V века до нашей эры, ходили бронзовые деньги необычной формы. Одни повторяли очертания мотыги или лопаты, и их называют деньгами-лопатками. Другие имели форму маленького ножа с кольцом на рукояти, и их называют деньгами-ножами.
Происхождение этих форм понятно, если вспомнить, что в предыдущей главе мы говорили о товарных деньгах. Изначально крестьяне обменивались настоящими бронзовыми мотыгами и ножами, которые были ценными орудиями труда. Со временем эти предметы уменьшились, стали тонкими и непригодными для работы, сохранив лишь узнаваемый силуэт. Они превратились в символ инструмента, то есть в деньги, которые лишь напоминали о своём товарном происхождении.
На бронзовые лопатки и ножи часто наносили надписи с названием города или царства, где они были отлиты. Значит, и в Китае власть начала ручаться за денежные предметы своим знаком, как это делали лидийские цари. Разница заключалась в том, что китайские деньги отливали в формах, а не чеканили ударом молота, и делали их в основном из бронзы, а не из драгоценных металлов. Как эти разнородные формы превратились в единую круглую монету, мы расскажем в пятой главе, посвящённой Китаю.
Третий независимый путь к монете прошли жители Индии. Примерно в VI–IV веках до нашей эры в долине Ганга существовало множество государств, которые называли махаджанападами. Там появились так называемые пробитые монеты, небольшие плоские кусочки серебра определённого веса. На каждую такую монету с помощью пробойников наносили несколько отдельных символов: солнце, колесо, животных, горы или растения.
Индийские пробитые монеты выглядят иначе, чем лидийские, потому что не имеют одного цельного изображения. Каждый символ, вероятно, ставили разные органы власти или менялы, подтверждая качество металла на очередном этапе обращения. Такие монеты ходили на огромной территории, и позднее их чеканили в империи Маурьев, объединившей большую часть индийского субконтинента. Индия, Китай и Лидия пришли к идее монеты почти одновременно и, скорее всего, независимо друг от друга.
Такое совпадение говорит о многом. Если три удалённые друг от друга цивилизации в течение нескольких веков изобрели разные варианты одной и той же вещи, значит, эта вещь отвечала глубокой потребности. Растущие города, расширяющаяся торговля и усложняющиеся государства требовали денег, которые не надо проверять при каждой сделке. Монета оказалась ответом на этот вызов, и её изобретение было скорее закономерностью, чем случайностью.
Теперь давайте посмотрим на типичные ошибки, которые встречаются в рассуждениях о металлических деньгах. Первая ошибка состоит в том, что монету часто считают первыми деньгами в истории. Как вы видели, металл служил мерой стоимости и средством платежа за много столетий до лидийских львов, а записи о долгах в серебре появились ещё в шумерских храмах. Монета была не изобретением денег, а изобретением способа удостоверить металл без весов.
Вторая ошибка связана с представлением, что металлические деньги всегда были «честными». Многим кажется, что раз металл ценен сам по себе, то и обмануть с ним невозможно. На деле история металла по весу полна поддельных гирь, свинцовых сердцевин и разбавленных сплавов. Монета не устранила обман, а перенесла его на новый уровень, где обманывать стал уже не отдельный торговец, а сам эмитент.
Третья ошибка касается отношения к сеньоражу. Иногда люди считают любой доход от выпуска денег воровством или мошенничеством. Разумный сеньораж является нормальной платой за удобство, которое монета даёт обществу, точно так же как плата за упаковку и взвешивание в магазине. Проблема возникает не в самом сеньораже, а в его злоупотреблении, когда эмитент начинает подменять ценность обещанием и тайно уменьшать содержание металла.
Четвёртая ошибка менее очевидна и касается современного читателя. Некоторые люди, узнав, что когда-то монеты содержали ценный металл, начинают с подозрением относиться к нынешним монетам из стали с медным или никелевым покрытием. Металл в современной монете действительно стоит меньше её номинала, однако это не делает её фальшивой. Как вы уже знаете из первой главы, ценность денег держится на договорённости, а не на материале, и сегодня за монетой стоит не вес металла, а доверие к эмитенту.
Вспомним Марину из Самары, которая держит дома конверт с наличными. Однажды её бабушка рассказала, что в молодости хранила сбережения в обручальных кольцах и серёжках, потому что «золото всегда золото». В этой семейной истории слышен отголосок мира, где деньги взвешивали, а клеймо правителя вызывало меньше доверия, чем сам металл. Марина задумалась, не стоит ли ей тоже перевести часть сбережений в металл, и к этому вопросу мы вернёмся в последней главе, когда будем обсуждать личные правила обращения с деньгами.
Денис из Новосибирска посмотрел бы на эту историю иначе. Ему было бы интересно, что первые монеты появились как способ сократить затраты на проверку, то есть как технология доверия. В его профессиональном мире разработчиков похожие задачи решают с помощью цифровых подписей, которые удостоверяют подлинность данных без повторной проверки каждого байта. Царское клеймо на лидийской монете и электронная подпись на файле выполняют родственную работу, и мы увидим это родство в последних главах книги.
Давайте подведём итоги этой главы. Металлургия создала новый вид богатства, который соединял редкость, долговечность и делимость, и серебро стало главным денежным металлом древнего Ближнего Востока. На протяжении многих столетий металл служил деньгами по весу, что видно по вавилонскому шекелю, египетскому дебену, средиземноморским слиткам и рубленому серебру. Каждая сделка в таком мире требовала весов, гирь и пробирного камня, а обман с весом и составом был постоянной угрозой.
Монета, появившаяся в Лидии в VII веке до нашей эры, решила проблему проверки, заменив весы клеймом власти. Крез сделал следующий шаг и разделил электрон на чистое золото и серебро, а персы распространили монету по всему своему огромному царству. Параллельно Китай и Индия пришли к собственным вариантам металлических денег. Вместе с монетой родился и сеньораж, разумный в умеренных дозах и опасный при злоупотреблении.
Следующая глава перенесёт нас в мир греческих полисов и Римской империи. Вы увидите, как афинская серебряная монета с совой завоевала Средиземноморье, откуда взялось само слово «монета» и как римские императоры, раз за разом уменьшая долю серебра в денарии, довели империю до разрушительного роста цен. Именно в Риме соблазн злоупотребить доверием к клейму впервые проявился в полную силу.
Глава 4. Совы, денарии и порча: деньги Греции и Рима
Если вы когда-нибудь бывали в Греции и расплачивались там наличными, то могли держать в руках монету в один евро с изображением совы. Эта птица с большими глазами и веточкой оливы скопирована с серебряной монеты, которую чеканили в Афинах две с половиной тысячи лет назад. Греки сознательно выбрали для своей национальной стороны евро образ, который когда-то знал весь древний мир. Эта глава рассказывает, как монета превратилась в инструмент торговли, политики и пропаганды, и как злоупотребление доверием к ней едва не погубило величайшую империю древности.
В прошлой главе мы видели, как в Лидии появилась первая монета и как персы распространили её по своему царству. Греческие города подхватили изобретение очень быстро, и уже в VI веке до нашей эры собственную монету чеканили десятки полисов. Греческий мир стал первой большой лабораторией монетного дела, где одновременно существовали разные стандарты веса, разные изображения и разная репутация. На этом фоне одна монета постепенно стала главной, и её история объясняет, что делает деньги международными.
