Kitabı oxu: «История финансовых рынков: от вавилонских табличек до алгоритмов»
Эта книга носит образовательный и познавательный характер. Ни одно из её положений не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией, предложением купить или продать какой-либо финансовый инструмент, налоговой или юридической консультацией.
Описания исторических событий, цифры и оценки основаны на открытых источниках и работах историков. Там, где данные расходятся, приведены распространённые оценки, а мнения и версии отделены от установленных фактов. Упоминания реальных компаний и людей служат иллюстрацией исторических процессов и не являются рекламой или оценкой их текущей деятельности.
Сведения о современных рынках и правилах изложены по состоянию на момент написания книги и могут измениться. Инвестиции связаны с риском, и решения о вложении денег вы принимаете самостоятельно и под свою ответственность.
Глава 1. Глиняная расписка: как в Месопотамии родились долг и процент
Представьте вечер обычного будничного дня. Вы открываете приложение брокера, видите строку с купоном по облигации, проверяете, сколько стоит ваш фонд, и закрываете телефон. Вся эта картина кажется продуктом последних двух десятилетий, рождённым программистами и смартфонами. На самом деле почти каждое действие, которое вы совершили за эту минуту, впервые было придумано больше четырёх тысяч лет назад между реками Тигр и Евфрат. Именно там люди впервые записали долг, договорились о процентах, потребовали залог и стали вести реестр обязательств.
Эта книга пройдёт вместе с вами весь путь от глиняных табличек до алгоритмов, которые заключают сделки быстрее, чем вы моргаете. Мы будем двигаться по векам последовательно, как по карте, и в каждой главе остановимся на тех изобретениях, без которых сегодняшний рынок просто не смог бы работать. Я буду часто возвращать вас к экрану вашего брокерского приложения, потому что история рынка становится понятной только тогда, когда видишь её следы в собственном счёте. Начнём с самой старой точки на этой карте, с городов Шумера, Аккада и Вавилона.
Чтобы истории было на ком проверять свои выводы, я познакомлю вас с двумя людьми, которые будут сопровождать нас до последней главы. Марине тридцать два года, она работает логистом в Нижнем Новгороде, недавно открыла индивидуальный инвестиционный счёт и осторожно покупает облигации и фонды. Больше всего на свете она боится потерять то, что откладывала несколько лет, и поэтому читает каждый документ дважды. Тимуру двадцать пять, он разработчик из Новосибирска, совершает по десятку сделок в неделю, охотно берёт кредитное плечо и узнаёт новости из чатов в мессенджере Max. Вполне возможно, что в одном из них вы узнаете себя, а может быть, в обоих сразу.
Вернёмся в Месопотамию примерно пять тысяч лет назад. Южная часть долины, которую сегодня занимает Ирак, была плоской, жаркой и почти лишённой камня, леса и металла. Зато здесь была плодородная почва, которую каждый год обновляли разливы рек, и была вода, которую можно было отвести по каналам на поля. Ячмень рос здесь с такой урожайностью, что у общин появлялись излишки, а излишки всегда требуют двух вещей: места для хранения и человека, который запомнит, кому что принадлежит. С этого простого хозяйственного вопроса и началась история финансов.
Центром каждого шумерского города был храм, посвящённый его богу-покровителю. Храм не был только местом молитвы, он был крупнейшим хозяйством округи, владел землёй, стадами, мастерскими и огромными амбарами. Жители приносили туда зерно на хранение, получали оттуда семена для посева, брали в долг в неурожайный год и возвращали долг после сбора урожая. Жрецы и писцы фактически выполняли работу банка, хотя само слово появится лишь через тысячелетия. Храм принимал вклады, выдавал ссуды, вёл учёт и пользовался доверием, которое опиралось на авторитет божества.
Обратите внимание на то, почему именно храм оказался первым хранилищем ценностей. Хранить зерно дома было опасно, его могли украсть, съесть мыши или испортить сырость, а у храма были крепкие стены, охрана и обученные люди. Кроме того, обмануть храм означало оскорбить бога, и этот страх работал лучше любого суда. Похожий механизм вы встречаете и сегодня, когда выбираете крупный банк или известного брокера, рассуждая, что такой организации можно доверить деньги. Доверие к институту, а не к отдельному человеку, стало первым кирпичом финансовой системы.
Когда хозяйство храма разрослось до тысяч людей и десятков тысяч мер зерна, держать всё в памяти стало невозможно. Ещё до появления письма месопотамцы пользовались маленькими глиняными фишками разной формы: конус мог означать меру зерна, цилиндр мог означать животное. Фишки складывали в полый глиняный шар, на поверхности которого отпечатывали те же знаки, чтобы содержимое можно было проверить, не разбивая оболочку. Постепенно люди поняли, что отпечатки на поверхности вполне заменяют сами фишки. Так знаки перешли на плоскую глиняную табличку, и на свет появилось письмо.
Самые ранние известные таблички из города Урук относятся примерно к концу четвёртого тысячелетия до нашей эры. Подавляющая часть из них представляет собой вовсе не поэзию, молитвы или хроники царей, а хозяйственные записи. В них перечислены выданные пайки, поступления ячменя, количество овец и рабочих дней, а также обязательства людей перед храмом. Учёные шутят, что первым литературным жанром человечества была бухгалтерская ведомость, и в этой шутке очень много правды. Получается, что потребность записывать долги стояла у самых истоков письменности, а значит и всей нашей цивилизации.
Для вас этот факт важен не только как курьёз. Он показывает, что финансы с самого начала были прежде всего системой записи, а не системой обращения монет или купюр. Когда вы сегодня покупаете облигацию, вы не получаете бумажного сертификата, у вас появляется запись в электронном реестре депозитария. Шумерский крестьянин тоже не уносил домой мешок с правом требования, он оставлял след на глине, который хранился в архиве храма. Между двумя этими записями пять тысяч лет, однако принцип остаётся тем же самым.
Следующий вопрос, который должен был решить древний мир, звучал так: в чём измерять долг. Зерно было главной ценностью, но оно портилось, занимало много места и сильно менялось в цене между посевом и урожаем. Постепенно в качестве общей меры закрепилось серебро, которое было компактным, долговечным и легко делилось на части. Месопотамцы не чеканили монет, они взвешивали серебро на весах, расплачиваясь кусочками проволоки, колечками или обрубками слитков. Именно поэтому главная единица расчётов называлась шекелем, что изначально было просто обозначением веса.
Один шекель весил приблизительно восемь с третью грамма серебра. Шестьдесят шекелей составляли мину, то есть около полукилограмма, а шестьдесят мин составляли талант, то есть около тридцати килограммов. Шестидесятеричная система счёта, которой пользовались шумеры, дожила до наших дней в шестидесяти минутах часа и в трёхстах шестидесяти градусах окружности. Мелкие суммы считали в зёрнах, причём в шекеле насчитывалось сто восемьдесят таких условных зёрен. Обратите внимание на то, что весовая единица одновременно служила денежной, и эта связь между весом металла и ценой денег пройдёт через всю историю, к которой мы будем возвращаться.
Серебро в Месопотамии выполняло роль, которую экономисты называют расчётной единицей. Цену ячменя, шерсти, раба, дома или аренды поля выражали в шекелях, хотя сама оплата нередко шла зерном или товарами по согласованному курсу. Благодаря единой мере купец мог сравнить выгоду от торговли тканью и выгоду от торговли оловом, а храм мог сравнить доход от стада и доход от сада. Такая возможность сравнивать разные вещи в одних единицах лежит в основе любой инвестиционной оценки. Когда вы сравниваете доходность облигации и дивидендную доходность акции, вы пользуетесь тем же самым приёмом.
Теперь перейдём к самому интересному изобретению этой эпохи, к проценту. Почему человек, который взял в долг мешок ячменя, должен вернуть больше одного мешка? Ответ месопотамцев был удивительно простым и опирался на образ живой природы. Если вы одалживаете соседу козу, то за год у неё может родиться козлёнок, и справедливо, чтобы приплод достался хозяину. Шумерское слово, обозначавшее процент, буквально связано с образом молодого животного, а аккадское слово означало прирост.
Позже точно такая же метафора возникнет в других языках, где процент тоже называли словом, родственным понятиям рождения и потомства. Деньги в этом представлении уподоблялись стаду, которое естественным образом растёт, если о нём заботиться. Для зерна логика работала ещё нагляднее, потому что одно посеянное зерно весной превращалось в колос с множеством зёрен осенью. Взять в долг семена и вернуть больше после урожая казалось совершенно естественным делом. Процент, таким образом, родился как доля в приросте, который появляется у ресурса со временем.
Сегодня вы видите эту идею каждый раз, когда смотрите на ставку по вкладу или доходность облигации. Вы отдаёте свои деньги на время, а взамен рассчитываете на прирост, потому что заёмщик вложит их в дело, которое должно принести доход. Именно поэтому разговор о проценте всегда связан со временем: чем дольше ресурс находится у другого человека, тем больший приплод он должен принести. Месопотамцы прекрасно понимали эту связь и обычно выражали ставку в годовом исчислении. Годовая ставка как способ измерения стоимости денег оказалась одним из самых долговечных изобретений в истории.
Какими же были эти ставки? Для серебряных займов обычной считалась ставка в одну пятую, то есть двадцать процентов в год. Для займов в зерне обычной считалась ставка в одну треть, то есть примерно тридцать три процента в год. Если вы брали десять шекелей серебра, через год нужно было вернуть двенадцать шекелей. Если вы брали один гур ячменя, который вмещал триста мер, через год нужно было вернуть четыреста мер.
Почему зерно стоило дороже серебра, если говорить языком процентов? Объяснений несколько, и все они до сих пор встречаются на финансовом рынке. Во-первых, зерно брали в долг весной, когда его было мало и оно было дорогим, а возвращали после урожая, когда его было много и оно дешевело. Кредитор фактически получал меньшую ценность обратно, и повышенная ставка компенсировала эту разницу. Во-вторых, зерновые займы брали в основном бедные крестьяне, риск невозврата у которых был выше, чем у купцов, бравших серебро.
В этом простом различии ставок уже заложены два понятия, без которых невозможно представить современный рынок. Первое из них называется премией за риск: чем менее надёжен заёмщик, тем больше он платит. Второе связано с тем, что ценность актива меняется во времени, и ставка должна это учитывать. Когда Марина видит, что облигации небольшой компании приносят на несколько процентов больше, чем государственные, она сталкивается с той же логикой, которую понимали вавилонские писцы. Рынок всегда требует доплаты за неопределённость, и эта доплата видна в ставке.
Около восемнадцатого века до нашей эры в Вавилоне правил царь Хаммурапи, который вошёл в историю благодаря своему своду законов. Текст был высечен на большой базальтовой стеле, которая сегодня хранится в Лувре. Значительная часть законов посвящена торговле, займам, аренде, хранению имущества и ответственности посредников. Свод Хаммурапи нельзя назвать первым в истории, до него существовали и другие записанные законы, однако он сохранился лучше всех и показывает, насколько развитой была финансовая жизнь того времени. Для нас особенно интересно, что государство уже тогда пыталось регулировать кредит.
Законы закрепляли те самые предельные ставки, о которых мы говорили: одна пятая для серебра и одна треть для зерна. Кредитор, который пытался получить больше установленного, терял право на весь долг. Так появилось первое известное нам регулирование максимальной стоимости кредита. Сегодня в России действует похожая логика, когда закон ограничивает полную стоимость потребительских займов и не даёт микрофинансовым организациям начислять бесконечные проценты. Государство и тогда, и сейчас пытается найти баланс между свободой договора и защитой слабой стороны.
Особенно трогательна одна статья, касающаяся неурожая. Если поле крестьянина, взявшего ссуду, было уничтожено бурей или наводнением, либо урожай погиб от засухи, крестьянин в этот год не обязан был отдавать зерно кредитору. Табличку с долгом размачивали в воде, текст условий переписывали, а процент за этот год не начисляли. По сути, это было первое известное нам правило о форс-мажоре и реструктуризации долга. Через тысячи лет вы встретите отголоски этой идеи в кредитных каникулах, которые банки предоставляют заёмщикам в трудных обстоятельствах.
Законы Хаммурапи описывали и залог. Заёмщик мог отдать в обеспечение долга поле, дом, раба или даже члена семьи, который отрабатывал долг в доме кредитора. Здесь мы подходим к самой мрачной стороне древних финансов, к долговому рабству. Человек, неспособный расплатиться, мог продать в услужение жену, сына или дочь, а в худшем случае попадал в зависимость сам. Свод Хаммурапи ограничивал этот срок тремя годами: на четвёртый год человек должен был получить свободу.
Это ограничение кажется скромным, однако оно было важным шагом к идее, что долг не должен уничтожать человека полностью. Долг, который невозможно отдать, превращается из финансового инструмента в способ подчинения, и общество, где таких долгов становится много, начинает разрушаться. Эта мысль будет постоянно возвращаться на страницах нашей книги, принимая формы банкротства, реструктуризации и списания долгов. Сегодняшняя процедура банкротства физического лица, через которую в России ежегодно проходят сотни тысяч людей, является далёким наследником вавилонского правила о четвёртом годе. Право начать заново отделяет финансовую систему от системы порабощения.
Теперь давайте посмотрим, как выглядела сама долговая расписка. Писец на влажной глине записывал имена кредитора и заёмщика, сумму, ставку, срок возврата и имена свидетелей. Стороны прикладывали печати, которые чаще всего представляли собой небольшие каменные цилиндры с резным рисунком, прокатываемые по поверхности глины. Табличку высушивали, после чего изменить её текст незаметно было практически невозможно. Иногда табличку дополнительно помещали в глиняный конверт, на котором повторяли текст и снова ставили печати.
Глиняный конверт решал проблему подделки очень остроумно. Если возникал спор и кто-то утверждал, что надпись снаружи изменена, конверт разбивали в присутствии судей и сверяли внешний текст с внутренним. Подделать одновременно обе записи было крайне трудно, поскольку внутренняя табличка была закрыта от посторонних глаз. Этот приём напоминает современные системы защиты документов, где сведения хранятся сразу в нескольких независимых местах. Когда брокер и депозитарий ведут каждый свой учёт ваших бумаг и регулярно сверяют записи, работает та же самая логика взаимной проверки.
Когда долг возвращался, табличку уничтожали или передавали заёмщику, чтобы её нельзя было предъявить повторно. В архивах находят таблички, сломанные намеренно, и это своего рода древние погашенные обязательства. Если же кредитор терял табличку, ему приходилось составлять специальный документ, объявлявший утерянную запись недействительной. Логика предельно знакома любому, кто когда-либо закрывал кредит в банке и просил справку об отсутствии задолженности. Финансовая система всегда держится не только на записи долга, но и на надёжной записи о его погашении.
Очень важный шаг вперёд произошёл тогда, когда долговые таблички начали переходить из рук в руки. В некоторых документах того времени встречаются формулировки, по которым заёмщик обязуется вернуть долг кредитору или тому, кто предъявит табличку. Историки до сих пор спорят, насколько широко была распространена такая практика и можно ли говорить о настоящем обращении долгов. Однако сам факт, что право требования могло быть передано третьему лицу, имеет огромное значение. Долг переставал быть только личными отношениями двух людей и превращался в имущество, которое можно продать.
Подумайте, что это означает для вас как для инвестора. Когда вы покупаете облигацию на бирже, вы почти никогда не покупаете её у самой компании, вы покупаете её у другого инвестора, который решил выйти из вложения раньше срока. Компания при этом продолжает платить купоны уже вам, потому что право требования перешло к новому владельцу. Именно способность долга менять владельца создаёт вторичный рынок, а вторичный рынок даёт инвестору возможность не ждать погашения годами. Месопотамские таблички, которые передавались третьим лицам, были самым первым и очень робким шагом к этой системе.
Тимур, когда впервые услышал эту историю, удивился, что древние купцы вообще думали о передаче долгов. Ему казалось, что вторичный рынок возник вместе с биржами и электронными терминалами. Однако потребность продать долг возникает там же, где возникает сам долг: у кредитора внезапно появляются другие планы, ему нужны деньги прямо сейчас, а заёмщик вернёт средства только через год. Тот, у кого есть свободное серебро, может выкупить табличку со скидкой и подождать вместо первоначального кредитора. В этой простой сделке уже присутствует то, что сегодня называют дисконтом и доходностью к погашению.
Давайте немного посчитаем, чтобы почувствовать эту логику. Допустим, кредитор выдал двадцать шекелей под двадцать процентов на год, и через год ему должны вернуть двадцать четыре шекеля. Через полгода он решает продать табличку, и покупатель готов заплатить за неё двадцать два шекеля. Если долг вернут полностью, покупатель за полгода заработает два шекеля, то есть немного больше девяти процентов на вложенные двадцать два шекеля. Именно так рассуждает и современный инвестор, оценивая, выгодно ли купить облигацию по текущей цене за несколько месяцев до погашения.
Помимо храмов, в Месопотамии постепенно росла и частная финансовая деятельность. К первому тысячелетию до нашей эры в Вавилоне действовали семейные торговые дома, которые занимались кредитованием, арендой земли, торговлей и сбором платежей. Самым известным из них был дом Эгиби, архив которого насчитывает тысячи табличек. Семья вела дела примерно с конца седьмого века до нашей эры и на протяжении пяти поколений, пережив смену правителей и даже завоевание Вавилона персами. Деловые документы этой семьи позволяют увидеть древние финансы изнутри, почти как бухгалтерию современной компании.
