Kitabı oxu: «История страхования: от кофейни Ллойда до катастрофных облигаций»

Şrift:

Эта книга носит образовательный и познавательный характер. Ни одно из её положений не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией, предложением купить или продать какой-либо финансовый инструмент, налоговой или юридической консультацией.

Описания исторических событий, цифры и оценки основаны на открытых источниках и работах историков. Там, где данные расходятся, приведены распространённые оценки, а мнения и версии отделены от установленных фактов. Упоминания реальных компаний и людей служат иллюстрацией исторических процессов и не являются рекламой или оценкой их текущей деятельности.

Сведения о современных рынках и правилах изложены по состоянию на момент написания книги и могут измениться. Инвестиции связаны с риском, и решения о вложении денег вы принимаете самостоятельно и под свою ответственность.

Глава 1. Беда на всех: как люди делили риск задолго до появления страховки

Представьте себе обычный вечер, когда вы оплачиваете полис ОСАГО в приложении страховой компании. Вы переводите несколько тысяч рублей, получаете электронный документ и почти сразу о нем забываете. Вам кажется, что это скучная обязанность водителя, придуманная чиновниками где-то в начале двухтысячных годов. На самом деле за этим простым платежом стоит идея, которой не меньше четырех тысяч лет. Люди веками искали способ сделать так, чтобы внезапное несчастье одного человека не превращалось в его полное разорение.

Эта книга рассказывает, как человечество научилось превращать риск в товар, который можно оценить, купить, продать и даже упаковать в ценную бумагу. Мы пройдем путь от глиняных табличек Месопотамии до катастрофных облигаций, на которых сегодня зарабатывают пенсионные фонды. По дороге мы заглянем в лондонскую кофейню, на пепелище Великого пожара, в кабинеты первых математиков и в залы современных перестраховщиков. Каждая эпоха будет добавлять к страхованию новую деталь, без которой нынешний полис просто не мог бы существовать. Начнем мы с того времени, когда слова «страховка» еще не было, хотя сама потребность в ней уже ощущалась очень остро.

Главная мысль, на которой держится все страхование, удивительно проста. Если сто семей живут рядом и каждый год у одной из них сгорает дом, то каждая отдельная семья живет под постоянной угрозой катастрофы. Если же все сто семей договорятся заранее, что погорельцу помогут остальные, то каждая из них заплатит понемногу, зато ни одна не останется на улице. Крупная непредсказуемая потеря одного превращается в небольшой и вполне предсказуемый взнос всех. Это и есть объединение рисков, которое специалисты называют пулом, и вся дальнейшая история страхования будет историей того, как этот пул делали больше, честнее и надежнее.

Обратите внимание на важную особенность этой схемы. Объединение рисков не уменьшает количество пожаров и не делает дома менее горючими. Оно только перераспределяет последствия беды так, чтобы их можно было пережить. Это первое, что полезно понять любому человеку, который покупает полис: страховка не защищает от несчастья, она защищает от финансовой катастрофы после несчастья. Многие разочарования клиентов страховых компаний начинаются именно с того, что эту разницу никто им вовремя не объяснил.

Давайте переведем эту мысль на язык чисел. Предположим, что в поселке сто одинаковых домов, каждый стоит три миллиона рублей, и в среднем за год сгорает один дом. Для отдельной семьи это означает небольшую вероятность потерять сразу все три миллиона, то есть сумму, которую большинство людей копит десятилетиями. Если же сто семей заранее договорятся делить потерю поровну, каждая отдаст по тридцать тысяч рублей в год. Тридцать тысяч неприятно, однако вполне посильно, тогда как три миллиона для многих означают нищету.

Самые ранние письменные следы такой логики мы находим в Древнем Вавилоне. Свод законов царя Хаммурапи, высеченный на базальтовой стеле примерно в середине восемнадцатого века до нашей эры, содержит несколько статей, которые историки страхования цитируют с особым удовольствием. Эта стела сегодня хранится в Лувре, и ее текст давно переведен на многие языки. Законы Хаммурапи регулировали торговлю, аренду, ремесло и семейную жизнь, однако среди них есть правила, напрямую касающиеся несчастных случаев. Для нас они интересны тем, что впервые фиксируют идею, что убыток от непредвиденной беды не обязательно ложится только на того, с кем она случилась.