Речь идёт об афинской тетрадрахме, то есть монете в четыре драхмы. Она весила около семнадцати граммов почти чистого серебра, что делало её довольно крупной и ценной монетой. На лицевой стороне изображалась голова богини Афины в шлеме, покровительницы города, а на обороте её священная птица, сова, рядом с оливковой ветвью и тремя буквами, обозначавшими имя города. Современники так и называли эти монеты совами, примерно так же, как сегодня мы называем стодолларовую купюру по имени изображённого на ней политика.
Секрет успеха афинских сов лежал под землёй, в Лаврийских рудниках на юго-востоке Аттики. Там добывали свинцовую руду с высоким содержанием серебра, из которой методом купелирования получали чистый металл. В 483 году до нашей эры рудокопы наткнулись на особенно богатую жилу, и в городскую казну потекли огромные доходы. Афиняне собирались по традиции разделить прибыль между гражданами, однако политик Фемистокл убедил их потратить деньги на строительство флота.
Это решение изменило ход мировой истории. Около двухсот новых боевых кораблей-триер, построенных на лаврийское серебро, стали ядром греческого флота, который в 480 году до нашей эры разгромил персов у острова Саламин. Если бы не богатая жила и не убедительность Фемистокла, персидская армия, возможно, покорила бы Грецию, и классическая античная культура не состоялась бы в привычном виде. Серебро в буквальном смысле защитило демократию, театр и философию, которые мы знаем по учебникам.
У этого богатства была и тёмная сторона, о которой честно говорят историки. В Лаврийских рудниках работали рабы, по разным оценкам до двадцати тысяч человек в периоды наибольшей добычи. Узкие штольни, жара, ядовитые пары свинца и тяжелейший труд делали жизнь горняков короткой и мучительной. Блестящие совы, которыми расплачивались на рынках Средиземноморья, были оплачены страданиями людей, имена которых никто не записал.
Афинская монета стала первой по-настоящему международной валютой в истории. Её принимали купцы в Египте, на Сицилии, в Причерноморье и на Ближнем Востоке, причём нередко принимали охотнее местных денег. В греческом языке даже появилось выражение «везти сов в Афины», которое означало делать бессмысленное дело, примерно как русская поговорка про самовар, который возят в Тулу. Сов было так много, что везти их в город, где их чеканили, казалось смешным.
Почему именно афинская монета завоевала такое доверие? Причин было несколько, и каждая из них остаётся актуальной для любой международной валюты. Во-первых, Афины поддерживали высокое и стабильное качество серебра, не разбавляя его медью, и купцы знали, что каждая сова содержит ровно то, что должна. Во-вторых, за монетой стояла сильная морская держава с огромной торговой сетью, через которую совы расходились по всему миру.
Третья причина менее очевидна и связана с консерватизмом. Афиняне на протяжении долгого времени почти не меняли внешний вид монеты, даже когда манера изображения в греческом искусстве ушла далеко вперёд. Сова и профиль Афины оставались архаичными, угловатыми, напоминая о старом стиле. Купцы в далёких портах узнавали знакомое изображение с первого взгляда, а любое изменение вызвало бы подозрения в подделке.
Популярность сов породила массу подражаний. В Египте, Аравии, Палестине и других регионах местные мастера чеканили монеты, имитирующие афинские, иногда с ошибками в буквах или с упрощённым рисунком. Некоторые из этих подражаний чеканили вполне официальные власти, которые понимали, что монету с совой примут охотнее монеты с собственным символом. Подражание стало высшей формой признания, и позднее точно так же весь мир будет копировать испанский пиастр и доллар США.
Афины использовали силу своей монеты и в политике. Во второй половине V века до нашей эры Афины возглавляли Делосский союз, объединявший многие греческие полисы. По сохранившемуся в фрагментах постановлению, которое историки называют монетным декретом, союзникам предписывалось пользоваться афинскими монетами, мерами и весами. Это была одна из первых в истории попыток навязать валюту одной державы её союзникам, и она вызывала у них немалое раздражение.
Даже в эпоху расцвета Афин греческий мир оставался пёстрым в денежном отношении. Каждый полис, от больших торговых центров до маленьких островных общин, стремился иметь собственную монету как символ независимости. На монетах острова Эгина изображалась черепаха, на монетах Коринфа крылатый конь Пегас, а на монетах Сиракуз прекрасная нимфа в окружении дельфинов. Многие из этих монет являются шедеврами древнего искусства и сегодня украшают музеи мира.
Пестрота изображений сопровождалась пестротой весовых стандартов. Эгинская монета весила по одному стандарту, аттическая по другому, коринфская по третьему, и купец, приехавший в чужой город, не мог расплатиться своими монетами напрямую. Ему нужен был человек, который знает курсы обмена, умеет проверить качество незнакомой монеты и может обменять одни деньги на другие. Такие люди появились очень быстро, и они стали первыми профессиональными финансистами греческого мира.
Греки называли их трапезитами, от слова «трапеза», что означает стол. Менялы сидели за столами на рыночной площади или в порту Пирей и принимали монеты со всего Средиземноморья. Они взвешивали деньги, проверяли пробу, брали комиссию за обмен, а со временем начали принимать вклады и выдавать займы. В современном греческом языке слово «трапеза» означает банк, и это прямое напоминание о менялах древних Афин.
Самым знаменитым трапезитом классических Афин был Пасион, живший в IV веке до нашей эры. Он начинал рабом в меняльной конторе, но благодаря способностям получил свободу, а затем и унаследовал дело своих хозяев. Пасион стал одним из богатейших людей города, финансировал строительство кораблей и в итоге даже получил афинское гражданство, что было редчайшей честью для бывшего раба. Его история показывает, что работа с деньгами уже тогда могла стать путём к богатству и общественному признанию.
Следующий поворот в истории греческих денег связан с именем Александра Македонского. В 330-х годах до нашей эры молодой царь разгромил персидскую державу и захватил её сокровищницы в Сузах, Персеполе и других городах. По сообщениям античных авторов, речь шла о десятках тысяч талантов золота и серебра, которые веками копились в царских кладовых. Александр не стал держать это богатство мёртвым грузом, а пустил его в оборот, переплавляя в монету для выплаты жалованья армии.
Монеты Александра чеканили по аттическому стандарту на десятках монетных дворов от Македонии до Вавилона. На лицевой стороне изображался Геракл в львиной шкуре, а на обороте сидящий на троне Зевс с орлом. Многие современники замечали, что черты Геракла на этих монетах подозрительно напоминают лицо самого Александра. Возможно, это было случайностью, а возможно, тонким намёком на божественное происхождение царя, который считал себя потомком Геракла.
После смерти Александра в 323 году до нашей эры его империю разделили между собой полководцы, основавшие собственные династии. Они продолжали чеканить монеты с изображением Александра, но теперь уже открыто обожествлённого, с бараньими рогами египетского бога Амона на голове. Вскоре правители эллинистических царств сделали следующий шаг и начали помещать на монеты собственные портреты. Птолемей I в Египте, Селевк в Азии и другие цари смотрели с монет на своих подданных, утверждая свою власть.
Это изменение может показаться мелочью, однако оно имело огромное значение. Раньше на греческих монетах изображали богов и символы городов, а теперь на них появилось лицо конкретного живого человека. Монета превратилась в инструмент личной власти и в своеобразный портретный жанр, ведь большинство подданных никогда не видели царя вживую. Римляне унаследовали эту традицию и довели её до совершенства.
Прежде чем перейти к римским деньгам, давайте разберёмся, откуда взялось само слово «монета», которым мы пользуемся каждый день. Оно связано с храмом богини Юноны на Капитолийском холме в Риме. Одним из прозвищ Юноны было «Монета», что, по распространённому толкованию, происходит от латинского глагола monere, то есть «предупреждать» или «напоминать». Римская легенда гласит, что священные гуси Юноны своим гоготом предупредили защитников Капитолия о ночном нападении галлов в начале IV века до нашей эры.