Дом Эгиби выдавал займы, принимал средства на хранение, покупал и сдавал в аренду дома и поля, участвовал в торговых предприятиях и выступал посредником при расчётах между третьими лицами. Его члены могли получить поручение от клиента выплатить определённую сумму другому человеку, что очень напоминает банковский перевод. Семья также вкладывала средства в совместные предприятия с другими купцами, деля прибыль в оговорённых долях. Важно, что дело переживало своих основателей, передаваясь от отца к сыну вместе с архивом и сетью клиентов. Финансовый бизнес впервые стал не разовой удачной сделкой, а долгоживущим предприятием с репутацией.
Почему преемственность так важна для финансов? Кредит по самой своей природе растянут во времени, и клиенту нужна уверенность, что организация, которой он доверился, будет существовать и через год, и через десять лет. Семья, которая держит архив табличек на протяжении поколений, давала именно такую уверенность. Сегодня похожую роль играют лицензия Центрального банка, надзор и система страхования вкладов, которые помогают вам доверять банку, даже если вы ничего не знаете о его владельцах. Поиск надёжного посредника является одной из постоянных задач любого вкладчика на протяжении всей истории.
Теперь перейдём к одному из самых необычных институтов древнего мира, который историки называют царскими указами о справедливости. В старовавилонский период новые цари, восходя на престол, нередко объявляли так называемый мишарум. Этот указ отменял потребительские долги простых людей, освобождал попавших в долговое рабство и возвращал заложенную землю семьям. Известен подробный текст такого указа царя Аммисадуки, правившего в семнадцатом веке до нашей эры. В нём тщательно разграничено, какие именно долги списываются, а какие остаются в силе.
Самое любопытное в указе Аммисадуки заключается как раз в этом разграничении. Долги бедных людей, взятые на пропитание, списывались, тогда как торговые займы купцов, вложенные в дело с расчётом на прибыль, сохранялись. Царь понимал, что если отменить все обязательства, то купцы перестанут кредитовать торговлю и экономика остановится. Указ также содержал положения против уловок: если кредитор пытался выдать потребительский заём за торговый, чтобы избежать списания, его наказывали. Перед нами удивительно тонкая экономическая политика, созданная почти четыре тысячи лет назад.
Зачем царям понадобились такие указы? Долги в аграрном обществе имели свойство накапливаться, особенно после нескольких неурожайных лет подряд. Крестьяне теряли землю, попадали в зависимость, переставали платить налоги и служить в армии. Царю было невыгодно, чтобы его подданные превращались в должников богатых кредиторов, потому что от этого страдали казна и обороноспособность. Периодическая отмена долгов восстанавливала равновесие, возвращала людям землю и свободу и укрепляла власть правителя.
Память о подобных практиках сохранилась в разных культурах. Идея юбилейного года, когда долги прощаются, а земля возвращается прежним владельцам, известна, например, из библейских текстов. Сегодня государства не устраивают всеобщих списаний частных долгов, однако проблема, которую решали древние цари, никуда не исчезла. Когда долговая нагрузка в обществе становится чрезмерной, власти вводят кредитные каникулы, ограничивают ставки, упрощают банкротство или требуют от банков осторожности при выдаче кредитов. Механизмы изменились, но вопрос о том, что делать с невыплатимыми долгами, остаётся одним из главных в экономике.
Для частного инвестора из этой истории вытекает практический вывод. Кредиторы, которые выдавали займы бедным людям под высокий процент, рисковали не только неплатежом, но и тем, что власть однажды просто отменит их права. Иными словами, у долга всегда есть политический риск, который не виден в самой табличке. Когда вы покупаете облигации с очень высокой доходностью, стоит спросить себя, не скрывается ли за ней риск того, что обязательства по каким-то причинам не будут исполнены в прежнем виде. Высокая ставка часто является платой за риск, который заёмщик и рынок видят лучше вас.
Перенесёмся теперь на север, в верхнее течение Тигра, где стоял город Ашшур. Примерно в двадцатом и девятнадцатом веках до нашей эры ассирийские купцы вели оттуда обширную торговлю с Анатолией, территорией современной Турции. Главной торговой колонией был город Каниш, руины которого сегодня известны как Кюльтепе. Археологи нашли там более двадцати тысяч табличек, многие из которых представляют собой частную переписку купцов с их семьями и партнёрами. Эти письма открывают перед нами живой мир торговли с его заботами, спорами, жалобами и расчётами.
Схема этой торговли была понятной и прибыльной. Купцы везли из Ашшура олово, необходимое для производства бронзы, и шерстяные ткани, а возвращались с серебром и золотом. Товары перевозили караванами ослов через горы, путь занимал несколько недель, а прибыль на олове могла быть очень значительной. Однако для того, чтобы снарядить караван, требовался крупный капитал, которого у одного купца часто не было. Решение, найденное ассирийцами, стало одним из самых удивительных финансовых изобретений древности.
Это решение называлось наруккум, что буквально означает мешок. Несколько инвесторов складывали золото в общий фонд, который передавался в управление одному купцу на долгий срок, нередко на десять лет и больше. Купец вёл торговлю, используя этот капитал, а прибыль по окончании срока делилась между ним и вкладчиками в заранее оговорённых долях. Инвесторов в одном таком мешке бывало около десятка и больше, а объём фонда мог измеряться десятками мин золота. Договоры фиксировали имена участников, размеры их взносов и правила распределения прибыли.
Посмотрите, насколько эта конструкция похожа на то, чем пользуются сегодня. Множество людей объединяют деньги, передают их профессиональному управляющему, а управляющий получает вознаграждение в виде доли от результата. Есть фиксированный срок жизни фонда, есть правила выхода и есть записи о долях каждого участника. Конечно, называть наруккум прямым предком паевого фонда или венчурного фонда было бы преувеличением, ведь между ними огромная историческая дистанция. Однако сама идея коллективного капитала под управлением одного человека родилась именно здесь.
Ассирийские таблички показывают, что в этой системе существовал даже механизм досрочного выхода. Инвестор, которому срочно понадобились средства, мог попытаться продать свою долю или забрать её на условиях, которые обычно были менее выгодными. Купцы обсуждали в письмах стоимость таких долей, и это, по сути, был зачаток торговли правами на будущую прибыль. Знакомая вам ситуация, когда паи фонда можно продать в любой рабочий день, в древности выглядела как долгие переговоры между партнёрами. Ликвидность, то есть возможность быстро превратить вложение в деньги, всегда ценилась и всегда стоила дополнительных усилий.
В архивах Каниша есть и рассказы о провалах, которые звучат удивительно современно. Купцы жалуются на партнёров, задерживающих платежи, на родственников, растративших доверенный капитал, на караваны, пострадавшие в пути, и на пошлины местных правителей. Жёны купцов, оставшиеся в Ашшуре, вели собственные дела, производили ткани для отправки в Анатолию и требовали от мужей своевременных расчётов. Вся эта переписка показывает, что финансы с самого начала были делом людей с их ошибками, надеждами и спорами. Цифры на табличках скрывают за собой живые человеческие истории, которые повторяются и в наше время.
Давайте отдельно разберём типичные ошибки, которые видны уже в месопотамских документах, потому что многие из них вы можете совершить и сегодня. Первая ошибка заключалась в том, чтобы брать в долг под урожай, который ещё не вырос, рассчитывая на лучший исход. Неурожай превращал разумный заём в ловушку, из которой выход находился только в рабстве или в царском указе. Современная версия этой ошибки выглядит так: человек берёт кредит или плечо под будущий доход, который кажется гарантированным, хотя на деле таковым не является. Тимур, покупающий акции на заёмные деньги в расчёте на рост, рискует ровно так же, как крестьянин, бравший ячмень под будущий урожай.
Вторая ошибка состояла в концентрации. Купец, вложивший весь капитал в один караван, разорялся при первом нападении разбойников, тогда как тот, кто распределял средства между несколькими партнёрами и маршрутами, переживал потери. Ассирийские торговцы прекрасно это понимали и нередко участвовали сразу в нескольких мешках и сделках. Сегодня тот же самый принцип называют диверсификацией и обсуждают в учебниках с формулами. Марина, распределяющая деньги между облигациями разных эмитентов и фондами, повторяет логику древнего купца, который не грузил всё олово на одного осла.
Третья ошибка была связана с доверием без проверки. В письмах мы видим, как купцы передавали капитал родственникам или знакомым, а потом годами пытались вернуть его через суд. Свидетели, печати и подробные записи появились не от бюрократической любви к бумаге, а от горького опыта обманутых вкладчиков. Сегодня вы имеете дело с лицензиями, отчётностью эмитентов и требованиями к раскрытию информации, которые порой кажутся скучными. Однако каждое из этих правил выросло из чьих-то потерь, и пренебрегать ими так же опасно, как древнему купцу было опасно отдавать золото без таблички.
Четвёртая ошибка касалась непонимания реальной цены денег. Крестьянин, бравший зерно под треть годовых, нередко не осознавал, что за несколько неудачных лет долг вырастет быстрее, чем его способность платить. Если проценты не выплачивались и добавлялись к основному долгу, то через три года из одного гура получалось уже больше двух. Сегодня тот же эффект мы называем сложным процентом, и он работает как против должника, так и в пользу терпеливого инвестора. Понимание того, как быстро растёт долг или капитал при постоянной ставке, остаётся одним из важнейших навыков для любого, кто имеет дело с деньгами.
Давайте проверим эту арифметику, чтобы вы видели её своими глазами. Один гур равен тремстам мерам, и через год при ставке в одну треть он превращается в четыреста мер. Если ничего не выплачено, во втором году процент начисляется уже на четыреста мер, долг вырастает примерно до пятисот тридцати трёх. В третьем году он достигает примерно семисот одиннадцати мер, то есть более чем вдвое превышает исходный заём. Законы, правда, нередко запрещали начислять проценты на проценты, однако на практике кредиторы находили способы переписать долг в новую табличку с учётом накопленного.
Есть в месопотамской истории ещё одна деталь, которая особенно понравится тем, кто любит графики. В Вавилоне на протяжении нескольких столетий, начиная с середины седьмого века до нашей эры и почти до начала нашей эры, писцы вели так называемые астрономические дневники. Помимо наблюдений за небом, они регулярно записывали уровень реки, погоду, политические события и цены на основные товары. Среди них были ячмень, финики, горчица, кресс-салат, кунжут и шерсть. Благодаря этим записям у историков есть один из самых длинных рядов рыночных цен в истории человечества.
Подумайте, насколько современна сама идея таких записей. Вавилонские наблюдатели фиксировали цены рядом с событиями, словно пытаясь понять, как небесные явления, наводнения или войны влияют на рынок. Сегодня биржевые терминалы делают то же самое, выводя на один экран котировки и новостную ленту. Современные исследователи по этим дневникам изучают, как менялись цены при смене власти или при плохом урожае, и находят там знакомые скачки и падения. Люди с самого начала хотели понять, почему меняются цены, и с самого начала записывали их, чтобы искать закономерности.
Теперь, когда мы прошли по основным изобретениям Месопотамии, давайте соберём их в одну картину и сопоставим с тем, что вы видите в своём брокерском приложении. Храм, принимавший зерно на хранение, напоминает вам о банке и депозитарии, которые хранят ваши средства и бумаги. Глиняная табличка с печатями свидетелей стала предком любого договора и любой записи в реестре владельцев. Ставка, выраженная в годовых процентах, дожила до наших дней почти без изменений в самом принципе расчёта. Залог, предельные ставки, правила о форс-мажоре и ограничение долгового рабства превратились в залоговое право, регулирование стоимости кредита, кредитные каникулы и процедуру банкротства.
Передача табличек третьим лицам стала первым шагом к вторичному рынку долгов, без которого невозможно представить облигации. Семейные торговые дома показали, что финансовый бизнес может переживать своих основателей благодаря репутации и архиву. Ассирийские мешки с золотом стали ранним образцом коллективного капитала, которым управляет профессионал. Наконец, астрономические дневники продемонстрировали желание фиксировать цены и искать в них закономерности. Почти всё, что мы сегодня считаем основой рынка, уже было в зачаточной форме на берегах двух рек.
Тем не менее не стоит думать, что в Месопотамии существовал рынок в современном смысле слова. Там не было бирж, где незнакомые люди покупали бы друг у друга стандартные ценные бумаги, не было компаний, разделённых на доли с ограниченной ответственностью, и не было монет. Финансовые отношения оставались в основном личными и опирались на знакомства, родство и авторитет храма или царя. Для того чтобы долг стал по-настоящему обращающимся товаром, а капитал превратился в акции, понадобятся ещё тысячелетия и множество изобретений, о которых мы будем говорить дальше. Месопотамия дала нам словарь, а грамматику рынка будут писать другие народы.
Возможно, вы спросите, зачем инвестору, который хочет понять, покупать ли сегодня облигации или фонды, знать о вавилонских табличках. Ответ заключается в том, что знание корней помогает отличать вечные правила от временных особенностей. Ставка всегда отражает время, риск и ценность ресурса, долг всегда требует надёжной записи и понятных правил погашения. Чрезмерный долг рано или поздно становится политической проблемой, а коллективные деньги всегда зависят от честности управляющего. Эти правила не устарели за четыре тысячи лет и вряд ли устареют за ближайшие десятилетия.
Марина, перечитав историю об ассирийских купцах, призналась, что впервые почувствовала себя не новичком, который ничего не понимает в сложной системе, а наследницей очень старой традиции. Её осторожность, желание всё проверить и распределить деньги по разным корзинам оказались тем же самым инстинктом, который спасал древних торговцев от разорения. Тимур, напротив, увидел в истории крестьянина под зерновым займом напоминание о том, что заёмные деньги усиливают не только прибыль, но и беду. Оба поняли, что их решения вписываются в огромную историю, где уже было пройдено очень многое. Именно с этим ощущением преемственности я и предлагаю вам двигаться дальше.
Давайте подведём итог первой главы нашей книги. В Месопотамии финансы родились из необходимости хранить и учитывать излишки зерна, и поэтому первым финансовым институтом стал храм, а первым финансовым документом стала глиняная запись. Серебро, отмеряемое по весу, стало общей мерой ценности, процент появился как доля в естественном приросте, а различие ставок для зерна и серебра впервые показало связь доходности с риском. Законы Хаммурапи ввели предельные ставки, правило о неурожае и ограничение долгового рабства, а царские указы о справедливости научили общество периодически снимать с людей невыплатимые долги. Торговые дома вроде Эгиби и ассирийские купеческие фонды показали, что финансовое дело может жить поколениями и объединять капиталы многих людей.
Однако у месопотамских финансов был существенный недостаток: каждый раз серебро приходилось взвешивать, проверять на чистоту и спорить о его качестве. Торговля между народами требовала более простого и надёжного средства расчётов, на котором заранее было бы указано, сколько металла оно содержит и кто за это ручается. Ответ на эту потребность дадут соседи Месопотамии на западе, в Малой Азии, когда начнут ставить на кусочки металла клеймо правителя. Так появится монета, а вместе с ней в Греции и Риме возникнут менялы, банкиры, морские займы и первые торговые доли. В следующей главе мы отправимся в античный мир и посмотрим, как эти изобретения изменили жизнь денег.
Глава 2. Монета и форум: финансы античной Греции и Рима
Когда вы расплачиваетесь картой в магазине, вы не задумываетесь о том, сколько металла содержится в рубле и кто за это отвечает. Вы просто доверяете, что цифра на экране будет принята продавцом и банком без проверки. Это доверие кажется нам естественным, хотя на самом деле оно является результатом долгой истории, в которой важнейшим поворотом стало появление монеты. Монета избавила людей от необходимости взвешивать металл и спорить о его чистоте при каждой покупке. В этой главе мы проследим, как это изобретение изменило торговлю и как вокруг него выросли первые профессиональные банкиры Греции и Рима.
Место рождения монеты находится в Лидии, небольшом, но очень богатом царстве на западе Малой Азии, на территории современной Турции. По лидийской земле протекала река Пактол, в песке которой содержался электр, природный сплав золота и серебра. Примерно в конце седьмого века до нашей эры в Лидии и соседних греческих городах начали выпускать небольшие кусочки электра стандартного веса с оттиском, чаще всего с изображением львиной головы. Оттиск означал, что вес и качество металла гарантированы властью. Покупателю больше не требовалось держать при себе весы и пробирный камень, достаточно было пересчитать монеты.
Чтобы оценить важность этого шага, вспомните из предыдущей главы, что в Месопотамии серебро взвешивали при каждой сделке и нередко спорили о его чистоте. Каждая такая проверка отнимала время, требовала специалиста и оставляла место для обмана. Монета превратила металл в стандартизированный товар, который можно передавать из рук в руки, не задавая вопросов. Экономисты называют это снижением транзакционных издержек, то есть затрат на совершение сделки. Когда вы сегодня выбираете брокера с низкой комиссией, вы тоже боретесь за снижение транзакционных издержек, просто на другом уровне.
У электра был серьёзный недостаток: доля золота в нём сильно колебалась, и ценность таких монет было трудно определить точно. Лидийский царь Крёз, имя которого стало синонимом богатства, по преданию первым начал чеканить раздельные монеты из чистого золота и чистого серебра. Это произошло примерно в середине шестого века до нашей эры. Теперь у каждой монеты была понятная ценность, а соотношение между золотом и серебром определялось обменом. Вскоре идею подхватили греческие города, а затем и персидские цари, завоевавшие Лидию.