Одна из статей, которую принято обозначать как сорок восьмую, касается земледельца, задолжавшего кредитору. Если бог бури затопит его поле или урожай погибнет от засухи, то в этот год он может не возвращать зерно и не платить проценты, а табличку с долговой записью полагалось размочить в воде, то есть переписать. Получается, что риск стихийного бедствия частично переносился с должника на кредитора. Кредитор, разумеется, понимал это заранее и закладывал такую возможность в свои условия. В этом простом правиле уже видна конструкция, которую мы позже встретим в морском займе: плата за деньги смешивается с платой за опасность.

Не меньше интересна статья о торговом агенте, которую обычно обозначают как сто третью. В Вавилоне богатый купец часто давал серебро или товар доверенному человеку, который отправлялся с караваном в дальние города. Если в дороге на агента нападали разбойники и отбирали все, что у него было, он мог поклясться перед богом, что потерял имущество не по своей вине, и освобождался от возврата. Таким образом, риск грабежа на дороге нес владелец капитала, а не исполнитель. Для торговли это было крайне важно, ведь без такого правила ни один разумный человек не согласился бы вести чужой караван через пустыню.

Еще одна группа статей возлагала ответственность за разбой на город и его правителя. Если грабителя не удавалось поймать, пострадавший перечислял свои потери перед богом, и община возмещала ему ущерб. Это очень любопытная деталь, потому что здесь возмещение платит не конкретный виновник и не кредитор, а коллектив. По сути, жители города выступали коллективным страховщиком от неудач собственной стражи. Мы еще увидим, как эта идея ответственности общины в разных формах возвращается в истории снова и снова, вплоть до современных государственных программ защиты от катастроф.

Здесь полезно развеять популярный миф, который часто встречается в рекламных брошюрах страховых компаний. В них нередко пишут, что страхование изобрел царь Хаммурапи, и это звучит эффектно, однако не соответствует действительности. В вавилонских законах нет ни страховщика как отдельной фигуры, ни взноса, уплаченного заранее за защиту, ни расчета цены риска. Перед нами правила распределения убытков между должником и кредитором или между пострадавшим и общиной. Правильнее говорить, что Вавилон оставил нам первые записанные следы идеи, которая потом развивалась еще три с половиной тысячи лет.

Следующая история, которую любят рассказывать в учебниках, переносит нас в Древний Китай. Согласно распространенному преданию, торговцы, сплавлявшие грузы по бурной реке Янцзы, договаривались не грузить весь свой товар на одну лодку. Каждый купец распределял мешки и ящики по многим судам, принадлежавшим разным людям. Если одна лодка разбивалась о пороги, каждый терял лишь малую часть своего груза, и никто не разорялся полностью. Документальных доказательств этой практики сохранилось немного, поэтому историки относятся к ней как к правдоподобной легенде, однако сама логика рассказа предельно понятна.

Китайские лодочники, если предание верно, придумали способ уменьшить разброс результатов без всякого договора и без денег. Каждый из них фактически обменивался частью своего риска с соседями. Сегодня инвестор делает то же самое, когда покупает не одну акцию, а широкий набор бумаг разных компаний. В этом смысле разделение груза на Янцзы можно считать дальним предком не только страхования, но и всей идеи диверсификации. Однако у такого способа есть очевидный предел: он работает, только если все участники одинаково рискуют и все готовы подстраховать друг друга прямо в момент отправки.

Гораздо более надежные свидетельства оставило Средиземное море. Остров Родос в эллинистическую эпоху был одним из главных морских центров, и его морское право пользовалось уважением далеко за пределами острова. Самым долговечным его правилом оказался закон о выбросе груза, который римляне знали как родосский закон. Его суть сохранилась в Дигестах Юстиниана, огромном своде римского права шестого века. Смысл правила сводился к тому, что если ради спасения корабля за борт выбрасывают часть товаров, то потерю возмещают вкладами все, кто был заинтересован в спасении.