Рядом с храмом Юноны Монеты в III веке до нашей эры разместился римский монетный двор. Постепенно имя богини перешло на продукцию мастерской, и слово «монета» стало обозначать сами чеканенные деньги. Отсюда произошло английское слово money, французское monnaie, русское «монета» и многие другие. Получается, что каждый раз, когда вы говорите о монетах или о деньгах по-английски, вы невольно упоминаете древнеримскую богиню и её бдительных гусей.
Римская денежная система развивалась медленно и долго отставала от греческой. На протяжении нескольких веков римляне расплачивались бронзой, сначала просто кусками металла по весу, а затем тяжёлыми литыми бронзовыми монетами. Основной единицей был асс, изначально весивший около одного римского фунта, то есть примерно триста двадцать граммов. Таскать такие деньги было очень неудобно, и со временем асс стал заметно легче.
Перелом произошёл в годы Второй Пунической войны с Карфагеном, когда в Италию вторгся Ганнибал. Около 211 года до нашей эры римляне ввели новую серебряную монету, которую назвали денарием. Название происходит от латинского слова deni, то есть «по десять», потому что изначально денарий равнялся десяти ассам. На многих ранних денариях даже ставили римскую цифру десять, обозначавшую его стоимость в бронзовых монетах.
В эпоху императора Августа, на рубеже нашей эры, сложилась стройная система, которая продержалась около двух столетий. Золотая монета ауреус равнялась двадцати пяти денариям, денарий делился на четыре сестерция, а сестерций на четыре асса. Значит, в одном денарии было шестнадцать ассов, а в одном ауреусе четыреста. Многие цены, жалованья и состояния римляне привычно считали в сестерциях, примерно так же, как мы считаем крупные суммы в тысячах рублей.
Чтобы почувствовать масштаб этих денег, полезно взглянуть на жалованье легионера. При Августе простой римский солдат получал двести двадцать пять денариев в год, а при императоре Домициане в конце I века жалованье подняли до трёхсот денариев. Из этих денег вычитали плату за еду, одежду и снаряжение, так что на руки солдат получал заметно меньше. Армия была главной статьёй расходов империи, и именно потребность платить солдатам станет главной причиной порчи монеты.
Римский денарий оставил глубокий след в языках и денежных системах. От его названия происходит слово «динар», которым называли золотые монеты арабского халифата и которое до сих пор служит названием валют нескольких стран, от Сербии до Кувейта. В средневековой Европе денарий превратился в мелкую серебряную монету, о которой мы поговорим в шестой главе. Даже в русском языке слово «денарий» знакомо многим по евангельскому выражению о том, что следует отдавать кесарю кесарево, сказанному в ответ на вопрос о денарии с изображением императора.
Римляне превратили монету в настоящее средство массовой информации. В мире, где не было газет, телевидения и интернета, монета была единственным предметом с изображениями и надписями, который проходил через руки миллионов людей. Каждый новый император спешил выпустить монеты со своим портретом, чтобы жители самых дальних провинций узнали, кто теперь ими правит. На обороте монет помещали изображения побед, построек, богинь-покровительниц и политических лозунгов.
Первым живым римлянином, чей портрет появился на монете, стал Юлий Цезарь, и это произошло в 44 году до нашей эры, всего за несколько недель до его убийства. Многие в Риме восприняли это как признак того, что Цезарь стремится к царской власти. Его убийцы, в свою очередь, тоже воспользовались монетой для пропаганды. Марк Юний Брут выпустил денарий с изображением двух кинжалов и колпака свободы и надписью, обозначавшей мартовские иды, день убийства Цезаря.
Императоры продолжили эту традицию с большим размахом. Веспасиан после подавления восстания в Иудее в 70 году чеканил монеты с изображением плачущей женщины под пальмой и надписью о покорении Иудеи. Траян прославлял на монетах завоевание Дакии и строительство своего форума, а Адриан путешествия по провинциям. Нумизматы изучают римские монеты как важнейший исторический источник, ведь по ним можно восстановить политическую повестку каждого правления.
Теперь подходим к самой поучительной части римской денежной истории, которую экономисты вспоминают каждый раз, когда говорят о злоупотреблении доверием к деньгам. В прошлой главе мы разобрали понятие сеньоража и предупредили, что соблазн увеличивать его сверх меры может обернуться бедой. Рим показал этот процесс во всей полноте. Порча монеты растянулась на два с лишним столетия и шла постепенно, так что каждое поколение римлян видело лишь небольшую часть изменений.
Первый заметный шаг сделал император Нерон в 64 году нашей эры, вскоре после знаменитого пожара Рима. Восстановление города, роскошные постройки и расходы двора требовали огромных денег. Нерон уменьшил вес денария и немного снизил содержание серебра в нём, примерно с девяноста восьми до девяноста трёх процентов. На первый взгляд это изменение было скромным, однако оно открыло дверь, через которую прошли его преемники.
При императоре Траяне в начале II века доля серебра в денарии составляла уже около восьмидесяти пяти процентов. При Марке Аврелии, правившем во второй половине того же века и вынужденном вести тяжёлые войны на Дунае, она опустилась примерно до трёх четвертей. При Септимии Севере на рубеже II и III веков в денарии осталось лишь около половины серебра. Каждый император находил веские причины для очередного шага, чаще всего связанные с необходимостью платить армии.
Давайте разберёмся, как работала эта схема с точки зрения казны. Допустим, из одного фунта серебра раньше чеканили восемьдесят четыре полноценных денария. Если добавить в сплав медь так, чтобы серебра в каждой монете стало вдвое меньше, то из того же фунта серебра можно получить уже сто шестьдесят восемь денариев. Казна внезапно удваивает количество денег, которыми может расплачиваться с солдатами, не добыв ни грамма нового серебра.
Проблема в том, что такое волшебство работает недолго. Сначала монета проходит по старой стоимости, потому что люди не замечают изменений и доверяют императорскому портрету. Затем торговцы и менялы начинают разбираться, что в новых монетах меньше серебра, и поднимают цены. Старые, более полноценные монеты исчезают из обращения, потому что люди прячут их в кубышки или переплавляют, а расплачиваются новыми, худшими.
Следующий шаг сделал император Каракалла в 215 году, который ввёл новую монету, позднее названную антонинианом. Её обычно считают двойным денарием, потому что на ней император изображался в лучистой короне, обозначавшей двойную стоимость. Однако весил антониниан примерно как полтора денария, а не как два. Это был ещё один скрытый способ увеличить сеньораж, на этот раз через несоответствие номинала и веса.
Настоящая катастрофа разразилась в середине III века, в период, который историки называют кризисом третьего века. Примерно с 235 по 284 год империя пережила около двух десятков императоров, многие из которых правили всего несколько месяцев и погибли насильственной смертью. Границы атаковали германские племена и персы, внутри страны шли гражданские войны, а в 260 году персы даже взяли в плен императора Валериана. Каждый новый правитель первым делом должен был заплатить армии, которая привела его к власти, и порча монеты стала единственным доступным способом найти деньги.
К 260-м годам антониниан превратился в медную монету, покрытую тонким слоем серебра, которого в ней оставалось лишь несколько процентов. Только что отчеканенная монета ещё блестела, однако после нескольких недель обращения серебряное покрытие стиралось, и наружу проступала медь. Люди прекрасно видели, что получают, и реагировали ростом цен. По египетским папирусам, которые лучше всего сохранились благодаря сухому климату, видно, как цены на пшеницу и другие товары за несколько десятилетий выросли в десятки раз.