Греки превратили монету в настоящий символ города. Афинская серебряная тетрадрахма с изображением совы, птицы богини Афины, стала одной из самых узнаваемых и надёжных монет античного мира. Афины добывали серебро в собственных рудниках Лавриона, и это позволяло поддерживать высокое качество металла на протяжении долгого времени. Совы принимали далеко за пределами Греции, их находят в кладах от Египта до Средней Азии. Монета хорошего качества работала как реклама государства и как инструмент его влияния.
В этой истории скрыт урок, который пригодится вам при выборе любого финансового инструмента. Ценность монеты определялась не только металлом, но и доверием к тому, кто её выпустил. Если город начинал портить монету, уменьшая содержание серебра, торговцы быстро это замечали и начинали принимать её с дисконтом или вовсе отказываться. Репутация эмитента была главным активом, который нельзя было купить за один день. Сегодня вы видите ту же самую логику в разнице доходностей облигаций надёжного и сомнительного заёмщика.
С появлением множества монет разных городов возникла новая профессия. В каждом крупном греческом порту появлялись люди, которые умели оценить чужую монету, проверить её подлинность и обменять на местную. В Афинах их называли трапезитами, от греческого слова трапеза, то есть стол. Менялы сидели за своими столами на рыночной площади, агоре, или в порту Пирей, раскладывая монеты на виду у покупателей. Слово для обозначения банка в современном греческом языке до сих пор родственно этому древнему столу.
Обмен монет был лишь началом деятельности трапезитов. Довольно быстро они стали принимать деньги на хранение, потому что держать крупную сумму дома было опасно, а у менялы был сейф и надёжная репутация. Получив чужие деньги, трапезит не держал их без движения, он выдавал из них займы купцам и судовладельцам. Так возник механизм, который лежит в основе любого банка: вклады одних клиентов становятся кредитами для других. Храмы Месопотамии тоже выдавали ссуды из запасов, однако там речь шла об имуществе самого храма, а у трапезита работали деньги частных вкладчиков.
Этот поворот гораздо важнее, чем может показаться на первый взгляд. Когда банкир кредитует за счёт вкладов, он создаёт риск, которого не было раньше. Если вкладчики одновременно придут за своими деньгами, у него не окажется наличных, потому что значительная часть средств выдана в долг. Афинские банкиры действительно разорялись, когда их должники не возвращали займы, и в судебных речах того времени описаны такие случаи. Риск несовпадения сроков между вкладами и кредитами станет постоянным спутником банковского дела на всём протяжении истории.
Трапезиты выполняли и другие функции, удивительно похожие на современные. Они хранили договоры клиентов, выступали свидетелями сделок, выплачивали деньги третьим лицам по поручению вкладчика и даже организовывали платежи в других городах через знакомых банкиров. Афинянин, отправлявший сына в другой город, мог договориться, чтобы тот получил деньги на месте, не везя с собой мешок монет. В записях банкиров отмечали, кто внёс деньги, кому разрешено их получить и по какому опознавательному знаку. Перед нами далёкий прообраз платёжного поручения и денежного перевода.
Самую яркую фигуру среди афинских банкиров звали Пасион. Он начинал свой путь рабом в банке двух владельцев, Антисфена и Архестрата, и проявил там такие способности, что хозяева освободили его и передали ему дело. В начале четвёртого века до нашей эры Пасион превратил этот банк в одно из крупнейших финансовых предприятий Афин. Помимо банка, он владел мастерской по изготовлению щитов, землёй и домами и стал одним из самых богатых людей города. Афинское народное собрание за щедрые пожертвования городу даровало ему гражданство, что для бывшего раба было исключительной честью.
История Пасиона известна нам благодаря судебным речам, которые писали лучшие ораторы Афин, включая Демосфена и Исократа. Из этих речей мы узнаём, что основной капитал банкира составляли не его собственные деньги, а средства клиентов, доверенные ему на хранение. Именно поэтому самым ценным активом банка была репутация владельца: пока ему верили, деньги текли рекой. После смерти Пасиона банк перешёл в аренду к его бывшему рабу Формиону, который, в свою очередь, получил свободу и гражданство. Банковское дело в Афинах удивительным образом оказалось дорогой наверх для людей самого низкого статуса.
Почему именно рабы и вольноотпущенники так часто становились банкирами? Свободные афинские граждане считали торговлю деньгами занятием не слишком почётным и предпочитали политику, землевладение и войну. Банковское дело требовало грамотности, умения считать и знания множества монет, и всему этому обучали способных рабов. Кроме того, банкир-раб полностью зависел от хозяина, что давало владельцу дополнительные гарантии честности. Так возникло любопытное противоречие: важнейшая для экономики профессия находилась вне круга уважаемых занятий, и это отношение к людям, работающим с деньгами, мы ещё встретим в следующих главах.
Особое место в греческих финансах занимал морской заём, без которого невозможно понять экономику Афин. Город не мог прокормить себя собственным зерном и ввозил его из Причерноморья, Египта и Сицилии. Каждое плавание за зерном было рискованным предприятием: корабль мог утонуть в бурю, попасть в руки пиратов или задержаться на месяцы. Купцу нужны были деньги на покупку груза, а кредитору нужна была защита от катастрофы. Морской заём соединил кредит и страховку в одном договоре.
Суть его заключалась в том, что заёмщик возвращал долг с процентами только в случае благополучного прибытия корабля. Если судно погибало вместе с грузом, долг полностью прощался, а убыток ложился на кредитора. Обеспечением служили сам корабль и перевозимый товар, поэтому кредитор внимательно следил, чтобы их не продали или не заложили повторно. Ставки по таким займам были значительно выше обычных, ведь они включали плату за риск гибели корабля. Фактически кредитор одновременно продавал купцу деньги и страхование от кораблекрушения.
Один из сохранившихся договоров, приведённых в речи против некоего Лакрита, позволяет увидеть точные цифры. Кредиторы выдали три тысячи драхм на плавание из Афин в Причерноморье и обратно. За рейс заёмщики обязались вернуть по двести двадцать пять драхм на каждую тысячу, то есть 22,5 процента от суммы. Если же корабль возвращался позднее определённого срока, в сезон осенних штормов, ставка повышалась до трёхсот драхм на тысячу, то есть до тридцати процентов. Таким образом, при своевременном возвращении нужно было отдать 3675 драхм, а при опоздании уже 3900.
Обратите внимание, что ставка в этом договоре начислялась не за год, а за одно плавание, которое длилось несколько месяцев. Повышение ставки за опоздание отражало рост риска: осенние штормы на Чёрном и Эгейском морях были куда опаснее летних. Цена риска в договоре была буквально привязана к сезону плавания. Сегодня страховщики и инвесторы делают то же самое, когда требуют большей доходности за более длительный или более опасный период. Чем выше вероятность беды, тем дороже стоят деньги того, кто готов разделить эту беду.
Морской заём был не только кредитом, но и предком страхования, о котором мы будем подробно говорить в одной из следующих глав. Пока обратите внимание на принцип: риск, который один человек не в состоянии нести, можно передать другому за плату. Купцу не нужно было бояться потерять всё в одном рейсе, потому что большую часть убытка нёс кредитор. Кредитор, в свою очередь, распределял деньги между многими кораблями, и гибель одного судна покрывалась доходом от остальных. На этом распределении риска между многими участниками держится вся современная страховая отрасль.
Греческий мир дал нам и ещё один тип кредитора, который сегодня может показаться неожиданным. Крупные святилища, такие как храм Аполлона на острове Делос или святилище в Дельфах, накапливали огромные богатства из пожертвований и доходов от храмовых земель. Эти средства не лежали мёртвым грузом, их выдавали в долг городам и частным лицам. Сохранившиеся отчёты делосских жрецов показывают, что святилище кредитовало соседние островные города, как правило, под десять процентов годовых. Отчёты высекались на камне, и благодаря этому до нас дошли имена должников, суммы и сроки.
Сами Афины во время долгой Пелопоннесской войны занимали средства из сокровищницы богини Афины, хранившейся на Акрополе. Город фактически брал взаймы у собственного храма, обязуясь вернуть деньги с процентами, когда позволят обстоятельства. Это один из ранних примеров государственного займа у внутреннего кредитора, причём займа на военные нужды. Нам ещё предстоит увидеть, как войны снова и снова становились главной причиной роста государственного долга. Делос и Афины показывают, что эта связь проявилась уже в античности.
Есть у греческой истории и эпизод, связанный с долгами, который напоминает месопотамские указы о справедливости, но имеет важное отличие. В начале шестого века до нашей эры афинский законодатель Солон провёл реформу, которую называли стряхиванием бремени. Он отменил долги, обеспеченные личной свободой должника, освободил афинян, проданных в рабство за долги, и запретил впредь давать займы под залог собственной личности. Если месопотамские цари периодически списывали долги, оставляя саму возможность долгового рабства, то Солон отменил её навсегда. Для афинских граждан долг перестал угрожать свободой, и это был серьёзный шаг в развитии права.
Теперь перенесёмся в Рим, который со временем подчинил себе весь греческий мир и унаследовал многие его финансовые практики. Римское право изначально знало суровую форму долговой зависимости, при которой несостоятельный должник мог попасть в кабалу к кредитору. В 326 году до нашей эры закон Петелия и Папирия отменил эту кабалу для римских граждан. С этого момента в Риме кредитор мог претендовать на имущество должника, но не на его тело. Это различие между ответственностью имуществом и ответственностью личностью лежит в основе всего современного права о долгах.
Римляне долго пытались регулировать размер процента. Законы Двенадцати таблиц, записанные в середине пятого века до нашей эры, ограничивали ставку одной двенадцатой частью долга, то есть примерно 8,3 процента в год. Позднее был принят закон, вовсе запрещавший процентные займы, однако соблюдать его оказалось невозможно, и деловая жизнь нашла обходные пути. В эпоху поздней республики обычным пределом стала ставка в один процент в месяц, то есть двенадцать процентов в год. Эту норму повторяли наместники провинций в своих указах, и её же позднее закрепило императорское законодательство.
Однако между законом и практикой зияла огромная пропасть, и лучше всего её показывает история, рассказанная Цицероном. Будучи наместником Киликии, Цицерон установил потолок ставки в двенадцать процентов годовых. В это время к нему обратились представители кипрского города Саламина, который задолжал крупную сумму римским кредиторам под сорок восемь процентов годовых. Выяснилось, что настоящим кредитором стоял не кто иной, как Марк Юний Брут, уважаемый сенатор и философ, будущий участник убийства Цезаря. Брут настаивал на взыскании по своей ставке, и Цицерону стоило большого труда сохранить и закон, и отношения с влиятельным человеком.
Почему эта история так важна для понимания финансов? Она показывает, что богатые и влиятельные кредиторы во все времена умели обходить ограничения, которые государство устанавливало для защиты должников. Провинции, оказавшиеся в долгах у римских сенаторов, расплачивались годами, отдавая всё больше. Римская элита зарабатывала на займах провинциям огромные деньги, и это был один из источников недовольства римским правлением. Финансы и политика в Риме были тесно переплетены, и деньги нередко служили инструментом власти.
В самом Риме финансовыми операциями занимались несколько групп профессионалов. Нуммулярии проверяли и обменивали монеты, примерно как греческие трапезиты в первоначальном смысле этого слова. Аргентарии принимали вклады, выдавали займы, проводили платежи и, что особенно интересно, участвовали в аукционах. Когда в Риме продавали имущество с торгов, аргентарий нередко выступал посредником, проводя расчёты и предоставляя покупателю отсрочку оплаты. Эту функцию можно сравнить с работой современного брокера, который не только исполняет сделку, но и кредитует клиента.
Особого внимания заслуживает то, как римляне вели денежный учёт. Глава состоятельной семьи держал домашнюю книгу поступлений и расходов, куда записывал каждую выплату и каждое полученное обязательство. Запись в такой книге, сделанная с согласия должника, могла сама по себе создавать юридически действительный долг, который признавал суд. Аргентарии вели аналогичные книги по каждому клиенту и были обязаны предъявлять их в суде при спорах. Получается, что в Риме запись в учётной книге постепенно приобрела силу документа, и это ещё один шаг от глиняной таблички к современному электронному реестру.
Записи аргентариев нередко становились главным доказательством в громких судебных делах. Если клиент утверждал, что вернул долг, а банкир это отрицал, судья требовал открыть книги и сверить даты, суммы и имена. Банкир, уличённый в подделке записей, терял не только дело, но и всю клиентуру, поскольку его книгам больше никто не верил. Поэтому аккуратность учёта превратилась для римского финансиста в вопрос выживания. Сегодня брокер, который хотя бы раз неверно отразил операции клиентов, рискует лицензией, и эта связь между точностью учёта и доверием клиентов остаётся неизменной.
Работали римские банкиры в лавках вокруг Форума, главной площади города. Здесь же стояли огромные крытые здания, базилики, где проходили суды и заключались деловые сделки. Базилика Эмилия, одна из самых известных, служила местом встреч торговцев, юристов и финансистов. В многолюдной атмосфере Форума новости о войнах, урожаях и банкротствах распространялись очень быстро, и от этих новостей зависели решения кредиторов. В каком-то смысле Форум был предшественником биржевого зала, хотя организованной торговли стандартными бумагами там ещё не существовало.
Римский комедиограф Плавт в одной из своих пьес оставил шутливый путеводитель по Форуму, указывая, где можно найти разных людей. Он отмечает места, где собираются клятвопреступники, хвастуны и богатые мужья, а также упоминает людей, которым не стоит доверять, расположившихся возле храма Кастора. Историки полагают, что речь идёт о ростовщиках и финансовых дельцах, предлагавших свои услуги в этом месте. Шутка писателя говорит о многом: общество прекрасно знало, где сосредоточены деньги, и относилось к их обладателям с изрядной долей подозрения. Это отношение, как мы увидим, переживёт Рим на многие века.
Самым интересным изобретением римских финансов для инвестора являются общества публиканов. Римское государство не имело развитого аппарата для сбора налогов и выполнения крупных работ, поэтому передавало эти задачи частным подрядчикам. Право собирать налоги в провинции, строить дороги или снабжать армию продавалось на торгах, и победитель заранее платил государству оговорённую сумму. Затем он собирал налоги сам, стремясь получить больше, чем заплатил. Такие контракты были настолько крупными, что их брали не отдельные люди, а компании, которые назывались обществами публиканов.
Устройство этих обществ во многом напоминало более поздние компании. Во главе стояли руководители, отвечавшие перед государством, а капитал собирали множество участников, получавших долю в прибыли. Наряду с главными участниками существовали и более мелкие вкладчики, которые просто покупали доли в доходах предприятия. Греческий историк Полибий писал, что почти каждый римлянин так или иначе был вовлечён в государственные подряды, участвуя в них деньгами, поручительством или работой. Это свидетельство показывает, что вложения в такие общества были широко распространены среди состоятельных граждан.
Цицерон в одной из речей мимоходом замечает, что доли в обществах публиканов в определённый момент стоили очень дорого. Эта фраза позволяет предположить, что доли имели рыночную цену, которая менялась в зависимости от ожиданий доходов. Если провинция обещала богатый сбор налогов, доли росли, а если начиналась война или восстание, они падали. Историки спорят, насколько организованной была эта торговля и можно ли говорить о настоящем рынке акций. Тем не менее сама идея доли в общем предприятии, цена которой зависит от будущих доходов, уже присутствовала в Риме.
Есть и существенные отличия, которые не позволяют назвать общества публиканов первыми акционерными компаниями. Они создавались под конкретный контракт на ограниченный срок и чаще всего прекращали существование вместе с ним. Ответственность главных участников не была ограничена их вкладом, а смерть одного из руководителей могла привести к роспуску общества. Наконец, после установления империи роль публиканов резко сократилась, поскольку государство стало собирать налоги через собственных чиновников. Римский опыт оказался тупиковой ветвью, и к идее постоянной компании с долями человечество вернётся лишь через полторы тысячи лет.
Наибольший интерес для инвестора представляет кредитный кризис, разразившийся в Риме в 33 году нашей эры при императоре Тиберии. Римский историк Тацит подробно описал его в своих анналах. Всё началось с того, что власти решили строго применить давно забытый закон, ограничивавший размер ссуд и требовавший, чтобы кредиторы держали часть капитала в италийской земле. Множество сенаторов и богатых людей, нарушавших этот закон, вдруг оказались под угрозой суда. Чтобы выполнить требования, они начали срочно отзывать займы, требуя у должников немедленного возврата денег.
Должники, лишённые возможности перекредитоваться, были вынуждены продавать своё имущество, прежде всего землю. Когда множество людей одновременно выставляют на продажу одно и то же, цены неизбежно падают. Земля стремительно дешевела, а кредиторы, которые должны были вложить деньги в землю, придерживали наличные в ожидании ещё более низких цен. Наличности становилось всё меньше, должники разорялись, а падение цен на землю делало каждый следующий заём ещё менее обеспеченным. Получилась классическая спираль, в которой страх одних участников усиливает страх других.
Тиберий, известный своей скупостью, в этот раз поступил решительно. Он выделил сто миллионов сестерциев и распределил их через банкиров в виде беспроцентных займов на три года. Получить такой заём мог должник, который предоставлял в залог землю стоимостью вдвое больше суммы кредита. По словам Тацита, эта мера восстановила доверие, и вскоре частные кредиторы снова начали давать деньги. Кризис утих, и рынок вернулся к нормальной жизни.