Представьте себе судно, попавшее в шторм у берегов Крита. Корабль перегружен, вода захлестывает палубу, и капитан понимает, что без облегчения судно пойдет ко дну. Матросы выбрасывают в море амфоры с вином, принадлежащие одному купцу, а зерно других купцов остается в трюме. Если бы потеря ложилась только на владельца вина, то каждый купец сопротивлялся бы выбросу именно своего товара, и корабль погиб бы в спорах. Родосский закон решал эту проблему справедливо: стоимость выброшенного вина делили между владельцем судна и всеми хозяевами спасенного груза пропорционально стоимости их имущества.

Это правило называют общей аварией, и самое удивительное в нем то, что оно дожило до наших дней практически без изменений. В морском праве до сих пор действуют Йорк-Антверпенские правила, первый вариант которых был принят еще в девятнадцатом веке, и они регулируют распределение расходов при общей аварии. В марте 2021 года огромный контейнеровоз Ever Given застрял в Суэцком канале и на несколько дней перекрыл одну из главных торговых артерий мира. Владелец судна после этого объявил общую аварию, и владельцам тысяч контейнеров пришлось участвовать в покрытии расходов на спасение и освобождение корабля. Правило, придуманное для гребных и парусных судов античности, сработало для гиганта длиной около четырехсот метров.

История с Ever Given содержит урок, который легко пропустить. Владельцы грузов, у которых была морская страховка груза, передали требования о взносе своим страховщикам, и те внесли нужное обеспечение. Владельцы, сэкономившие на полисе, были вынуждены сами вносить деньги, иначе их контейнеры не выпускали из порта назначения. Многие мелкие импортеры впервые услышали слова «общая авария» именно тогда, когда их товар оказался заложником чужой беды. Получается, что древнее правило способно ударить по кошельку человека, который даже не знал о его существовании.

Общая авария важна для нас еще по одной причине. Она показывает, что разделение убытка возможно не только между людьми, которые заранее объединились в клуб, но и между случайными попутчиками, которых связала общая опасность. Купцы на одном судне могли не знать друг друга, однако закон делал их участниками одного пула на время плавания. При этом общая авария покрывает только убытки, понесенные сознательно ради общего спасения. Если же шторм просто разбил корабль, родосский закон ничего не возмещал, и тут на сцену выходил совсем другой инструмент.

Этим инструментом был морской заем, который греки широко использовали уже в пятом и четвертом веках до нашей эры. Схема выглядела так: богатый афинянин давал купцу деньги на закупку товара и снаряжение корабля, а в обеспечение получал права на судно или груз. Если корабль благополучно возвращался, купец выплачивал долг вместе с очень высокими процентами. Если же судно погибало в пути, долг полностью прощался, и кредитор терял свои деньги. Таким образом, заимодавец одновременно выступал инвестором, банкиром и страховщиком.

Подробнее всего такие сделки описаны в судебных речах, связанных с именем афинского оратора Демосфена. В одной из них, известной как речь против Лакрита, приводится полный текст договора о займе для плавания из Афин к берегам Черного моря и обратно. В договоре перечислены маршрут, сроки, груз, который должен быть куплен, и размер процента, причем процент был выше для позднего возвращения, когда начинался сезон осенних штормов. Этот документ наглядно показывает, что кредиторы вполне осознанно оценивали опасность пути. Чем рискованнее был сезон и маршрут, тем дороже обходились деньги.

Теперь давайте разберемся, почему проценты по морскому займу были настолько высокими. Обычный заем на суше в Афинах того времени мог обходиться в двенадцать или восемнадцать процентов годовых. За одно морское плавание, которое длилось несколько месяцев, кредитор нередко требовал двадцать, тридцать процентов и больше. В эту ставку входили две разные платы: плата за то, что деньги на время переходят к другому человеку, и плата за вероятность навсегда потерять их в море. Если из каждых десяти кораблей один не возвращался, кредитор, давший деньги десяти купцам, должен был покрыть эту потерю за счет девяти благополучных плаваний.

Давайте посчитаем простой пример, чтобы почувствовать логику. Допустим, кредитор раздал по тысяче драхм десяти купцам и хотел бы заработать на всей сумме те же двенадцать процентов, что и на сухопутных займах, то есть получить обратно одиннадцать тысяч двести драхм. Если один корабль из десяти погибнет, то вернуть долг смогут только девять купцов. Значит, каждый из девяти должен отдать около тысячи двухсот сорока четырех драхм, то есть почти двадцать пять процентов сверху. Разница между двенадцатью и двадцатью пятью процентами и есть та самая плата за риск, которую мы сегодня назвали бы страховой надбавкой.