Для простого жителя империи это означало разорение. Представьте ветерана, который откладывал сбережения на старость в денариях и антонинианах, рассчитывая купить на них небольшой участок земли. За время его службы монеты в его кубышке потеряли большую часть своей покупательной силы. Если вы вспомните, как ваши родители или бабушки рассказывали о сбережениях, обесценившихся в начале девяностых, то легко поймёте чувства этого римского ветерана.
Порча монеты оставила материальные следы, которые археологи находят до сих пор. В 2010 году любитель с металлоискателем обнаружил в английском графстве Сомерсет огромный глиняный горшок, закопанный в поле. Внутри оказалось более пятидесяти двух тысяч римских монет, почти все из которых относились ко второй половине III века. Большую часть клада составляли те самые антонинианы с жалкими остатками серебра, и общий вес находки превышал полторы сотни килограммов.
Почему кто-то закопал в землю такую гору почти медных монет? Историки до сих пор спорят, был ли это тайник богатого человека, общинная казна или ритуальное приношение богам. Ясно одно: во времена кризиса огромное количество людей хранили сбережения в монетах, которые с каждым годом стоили всё меньше. Клад из Сомерсета, выставленный сегодня в музее, похож на застывшую фотографию денежной катастрофы, растянутую на несколько поколений.
Первую серьёзную попытку остановить падение предпринял император Аврелиан, правивший в 270–275 годах. В начале его правления в Риме вспыхнул мятеж работников монетного двора, которых, по сообщениям древних авторов, обвиняли в том, что они крали металл и ещё сильнее разбавляли сплав. Восстание подавили с огромными жертвами, а сам монетный двор на время закрыли. Этот эпизод показывает, что порча монеты происходила не только по указу императоров, но и благодаря воровству тех, кто непосредственно работал с металлом.
Около 274 года Аврелиан провёл денежную реформу, улучшил качество антониниана и стал помечать на монетах содержание серебра. На многих монетах этого времени стоит обозначение, которое нумизматы толкуют как указание на соотношение серебра и меди, примерно одна часть благородного металла на двадцать частей сплава. Реформа ненадолго стабилизировала обращение, однако остановить рост цен ей так и не удалось. Слишком глубоко подорванное доверие нельзя было восстановить одним выпуском чуть более качественных монет.
Император Диоклетиан, пришедший к власти в 284 году, попытался навести порядок. Он реорганизовал управление империей, провёл денежную реформу и ввёл новые монеты. Около 294 года Диоклетиан начал чеканить почти чистую серебряную монету, похожую по качеству на денарии времён Нерона, и крупную бронзовую монету с тонким слоем серебра для повседневных расчётов. Монетные дворы открылись во многих провинциальных городах, и на каждой монете ставили отметку мастерской, чтобы при обнаружении брака найти виновных.
Реформа выглядела продуманной, однако у неё был изъян, который сводил на нет все старания. Полноценного серебра у государства было мало, поэтому хорошие монеты выпускали в небольших количествах, и они почти сразу исчезали в сундуках бережливых людей. В обращении по-прежнему преобладали бронзовые монеты, которые государство продолжало выпускать в огромных объёмах, оплачивая ими свои расходы. Рост цен продолжался, и тогда в 301 году Диоклетиан издал знаменитый эдикт о максимальных ценах. Этот документ устанавливал предельные цены более чем на тысячу товаров и услуг, а за их превышение грозил смертной казнью.
Эдикт сохранился во фрагментах на каменных плитах, найденных в разных частях империи, особенно в восточных провинциях. Благодаря ему мы знаем, сколько, по мнению властей, должны были стоить самые разные вещи. Например, цирюльнику разрешалось брать два денария с клиента за стрижку, а учитель грамматики мог получать двести денариев в месяц с каждого ученика. В эдикте перечислены цены на зерно, мясо, вино, обувь, ткани, перевозку грузов и множество других товаров и работ.
Сопоставление цен из эдикта с жалованьем легионера времён Августа хорошо показывает масштаб обесценивания. Если при Августе солдат получал двести двадцать пять денариев за целый год, то по эдикту Диоклетиана примерно такую же сумму учитель грамматики должен был получать за один месяц с одного ученика. Конечно, денарий времён Диоклетиана был уже лишь счётной единицей, а не серебряной монетой эпохи Августа. Именно это сравнение и показывает, во что за три столетия превратилась некогда надёжная римская денежная единица.
Вступление к эдикту написано в гневном тоне и обвиняет в росте цен жадных торговцев и спекулянтов, которые якобы наживаются на бедствиях. Император не признавал, что главной причиной роста цен была сама порча монеты, проводимая государством на протяжении многих десятилетий. Эта логика будет повторяться в истории снова и снова: власти обесценивают деньги, а затем винят торговцев в том, что те поднимают цены. Если вы когда-нибудь слышали в новостях о борьбе с «необоснованным ростом цен», то узнаете в этом знакомые мотивы.
Результат эдикта оказался плачевным, о чём рассказал современник событий, христианский писатель Лактанций. По его словам, товары исчезли с рынков, потому что продавать по установленным ценам было невыгодно, а за торговлю по рыночным ценам казнили. Пролилось много крови, однако цены так и не удалось удержать. В конце концов эдикт перестали применять, и он остался в истории как самый известный пример того, что указом нельзя отменить законы денежного обращения.
Порядок в римских деньгах удалось восстановить только при императоре Константине Великом в начале IV века. Около 309 года он ввёл новую золотую монету, которую назвали солидом, что в переводе с латыни означает «прочный» или «надёжный». Из одного римского фунта золота чеканили семьдесят две монеты, так что каждая весила около четырёх с половиной граммов. Константин не стал спасать испорченное серебро, а сделал ставку на золото, которое и так ценилось выше.
Солид оказался одной из самых долговечных монет в истории человечества. Восточная Римская империя, которую мы называем Византией, поддерживала его вес и пробу примерно семь веков, вплоть до XI века, когда начались новые проблемы и новая порча. В Западной Европе эту монету называли безантом, и она служила эталоном надёжности в торговле от Скандинавии до Северной Африки. Слово «солдат» происходит от названия этой монеты, потому что так называли воина, служившего за плату в солидах.
Почему солиду удалось то, что не удалось денарию? Ключевую роль сыграла дисциплина, ведь византийские императоры на протяжении веков понимали, что доверие к монете важнее сиюминутного дохода казны. Конечно, они тоже испытывали финансовые трудности, вели войны и платили армиям, однако порчу золотой монеты долгое время считали недопустимой. Солид показывает, что деньги могут сохранять ценность очень долго, если эмитент удерживается от соблазна злоупотребить доверием.
Давайте разберём несколько ошибок, которые часто допускают, рассказывая о деньгах Греции и Рима. Первая ошибка состоит в убеждении, что порча римской монеты была одномоментным событием, которое сразу же вызвало обвал цен. На деле процесс растянулся на два столетия, и долгое время люди почти не замечали изменений. Именно постепенность делала порчу опасной, ведь каждое отдельное снижение доли серебра казалось незначительным, пока их сумма не привела к катастрофе.
Вторая ошибка касается причин падения Римской империи. Иногда порчу монеты объявляют главной причиной гибели Рима, однако это упрощение. Империя пала под действием множества факторов, от военного давления на границах до внутренних политических кризисов, и порча монеты была скорее симптомом и ускорителем этих проблем, чем их первопричиной. Тем не менее связь между финансовым здоровьем государства и его устойчивостью прослеживается очень отчётливо.