Этот эпизод заслуживает внимания потому, что в нём уже видны все элементы кредитного сжатия, которое повторится через почти две тысячи лет. Регулирование, введённое слишком резко, запустило массовый отзыв кредитов, продажа залогов обрушила цены, а падение цен ещё сильнее подорвало доверие. Государство остановило спираль, предоставив ликвидность под надёжное обеспечение. В последующих главах вы увидите, как центральные банки нового времени будут действовать по очень похожей логике. Римский опыт говорит о том, что паника на рынке кредита является не изобретением современности, а свойством самого кредита.
Для частного инвестора из римского кризиса следует очень практичный вывод. Самые тяжёлые потери происходят тогда, когда вы вынуждены продавать актив в тот момент, когда его продают все остальные. Римские должники теряли землю не потому, что она стала плохой, а потому, что им срочно нужны были деньги. Тимур, держащий позиции с кредитным плечом, может оказаться в точно таком же положении: при падении рынка брокер потребует пополнить счёт или принудительно продаст его бумаги по самым низким ценам. Свободные деньги и отсутствие долга дают вам возможность пережидать подобные периоды, вместо того чтобы становиться их жертвой.
Нельзя рассказать о римских финансах, не упомянув о том, как империя обходилась со своими деньгами. Основной серебряной монетой Рима был денарий, который на протяжении веков содержал высокую долю серебра. Начиная с императора Нерона, содержание металла в монете стали понемногу сокращать, выпуская больше монет из того же количества серебра. В третьем веке нашей эры, в период войн и смут, этот процесс резко ускорился. Монеты, формально считавшиеся серебряными, к концу этого века содержали лишь несколько процентов серебра и представляли собой медь с тонким налётом.
Последствия были предсказуемыми и очень болезненными. Торговцы понимали, что монеты стоят меньше, чем написано на них, и поднимали цены, а люди старались хранить старые полновесные монеты и расплачиваться новыми. В 301 году император Диоклетиан издал знаменитый эдикт о максимальных ценах, где установил предельную стоимость сотен товаров и услуг, от зерна до работы учителя. Указ угрожал нарушителям смертной казнью, однако цены продолжали расти, а товары исчезали с рынков. Подробно о судьбе денег и инфляции говорят другие книги нашей серии, а здесь для нас важен вывод о том, что власть не может приказом отменить законы рынка.
Есть в античном мире и ещё одно любопытное явление, которое стоит отметить. В эллинистическом Египте, которым правила династия Птолемеев, существовала разветвлённая сеть государственных хранилищ зерна. Земледельцы сдавали туда урожай, а хранилища вели по каждому человеку отдельный счёт. Платежи между людьми, включая уплату налогов, могли проводиться простым переводом зерна с одного счёта на другой, без физического перемещения мешков. Перед нами одна из ранних систем безналичных расчётов, правда, основанная не на серебре, а на зерне.
Попробуем теперь собрать вместе ошибки, которые античный мир демонстрирует с особой наглядностью. Первая из них связана с доверием к имени вместо проверки. Брут был уважаемым сенатором, и это не помешало ему требовать с разорённого города ставку вчетверо выше законной. Громкое имя, известный бренд или влиятельный покровитель не гарантируют честных условий, а иногда даже позволяют диктовать их. Когда вам предлагают инвестицию со ссылкой на авторитет известного человека, стоит вспомнить кипрский Саламин.
Вторая ошибка состоит в непонимании того, что банкир работает чужими деньгами. Афинские вкладчики, доверявшие трапезиту, не всегда понимали, что их серебро выдано в долг купцам и может не вернуться. Когда такой банк разорялся, клиенты удивлялись тому, что их вклады исчезли. Сегодня, вкладывая деньги в банк, вы защищены системой страхования вкладов, однако эта защита имеет пределы по сумме и не распространяется на многие инструменты. Понимание того, куда на самом деле идут ваши деньги, остаётся вашей личной ответственностью.
Третья ошибка заключается в ожидании, что ценность денег вечна. Римляне, хранившие сбережения в денариях, за несколько поколений увидели, как их богатство растворилось в порче монеты. Деньги, которые выпускает власть, сохраняют ценность только до тех пор, пока власть сохраняет дисциплину. Марина, держащая крупную сумму на текущем счёте без процентов, рискует в мягкой форме тем же самым, что и римский домохозяин третьего века. Защита сбережений от обесценения требует их вложения в активы, которые способны расти вместе с ценами.
Четвёртая ошибка видна в истории кредитного кризиса Тиберия. Участники рынка привыкли к тому, что закон об ограничении ссуд не соблюдается, и строили свои дела, исходя из этой привычки. Когда власти внезапно решили его применить, оказалось, что огромное число людей построило свои финансы на основе, которая могла в любой момент исчезнуть. Сегодня это называют регуляторным риском: правила, которые кажутся постоянными, могут быстро измениться. Инвестор, полагающийся на льготу, лазейку или временное исключение, должен понимать, что они не вечны.
Давайте сопоставим античный опыт с тем, что вы видите в своём приложении. Монета с клеймом города стала предком всех современных денег, ценность которых опирается на доверие к эмитенту. Стол трапезита превратился в банк, где вклады одних клиентов становятся кредитами для других, со всеми вытекающими отсюда рисками. Морской заём положил начало страхованию и показал, что риск можно передать за плату. Общества публиканов дали первый опыт торговли долями в будущих доходах, а кризис 33 года продемонстрировал, как государство может остановить панику, предоставив кредит под надёжный залог.
Теперь стоит задать вопрос, что из этого богатства досталось следующим поколениям. После распада Западной Римской империи в пятом веке Европа пережила глубокий упадок городской жизни и торговли. Денежное обращение сократилось, многие регионы вернулись к натуральному обмену, а профессиональные банкиры исчезли вместе с крупными городами. Римское право сохранилось в сводах, составленных при императоре Юстиниане в Константинополе, однако на Западе его изучение надолго прервалось. Значительная часть финансовых знаний, накопленных греками и римлянами, на века ушла из повседневной практики.
Почему знания исчезли, а не передались по наследству? Финансовые институты существуют только тогда, когда для них есть основа: безопасные дороги, работающие суды, оживлённые города и доверие между незнакомыми людьми. Когда эта основа рушится, никакие книги и законы не могут сохранить банки, потому что им просто не на что опираться. Европейцам предстояло заново построить торговые города, наладить дальние связи и восстановить правовую систему, прежде чем банковское дело смогло вновь возродиться. Это важное наблюдение: финансовый рынок является не самостоятельным явлением, а надстройкой над прочным общественным порядком.
Тимур однажды спросил, зачем нужно знать, что римские банкиры сидели на Форуме, если сегодня всё решают серверы. Ответ лежит как раз в этом последнем наблюдении. Ваш брокерский счёт имеет ценность лишь потому, что существуют законы, суды, регулятор и инфраструктура, которые защищают ваши права на бумаги. Если однажды эта основа ослабнет, никакая технология не спасёт ваши вложения, точно так же как римские законы не спасли банкиров после падения империи. Поэтому, оценивая риски, разумно думать не только о компаниях и ставках, но и о прочности всей системы, внутри которой вы инвестируете.
Античный мир завершился, оставив после себя монету, банковский стол, морской заём и идею долевого участия в общем предприятии. На смену ему пришла эпоха, в которой одна из самых влиятельных сил общества относилась к займам под процент с глубоким подозрением. Средневековым торговцам и банкирам пришлось работать в условиях, когда сам их доход считался грехом, и придумывать множество уловок, чтобы продолжать дело. Одновременно в мире ислама, в Китае и на ярмарках Европы рождались собственные финансовые решения. Об этом удивительном времени, когда финансы развивались вопреки запретам, мы поговорим в следующей главе.
Глава 3. Грех и обход: средневековые финансы между верой и торговлей
Представьте, что вы работаете в банке и каждый день слышите с церковной кафедры, что ваше занятие является смертным грехом. Вас не будут хоронить на освящённом кладбище, ваше завещание могут признать недействительным, а соседи будут относиться к вам с опаской, хотя и не перестанут брать у вас в долг. Примерно в таком положении находились люди, которые занимались кредитом в средневековой Европе. Удивительно, что именно в этих условиях финансы не исчезли, а развивались, порождая всё более хитрые и сложные инструменты. В этой главе мы увидим, как запрет на процент стал одним из главных двигателей финансовой изобретательности.
Отношение средневековой церкви к ростовщичеству опиралось на несколько источников. В Священном Писании были тексты, осуждавшие взимание процентов с ближнего, особенно с бедного. Античная философия, прежде всего Аристотель, учила, что деньги по своей природе бесплодны и созданы для обмена, а не для того, чтобы рождать новые деньги. Вспомните, что в Месопотамии процент объясняли образом приплода у стада. Средневековые богословы утверждали прямо противоположное: монета не может родить монету, и требовать с должника больше, чем ему дали, значит продавать время, которое принадлежит одному Богу.
Церковный запрет складывался постепенно, на протяжении многих веков. Уже в 325 году Никейский собор запретил взимать проценты духовенству. Позднее, при Карле Великом, этот запрет был распространён и на мирян. В двенадцатом веке Второй и Третий Латеранские соборы ужесточили позицию: явных ростовщиков отлучали от причастия и лишали христианского погребения, если они не возвращали полученные проценты. В начале четырнадцатого века Вьеннский собор объявил ересью само утверждение, что ростовщичество не является грехом.
Важно понимать, что под ростовщичеством в те времена понимали не только чрезмерные проценты, как сегодня, а любой доход, полученный сверх суммы займа. Если вы одолжили соседу десять серебряных монет и попросили вернуть одиннадцать, вы совершали грех, даже если ставка была скромной. С точки зрения богословов, разница между десятью процентами и ста процентами была разницей в степени греха, а не в его природе. Для экономики такой подход создавал огромную проблему, ведь торговля, строительство и войны требовали кредита, а без вознаграждения никто не хотел рисковать деньгами. Средневековому обществу пришлось жить с противоречием между учением и потребностями хозяйства.
Отдельный интерес представляет то, как к этому противоречию подходили богословы, которые были вовсе не наивными людьми. Фома Аквинский и его последователи различали чистый заём, где процент запрещён, и другие виды договоров, где доход считался законным. Если кредитор нёс реальный риск, участвовал в деле как партнёр или терпел убыток от того, что отдал деньги, получение дополнительной суммы могло быть оправдано. Постепенно богословие выработало целую систему исключений, которыми умело пользовались купцы и банкиры. Об этих исключениях мы поговорим подробно чуть позже.
Христианская Европа была не единственной цивилизацией, запрещавшей процент. В исламе этот запрет был сформулирован ещё жёстче и прямо закреплён в Коране. Взимание рибы, то есть заранее оговорённого прироста к долгу, считается тяжким грехом, и этот запрет действует для мусульман до сих пор. При этом исламский мир в Средние века был одним из самых развитых торговых пространств планеты, простиравшимся от Испании до Индии. Торговля такого масштаба не могла существовать без финансирования, и мусульманские купцы нашли собственные решения.
Ключевая идея исламских финансов состоит в том, что доход на капитал допустим, если капитал разделяет с предприятием риск. Самый известный договор называется мудараба. Один участник предоставляет деньги, другой вкладывает труд и умение вести торговлю, а прибыль делится между ними в заранее оговорённых долях. Если предприятие оказывается убыточным, потерю денег несёт вкладчик, а работавший партнёр теряет плоды своего труда. Никто не гарантирует инвестору возврата суммы, и именно поэтому его доход считается законным.
Второй распространённый договор называется мушарака, что означает партнёрство. Здесь все участники вкладывают капитал, иногда в разных долях, и делят как прибыль, так и убытки пропорционально своему участию или по соглашению. Мушарака очень похожа на обычное товарищество, где несколько людей объединяют деньги для общего дела. Существовал и третий приём, при котором продавец покупал товар по просьбе клиента и перепродавал его с заранее объявленной наценкой и рассрочкой платежа. Внешне это была торговая сделка, а по экономическому смыслу она напоминала кредит с фиксированной стоимостью.
Сегодня эти средневековые конструкции переживают второе рождение. Во многих странах действуют исламские банки, которые не начисляют процентов, а работают через партнёрства, аренду и торговые наценки. Выпускаются исламские облигации, где инвестор получает не процент, а долю дохода от конкретного актива. В России тоже проводились эксперименты с партнёрским финансированием, основанным на этих принципах. Для вас это наглядный пример того, что одну и ту же экономическую задачу можно решить разными юридическими способами, и форма договора не всегда совпадает с его сутью.
Вернёмся в христианскую Европу, где запрет на процент породил очень болезненное социальное явление. Церковный запрет распространялся только на христиан, тогда как еврейская традиция позволяла давать в долг под процент иноверцам. Одновременно евреям во многих странах запрещалось владеть землёй и вступать в ремесленные цехи, что закрывало для них большинство обычных занятий. В результате кредитование стало одной из немногих доступных для них профессий. Короли и князья охотно пользовались этим положением, разрешая евреям давать в долг под высокие проценты и взимая с них за это тяжёлые налоги.
Такая система была крайне несправедливой и опасной для самих кредиторов. Правители по сути превращали еврейские общины в губку, которая собирала деньги с населения в виде процентов, а затем отжималась в казну через налоги и принудительные займы. Ненависть должников направлялась не на королей, а на тех, кому они были обязаны. Когда правителю становилось выгоднее избавиться от кредиторов, он изгонял их, конфисковывал имущество и аннулировал долги своих подданных. Так в 1290 году поступил английский король Эдуард I, а в 1306 году французский король Филипп IV.
Наряду с еврейскими кредиторами в Европе действовали и христианские ростовщики, которые находили способы обходить церковный запрет. Особенно известны были выходцы из Ломбардии на севере Италии и из французского города Кагор. Слово ломбард, обозначающее заведение, где выдают деньги под залог вещей, обязано своим происхождением именно ломбардским кредиторам. В Лондоне в честь них названа Ломбард-стрит, которая на столетия станет центром британских финансов. Слово, которое вы видите на вывесках ломбардов в любом российском городе, напоминает о средневековых итальянских ростовщиках.
История средневековых кредиторов содержит горький урок. Когда закон или общество объявляет финансовую деятельность постыдной, она не исчезает, а уходит в тень, становится дороже и опаснее для всех участников. Кредиторы, рискующие изгнанием и конфискацией, требуют более высоких ставок, а заёмщики, не имеющие законной защиты, страдают ещё сильнее. Сегодня вы видите отголоски этого явления в нелегальном кредитовании, которое процветает там, где люди не могут получить легальный заём. Здоровая финансовая система нуждается в понятных и честных правилах, а не в моральных запретах, которые невозможно соблюдать.
Совершенно особое место в истории средневековых финансов занимает орден тамплиеров. Это было военно-монашеское братство, основанное около 1120 года в Иерусалиме для защиты христианских паломников на пути к святым местам. Рыцари ордена давали монашеские обеты, однако их организация быстро разрослась и получила по всей Европе земли, замки и дома. Благодаря пожертвованиям королей и знати орден стал одной из самых богатых структур своего времени. Главное же заключалось в том, что тамплиеры создали сеть хорошо охраняемых крепостей от Англии до Палестины.
Эта сеть позволила им предложить паломникам и крестоносцам новую услугу. Человек, отправлявшийся в долгий опасный путь, мог внести деньги в доме ордена, например в Лондоне или Париже, и получить письменный документ. На Святой земле он предъявлял этот документ в крепости тамплиеров и получал свою сумму обратно. Путешественнику больше не нужно было везти с собой мешок серебра через леса, горы и моря, где его подстерегали разбойники. По сути, тамплиеры организовали одну из первых международных систем денежных переводов.
Со временем финансовая деятельность ордена вышла далеко за пределы обслуживания паломников. Тамплиеры хранили ценности знати, выдавали займы королям, перевозили крупные суммы и управляли финансами. Парижский дом ордена, известный как Тампль, долгое время выполнял функцию королевской сокровищницы Франции. Монахи-воины были надёжны, грамотны, хорошо организованы и подчинялись только папе, что делало их привлекательными хранителями ценностей. Их влияние и богатство в какой-то момент стали вызывать зависть и страх у светских правителей.
Конец ордена оказался драматичным и поучительным. Французский король Филипп IV, у которого были огромные долги и постоянные финансовые затруднения, решил избавиться от могущественного кредитора. В пятницу 13 октября 1307 года по его приказу были одновременно арестованы тамплиеры по всей Франции. Им предъявили обвинения в ереси и святотатстве, под пытками добились признаний, а в 1312 году папа распустил орден. Последний великий магистр Жак де Моле был сожжён в Париже в 1314 году.
Урок этой истории звучит очень современно. Самый богатый и надёжный финансовый институт может рухнуть, если вступит в конфликт с государством, от которого зависит его существование. Тамплиеры полагались на авторитет папы и на свою военную силу, однако король оказался сильнее на своей территории. Король не только избавился от долгов, но и забрал значительную часть имущества ордена. Для инвестора отсюда следует простой вывод: оценивая надёжность любого посредника, стоит помнить о его отношениях с властью и о том, кому в конечном счёте подчиняются его активы.