Римляне унаследовали морской заем от греков и называли его морским процентом. Римское право в разные эпохи ограничивало обычный процент по займам, однако для морских сделок долгое время делалось исключение именно потому, что кредитор нес риск гибели судна. Только император Юстиниан в шестом веке ограничил и морской процент, установив для него предел в двенадцать процентов, что было вдвое выше обычного предела для займов. Эта деталь хорошо показывает, что римские юристы ясно различали две составляющие ставки. Они готовы были терпеть высокую цену денег там, где за ней стояла реальная опасность.

Для купца морской заем был выгоден, несмотря на дороговизну. Если вы отправляете в плавание все свое состояние и корабль тонет, вы разоряетесь и остаетесь должны кредиторам. Если же вы взяли морской заем, гибель корабля оставляет вас без прибыли, но и без долга. По сути, купец платил высокий процент как цену спокойного сна, перекладывая худший сценарий на плечи богатого заимодавца. Многие современные решения о страховании принимаются по той же логике, даже если люди не формулируют ее так ясно.

У морского займа был и серьезный недостаток, который в итоге ускорил появление настоящего страхования. В одной сделке были жестко связаны кредит и защита от риска. Купец, у которого были собственные деньги, не мог купить только защиту, не беря при этом дорогой заем. Кредитор же был вынужден отдавать свой капитал заранее, еще до плавания, хотя мог бы просто пообещать выплату в случае беды. Разделить эти две функции люди сумели лишь спустя много веков, и об этом мы подробно поговорим в следующей главе.

Тем временем на суше развивалась совсем иная форма взаимной защиты. Человека Древнего Рима, особенно бедного горожанина, очень тревожила мысль о том, что его похоронят без должных обрядов. Для римлянина достойное погребение было вопросом чести и спокойствия души, а стоило оно для простого человека немало. Именно поэтому в городах империи возникали коллегии, члены которых платили регулярные взносы и получали гарантию того, что после смерти товарищи оплатят и организуют их похороны. Историки называют их погребальными коллегиями, и это, пожалуй, самый ранний хорошо задокументированный прообраз страхования жизни.

Лучше всего нам известна коллегия из города Ланувия недалеко от Рима, устав которой сохранился на каменной плите, датированной сто тридцать шестым годом нашей эры. Чтобы вступить в нее, человек платил вступительный взнос в сто сестерциев и приносил амфору хорошего вина. Затем он ежемесячно вносил по пять ассов, то есть небольшую сумму, посильную для ремесленника или раба. После смерти члена коллегия выделяла на похороны триста сестерциев, из которых часть распределялась между теми, кто шел в погребальной процессии. Если член коллегии переставал платить взносы долгое время, он терял право на выплату, и это правило звучит удивительно современно.

Устав из Ланувия содержит и другие любопытные детали. В нем были прописаны правила поведения на общих обедах, штрафы за оскорбление товарищей и порядок действий, если член коллегии умер далеко от города. Если смерть настигала человека на расстоянии более двадцати миль, туда отправляли нескольких членов коллегии, чтобы организовать похороны, и им возмещали дорожные расходы. По сути, перед нами полноценный договор с правами, обязанностями, сроками и условиями. Разница с современным полисом в том, что размер взноса никто не рассчитывал по таблицам, он просто казался участникам справедливым и посильным.

Подобные кассы существовали и в римской армии. Солдаты откладывали часть жалованья в общую кассу легиона, из которой оплачивались похороны павших и помощь их близким. В трудной службе на дальних границах это давало человеку уверенность, что его смерть не останется незамеченной. Такие армейские кассы интересны тем, что объединяли людей с заведомо высоким риском гибели. Это сразу ставило вопрос, на который древние не могли ответить: сколько нужно платить, чтобы денег хватило всем, если умирают часто.