Третья ошибка связана с эдиктом Диоклетиана. Некоторые считают, что ограничение цен может сработать, если наказания будут достаточно суровыми. Опыт 301 года показывает, что даже смертная казнь не заставляет торговцев продавать себе в убыток. Когда цены искусственно удерживают ниже рыночных, товары уходят с прилавков, возникает дефицит и чёрный рынок, а государство теряет авторитет вместе с деньгами.
Четвёртая ошибка касается международной валюты. Порой кажется, что статус мировой валюты достаётся просто сильнейшей державе. Пример афинских сов показывает, что для этого нужны стабильное качество денег, развитая торговая сеть и узнаваемость, сохраняемая на протяжении долгого времени. Афины потеряли первенство не только из-за военных поражений, но и потому, что в конце Пелопоннесской войны сами были вынуждены выпустить посеребрённые медные монеты, которые подорвали репутацию сов.
Подумайте, как этот урок применим к вашей повседневной жизни. Марина из Самары, читая о римском ветеране, невольно сравнила бы его судьбу с судьбой своих родителей, чьи советские сбережения растаяли в начале девяностых. Её вывод звучал бы очень разумно: опасно держать все сбережения в одной форме, если не уверен в честности эмитента. Позже, в последней главе, мы поговорим о том, как распределять деньги между разными формами хранения, чтобы не повторить ошибку ветерана.
Денис из Новосибирска обратил бы внимание на другое. Его поразила бы постепенность порчи, когда каждое отдельное решение казалось оправданным, а итог оказался разрушительным. В его профессиональном мире это напоминает накопление технического долга, когда каждая временная заплатка в программе кажется безобидной, пока система однажды не перестаёт работать. Денежная система Рима накопила долг доверия, и расплачиваться по нему пришлось всем жителям империи.
Давайте подведём итоги этой главы. Афинская тетрадрахма с совой стала первой международной валютой благодаря стабильному качеству серебра, силе афинской торговли и неизменному внешнему виду. Пестрота греческих монет породила профессию менял-трапезитов, предшественников банкиров. Александр Македонский пустил в оборот персидские сокровища, а его преемники превратили монету в портрет правителя.
Римляне подарили миру слово «монета», денарий, ставший прародителем динара, и превратили деньги в инструмент политической пропаганды. Порча денария, растянувшаяся от Нерона до кризиса третьего века, показала, к чему приводит злоупотребление доверием к монете. Эдикт Диоклетиана продемонстрировал бессилие указов перед законами денежного обращения, а золотой солид Константина доказал, что доверие можно восстановить и удерживать веками.
В следующей главе мы отправимся на другой конец Евразии, в Китай, где монетное дело развивалось совершенно по-своему. Вы увидите, как первый император объединённого Китая ввёл круглую монету с квадратным отверстием, почему китайцам приходилось носить деньги связками по тысяче штук и как в результате именно в Китае впервые в истории появились бумажные деньги. Китайский опыт покажет, что доверие к деньгам может держаться не только на металле, но и на бумаге с печатью государства.
Глава 5. Монета с квадратным отверстием и «летающие деньги»: Китай изобретает бумагу
Достаньте из кошелька любую бумажную купюру и задумайтесь о том, насколько странна сама идея бумажных денег. Перед вами прямоугольник бумаги, который в производстве стоит считаные рубли, однако вы спокойно отдаёте за него час своей работы. Сегодня бумажные деньги кажутся нам естественными, но для европейца XIII века рассказ о бумаге, на которую можно купить коня или дом, звучал как сказка. Впервые в истории такие деньги появились в Китае, и путь к ним был долгим, извилистым и поучительным.
В предыдущей главе мы следили за тем, как средиземноморский мир строил денежную систему на серебре и золоте. Китай шёл иным путём и долгое время почти не чеканил монет из драгоценных металлов. Основой китайских денег на протяжении двух тысячелетий оставалась бронза, а позднее медь и даже железо. Именно дешевизна и тяжесть таких монет подтолкнула китайцев к изобретению, которое Европа повторила лишь спустя шесть столетий.
В третьей главе мы упоминали бронзовые деньги в форме лопаток и ножей, которые ходили в период Сражающихся царств. Каждое из семи крупных царств того времени имело свои деньги, свои меры веса и даже свою ширину колеи для повозок. В 221 году до нашей эры правитель царства Цинь завершил объединение страны и принял титул Цинь Шихуан, то есть первый император династии Цинь. Он прославился строительством ранней Великой стены и терракотовой армией, однако не менее важным оказалось введение единой монеты.
Цинь Шихуан запретил все прежние формы денег и сделал обязательной круглую бронзовую монету с квадратным отверстием посередине. На ней стояли два иероглифа, которые означали «половина ляна», то есть указывали вес в старой китайской единице. Современники видели в форме монеты глубокий символизм, ведь в китайской картине мира небо считалось круглым, а земля квадратной. Монета соединяла небо и землю в одном предмете, напоминая о власти императора, сына неба, над всей Поднебесной.
Квадратное отверстие имело и вполне практический смысл. Китайские монеты не чеканили ударом молота, как в Лидии и Греции, а отливали в формах, и после отливки на краях оставались неровности. Монеты нанизывали на квадратный стержень, чтобы они не проворачивались, и обтачивали все края одновременно. Позже то же отверстие позволило нанизывать монеты на шнурок, что определило весь облик китайских денег на две тысячи лет.
Империя Цинь просуществовала недолго, однако её монетная форма пережила династию на тысячелетия. Династия Хань, пришедшая к власти в конце III века до нашей эры, после нескольких экспериментов в 118 году до нашей эры ввела монету, которую называли «пять чжу» по её весу. Эта монета весила около трёх-четырёх граммов и чеканилась, точнее отливалась, с перерывами примерно семь столетий. По долговечности она соперничает с византийским солидом, о котором мы говорили в прошлой главе.
В 621 году новая династия Тан ввела монету, которая задала стандарт на следующие тринадцать веков. На ней стояла надпись, которую обычно переводят как «ходячая драгоценность начала эпохи», а весила она около четырёх граммов. Вес этой монеты стал самостоятельной единицей измерения, которую называли цянь, и она равнялась одной десятой ляна. Все последующие династии вплоть до начала XX века отливали монеты, похожие на танский образец, меняя только надписи с девизами правлений.
Европейцы, приезжавшие в Китай и другие азиатские страны, называли эти монеты словом «кэш». Оно произошло от тамильского слова, обозначавшего небольшую монету, и через португальский язык попало в английский. Любопытно, что сегодня английское слово cash означает наличные деньги вообще, и мало кто помнит, что изначально так называли медную монету с квадратной дыркой. Если вы когда-нибудь видели на карте банкомата надпись о выдаче cash, вы встречали отголосок китайских денег.
У китайской медной монеты была одна очевидная проблема, которая определила всю дальнейшую историю. Отдельная монета стоила очень мало, ведь её делали из недорогого металла. Для мелких покупок на рынке это было удобно, однако любая серьёзная сделка требовала огромного количества монет. Покупка лошади, участка земли или партии шёлка превращалась в перевозку тяжёлого груза.
Чтобы облегчить счёт, китайцы нанизывали монеты на шнурок через квадратные отверстия. Стандартная связка содержала тысячу монет и служила крупной счётной единицей, которую называли гуань. Тысяча монет весила около четырёх килограммов, так что связку нельзя было небрежно сунуть в рукав халата. Для покупки на сто связок пришлось бы везти уже около четырёхсот килограммов меди, то есть нагружать повозку.