Теперь перенесёмся во Францию, в графство Шампань, где в двенадцатом и тринадцатом веках проходили самые знаменитые ярмарки средневековой Европы. Ярмарки сменяли друг друга по кругу в четырёх городах: в Ланьи, Бар-сюр-Об, Провене и Труа. За год проходило шесть ярмарок, каждая из которых длилась около полутора месяцев. Сюда съезжались итальянские купцы с шелками, пряностями и восточными товарами и фламандские торговцы с сукном. Шампань стала главным местом встречи двух самых развитых экономических регионов Европы.
Сама по себе торговля на ярмарке была не главным её достижением. Важнее была организация расчётов, которые происходили в конце каждой ярмарки. За несколько недель торговли купцы совершали множество сделок, покупая и продавая друг другу товары в кредит. В заключительный период ярмарки все взаимные обязательства сводились вместе, и долги одного участника перед другим зачитывались против встречных долгов. Деньги платили только по итоговой разнице, которая была гораздо меньше общего объёма сделок.
Давайте представим, как это работало на простом примере. Флорентийский купец продал фламандцу шёлк на сто ливров, фламандец продал купцу из Сиены сукно на восемьдесят ливров, а сиенец продал флорентийцу пряности на девяносто ливров. Без зачёта каждому нужно было бы привезти полную сумму, то есть двести семьдесят ливров в монетах на троих. При взаимном зачёте флорентиец получал от фламандца сто и отдавал сиенцу девяносто, то есть оставался в плюсе на десять ливров. Фламандец в итоге доплачивал двадцать ливров, а сиенец получал десять, и вместо двухсот семидесяти ливров из рук в руки переходило всего двадцать.
Этот механизм называется клирингом, и он лежит в основе работы любой современной биржи. Когда вы покупаете и продаёте акции в течение дня, клиринговая организация сводит все ваши сделки вместе и определяет, что именно вам предстоит поставить или получить в итоге. Без клиринга биржам пришлось бы проводить миллионы отдельных расчётов, что было бы невероятно дорого и медленно. Шампанские ярмарки показали, что большую часть денежных потоков можно взаимно погасить, оставив лишь небольшой итоговый платёж. Это изобретение сэкономило средневековым купцам огромное количество серебра и сделало кредит гораздо дешевле.
Успех ярмарок держался ещё на одном важном условии. Графы Шампани гарантировали купцам безопасный проезд и справедливый суд, для чего существовали специальные ярмарочные стражи, разбиравшие споры и обеспечивавшие исполнение договоров. Если купец не выполнял обязательства, его могли лишить права приезжать на ярмарки, а также преследовать его соотечественников. Безопасность и надёжность правосудия делали Шампань привлекательной для торговцев со всей Европы. Мы снова видим, что финансы расцветают только там, где обеспечено исполнение договоров.
Упадок ярмарок наступил в конце тринадцатого и начале четырнадцатого века и был вызван политическими переменами. Шампань перешла под власть французской короны, которая начала обременять купцов налогами и втянулась в войны с Фландрией. Одновременно итальянские купцы проложили морской путь из Генуи и Венеции прямо в Брюгге, обходя сухопутную дорогу через Францию. Торговые потоки переместились, и знаменитые ярмарки утратили своё значение. Финансовые центры и в дальнейшем будут перемещаться вслед за торговыми путями и благоприятными условиями.
Пока Европа училась сводить долги на ярмарках, Китай совершил шаг, на который европейцы решатся лишь через несколько столетий. В провинции Сычуань в начале одиннадцатого века ходили тяжёлые железные монеты, которые было крайне неудобно перевозить для крупных покупок. Местные купцы начали принимать железные деньги на хранение и выдавать вместо них бумажные расписки, которые назывались цзяоцзы. Эти расписки стали переходить из рук в руки как средство платежа, поскольку их всегда можно было обменять на монеты. Так появились первые в мире бумажные деньги.
У этого изобретения была предыстория, которая уходит ещё на два столетия назад. В девятом веке, при династии Тан, купцы, продававшие чай и другие товары в далёких провинциях, сдавали выручку в столичные представительства своих провинций и получали взамен расписку. Вернувшись домой, они предъявляли расписку местным властям и получали деньги, не рискуя везти монеты через половину страны. Китайцы прозвали такие расписки летающими деньгами, потому что ценность словно перелетала через расстояния. Летающие деньги ещё не были средством платежа между людьми, однако они приучили купцов доверять бумаге, за которой стоит обещание выплаты.
Вскоре государство династии Сун увидело в бумажных деньгах источник дохода и взяло их выпуск под свой контроль. Около 1024 года власти создали специальное ведомство и начали выпускать бумажные деньги официально. Сначала выпуск был ограничен и подкреплён запасом монет, однако со временем, особенно во время войн, правительство начало печатать всё больше банкнот. Бумажные деньги теряли ценность, власти вводили новые выпуски взамен обесценившихся, и история повторялась. Через два столетия монгольская династия Юань сделала бумажные деньги основой денежной системы всего Китая, и их описал изумлённый венецианский путешественник Марко Поло.
Китайский опыт оказался для мировой истории первым большим экспериментом с бумажными деньгами, и его итоги были неоднозначными. С одной стороны, бумага сделала торговлю удобнее и позволила обойтись без перевозки тонн металла. С другой стороны, соблазн выпустить больше денег, чем есть товаров, оказался непреодолимым для правителей, особенно в трудные времена. К пятнадцатому веку бумажные деньги в Китае настолько обесценились, что династия Мин фактически вернулась к серебру. Подробно эту историю разбирает книга нашей серии о деньгах, а здесь важно отметить сам принцип: деньги, не ограниченные ничем, кроме решения власти, требуют от власти огромной дисциплины.
В арабском мире тем временем развивалась своя система переводов, основанная на доверии между торговцами. Она называлась хавала, что можно перевести как передача. Купец в одном городе передавал деньги местному посреднику, а тот поручал своему партнёру в другом городе выплатить ту же сумму получателю. Деньги физически никуда не перемещались, а посредники время от времени сводили расчёты между собой, отправляя товары или встречные платежи. Хавала существует и сегодня, связывая работников, уехавших на заработки, с их семьями в разных странах.
Арабские купцы пользовались и письменными платёжными документами, которые назывались сакк. Это было письменное поручение выплатить определённую сумму, которое могло пересылаться на большие расстояния и предъявляться к оплате. Многие исследователи считают, что от арабского слова сакк происходит европейское слово чек. Средневековый путешественник Ибн Хаукаль рассказывал, что видел в одном из городов Северной Африки сакк на сорок две тысячи динаров, выданный купцу. Сумма поражала даже самого автора, и этот пример показывает, насколько высоким было доверие между торговцами исламского мира.
Хавала и сакк объединяет одна важная черта: они работают на доверии и репутации, а не на государственных гарантиях. Посредник, который однажды не выплатил деньги, терял место в сети навсегда, и это было для него страшнее любого суда. Подобные системы эффективны в узких сообществах, где все знают друг друга, однако плохо масштабируются на массовый рынок, где участники незнакомы. Современные регуляторы относятся к хавале настороженно, поскольку её трудно контролировать. Для частного человека это напоминание о том, что денежный перевод через неофициальные сети может быть удобным, но лишает его защиты закона.
Теперь вернёмся в Италию одиннадцатого и двенадцатого веков, где растущие морские республики Венеция и Генуя создали договор, сыгравший огромную роль в развитии капитала. Он назывался комменда, а в Венеции его также называли колледжанца. В простейшем варианте один участник, оставаясь дома, вкладывал деньги, а другой отправлялся с товарами в плавание и вёл торговлю. По возвращении прибыль делилась между ними, как правило, три четверти доставались вкладчику и одна четверть путешественнику. Если вкладчик рисковал только своими деньгами, его ответственность ограничивалась вложенной суммой.
Существовала и двусторонняя комменда, где путешественник также вкладывал часть капитала, обычно треть. В этом случае прибыль делилась поровну, поскольку путешественник вносил и деньги, и труд. Договор заключался на одно плавание и прекращался после расчётов по его итогам. Вкладчик мог одновременно участвовать во многих коммендах с разными капитанами, распределяя свои деньги между разными рейсами и направлениями. Так мелкие и средние накопления горожан превращались в капитал для дальней торговли.
Подумайте, насколько значимым было это изобретение. Комменда позволила разделить две роли, которые раньше обычно соединялись в одном человеке: роль владельца денег и роль того, кто ведёт дело. Вдова, ремесленник или священник могли стать инвесторами в морской торговле, не покидая родного города и не умея управлять кораблём. Молодой предприимчивый человек без денег получал шанс начать собственное дело, используя чужой капитал. Само по себе разделение собственника и управляющего станет центральной идеей акционерной компании, о рождении которой мы будем говорить позже.
С точки зрения церковного учения комменда была законной, потому что вкладчик разделял риск. Если корабль тонул, вкладчик терял деньги, и его доход не был заранее гарантирован, как у ростовщика. Здесь мы видим, как запрет на процент подталкивал развитие долевых форм финансирования. Купцы, не имевшие права зарабатывать на займе, охотно становились партнёрами, а партнёрство требовало новых договоров, учёта и способов делить прибыль. Ограничение, наложенное на одну форму финансов, ускорило развитие другой.
Пока итальянцы развивали сложные финансовые договоры, на севере Европы торговлю держал в своих руках Ганзейский союз. Это было объединение торговых городов во главе с Любеком, которое с тринадцатого века контролировало торговлю на Балтийском и Северном морях. Ганзейские купцы имели свои конторы в Лондоне, Брюгге, норвежском Бергене и Великом Новгороде, где у них был собственный двор. Через Новгород на Запад шли меха, воск и другие товары русских земель, а на Русь поступали сукно, соль и металлы. Таким образом, наша страна была частью этой огромной торговой сети.
Финансовое устройство Ганзы заметно отличалось от итальянского. Ганзейские купцы долго предпочитали расчёты наличными и простые товарищества, относились с недоверием к кредиту и почти не создавали банков. Каждый город и каждая купеческая семья действовали во многом самостоятельно, полагаясь на привилегии, которые союз добывал у иностранных правителей. Этот подход обеспечивал надёжность и простоту, однако не позволял мобилизовать крупный капитал и быстро реагировать на изменения. Когда в шестнадцатом веке торговля сместилась к Атлантике, Ганза постепенно утратила своё значение, уступив место более гибким финансовым центрам.
Русские земли той эпохи знали и собственные споры о долгах. В 1113 году в Киеве вспыхнуло восстание, одной из причин которого было недовольство горожан ростовщиками. Призванный на княжение Владимир Мономах издал устав, ограничивавший проценты. Согласно этому уставу, кредитор мог получать высокие проценты лишь ограниченное число раз, а если он получил их трижды, долг считался погашенным полностью. Это было древнерусское решение той же проблемы, с которой сталкивались вавилонские цари и афинский законодатель: как не допустить, чтобы долг навсегда поработил должника.
Вернёмся теперь к уловкам, с помощью которых средневековые европейцы обходили церковный запрет на процент. Самым распространённым и узаконенным приёмом была покупка ренты. Человек отдавал собственнику земли или дома крупную сумму, а взамен получал право ежегодно получать фиксированный доход от этой недвижимости. Формально это была не ссуда, а покупка права на доход, поэтому церковь её разрешала. В пятнадцатом веке папские буллы прямо подтвердили законность таких договоров, и рента стала одним из главных способов вложения сбережений.
Посмотрите на эту конструкцию глазами современного инвестора. Вы платите сумму сейчас и получаете регулярный доход в будущем, при этом источник дохода привязан к конкретному имуществу. По сути, это очень похоже на облигацию с обеспечением или на покупку доли в доходах от недвижимости. Если рента приносила пять процентов в год от уплаченной суммы, то экономически она ничем не отличалась от займа под пять процентов. Разница заключалась в юридической форме, которая позволяла участникам оставаться в ладу с церковью.
Второй важный приём основывался на понятии убытка, который несёт кредитор. Богословы допускали, что если кредитор из-за выдачи займа понёс реальный ущерб или упустил возможную прибыль, он вправе получить возмещение. Латинские термины для этих случаев обозначали возникший ущерб и упущенную выгоду. Например, если заёмщик просрочил возврат, кредитор мог требовать компенсацию за задержку. Постепенно купцы стали заранее прописывать в договорах короткий срок займа и солидную плату за просрочку, хорошо понимая, что вернуть долг вовремя всё равно не получится.
Третий приём был связан с обменом валют и опирался на то, что разные города чеканили разные монеты. Если купец получал деньги в одном городе в местной монете, а возвращал в другом городе в иной монете, разница курсов могла скрывать в себе плату за кредит. Церковь считала обмен валют законной торговлей, поскольку она связана с риском изменения курса и с перевозкой денег. Купцы научились использовать эту лазейку очень изощрённо, и подробно этот механизм мы разберём в следующей главе, когда будем говорить об итальянских банкирах. Пока отметим лишь, что запрет на процент сделал валютные операции главным полем деятельности средневековых финансистов.
Давайте сделаем паузу и поговорим о том, какие ошибки совершали люди этой эпохи и как они отражаются в поведении современных инвесторов. Первая ошибка заключалась в доверии к форме вместо сути. Средневековый человек мог искренне считать, что покупка ренты принципиально отличается от займа, хотя экономически это было одно и то же. Сегодня инвесторы часто попадаются на ту же удочку, принимая продукт с красивым названием за нечто новое и безопасное. Если вам предлагают купить право на долю дохода, сертификат или договор с гарантированной выплатой, всегда спрашивайте себя, чем это отличается от обычного долга и кто стоит на стороне заёмщика.
Вторая ошибка связана с концентрацией доверия в одном могущественном посреднике. Знать, хранившая сокровища в Тампле, и короли, бравшие займы у ордена, полагались на его вечную надёжность. Когда орден был уничтожен, многие ценности просто растворились в королевской казне. Сегодня вы можете распределить свои средства между разными брокерами, банками и типами активов, и эта простая мера снижает риск, связанный с проблемами одного посредника. Марина, к примеру, держит вклад в одном банке, а брокерский счёт у другого брокера, и делает это вполне осознанно.
Третья ошибка заключалась в безграничной вере в бумагу, выпущенную властью. Китайские подданные, державшие сбережения в бумажных деньгах династий Сун и Юань, видели, как эти сбережения обесцениваются с каждым новым выпуском. Люди, которые вовремя переводили деньги в серебро, землю или товары, сохраняли богатство, а остальные теряли. Урок для вас состоит в том, что деньги являются инструментом, а не целью, и их покупательная способность зависит от политики того, кто их выпускает. Хранение сбережений исключительно в одной валюте без дохода оставляет вас беззащитными перед подобными решениями.
Четвёртая ошибка видна в истории евреев и ломбардцев, которых короли то приглашали, то изгоняли. Кредиторы, работавшие в условиях, когда власть могла в любой момент аннулировать долги, требовали очень высоких ставок, однако эти ставки не защищали их от конфискации. Высокая доходность не компенсирует риск, если этот риск заключается в полной потере вложений по решению власти. Современный инвестор, покупающий бумаги в юрисдикции с непредсказуемыми правилами ради высокой доходности, рискует столкнуться с той же ситуацией. Оценивая доходность, всегда задавайте себе вопрос о том, какие силы могут в одночасье изменить правила игры.
Тимур, прочитав про шампанские ярмарки, неожиданно понял, почему брокер показывает в его отчёте не только сделки, но и итоговую сумму расчётов на каждый день. Он долго считал эту строку бессмысленной бюрократией, а оказалось, что за ней стоит восьмисотлетняя идея взаимного зачёта. Марина же обратила внимание на комменду и увидела в ней прообраз того, что она делает, покупая паи фонда: она даёт деньги профессионалам, а сама не управляет бизнесом. Обоих удивило, насколько современными оказались люди, которые жили в мире рыцарей, монастырей и соборов. Средневековье, которое часто представляют тёмным временем, на самом деле заложило многие основы финансового мира.
Давайте соберём вместе изобретения этой эпохи. Запрет на процент заставил искать законные формы дохода на капитал, и в результате возникли партнёрства, разделявшие риск, такие как комменда, мудараба и мушарака. Тамплиеры создали международную сеть хранения и переводов, а шампанские ярмарки ввели в практику клиринг, то есть взаимный зачёт обязательств. Китай первым выпустил бумажные деньги и первым столкнулся с последствиями их чрезмерной эмиссии. Арабские купцы развили систему переводов на доверии и платёжные поручения, а покупка ренты стала ранним прообразом вложения в регулярный доход от имущества.
Для финансового мира Средневековья был характерен парадокс, который полезно запомнить. Именно потому, что прямой путь к доходу на деньги был закрыт, люди изобретали обходные дороги, и многие из этих дорог оказались удобнее и надёжнее прямого пути. Ограничения стимулировали финансовые инновации, а инновации постепенно размывали ограничения. Этот парадокс будет повторяться и в новое время, когда каждое новое регулирование рождает новые финансовые продукты, созданные для его обхода. Понимание этой закономерности поможет вам относиться к финансовым новинкам с разумной осторожностью.
К концу тринадцатого века в Северной Италии сложились все условия для настоящей финансовой революции. Города Флоренция, Венеция, Генуя и Сиена разбогатели на торговле, их купцы имели связи от Лондона до Константинополя, а опыт шампанских ярмарок и комменды научил их работать с кредитом и партнёрами. Не хватало лишь нескольких ключевых изобретений, которые позволили бы превратить разрозненные приёмы в стройную систему. Этими изобретениями станут арабские цифры, двойная бухгалтерская запись и вексель. В следующей главе мы сядем рядом с итальянскими менялами на их скамьи и посмотрим, как они построили первые банки в современном понимании этого слова.