После падения Западной Римской империи традиции взаимопомощи не исчезли, а перешли к средневековым гильдиям. Гильдии объединяли купцов или ремесленников одной профессии в городе и регулировали их работу, цены и качество товаров. Наряду с этим они выполняли роль общей кассы на черный день. Член гильдии, у которого сгорела мастерская, украли товар или который тяжело заболел, мог рассчитывать на помощь собратьев. Вдовы и сироты умерших мастеров нередко получали поддержку из гильдейских средств.

Уставы английских гильдий четырнадцатого века, собранные королевскими чиновниками в 1388 году, дают яркую картину этой взаимопомощи. Многие гильдии обещали помощь своим членам при пожаре, кораблекрушении, кражах, болезни и в старости, если беда случилась не по их собственной глупости или распутству. Эта оговорка заслуживает особого внимания. Гильдия понимала, что если помогать всем без разбора, найдутся люди, которые станут небрежно относиться к своему имуществу. Средневековые ремесленники интуитивно нащупали проблему, которую позже назовут моральным риском, хотя полноценно с ней научились работать гораздо позже.

В северной Германии, в землях Шлезвиг-Гольштейна, с шестнадцатого века известны так называемые пожарные гильдии. В них объединялись жители деревень и небольших городов, договариваясь возмещать друг другу ущерб от огня. Каждый участник при пожаре соседа вносил свою долю деньгами, зерном или строительными материалами, а иногда и собственным трудом при восстановлении дома. Такие гильдии работали как настоящий пул, хотя никто заранее не собирал взносы в общую кассу. Деньги и помощь собирались уже после беды, что делало систему очень зависимой от доброй воли и благосостояния соседей.

Нашему читателю такая практика хорошо знакома по собственной истории. В русских деревнях на протяжении столетий существовал обычай помочи, или толоки, когда погорельцу всем миром строили новую избу. Соседи привозили бревна, мужчины рубили сруб, женщины готовили еду, а вся работа завершалась общим угощением. Ни один участник не получал оплаты, зато каждый знал, что если огонь придет в его дом, то и ему помогут точно так же. Эта форма взаимопомощи была настолько привычной, что сохранялась в деревнях вплоть до двадцатого века.

Вы наверняка узнаете эту логику и в сегодняшней жизни. Когда у коллеги случается беда и в отделе собирают деньги в конверт, срабатывает тот же механизм. Когда в родительском чате класса кто-то пишет о сборе на помощь семье, у которой сгорела квартира, люди делятся с пострадавшими, рассчитывая, что в трудную минуту поддержат и их. В мессенджере Max сегодня существуют целые сообщества, в которых соседи по дому договариваются помогать друг другу при протечках и авариях. Все это прямые наследники гильдий и деревенской помочи, и у всех этих форм есть одни и те же слабые места.

Самая распространенная ошибка, которую делают люди, полагаясь на такую взаимопомощь, состоит в переоценке ее размеров. Сбор в конверте среди коллег может дать двадцать или тридцать тысяч рублей, и это очень ценная поддержка в трудную минуту. Однако восстановление сгоревшей квартиры обходится в миллионы, и никакой отдел не соберет такую сумму. Многие семьи годами живут с мыслью, что в случае беды им помогут родственники, не задумываясь, хватит ли у родственников денег. Неформальная поддержка хороша как дополнение, но опасна как единственная защита.

Первое слабое место общинной взаимопомощи заключается в ее размере. Круговая порука работает только там, где все друг друга знают и могут проверить, действительно ли беда случилась и не устроил ли ее сам пострадавший. В деревне из пятидесяти дворов скрыть поджог собственного сарая очень трудно, потому что соседи все видят. В городе с сотней тысяч жителей такой контроль невозможен. Чем больше пул, тем лучше он сглаживает случайности, однако тем труднее участникам доверять друг другу.

Второе слабое место связано с тем, что община часто страдает от одной и той же беды одновременно. Если пожар охватывает не один дом, а всю деревню, помогать погорельцам просто некому, потому что погорельцами оказываются все. Если засуха губит урожай во всей округе, никакая взаимовыручка соседей не спасет от голода. Позже страховщики назовут такую беду кумулятивным риском, и именно борьба с ним приведет к появлению перестрахования и катастрофных облигаций. Пока же отметим, что маленький пул особенно беззащитен перед бедой, которая бьет по всем сразу.