Представьте себе торговца чаем, который хочет купить у соседа хорошую лошадь, и допустим для простоты расчёта, что лошадь стоит тридцать связок. Ему придётся привезти около ста двадцати килограммов монет, то есть больше, чем весит он сам. Продавец, получив плату, должен пересчитать содержимое связок или хотя бы проверить несколько из них наугад, ведь среди монет могли попасться облегчённые или поддельные. Сделка, которая сегодня занимает у вас несколько секунд с телефоном у терминала, в средневековом Китае превращалась в работу на полдня.
Со связками монет была связана интересная практика, которая показывает, как рано люди научились отделять счётную стоимость от физического количества денег. Во многие эпохи связка, официально считавшаяся тысячей монет, на деле содержала меньше, например семьсот семьдесят или восемьсот. Разницу государство или торговые гильдии устанавливали своими правилами, и все участники рынка о ней знали. Связку принимали как тысячу, хотя каждый понимал, что в ней на самом деле меньше монет.
Это наблюдение очень важно для нашего рассказа. Если люди готовы принимать связку из семисот семидесяти монет как тысячу, значит, ценность определяется уже не только количеством металла, но и договорённостью о том, что эта связка равна тысяче. Мы снова встречаем логику, знакомую по камням острова Яп и счётным единицам древности. Китайское общество постепенно привыкало к тому, что стоимость денег может отличаться от стоимости металла, и это подготовило почву для бумаги.
Тяжесть медных денег особенно остро ощущалась в эпоху Тан, когда торговля между регионами огромной империи переживала расцвет. Купцы из южных провинций продавали в столице чай, а обратно должны были везти выручку, то есть повозки меди. Путь был долгим и опасным, на дорогах промышляли разбойники, а перевозка тяжёлого груза съедала значительную часть прибыли. Одновременно провинциальным властям нужно было отправлять налоги в столицу и тоже везти их через всю страну.
В начале IX века купцы и чиновники нашли остроумное решение этой проблемы. Купец, продавший товар в столице, сдавал выручку в столичное представительство своей провинции. Взамен он получал документ, по которому мог получить ту же сумму в казне родной провинции, когда вернётся домой. Провинция, в свою очередь, засчитывала эти деньги как часть налогов, которые всё равно должна была отправить в столицу.
Китайцы назвали эти документы «летающими деньгами», потому что сумма будто перелетала из одного города в другой без перевозки. Сами медные монеты при этом оставались на месте, а перемещались только записи и бумаги. По сути, это был механизм денежного перевода, очень похожий на те, что позже придумают европейские купцы со своими векселями. Государство сначала пыталось запрещать частные переводы, а затем взяло систему под свой контроль, сделав её частью казённого хозяйства.
Важно понимать, что «летающие деньги» ещё не были бумажными деньгами в полном смысле. Документ выписывали на конкретного человека и конкретную сумму, и он не ходил по рукам как средство платежа на рынке. Это был скорее перевод или чек, позволявший получить металлические деньги в другом месте. Однако сама идея, что бумажный документ может заменить тяжёлый груз монет, прочно укоренилась в сознании китайских купцов.
При династии Сун, пришедшей к власти в 960 году, китайская экономика пережила настоящий расцвет. Росли города, развивались ремёсла, крестьяне всё больше производили на продажу, и денег требовалось всё больше. В конце XI века монетные дворы империи отливали, по оценкам историков, около шести миллионов связок в год, то есть порядка шести миллиардов монет. Для сравнения, ни одно европейское государство того времени не выпускало и малой доли такого количества монет.
Даже этого огромного потока не хватало, и одна из причин звучит неожиданно. Китайские медные монеты пользовались таким доверием в соседних странах, что их массово вывозили в Японию, Корею и страны Юго-Восточной Азии. В Японии на протяжении нескольких столетий местная монета почти не чеканилась, и основой обращения служили китайские монеты, привезённые купцами. Сунские власти неоднократно запрещали вывоз монет, грозили купцам суровыми наказаниями, однако медь продолжала утекать за границу.
Этот эпизод показывает, что хорошие деньги одной страны легко становятся валютой её соседей, как это случилось с афинскими совами в Средиземноморье. Для самого Китая утечка монет означала их постоянную нехватку внутри страны, особенно в отдалённых провинциях. Каждая монета, уплывшая в Японию, уменьшала количество средств обмена на китайских рынках. Потребность в заменителе металлических денег становилась всё острее.
Следующий решающий шаг произошёл в провинции Сычуань, на юго-западе Китая, и причиной снова стала тяжесть металлических денег. В этой горной провинции из-за нехватки меди в обращении находились железные монеты. Железо стоило значительно дешевле меди, поэтому железные монеты были ещё менее ценными в расчёте на вес. За отрез шёлка нужно было отдать железные монеты общим весом в несколько десятков килограммов, а для крупной покупки требовалась целая вереница носильщиков.
На рубеже X и XI веков в главном городе провинции Чэнду состоятельные торговцы начали принимать железные монеты на хранение. Взамен они выдавали вкладчикам расписки, которые называли цзяоцзы, что можно перевести как «обменные билеты». Владелец расписки мог в любой момент прийти и получить свои монеты обратно, заплатив небольшую комиссию за хранение. Очень быстро люди заметили, что гораздо удобнее передавать друг другу сами расписки, чем каждый раз забирать монеты.
Так в Чэнду родились первые бумажные деньги в истории. Постепенно выпуском расписок занялась группа из шестнадцати богатых торговых домов, которые договорились о единых правилах. Расписки печатали с помощью деревянных досок, украшали рисунками и снабжали секретными знаками для защиты от подделки. Китайцы могли это сделать, потому что задолго до этого изобрели и бумагу, и ксилографию, то есть печать с вырезанных деревянных досок.
Традиция связывает изобретение бумаги с именем придворного Цай Луня, который в 105 году представил императору способ делать листы из коры, тряпья и старых рыболовных сетей. Археологи нашли и более ранние образцы бумаги, так что Цай Лунь, скорее всего, усовершенствовал уже известную технологию. К эпохе Тан китайцы освоили печать с деревянных досок, и древнейшая сохранившаяся датированная печатная книга, буддийская «Алмазная сутра», относится к 868 году. Таким образом, к моменту появления цзяоцзы у китайцев было уже несколько столетий опыта массового производства бумаги и печатных оттисков.
Защита бумажных денег от подделки стала отдельным искусством, и китайские мастера подошли к ней очень изобретательно. Для билетов использовали особую бумагу, производство которой держали под надзором, а на сами листы наносили сложные рисунки с пейзажами, фигурами людей и мелкими иероглифами. Позднее начали печатать в несколько цветов, используя разные доски для каждой краски, что сильно затрудняло работу фальшивомонетчиков. На билетах ставили несколько печатей разных ведомств, и каждая служила дополнительной степенью защиты.
У частных цзяоцзы обнаружилась проблема, которую человечество будет снова и снова открывать в последующие века. Торговые дома поняли, что вкладчики никогда не приходят за всеми монетами одновременно. Значит, можно выпустить расписок больше, чем лежит монет в хранилище, и пустить излишек в оборот, используя его для собственных торговых операций. Некоторые эмитенты увлеклись, а когда люди пришли за монетами, металла на всех не хватило, начались споры, суды и разорения.
Власти династии Сун, правившей тогда Китаем, сначала пытались регулировать частных эмитентов, а затем решили забрать бумажные деньги под свой контроль. В 1023 году в Сычуани учредили специальное государственное ведомство по выпуску цзяоцзы, и в 1024 году оно выпустило первые официальные бумажные деньги. Это событие историки считают рождением государственных бумажных денег. До появления первых европейских банкнот, о которых мы расскажем в девятой главе, оставалось более шести столетий.