Глава 4. Скамья менялы: итальянцы изобретают современный банк
Когда вы открываете в приложении выписку по счёту, вы видите строки поступлений и списаний, остаток на начало и на конец периода, дату каждой операции и её назначение. Эта выписка кажется самой скучной частью финансовой жизни, хотя за ней стоит одно из самых важных изобретений в истории человечества. Её логику придумали не программисты и не современные банкиры, а купцы итальянских городов позднего Средневековья и раннего Возрождения. Флоренция, Венеция, Генуя и Сиена дали миру банк в том виде, в каком мы его знаем, вместе с бухгалтерией, денежными переводами и государственными облигациями. В этой главе мы проведём время среди этих людей и посмотрим, как они работали.
Начнём со слова, которое вы видите каждый день. Итальянские менялы, как и их греческие предшественники, работали за столом, который выставляли на площади или под аркадами. По-итальянски такой стол или скамья назывались банко, и именно отсюда происходит слово банк во множестве европейских языков, включая русский. По распространённому преданию, когда меняла не мог расплатиться с клиентами, его скамью публично ломали в знак того, что он больше не может заниматься делом. Сломанная скамья называлась банка ротта, и это выражение дало нам слово банкрот.
Историки не уверены, что скамьи действительно ломали, однако сама легенда хорошо передаёт атмосферу того времени. Банкир работал на виду у всего города, его репутация была публичной, а разорение становилось событием, которое обсуждали на всех углах. Скамья была одновременно рабочим местом и вывеской, по которой люди узнавали, кому можно доверить деньги. Если доверие исчезало, исчезал и бизнес, поэтому банкиры тщательно берегли своё имя. В те времена репутация банкира была его главным капиталом, и это правило остаётся неизменным до сих пор.
Чтобы понять, как итальянцы построили банк, нужно начать с вещи, которая кажется совершенно не связанной с финансами. Речь идёт о цифрах, которыми мы пишем. До тринадцатого века европейцы пользовались римскими цифрами, а считали на абаке, специальной доске с камешками или жетонами. Римскими цифрами удобно записывать результат, но совершенно неудобно умножать, делить и вычислять проценты на бумаге. Представьте, что вам нужно умножить CCCLXXVIII на XLVII, и вы почувствуете, с какой трудностью сталкивались купцы того времени.
В 1202 году молодой житель Пизы Леонардо, известный нам под прозвищем Фибоначчи, опубликовал книгу абака. Отец Леонардо был торговым представителем пизанских купцов в Северной Африке, и юноша там познакомился с цифрами, которые арабы переняли у индийских математиков. Книга объясняла, как пользоваться десятью знаками и нулём, как складывать, умножать и делить столбиком. Самое важное для нас заключается в том, что значительная часть книги была посвящена практическим задачам купцов. Фибоначчи показывал, как переводить одни меры в другие, как делить прибыль между партнёрами, как пересчитывать монеты разных городов и как вычислять проценты.
Новые цифры распространялись не сразу, и это сопротивление тоже поучительно. В 1299 году цех менял во Флоренции запретил своим членам вести учётные книги арабскими цифрами и требовал писать суммы словами или римскими цифрами. Причина была практической: арабскую цифру легко подделать, превратив ноль в шестёрку или девятку, а единицу в семёрку. Опасение было разумным, и даже сегодня, заполняя банковский бланк, вы пишете сумму цифрами и прописью. Постепенно преимущества новой системы взяли верх, и к пятнадцатому веку итальянские купцы уже свободно считали арабскими цифрами.
Почему это так важно для финансов? Пока вычисления были трудными, финансовые договоры оставались простыми, потому что сложные расчёты требовали слишком много времени и создавали слишком много ошибок. Как только считать стало легко, купцы смогли вычислять проценты за неполный год, сравнивать курсы десятков валют и распределять прибыль между многими партнёрами. Возникли специальные школы абака, где сыновья купцов учились коммерческой арифметике. Новая математика стала инфраструктурой, на которой выросли все дальнейшие финансовые изобретения, точно так же как интернет стал инфраструктурой для мобильных приложений.
Следующим шагом стала бухгалтерия, которую мы сегодня называем двойной записью. Её главная идея проста: каждая операция записывается дважды, один раз как приход на одном счёте и один раз как расход на другом. Если вы получили от клиента сто флоринов, у вас увеличилась наличность, и одновременно появилась обязанность перед клиентом вернуть эти деньги. Обе стороны сделки отражаются в книгах, и сумма всех записей по дебету всегда должна совпадать с суммой всех записей по кредиту. Если суммы не совпадают, значит, где-то допущена ошибка или совершён обман.
Первые элементы такой записи появились в итальянских торговых компаниях в конце тринадцатого века. Сохранились книги одной флорентийской компании, работавшей в Провансе в 1299 и 1300 годах, где уже видна последовательная двойная запись. Городская казна Генуи в 1340 году вела свои книги по полной системе двойной записи. В течение следующего столетия этот метод распространился среди всех крупных итальянских торговых и банковских домов. Купцы создавали отдельные счета для каждого клиента, каждого товара, каждого партнёра и каждой поездки.
В 1494 году в Венеции вышла книга, которая сделала двойную запись достоянием всей Европы. Её автором был францисканский монах и математик Лука Пачоли, друг Леонардо да Винчи. Большой трактат по арифметике и геометрии содержал раздел о счетах и записях, где подробно описывалась венецианская система ведения книг. Пачоли объяснял, как вести опись имущества, памятную книгу, журнал и главную книгу, как переносить записи из одной книги в другую и как проверять правильность итогов. Благодаря печатному станку, который как раз распространялся по Европе, этот текст был переведён на многие языки и стал основой бухгалтерского образования на века.
Двойная запись дала купцам несколько преимуществ, которые трудно переоценить. Во-первых, она позволила в любой момент узнать, сколько стоит предприятие, то есть сколько у него имущества и сколько обязательств. Во-вторых, она позволила вычислять прибыль, отделяя доходы и расходы от простого движения денег. В-третьих, она сделала дело прозрачным для партнёров, которые могли проверить книги управляющего и убедиться в правильности распределения прибыли. Наконец, сама система подсказывала, где искать ошибку, если итоги не сходились.
Связь между двойной записью и вашим брокерским счётом гораздо теснее, чем кажется. Каждая компания, акции которой вы покупаете, публикует отчётность, построенную на тех же принципах. Баланс, где активы равны сумме обязательств и капитала, является прямым наследником итальянской главной книги. Когда аналитики говорят о прибыли, долговой нагрузке или собственном капитале компании, они пользуются понятиями, созданными купцами Возрождения. Без двойной записи не было бы ни отчётности, ни аудита, ни оценки компаний, а значит, и самого фондового рынка.
Марина, впервые открыв годовой отчёт компании, облигации которой она купила, испугалась таблиц и терминов. Однако когда она поняла, что весь отчёт держится на простом правиле равенства двух сторон, документ стал для неё гораздо понятнее. Слева находится всё, чем компания владеет, справа указано, кому это принадлежит: кредиторам или акционерам. Если справа растут долги, а слева не растёт имущество, это повод насторожиться. Пятисотлетний принцип оказался лучшим ключом к пониманию современной отчётности.
Теперь перейдём к изобретению, которое сделало итальянцев хозяевами европейских финансов, к векселю. Вспомните, что в предыдущей главе мы говорили о проблеме перевозки денег на большие расстояния и о том, как запрет на процент сделал обмен валют главным полем финансовой деятельности. Вексель соединил решение обеих задач. Он позволял перевести деньги из одного города в другой без перевозки монет и одновременно скрыть в обменном курсе плату за кредит. Давайте разберёмся, как это работало.
В классической сделке с векселем участвовали четыре человека. Предположим, флорентийский купец хочет оплатить сукно, которое он купил в Брюгге. Он приходит к флорентийскому банкиру и платит ему тысячу флоринов. Банкир выписывает письмо своему партнёру в Брюгге с поручением выплатить фламандскому поставщику сумму в местной монете через определённый срок. Купец отправляет это письмо поставщику, который предъявляет его партнёру банкира в Брюгге и получает деньги.
Срок оплаты векселя определялся обычаем и зависел от расстояния между городами. Для пути из Флоренции в Брюгге или Лондон это было несколько месяцев, что соответствовало времени, необходимому для доставки письма и подготовки платежа. Курс, по которому флорины пересчитывались в местную монету, устанавливался в момент выдачи векселя. Если потом партнёр в Брюгге совершал обратную операцию и пересылал деньги во Флоренцию, банкир получал назад больше, чем выплатил вначале. Разница возникала потому, что курсы в разных городах систематически отличались в пользу того, кто давал деньги.
Посмотрим на это в цифрах, чтобы понять логику. Банкир отдаёт во Флоренции тысячу флоринов, а через три месяца его партнёр в Брюгге получает их эквивалент в местной монете. Затем партнёр выписывает обратный вексель и ещё через три месяца флорентийский банкир получает около тысячи пятидесяти флоринов. За полгода он заработал около пяти процентов, что в пересчёте на год даёт примерно десять процентов. Никакого процента формально не начислялось, банкир просто дважды поменял деньги по рыночному курсу, и церковь признавала такую сделку законной, поскольку курс мог неожиданно измениться.
Риск изменения курса действительно существовал, и именно он служил богословским оправданием. Если монета одного из городов внезапно портилась или война нарушала торговлю, банкир мог получить меньше, чем отдал. Однако со временем изобретательные финансисты придумали так называемый сухой обмен, при котором вексель выписывался лишь для вида и реально никуда не отправлялся. Сделка оформлялась как обмен валют, а по сути была обычным займом с фиксированной доходностью. Церковь осуждала сухой обмен, однако отличить его от настоящего было крайне трудно.
Вексель принёс в мир ещё одну важнейшую идею, которая раскроется в полной мере в следующих столетиях. Со временем векселя начали передавать другим лицам с помощью надписи на обороте, которая называется индоссаментом. Получатель мог расплатиться векселем с третьим лицом, а тот с четвёртым, и такой документ начинал обращаться почти как деньги. Возник рынок, на котором векселя покупали и продавали со скидкой до наступления срока оплаты. Именно из этого рынка позднее вырастут учёт векселей, денежный рынок и многие инструменты, которыми пользуются банки сегодня.
Теперь давайте познакомимся с первыми гигантами итальянских финансов, флорентийскими компаниями Барди и Перуцци. В первой половине четырнадцатого века они были крупнейшими торгово-финансовыми предприятиями Европы, их филиалы работали от Лондона до Кипра. Компании торговали шерстью, зерном и тканями, принимали вклады и выдавали займы, в том числе папскому двору и королям. Современники называли их столпами христианского мира, имея в виду их огромное влияние. Эти компании имели сотни служащих и были гораздо крупнее большинства средневековых государственных казначейств.
Особенно тесные отношения связывали флорентийцев с английской короной. В обмен на займы король Эдуард III предоставлял им право экспорта английской шерсти, главного сырья для флорентийских суконщиков. Когда в 1337 году началась война с Францией, которую позже назовут Столетней, Эдуард начал занимать у флорентийцев всё больше и больше. Банкиры не могли отказать, потому что потеряли бы доступ к шерсти и рисковали прежними займами. Каждый новый кредит выдавался в надежде, что король расплатится по старым.
В начале 1340-х годов король перестал платить по своим обязательствам. Флорентийский хронист Джованни Виллани писал, что Эдуард задолжал Барди около девятисот тысяч флоринов, а Перуцци около шестисот тысяч. Современные историки считают эти цифры преувеличенными, однако масштаб катастрофы от этого не уменьшается. В 1343 году обанкротились Перуцци, в 1346 году за ними последовали Барди. Вместе с ними рухнули многие мелкие компании, а вкладчики Флоренции потеряли огромные суммы.
Крах Барди и Перуцци был связан не только с английским королём. Флоренция в это же время переживала политическую нестабильность, неурожаи и банковскую панику, а вскоре после банкротств Европу поразила чума 1348 года. Однако ключевая ошибка флорентийских банкиров очевидна. Они сосредоточили огромную часть капитала на одном заёмщике, причём заёмщике, которого нельзя было заставить платить через суд. Королевские долги в то время были долгами под честное слово, и когда честное слово оказалось нарушено, у кредиторов не оставалось никаких средств защиты.
Для вас этот урок важен по двум причинам. Первая связана с концентрацией: портфель, где одна бумага или один эмитент составляют слишком большую долю, может разрушиться от одного неудачного события. Вторая связана с особым характером государственного долга, по которому кредитор не может прийти к должнику с приставом. Позже мы увидим, как государства научились делать свой долг более надёжным, но сама природа суверенного риска никуда не делась. Когда Тимур вкладывает половину счёта в бумаги одной компании, потому что он уверен в её будущем, он повторяет ошибку флорентийцев, хотя и в меньшем масштабе.
На обломках прежних гигантов в конце четырнадцатого века выросло предприятие, которое стало самым известным банком Возрождения. В 1397 году Джованни ди Биччи де Медичи основал во Флоренции банк, который при его сыне Козимо достиг расцвета. Банк Медичи имел отделения в Риме, Венеции, Милане, Пизе, Женеве, Авиньоне, Брюгге и Лондоне. Главным клиентом банка был папский престол, для которого Медичи собирали церковные доходы со всей Европы и выполняли функции главного финансиста. Подробно о судьбе этой семьи рассказывает книга нашей серии о финансовых династиях, а мы остановимся на устройстве банка.
Медичи придумали организационную форму, которая удивительно напоминает современный холдинг. Каждое отделение было отдельным товариществом со своим капиталом, своими книгами и своим управляющим, который становился младшим партнёром и получал долю прибыли. Головная компания во Флоренции владела контрольной долей в каждом отделении и назначала управляющих. Если одно отделение терпело убытки, его кредиторы, как правило, не могли претендовать на имущество других отделений. Так банк ограничивал распространение проблем одного филиала на всю систему.
Эта конструкция решала сразу несколько задач. Управляющие, будучи партнёрами, были заинтересованы в прибыли своего отделения, а значит, работали усерднее и осторожнее. Головная компания сохраняла контроль, ежегодно проверяя балансы отделений, которые присылались во Флоренцию. Разделение капиталов ограничивало риски, а общая марка Медичи давала каждому отделению доверие клиентов. Сегодня крупные финансовые группы устроены по очень похожему принципу, где под одним брендом работают юридически отдельные компании.
Однако даже лучшая структура не спасает от ошибок людей. Во второй половине пятнадцатого века, при Лоренцо Великолепном, который больше интересовался политикой и искусством, чем банком, дела начали ухудшаться. Управляющий отделением в Брюгге Томмазо Портинари выдал огромные займы герцогу Бургундии Карлу Смелому, который погиб в битве в 1477 году, оставив долги неоплаченными. Лондонское отделение кредитовало короля Эдуарда IV во время войны Алой и Белой розы и тоже понесло тяжёлые потери. В 1494 году, когда Медичи были изгнаны из Флоренции, банк окончательно прекратил существование.
Вы, вероятно, заметили, что история Медичи повторяет историю Барди и Перуцци. Банкиры снова кредитовали воюющих правителей, снова полагались на королевское слово и снова теряли деньги. Структура холдинга смягчила удар, но не предотвратила упадок. Эта повторяемость ошибок является одной из главных тем нашей книги: каждое новое поколение финансистов убеждено, что у него есть защита от старых проблем, и всё равно попадает в те же ловушки. Финансовая память оказывается удивительно короткой, а человеческие соблазны удивительно постоянными.
Совсем иначе было устроено банковское дело в Венеции, где главную роль играли не международные компании, а местные банкиры у моста Риальто. Их называли банкирами записи, потому что основная их работа заключалась в переводе денег между счетами клиентов. Купец, который хотел заплатить другому купцу, приходил вместе с ним к банкиру, и тот в присутствии обоих делал запись в книге, уменьшая остаток одного и увеличивая остаток другого. Монеты при этом не покидали банковского сундука, а расчёт совершался одним росчерком пера. Венецианское правительство требовало, чтобы такая запись имела силу окончательного платежа, и именно это превратило книги банкиров в настоящую платёжную систему.
Удобство безналичных переводов привело к тому, что значительная часть венецианской торговли перешла на расчёты через банковские книги. Однако банкиры записи, как и все банкиры, выдавали часть денег клиентов в долг, и время от времени кто-то из них не выдерживал наплыва требований и разорялся. После серии таких крахов в 1587 году республика создала государственный банк на площади Риальто, который принимал вклады и проводил переводы, но не имел права кредитовать. Надёжность платёжной системы оказалась для Венеции настолько важной, что её пришлось вывести из-под риска частного кредитования. Вопрос о том, как совместить удобные платежи с безопасностью вкладов, мы будем встречать и дальше, вплоть до современных дискуссий о цифровых деньгах.
Пока частные банкиры кредитовали королей, итальянские города-государства создали собственную систему займов, которая стала прообразом современного государственного долга. Венеция, ведшая постоянные войны за торговые пути, нуждалась в больших деньгах. Вместо того чтобы просить у банкиров, республика обязывала своих состоятельных граждан давать ей принудительные займы пропорционально их имуществу. В 1262 году все прежние займы были объединены в единый фонд, который назывался Монте, то есть гора, в смысле горы долга. По этим займам государство платило пять процентов в год.