Сунские чиновники подошли к делу с удивительной для того времени осторожностью. Каждый выпуск бумажных денег имел ограниченный срок обращения, обычно около трёх лет. По окончании срока старые билеты нужно было сдать и обменять на новые, а за обмен взималась небольшая плата. Такая система позволяла казне контролировать количество бумаги в обращении и изымать изношенные и поддельные билеты.
Кроме того, первые выпуски имели установленный предел. Источники сообщают, что за один выпуск можно было пустить в обращение бумажных денег на сумму около одного миллиона двухсот пятидесяти шести тысяч связок. Под этот выпуск в казне держали резерв железных монет примерно на триста шестьдесят тысяч связок. Получается, что металлом было обеспечено чуть меньше трети бумаги, около двадцати девяти процентов, а остальное держалось на доверии к государству и на его готовности принимать бумагу в уплату налогов.
Такая доля резерва может показаться вам скромной, однако для своего времени это было разумное решение. Сунские чиновники интуитивно поняли то, что позже станет основой банковского дела: не нужно держать стопроцентное металлическое обеспечение, если люди уверены, что смогут получить металл при необходимости. Важны были два условия, а именно разумный предел выпуска и готовность государства принимать свои бумаги обратно. Пока эти условия соблюдались, цзяоцзы ходили почти наравне с монетами.
Рядом с бумажными деньгами в сунском Китае существовали и другие бумаги, которые выполняли похожую работу. Государство держало монополию на соль, и купцы, желавшие торговать ею, покупали у казны особые сертификаты, дававшие право получить определённое количество соли на государственных складах. Купцы часто расплачивались за эти сертификаты поставками зерна и фуража для армии на северной границе. Сами сертификаты затем продавались и перепродавались на рынках столицы, превращаясь в своеобразную ценную бумагу, курс которой зависел от спроса на соль.
Соляные сертификаты показывают, насколько гибко сунская экономика обращалась с бумажными обязательствами. Купец мог держать часть богатства в таких бумагах, продать их при нужде или передать партнёру в счёт долга. Государство, в свою очередь, получало возможность снабжать армию, не перевозя через всю страну тяжёлые связки монет. Бумажные деньги, переводные документы и сертификаты вместе создавали систему, которая по сложности опережала европейскую на несколько столетий.
К сожалению, дисциплина продержалась недолго. Династия Сун вела постоянные войны с северными соседями, сначала с киданями, а затем с тангутами и чжурчжэнями. Военные расходы росли, налогов не хватало, и казна начала нарушать собственные правила. Новые выпуски бумаги стали превышать установленный предел, сроки обмена затягивались, а резервы монет таяли.
Во второй половине XI и в XII веке Сун выпускала бумажные деньги под разными названиями, и каждое новое название часто означало попытку начать с чистого листа после обесценивания предыдущего. Когда чжурчжэни захватили северный Китай, династия Южная Сун продолжила выпуск бумаги на юге и печатала её во всё больших количествах. Завоевавшие север чжурчжэни основали династию Цзинь и тоже выпускали бумажные деньги, которые в последние годы своего существования обесценились до ничтожной стоимости. Китай впервые в истории столкнулся с инфляцией бумажных денег, и это случилось почти за тысячу лет до известных нам гиперинфляций XX века.
В XIII веке Китай завоевали монголы, и внук Чингисхана Хубилай основал династию Юань. Для монголов, управлявших огромной империей от Кореи до Персии, бумажные деньги оказались очень удобным инструментом. В 1260 году Хубилай выпустил новые бумажные деньги, которые были обеспечены серебром и шёлком и поначалу пользовались доверием. Важно, что монгольская власть пошла гораздо дальше сунской и сделала бумагу единственным законным платёжным средством.
Под угрозой сурового наказания подданным запрещалось расплачиваться золотом и серебром. Купцы, приезжавшие в империю, были обязаны сдавать драгоценные металлы казне и получать взамен бумажные деньги. На самих билетах печатали грозное предупреждение о том, что фальшивомонетчика ждёт смертная казнь, а донёсшему о нём положена награда. Бумага, которую нельзя было отказаться принять, стала прообразом тех денег, которые мы сегодня называем фиатными, и о них мы подробно поговорим в четырнадцатой главе.
Самое знаменитое описание юаньских бумажных денег оставил венецианский купец Марко Поло, проживший в Китае около семнадцати лет в конце XIII века. В своей книге он посвятил бумажным деньгам целую главу и описывал их с нескрываемым изумлением. По его словам, деньги делали из коры шелковицы, точнее из тонкого слоя под корой, который размачивали, толкли и превращали в тонкие чёрные листы. На каждом листе ставили печать великого хана, и после этого бумага ценилась как чистое золото или серебро.
Марко Поло с восхищением рассказывал, что великий хан может купить на эти деньги все сокровища мира, не тратя ни крупицы настоящего металла. Он описывал, как купцы из разных стран привозят жемчуг, драгоценные камни и золото, а получают взамен бумагу, которую затем используют во всех сделках внутри империи. Многие европейские читатели принимали эти рассказы за выдумки путешественника, привыкшего приукрашивать. Для человека, выросшего среди серебряных и золотых монет, сама идея бумажного богатства казалась абсурдной.
Венецианец заметил и одну практическую деталь, которая говорит о продуманности юаньской системы. По его словам, если бумажный билет истрёпывался или рвался, владелец мог принести его на монетный двор и обменять на новый, заплатив небольшую плату, около трёх процентов. Государство таким образом поддерживало обращение в порядке и одновременно получало небольшой доход. Это очень похоже на современную практику, когда ветхие купюры можно обменять в банке, только сегодня такая услуга для граждан обычно бесплатна.
Ирония истории заключается в том, что Марко Поло видел систему в её лучшие годы. Уже в 1287 году Хубилаю пришлось выпустить новые бумажные деньги, которые обменивались на старые в соотношении один к пяти. Это означало, что прежние билеты официально потеряли значительную часть ценности. В XIV веке последние юаньские правители печатали бумагу без всякой меры, чтобы оплачивать расходы двора и подавлять восстания, и цены выросли многократно.
Обесценивание денег стало одной из причин падения монгольской династии. В 1350-е годы Китай охватили восстания, и одно из них, «Красные повязки», в конце концов привело к власти бывшего монаха и крестьянского вожака Чжу Юаньчжана. В 1368 году он изгнал монголов и основал новую китайскую династию Мин. Бумажные деньги, которые когда-то поражали воображение Марко Поло, к этому времени превратились в символ хаоса и разорения. Простые крестьяне, получавшие за урожай пачки обесцененных билетов, хорошо понимали, что их обманывают, и охотно поддерживали тех, кто обещал свергнуть чужеземную власть.
Казалось бы, новая династия должна была отказаться от скомпрометированной бумаги, однако первый минский император поступил иначе. В 1375 году он выпустил собственные бумажные деньги, которые стали крупнейшими по размеру банкнотами в истории. Лист размером примерно тридцать четыре на двадцать два сантиметра был больше листа современной офисной бумаги. На нём изображались связки монет, указывался номинал и печатался текст о наказаниях для фальшивомонетчиков.
У минской бумаги был роковой недостаток: её с самого начала нельзя было обменять на металл. Государство выпускало билеты для оплаты своих расходов, но неохотно принимало их обратно и почти не изымало из обращения. Количество бумаги в обращении росло, а её ценность падала. Уже через несколько десятилетий билеты стоили лишь небольшую долю от номинала, а к середине XV века их рыночная ценность упала почти до нуля.