Самым важным было то, что права требования по этим займам можно было продавать другим людям. Гражданин, которому нужны были деньги, продавал свою долю в Монте на рынке у моста Риальто, где собирались венецианские купцы. Цена этих долей колебалась в зависимости от положения республики. В годы тяжёлых войн, особенно в период борьбы с Генуей в конце четырнадцатого века, доли падали значительно ниже номинала, а в спокойные годы поднимались. Возник настоящий вторичный рынок государственных обязательств, на котором цена отражала доверие к государству.
Теперь вы можете увидеть, как формируется доходность облигации на рынке. Если по займу номиналом сто дукатов платили пять дукатов в год, а цена на рынке упала до пятидесяти, покупатель получал те же пять дукатов на вложенные пятьдесят, то есть десять процентов годовых. Падение цены означало рост доходности для нового покупателя и убыток для старого владельца, вынужденного продавать. Точно так же сегодня изменяются цены государственных облигаций, которые вы видите в приложении брокера. Когда ставки в экономике растут, старые облигации дешевеют, и их доходность подтягивается к новым условиям.
Флоренция в середине четырнадцатого века создала собственный общий долговой фонд и вскоре придумала необычное ответвление. В 1425 году появился фонд приданого, куда отец мог внести деньги, когда его дочь была ещё маленькой. Через установленный срок, например через пятнадцать лет, если дочь выходила замуж, фонд выплачивал ей приданое, многократно превышающее первоначальный взнос. Если же девушка умирала раньше или уходила в монастырь, деньги частично или полностью оставались у государства. Флорентийское правительство получало деньги сразу и надолго, а семьи получали способ накопить на одно из самых крупных расходов в жизни.
Фонд приданого является удивительным предком нескольких современных продуктов одновременно. В нём есть черты долгосрочного накопительного вклада, страхования жизни и целевых сбережений на будущее событие. Отец, вносивший деньги, делал ставку на будущее, похожую на то, как сегодня родители копят деньги ребёнку на образование. Государство же решало свою задачу финансирования, используя желание граждан обеспечить детей. Связь между жизненными целями людей и финансовыми продуктами оказалась очень древней.
Генуя пошла по совсем другому пути и создала институт, которому нет точных аналогов в современном мире. В 1407 году кредиторы генуэзской республики были объединены в Каза ди Сан-Джорджо, то есть Дом святого Георгия. Эта организация получила в управление важнейшие налоговые доходы государства, из которых она платила проценты держателям долга. Со временем Дом святого Георгия стал управлять даже заморскими колониями Генуи и островом Корсика. Кредиторы буквально взяли в свои руки часть функций государства, чтобы гарантировать, что им заплатят.
Флорентийский мыслитель Никколо Макиавелли с восхищением писал о Доме святого Георгия как о государстве внутри государства, где порядок и честность были выше, чем в самой республике. Доли в долге, которые назывались местами, имели номинал и свободно продавались. Их держатели участвовали в управлении через выборных представителей. Институт просуществовал почти четыре столетия, пережив множество политических бурь. Этот пример показывает одно из решений вечной проблемы государственного долга: кредиторы получают прямой доступ к источникам доходов должника.
Итальянские города подарили миру и первые настоящие страховые договоры. Морской заём античности, о котором мы говорили во второй главе, соединял кредит и страховку, а церковный запрет на процент делал такую конструкцию подозрительной. Купцы нашли решение, отделив страховую защиту от займа. В середине четырнадцатого века в Генуе появляются договоры, по которым один человек за определённую плату обязуется возместить другому стоимость груза, если корабль погибнет. Плата за такую защиту называлась премией, и это слово дожило до наших дней.
Архив купца Франческо Датини из тосканского города Прато сохранил сотни таких договоров конца четырнадцатого века. По ним видно, что премия зависела от маршрута, сезона, типа судна и военной обстановки. За короткий рейс в спокойное время платили несколько процентов от стоимости груза, а за дальнее плавание в опасные месяцы ставка росла в разы. Страховщиками выступали обычные купцы, которые принимали на себя часть риска, подписываясь под договором вместе с другими. В 1435 году в Барселоне были приняты первые известные правила, регулировавшие морское страхование.
Архив Датини ценен не только страховыми договорами. В нём сохранилось около ста пятидесяти тысяч деловых писем, сотни учётных книг и множество векселей, и по этим документам можно восстановить повседневную жизнь средневекового предпринимателя почти по дням. Датини постоянно требовал от своих агентов в разных городах сообщать цены, курсы валют и слухи о войнах, потому что понимал, что информация определяет прибыль. Его письма полны тревоги о долгах, опозданиях кораблей и ненадёжных партнёрах. Перед нами человек, который думал о рисках и новостях так же напряжённо, как современный инвестор, следящий за лентой событий.
Отделение страхования от кредита стало шагом огромной важности. Теперь купец мог получить деньги у одного человека, а защиту от гибели груза купить у другого, выбирая лучшие условия у каждого. Риск превратился в отдельный товар, у которого есть своя цена и свой рынок. Об истории страхования подробно рассказывает отдельная книга нашей серии. Для нас важно отметить, что идея продажи риска как самостоятельного товара позднее ляжет в основу всех производных инструментов, от фьючерсов до опционов.
Последнее итальянское изобретение этой главы родилось из сочувствия к беднякам. В середине пятнадцатого века францисканские монахи проповедовали против ростовщиков, которые давали мелкие займы бедному населению под огромные проценты. Монахи предложили альтернативу: городские ссудные кассы, которые выдавали небольшие займы под залог вещей по очень низкой ставке. Первая такая касса, названная Монте ди пьета, то есть гора милосердия, открылась в Перудже в 1462 году. Вскоре подобные учреждения появились во многих итальянских городах.
Кассы брали с заёмщиков небольшую плату, которая покрывала расходы на хранение залогов, жалованье служащих и потери. Противники называли и это ростовщичеством, и спор продолжался несколько десятилетий. В 1515 году Пятый Латеранский собор признал законной плату, которая идёт на покрытие расходов учреждения, а не на обогащение. По сути, церковь признала, что у денег есть стоимость обслуживания, даже если доход на них запрещён. Многие кассы милосердия со временем превратились в банки, а один из них, банк Монте деи Паски ди Сиена, основанный в 1472 году, считается старейшим из действующих банков мира.
Давайте теперь соберём вместе ошибки, которые совершали итальянские финансисты, и подумаем, как они проявляются сегодня. Первая и главная ошибка заключалась в кредитовании могущественных заёмщиков, которых невозможно было заставить платить. Банкиры давали деньги королям, потому что это было престижно, выгодно и, как им казалось, надёжно. Сегодня инвесторы порой покупают облигации крупных заёмщиков, полагая, что гигант не может обанкротиться. Размер и влияние заёмщика не всегда совпадают с его готовностью и способностью платить.
Вторая ошибка была связана с тем, что кредитор продолжал давать деньги, чтобы спасти старые долги. Барди и Перуцци выдавали Эдуарду новые займы в надежде, что тот расплатится по прежним, и в итоге потеряли ещё больше. Этот психологический механизм хорошо знаком инвесторам: человек покупает дополнительные бумаги упавшей компании, чтобы усреднить цену, и тем самым увеличивает ставку на неудачную идею. Иногда усреднение оправдано, если вы трезво оцениваете перспективы, однако чаще оно становится способом не признавать ошибку. Умение остановиться и зафиксировать убыток ценнее, чем упорство в надежде на чудо.
Третья ошибка связана с тем, что управляющий отделением действовал в собственных интересах, а не в интересах всего банка. Томмазо Портинари стремился угодить герцогу Бургундии ради личного престижа и комиссионных, не думая о риске для Медичи. Эту проблему сегодня называют конфликтом интересов между собственником и управляющим. Когда вы доверяете деньги управляющему фонда или финансовому советнику, полезно понимать, как он получает вознаграждение и не подталкивает ли эта система его к излишнему риску. Интересы того, кто управляет деньгами, далеко не всегда совпадают с интересами того, кому эти деньги принадлежат.
Четвёртая ошибка заключалась в доверии к внешней форме сделки. Сухой обмен выглядел как законная валютная операция, однако по сути был займом под процент. Покупатель долей венецианского Монте мог считать их надёжными, хотя их цена падала вдвое в годы войны. Современный инвестор тоже нередко принимает за надёжный продукт то, что лишь выглядит надёжным благодаря формулировкам. Разбирать, как на самом деле устроен инструмент и откуда берётся доход, остаётся лучшей защитой от неприятных сюрпризов.
Теперь давайте сопоставим итальянские изобретения с вашим брокерским приложением. Выписка по счёту, баланс компании и её отчёт о прибылях стоят на фундаменте двойной записи Пачоли. Перевод денег в другой город без наличных, предъявление платёжного документа и даже скидка при его досрочной продаже ведут своё начало от векселя. Государственные облигации с процентом и рыночной ценой выросли из венецианского и флорентийского Монте. Страховка, которую вы покупаете для квартиры или машины, вышла из генуэзских морских договоров, а ломбард на соседней улице является далёким потомком касс милосердия.
Тимур признался, что после этой главы стал иначе смотреть на слово банкрот, которое раньше казалось ему просто ругательством. Теперь он представляет себе сломанную скамью на флорентийской площади и толпу вкладчиков вокруг неё. Марина же нашла в истории фонда приданого неожиданную параллель со своими планами: она копит на образование будущих детей и вдруг поняла, что флорентийские отцы решали ту же задачу шестьсот лет назад. Обоих поразило, что итальянские купцы, не имея компьютеров, создали систему, которая работает до сих пор. История финансов оказалась историей людей, решавших очень знакомые задачи.
Итальянцы создали почти полный набор финансовых инструментов, однако их мир оставался ограниченным. Деньги в основном обслуживали средиземноморскую торговлю, а главными заёмщиками были короли и города, часто ненадёжные. В конце пятнадцатого века Колумб достигнет Америки, а португальцы найдут морской путь в Индию, и центр мировой экономики начнёт смещаться к Атлантике. Огромные потоки серебра из Нового Света изменят цены, торговые пути и баланс сил в Европе. В следующей главе мы перенесёмся в немецкий Аугсбург и фламандский Антверпен, где финансисты эпохи Великих географических открытий научатся работать с этими новыми богатствами и столкнутся с первыми банкротствами целых империй.
Глава 5. Серебро Нового Света: Аугсбург, Антверпен и банкротства королей
Слово биржа звучит для нас настолько привычно, что мы редко задумываемся о его происхождении. Тем временем за ним скрывается история небольшой гостиницы во фламандском городе Брюгге и целой эпохи, когда центр европейской экономики переместился со Средиземного моря на берега Северного. В шестнадцатом веке открытие Америки и морского пути в Индию изменило торговлю, цены и баланс сил в Европе. Финансисты этого времени работали с невиданными прежде суммами, кредитовали самых могущественных монархов и впервые столкнулись с тем, что целая империя может отказаться платить по долгам. В этой главе мы посмотрим, как богатства Нового Света прошли через руки банкиров и что из этого вышло.
Начнём с человека, который стал символом богатства своей эпохи. Якоб Фуггер родился в 1459 году в Аугсбурге, в семье торговцев тканями, и первоначально готовился к церковной карьере. Однако семейное дело потребовало его участия, и юноша отправился учиться коммерции в Венецию, где познакомился с итальянской бухгалтерией и векселями. Вернувшись домой, он применил эти знания с таким размахом, что к концу жизни стал, по многим оценкам, самым богатым человеком своего времени. Потомки прозвали его Якобом Богатым, и это прозвище было вполне заслуженным.
Основой богатства Фуггера стали не ткани и не банковские операции сами по себе, а горное дело. Габсбурги, правившие Тиролем и рядом других земель, постоянно нуждались в деньгах и в обмен на займы передавали Фуггеру право на продукцию серебряных рудников. Позже Фуггер вместе с венгерским партнёром взял под контроль крупнейшие медные рудники Центральной Европы на территории современной Словакии. Медь и серебро шли на чеканку монет, на производство пушек и на торговлю с Индией через португальцев. Так банкир превратился в промышленника, а промышленник стал главным кредитором императоров.
Самая знаменитая сделка Фуггера связана с выборами императора Священной Римской империи в 1519 году. Императора выбирали семь курфюрстов, и голоса этих князей приходилось буквально покупать подарками и обещаниями. Главными претендентами были внук умершего императора Максимилиана, молодой испанский король Карл, и французский король Франциск I. Фуггер вместе с другими банкирами финансировал кампанию Карла, предоставив больше половины огромной суммы, потраченной на подкуп выборщиков. Карл был избран и стал императором Карлом V, правителем самой большой европейской державы своего времени.
Несколько лет спустя, когда Карл не спешил возвращать долги, Фуггер написал ему письмо, ставшее знаменитым. В нём банкир спокойно напомнил императору, что без его помощи тот вряд ли получил бы корону, и попросил распорядиться о выплате. Трудно представить себе другой документ, который так ясно показывал бы новую расстановку сил. Частный финансист говорил с самым могущественным монархом Европы почти как с должником, который задерживает платёж. Деньги стали самостоятельной силой, с которой приходилось считаться даже императорам.
У Якоба Фуггера есть и другая сторона, которую стоит упомянуть. В 1516 году он основал в Аугсбурге жилой квартал для бедных католических семей, который назвали Фуггерай. Жители платили символическую арендную плату в один рейнский гульден в год и обязывались ежедневно молиться за основателя. Квартал существует до сих пор, а плата за аренду в пересчёте составляет меньше одного евро в год. Это один из старейших действующих социальных проектов в мире, и он напоминает, что даже самый жёсткий финансист эпохи думал о том, что останется после него.
Аугсбург не был единственным центром немецкого капитала. В этом городе и в соседнем Нюрнберге действовали десятки торговых домов, которые вели дела по всей Европе. Знаменитый дом Вельзеров торговал пряностями, тканями и металлами, финансировал испанских королей и даже получил от Карла V право на освоение земель в Южной Америке, на территории современной Венесуэлы. Нюрнбергские купцы славились производством металлических изделий и торговлей с Востоком. Южная Германия в этот период превратилась в один из главных финансовых узлов континента.
Особенно поучительна история ещё одного аугсбургского дома, принадлежавшего семье Хёхштеттер. Амброзий Хёхштеттер принимал вклады не только от богатых купцов, но и от простых горожан, ремесленников и даже слуг, обещая им хороший процент. На эти средства он попытался скупить почти весь запас ртути в Европе, чтобы диктовать на неё цену. Однако цены пошли не так, как он рассчитывал, а скупка обошлась гораздо дороже, чем ожидалось. В 1529 году дом рухнул, а множество мелких вкладчиков потеряли свои сбережения.
Попытка захватить весь рынок товара, чтобы диктовать цену, называется корнером, и мы ещё не раз встретим её на страницах книги. Здесь важно другое: Хёхштеттер финансировал свою рискованную игру деньгами людей, которые не понимали, куда идут их сбережения. Простые вкладчики видели надёжное имя, высокий процент и успешного купца, но не видели огромной ставки на один товар. Когда вы сегодня встречаете предложение с доходностью заметно выше рынка, стоит спросить себя, на что именно тратятся ваши деньги. Ответ не всегда будет таким же рискованным, как скупка ртути, однако задать вопрос никогда не лишне.
Теперь перенесёмся во Фландрию, где мы найдём разгадку слова биржа. В городе Брюгге, который в пятнадцатом веке был главным торговым портом Северной Европы, на площади стоял дом семьи ван дер Бурсе. Рядом располагались конторы итальянских купцов, и площадь перед домом стала местом, где торговцы встречались, обменивались новостями, заключали сделки и договаривались о векселях. Постепенно выражение собраться у Бурсе превратилось в название самого места торговых встреч. От этой фамилии происходит французское слово бурс, а через немецкий и голландский языки и наше слово биржа.
В конце пятнадцатого века Брюгге начал терять своё значение, поскольку река, связывавшая его с морем, постепенно занесла илом. Торговля переместилась в соседний Антверпен, который стоял на глубокой реке Шельде и быстро стал крупнейшим портом и торговым центром Европы. Сюда шли португальские пряности, испанское серебро, английское сукно, немецкие металлы и итальянские шелка. В городе работали представители всех крупных торговых домов континента. Антверпен шестнадцатого века был тем, чем в разные эпохи становились Венеция, Амстердам, Лондон и Нью-Йорк.
В 1531 году в Антверпене открылось новое здание биржи, специально построенное для торговцев. Над его входом поместили надпись на латыни, которая гласила, что здание предназначено для купцов всех наций и языков. Это была открытая площадка, где любой торговец, независимо от происхождения, мог заключать сделки. Внутренний двор, окружённый галереями, ежедневно наполнялся сотнями людей, которые обсуждали цены, курсы валют и условия кредита. Именно этот открытый, международный характер сделал Антверпен образцом для будущих бирж.
Что именно продавали и покупали на Антверпенской бирже? Прежде всего здесь торговали векселями, переводя деньги между городами и кредитуя друг друга. Здесь же размещали займы монархов, которые нуждались в деньгах для войн, и покупали долговые обязательства городов Нидерландов. Торговали и товарами, причём нередко на условиях будущей поставки, когда цену фиксировали сегодня, а товар передавали позже. Участники рынка заключали пари на будущие цены, курсы и даже на исход событий, что показывает, насколько живым был этот рынок.
Здесь же развилась практика взаимного зачёта обязательств между купцами, которую в Антверпене называли ресконтре. В отличие от шампанских ярмарок, где расчёты проводились несколько раз в год, в Антверпене зачёт происходил гораздо чаще, поскольку рынок работал постоянно. Купцы передавали друг другу долговые обязательства третьих лиц, рассчитываясь ими, как деньгами. Так долговые расписки стали обращаться, переходя из рук в руки, а суды Антверпена признавали право нового держателя требовать оплату. Город превратился в огромную расчётную палату, через которую проходили платежи половины Европы.
Антверпен показывает нам ещё одну важную закономерность. Финансовый центр возникает там, где сходятся торговые потоки, где есть свобода для иностранцев и где суды защищают договоры. Антверпен процветал, пока Нидерланды оставались мирной частью владений Габсбургов. Когда в шестидесятые годы шестнадцатого века началось восстание против испанского владычества, город оказался в центре войны. В 1576 году его разграбили взбунтовавшиеся испанские солдаты, которым не платили жалованье, а в 1585 году после осады он перешёл под контроль Испании, и множество купцов, особенно протестантов, бежали на север.
Чтобы понять, откуда у испанских королей были деньги и почему им всё равно не хватало, нужно отправиться за океан. В 1545 году в высокогорных Андах, на территории современной Боливии, испанцы обнаружили гору, почти целиком состоявшую из серебряной руды. У её подножия вырос город Потоси, который вскоре стал одним из крупнейших городов мира. Добыча серебра резко выросла, когда в середине века стали применять способ извлечения металла с помощью ртути. Вместе с рудниками Мексики Потоси превратил Испанию в главного поставщика серебра для всей планеты.
Серебро добывалось ценой страшных страданий местного населения, которое принудительно отправляли работать в рудники. Отсюда его везли на мулах к побережью, грузили на корабли и под охраной флота доставляли в Севилью. В Севилье действовала торговая палата, через которую должны были проходить все товары и всё серебро из Америки. Однако серебро недолго задерживалось в Испании, оно быстро уходило в уплату долгов банкирам, на содержание армий в Нидерландах и Италии и на покупку товаров, которые сама Испания не производила. Через Европу значительная часть серебра уходила дальше, в Азию, где его обменивали на шёлк, фарфор и пряности.
Приток огромного количества серебра в Европу привёл к последствиям, которые историки называют революцией цен. На протяжении шестнадцатого века цены на зерно, мясо, ткани и другие товары в Испании и других странах выросли примерно в три-четыре раза. Для эпохи, привыкшей к стабильным ценам, это был настоящий шок. Землевладельцы, получавшие фиксированную ренту, беднели, а купцы и арендаторы, продававшие товары по новым ценам, богатели. Люди искали виновных, обвиняя спекулянтов, монополистов и иностранцев.
Самое интересное заключается в том, что именно в эту эпоху появилось первое научное объяснение роста цен. Испанский богослов Мартин де Аспилькуэта из университета Саламанки в 1556 году заметил, что в странах, где денег мало, товары дёшевы, а там, где денег много, товары дороги. Немного позже французский мыслитель Жан Боден написал, что главной причиной дороговизны является изобилие золота и серебра. Так родилась идея, которую экономисты позже назовут количественной теорией денег: если количество денег растёт быстрее количества товаров, цены поднимаются. Эта мысль остаётся одной из основ экономической науки и сегодня.
Для вас эта история имеет прямое практическое значение. Когда центральный банк или правительство резко увеличивают количество денег в экономике, цены рано или поздно начинают расти, и неважно, приходят ли деньги в виде серебряных слитков или электронных записей. Люди, которые держат сбережения в деньгах, теряют часть покупательной способности, а владельцы реальных активов, таких как земля, недвижимость или доли в бизнесе, оказываются защищены лучше. Испанский землевладелец с фиксированной рентой шестнадцатого века находился в том же положении, что и современный вкладчик с низкой ставкой при высокой инфляции. Подробно эту тему развивает книга нашей серии об инфляции, а здесь важно запомнить сам принцип.
Теперь давайте посмотрим на испанскую корону как на заёмщика. Король Филипп II, сын Карла V, правил огромной империей, в которую входили Испания, Нидерланды, значительная часть Италии и американские колонии. Его доходы были огромными, однако расходы на войны с Францией, Османской империей, восставшими Нидерландами и Англией были ещё больше. Чтобы покрывать разрыв, корона брала краткосрочные займы у банкиров, которые назывались асьенто. Банкиры выплачивали деньги армиям в разных частях Европы, а корона обязывалась расплатиться будущими поступлениями серебра и налогов.
Давайте посмотрим, как выглядело типичное асьенто, на условном примере. Армии в Нидерландах срочно нужны сто тысяч дукатов на жалованье, а серебряный флот прибудет в Севилью только через полгода. Генуэзский банкир через своих партнёров во Фландрии выплачивает солдатам эту сумму прямо на месте, а корона обязуется вернуть ему сто десять или сто двенадцать тысяч из ближайших поступлений серебра. Банкир зарабатывает на процентах, на разнице курсов между Испанией и Нидерландами и на праве вывезти серебро из страны, что само по себе было ценной привилегией. Однако если флот задерживается, гибнет в шторм или серебро уходит на другие нужды, банкир ждёт своих денег неопределённо долго.
Обратите внимание, что в этой сделке банкир выполнял сразу несколько функций. Он кредитовал корону, переводил деньги через половину Европы, обменивал валюты и брал на себя риск того, что серебро не придёт вовремя. Каждая из этих функций имела свою цену, и всё вместе складывалось в высокую стоимость асьенто. Корона платила дорого не только из-за своей ненадёжности, но и потому, что ей требовалась сложная услуга в чужой стране и в сжатые сроки. Когда сегодня вы видите высокую доходность облигации, полезно задуматься, какую часть этой доходности составляет плата за риск, а какую плата за сложность и срочность финансирования.
В 1557 году, вскоре после вступления на престол, Филипп II объявил, что приостанавливает выплаты по своим долгам. Королевским указом краткосрочные займы банкиров были принудительно превращены в долгосрочные облигации с более низким процентом, которые назывались хурос. Банкиры не теряли всё, однако получали вместо быстрых денег медленно приносящие доход бумаги. В 1560, 1575 и 1596 годах подобная история повторялась. Испанская корона вошла в историю как первый государственный заёмщик, неоднократно объявлявший дефолт в современном понимании этого слова.
Возникает естественный вопрос: почему банкиры продолжали давать деньги королю, который снова и снова отказывался платить? Современные исследования показывают, что кредитование испанской короны в целом оставалось прибыльным даже с учётом дефолтов. Проценты по займам были высокими, и они с запасом компенсировали потери во время приостановок платежей. Банкиры понимали, что король рано или поздно договорится с ними, потому что без кредита он не может платить армиям. Переговоры после каждого дефолта заканчивались соглашением, по которому часть долга погашалась, часть переоформлялась, и кредитование возобновлялось.
Кроме того, между кредиторами и короной существовала взаимная зависимость. Если бы банкиры отказались давать новые займы после дефолта, король лишился бы возможности платить солдатам, а солдаты, оставшись без денег, начинали бунтовать и грабить, как это произошло в Антверпене. Банкиры, со своей стороны, держали огромную часть капитала в долгах короны и не могли просто уйти, не потеряв всё. Обе стороны были заинтересованы в продолжении отношений, и дефолт превращался в своего рода пересмотр условий, а не в окончательный разрыв. Мы ещё увидим, как подобные отношения между государствами и кредиторами повторятся в последующие века.
Каждый дефолт заканчивался сложными переговорами, итогом которых становилось общее соглашение короны с банкирами. После приостановки платежей 1575 года такое соглашение было подписано в 1577 году и определяло, какая часть долга будет выплачена деньгами, какая превратится в долгосрочные облигации и на каких условиях банкиры дадут новые займы. Банкиры, в свою очередь, перекладывали часть полученных облигаций на своих клиентов и вкладчиков, распределяя потери. Механизм реструктуризации долга, знакомый нам по современным кризисам, уже в шестнадцатом веке работал во всей своей сложности. Отличалось лишь то, что тогда не существовало международных организаций, которые помогали бы сторонам договориться.
Фуггеры, которые долгие годы были главными кредиторами Габсбургов, особенно тяжело пострадали от этих дефолтов. После 1557 года их место всё больше занимали генуэзские банкиры, которые научились работать с испанской короной гибче и защищали себя за счёт привлечения средств многих мелких инвесторов. Историки даже называют этот период веком генуэзцев, настолько велико было их влияние на финансы Испании. Генуэзцы организовали ярмарки в Пьяченце и других городах, где проводились взаимные расчёты по векселям всей Европы. Фуггеры же постепенно сокращали банковскую деятельность и превращались в землевладельцев.
Испанский пример показывает урок, который отличается от уже знакомого нам урока о концентрации. Когда должник становится слишком большим, роли меняются, и уже не банкир диктует условия заёмщику, а заёмщик диктует их банкиру. Кредиторы короны оказывались заложниками своих собственных займов, вынужденными давать новые деньги, чтобы сохранить надежду на возврат старых. В современном языке есть выражение о том, что если вы должны банку небольшую сумму, это ваша проблема, а если огромную, то это проблема банка. Испанская корона шестнадцатого века стала первым историческим воплощением этой мысли.
Франция в те же годы предоставила пример другого рода, который полезно знать каждому частному инвестору. Лион в шестнадцатом веке был главным финансовым центром Франции, где четыре раза в год проходили большие ярмарки с расчётами по векселям. Здесь французские короли занимали деньги у итальянских и немецких банкиров. В 1555 году король Генрих II объединил свои долги в единый крупный заём, получивший название Большой договор. Ставка составляла четыре процента за каждую ярмарочную сессию, то есть шестнадцать процентов в год, и часть средств шла на погашение старых долгов.
Высокая и регулярная доходность привлекла множество инвесторов, причём не только банкиров. Современники писали, что деньги в Большой договор несли купцы, ремесленники, вдовы и даже слуги, продававшие свои скромные накопления. Всем казалось, что король не может не заплатить, а шестнадцать процентов в год представлялись невероятной удачей. Однако в 1557 году, одновременно с испанским дефолтом, французская корона тоже перестала выполнять обязательства в полном объёме. Выплаты прекратились, цены долговых обязательств рухнули, а множество мелких инвесторов потеряли сбережения.
История Большого договора повторяет урок, с которым вы уже столкнулись в истории Хёхштеттера. Высокая доходность, обещанная надёжным на вид заёмщиком, привлекает людей, которые не способны оценить реальный риск. Мелкие вкладчики приходят на рынок последними, когда условия уже вызывают тревогу у профессионалов, и уходят с наибольшими потерями. Марина, услышав эту историю, вспомнила, как её знакомая вложила крупную сумму в облигации с доходностью на десять процентов выше рынка, не прочитав, кто их выпустил. Высокая доходность всегда является сигналом риска, а не подарком судьбы.
Вернёмся к Фуггерам, которые оставили после себя ещё одно интересное наследие. Огромная торговая и финансовая сеть требовала постоянного потока информации о ценах, политических событиях, войнах, урожаях и банкротствах. Агенты Фуггеров в разных городах регулярно присылали в Аугсбург рукописные сводки новостей. Во второй половине шестнадцатого века члены семьи начали собирать эти сводки, и их коллекция сохранилась до наших дней в Вене. Тысячи страниц содержат сообщения из десятков городов Европы, Османской империи, Азии и Америки.
Эти сводки, которые позже назовут газетами Фуггеров, показывают, насколько ценной была информация для финансистов той эпохи. Банкир, который раньше других узнавал о гибели флота, смерти монарха или начале войны, мог продать опасные векселя или купить подешевевшие товары. Информация превратилась в товар, за который платили и который тщательно охраняли. Сегодня вы получаете новости в приложении брокера одновременно с миллионами других людей, а профессиональные участники платят огромные деньги за скорость доступа к данным. Борьба за информационное преимущество началась задолго до появления электронных терминалов.
В Антверпене этого времени работал человек, чьё имя навсегда вошло в экономическую науку. Томас Грешем был английским купцом, который в течение многих лет служил финансовым агентом английской короны в Антверпене. Он занимал деньги для короля Эдуарда VI, а затем для королевы Марии и королевы Елизаветы, управлял их долгами и следил за курсом английской монеты. Грешем отличался изобретательностью и нередко использовал хитрые приёмы, чтобы поддержать курс фунта и снизить стоимость займов для короны. Его письма к королевским советникам содержат множество наблюдений о том, как работают деньги.
С именем Грешема связан знаменитый закон, который гласит, что плохие деньги вытесняют хорошие. Если в обращении одновременно находятся полновесные монеты и испорченные, но закон требует принимать их по одной цене, люди начинают хранить хорошие монеты, а расплачиваться плохими. Хорошие деньги исчезают из обращения, их прячут, переплавляют или вывозят за границу, а на рынке остаются только испорченные. Сам Грешем не формулировал закон в таком виде, название дал ему британский экономист в девятнадцатом веке, однако английский финансист прекрасно понимал этот механизм. Наблюдения о нём встречаются у мыслителей и до Грешема, включая Николая Коперника.
Этот закон легко проверить на собственном опыте. Если у вас в кошельке лежат новая чистая купюра и старая потёртая одного достоинства, вы почти наверняка расплатитесь потёртой, оставив новую себе. Если вы держите одновременно валюту, которая теряет ценность, и валюту, которая её сохраняет, вы стремитесь тратить первую и копить вторую. Так в периоды высокой инфляции люди избавляются от обесценивающихся денег и держат сбережения в более надёжных активах. Закон Грешема объясняет многие явления современной экономики, от бегства в иностранную валюту до спроса на золото во время кризисов.
Методы Грешема на антверпенском рынке хорошо показывают, как уже тогда можно было влиять на цену валюты. Когда английской короне нужно было погасить долги в Антверпене, он не покупал фламандскую монету одним крупным заказом, а распределял покупки на множество мелких сделок в течение долгого времени, чтобы не толкнуть курс против себя. Он договаривался с английскими купцами, торговавшими сукном, чтобы они передавали короне свою выручку во Фландрии по выгодному для неё курсу, а взамен получали деньги в Англии. Он внимательно следил за слухами на бирже и старался, чтобы новости о финансовых трудностях короны не доходили до кредиторов раньше времени. Сегодня крупные участники рынка, исполняя большие заявки, тоже дробят их на мелкие части, и этот приём кажется вам современным лишь потому, что его выполняют алгоритмы.
Грешем оставил и более осязаемое наследие. Вдохновлённый антверпенской биржей, он предложил построить подобное здание в Лондоне, где купцы до этого заключали сделки прямо на улице, под открытым небом. На собственные средства он возвёл здание с внутренним двором и галереями, а город предоставил участок. В 1571 году королева Елизавета посетила новую биржу и повелела называть её Королевской. Королевская биржа стала центром лондонской торговли и одним из первых признаков того, что финансовое первенство со временем перейдёт к Англии.
Рассказ о шестнадцатом веке был бы неполным без Португалии, которая открыла морской путь в Индию. В 1498 году экспедиция Васко да Гамы достигла индийского побережья, и португальцы получили доступ к пряностям напрямую, минуя арабских и венецианских посредников. Торговля перцем и другими пряностями стала королевской монополией, которой управляло ведомство в Лиссабоне под названием Дом Индии. Корабли уходили в рискованные плавания вокруг Африки, а прибыль от успешного рейса могла быть огромной. Перец был для Европы того времени тем же, чем нефть станет для двадцатого века.
Интересно, как португальская корона финансировала эту торговлю. Своих денег на снаряжение флотов и закупку товаров не хватало, поэтому корона продавала контракты на закупку и продажу пряностей консорциумам частных купцов. В этих консорциумах участвовали итальянские банкиры, а также немецкие дома Фуггеров и Вельзеров. Значительная часть пряностей шла на продажу в Антверпен, где у Португалии была своя торговая контора. Так королевская монополия переплеталась с частным капиталом, а риски дальних плаваний распределялись между многими участниками.
Португальская модель была ещё далека от акционерной компании, однако в ней уже видны важные элементы. Дальняя торговля требовала огромного капитала и сопровождалась высоким риском гибели кораблей. Ни один частный купец не мог в одиночку финансировать флот, а корона не хотела нести весь риск сама. Решение заключалось в объединении капиталов многих участников под защитой государства. Через несколько десятилетий голландцы доведут эту идею до совершенства, создав постоянную компанию с долями, которые можно свободно продавать.
Давайте соберём ошибки шестнадцатого века, которые особенно полезно знать современному инвестору. Первая ошибка заключалась в вере в то, что огромный заёмщик всегда заплатит. Вкладчики Большого договора, кредиторы испанской короны и многие клиенты банкиров полагали, что король или империя не может не вернуть долг. На деле самые крупные должники оказались самыми опасными, поскольку они могли диктовать свои условия. Сегодня тот же риск существует при покупке облигаций крупных компаний и даже государств, особенно в периоды кризисов.
Вторая ошибка заключалась в доверии к имени без понимания стратегии. Мелкие вкладчики Хёхштеттера знали, что он богат и уважаем, однако не знали, что их деньги вложены в рискованную попытку захватить рынок ртути. Сегодня известный бренд управляющей компании или банка не гарантирует, что конкретный продукт, который вам предлагают, разумно устроен. Изучать нужно не только имя, но и то, во что именно будут вложены средства. Тимур признал, что не раз покупал бумаги только потому, что о компании все говорили, не открывая ни одного отчёта.
Pulsuz fraqment bitdi.