Больше всех от обесценивания минской бумаги пострадали чиновники и военные, которым государство выплачивало часть жалованья билетами по их номиналу. На бумаге доходы служилых людей оставались прежними, а на деле на полученные билеты можно было купить всё меньше риса и ткани. Хроники того времени сохранили жалобы на то, что жалованья не хватает даже на пропитание семьи. Так обесценивание денег превращалось в скрытое урезание доходов тех, кто зависел от казны.
Население Китая сделало собственные выводы из этой истории и вернулось к тому, чему доверяло. В частных сделках люди всё чаще расплачивались серебром, которое взвешивали и проверяли, как это делали тысячелетия назад. Государство долго сопротивлялось, но в конце концов было вынуждено признать реальность. Во второй половине XVI века реформа, которую называют «единым кнутом», перевела большую часть налогов в серебро, и бумажные деньги фактически исчезли из китайской жизни на несколько столетий.
Откуда Китай взял столько серебра, чтобы перевести на него целую экономику? Значительная часть металла пришла из Японии и, что особенно удивительно, из Америки, с другой стороны земного шара. Как испанское серебро пересекало Тихий океан и оседало в китайских сундуках, мы подробно расскажем в седьмой главе. Пока стоит отметить парадокс: страна, первой придумавшая бумажные деньги, после горького опыта стала одним из главных мировых поглотителей серебра.
Давайте теперь разберёмся, какие уроки можно извлечь из китайского эксперимента с бумажными деньгами. Первый урок касается обеспечения бумажных денег. Сунские цзяоцзы работали хорошо, пока за ними стоял пусть неполный, но реальный резерв монет и обязательство государства принимать бумагу обратно. Когда минская бумага лишилась возможности обмена и государство перестало принимать её в казну, доверие исчезло очень быстро.
Второй урок касается предела выпуска. Сунские чиновники установили лимит на каждый выпуск и срок обращения билетов, и это обеспечивало стабильность. Как только войны потребовали денег, лимиты стали нарушаться, и бумага начала обесцениваться. Это тот же урок, который мы видели на примере каури, вампума и римского денария: ценность денег зависит от того, насколько ограничено их количество.
Третий урок касается дисциплины эмитента, и он, пожалуй, самый важный. Технически бумажные деньги не требуют ничего, кроме бумаги, краски и печатного станка, поэтому соблазн напечатать больше всегда велик. Только самоограничение власти, подкреплённое понятными правилами, может удержать бумажные деньги от обесценивания. Китайский опыт показал, что ни сильнейшая империя, ни суровые наказания для фальшивомонетчиков не заменяют этой дисциплины.
Четвёртый урок касается попыток принуждения. Монголы запретили металл и заставили всех пользоваться бумагой под страхом смерти, и поначалу это работало. Однако принуждение лишь откладывает расплату, а не отменяет её. Когда доверие исчезает, люди находят способы уйти от обесценивающихся денег, будь то серебро в тайнике, товарный обмен или иностранные монеты.
Теперь рассмотрим несколько типичных ошибок в рассуждениях о китайских бумажных деньгах. Первая ошибка заключается в том, что бумажные деньги считают европейским изобретением, связанным с банками XVII века. На деле Китай опередил Европу более чем на шесть веков, и европейцы долго не верили рассказам о китайской бумаге. Европейские банкноты появились совершенно иным путём и по другим причинам, о чём мы расскажем в девятой главе.
Вторая ошибка состоит в убеждении, что бумажные деньги обречены на обесценивание по своей природе. Китайский опыт действительно закончился провалом, однако первые десятилетия сунских цзяоцзы показывают, что бумага может хорошо работать при соблюдении правил. Причиной провала стала не бумага как таковая, а нарушение дисциплины под давлением военных расходов. Современные бумажные деньги многих стран сохраняют относительную стабильность на протяжении десятилетий именно благодаря правилам, ограничивающим эмитента.
Третья ошибка касается роли технологий. Иногда говорят, что Китай изобрёл бумажные деньги просто потому, что первым изобрёл бумагу и печать. Технологии были необходимым условием, но не достаточным. Решающую роль сыграла экономическая потребность, то есть тяжесть медных и железных монет, а также развитая торговля между регионами огромной страны.
Четвёртая ошибка связана с убеждением, что после минского провала Китай навсегда отказался от бумажных денег. На деле китайские власти ещё не раз возвращались к бумаге, когда казна оказывалась в отчаянном положении. В середине XIX века маньчжурская династия Цин, столкнувшись с огромными расходами на подавление восстания тайпинов, снова выпустила бумажные деньги. История повторилась почти дословно: необеспеченные билеты быстро обесценились, и население отказалось их принимать.
Этот эпизод показывает, что уроки истории усваиваются с большим трудом, особенно когда государство находится под давлением войны или мятежа. Каждое новое поколение правителей верит, что сможет удержать бумагу в узде, и каждое сталкивается с тем же соблазном. В тринадцатой главе мы увидим, как в XX веке этот сценарий разыгрался в Европе, Азии и Латинской Америке с ещё большим размахом. Китайская история служит ранним предупреждением, которое современные экономисты часто вспоминают.
Вспомним наших героев и посмотрим, как китайская история отзывается в их жизни. Марина из Самары, держащая конверт с купюрами, могла бы удивиться, узнав, что её конверт является прямым потомком сычуаньских расписок. Её доверие к купюрам основано на том же, на чём держалось доверие к цзяоцзы: на уверенности, что эти бумаги примут другие люди и государство. Вопрос о том, насколько оправдано такое доверие, мы будем обсуждать в четырнадцатой главе, когда разберём, кто и как выпускает современные наличные.
Денис из Новосибирска нашёл бы в китайской истории неожиданные параллели со своей профессией. Шестнадцать торговых домов Чэнду, договорившихся о единых правилах выпуска расписок, напомнили бы ему консорциум компаний, создающих общий платёжный стандарт. Сроки обращения и обязательный обмен старых билетов на новые похожи на обновление версий программы, когда старые версии перестают поддерживаться. Денису было бы интересно узнать, что программируемые деньги, о которых сегодня так много говорят, имели в Китае своих предков в виде бумаги с ограниченным сроком действия.
Давайте подведём итоги этой главы. Китай пошёл своим путём, создав на основе бронзы и меди денежную систему из круглых монет с квадратным отверстием, которая просуществовала более двух тысяч лет. Низкая стоимость медных и особенно железных монет сделала крупные расчёты крайне неудобными, и это подтолкнуло китайских купцов к поиску замены. Сначала появились «летающие деньги», то есть переводные документы эпохи Тан, а затем в Сычуани частные расписки цзяоцзы, превратившиеся в первые бумажные деньги.
Государство династии Сун взяло выпуск бумаги под контроль в 1024 году и поначалу соблюдало разумные правила, устанавливая лимиты выпуска, сроки обращения и резерв монет. Войны и растущие расходы постепенно разрушили эту дисциплину, а монгольская династия Юань довела систему до принудительной бумажной валюты, обесценившейся к концу её правления. Минская бумага, необеспеченная с самого начала, окончательно подорвала доверие, и Китай вернулся к серебру.
Пока Китай проходил этот путь от монеты к бумаге и обратно, Европа жила совершенно в другом денежном мире. После падения Западной Римской империи там почти исчезло золото, а обращение держалось на мелкой серебряной монете. В следующей главе мы отправимся в средневековую Европу и увидим, как люди считали в одних единицах, а платили другими, как флорентийцы вернули в оборот золотую монету и как купцы научились переводить деньги из одного города в другой без мешков с серебром.
Pulsuz fraqment bitdi.