Третья проблема касается справедливости взносов. В деревенской помочи и в гильдии все участники платили примерно одинаково, хотя рисковали по-разному. Кузнец, работающий с огнем, гораздо чаще сталкивался с пожаром, чем ткач, а владелец большого дома требовал больше помощи, чем хозяин маленькой избушки. Когда люди это замечают, самые осторожные и самые бедные начинают чувствовать, что оплачивают чужой риск. Со временем это подтачивает доверие внутри любого пула, и древние общества не имели инструментов, чтобы рассчитать справедливую долю каждого.

Важнейший поворот в судьбе морского займа произошел в тринадцатом веке и был связан не с купцами, а с церковью. Средневековая церковь считала взимание процентов за деньги грехом ростовщичества. Папа Григорий Девятый в 1234 году включил в свод церковных постановлений декреталию, которую по ее первому слову называют Naviganti. Этот текст признал морской заем ростовщическим, поскольку кредитор получал больше, чем давал. Купцы и их заимодавцы оказались перед серьезной проблемой, ведь без морского займа торговля по морю становилась намного рискованнее.

Католические богословы долго спорили о толковании этой декреталии, однако на практике ее последствия оказались неожиданными. Запрет на проценты не уничтожил потребность в защите от морских опасностей. Он заставил людей искать форму договора, в которой никто не дает в долг, а значит, и не берет процентов. Если кредитор не передает купцу деньги заранее, а только обещает заплатить в случае гибели корабля, то никакого займа нет. Получив за это обещание определенную сумму, он продает не деньги, а свою готовность принять на себя опасность.

Так, по иронии истории, запрет ростовщичества помог разделить кредит и страхование. До этого две функции были склеены в одну сделку, и купец без денег вынужденно покупал защиту вместе с кредитом. После того как морской процент оказался под подозрением, итальянские купцы начали экспериментировать с договорами, где плата шла только за риск. Мы не можем сказать, что декреталия сама по себе создала страхование, ведь торговля и так подталкивала к новым формам. Однако она стала тем внешним толчком, который ускорил появление чистого страхового договора.

Теперь давайте подведем итог тому, что умели люди до появления настоящего страхования. Они понимали, что общая беда переносится легче, чем одиночная, и создавали разные формы объединения рисков. Они научились делить убыток по справедливому правилу при общей аварии на море. Они знали, что за риск нужно платить, и закладывали эту плату в проценты по морскому займу. Они создавали кассы и гильдии, где регулярные небольшие взносы давали защиту от смерти, пожара и болезни.

При всем этом у древних и средневековых систем отсутствовали три вещи, без которых современное страхование немыслимо. Первой такой вещью была статистика, то есть систематическое знание о том, как часто случается та или иная беда. Никто не мог сказать, сколько домов из тысячи сгорает за год или сколько кораблей из ста не возвращается из плавания на определенном маршруте. Без этого знания размер взноса устанавливался на глаз, по привычке или по согласию участников. Отсюда возникали то избыточные сборы, то, напротив, нехватка денег в самый тяжелый момент.

Второй недостающей вещью был отдельный капитал, который стоит между участниками пула и бедой. В гильдии или в деревне деньги на помощь брались у тех же людей, которые сами могли пострадать. Не существовало никого, кто заранее держал бы резерв специально для выплат и отвечал бы им перед клиентами. Морской заимодавец ближе всего подошел к этой роли, однако его капитал был занят самим займом и не работал как общий запас на случай многих несчастий. Для настоящего страхования нужен был человек или организация, профессионально принимающая на себя чужие риски.

Третьей недостающей вещью был договор, который можно заключить с посторонним человеком. Римская коллегия, гильдия или деревенская община состояли из своих. Купец, приплывший в чужой порт, не мог вступить в местную гильдию ради одного плавания. Ему нужен был стандартный документ, понятный любому торговцу и любому суду, который фиксирует, что именно защищено, на какую сумму и за какую цену. Такой документ появится в итальянских торговых городах, и вместе с ним родится страхование в том виде, в каком мы его знаем.

Для вас как для современного читателя у этой древней истории есть очень практическое следствие. Любая страховка, которую вы покупаете, держится на трех опорах: на знании вероятности беды, на капитале, который способен ее оплатить, и на договоре, который ясно описывает условия. Если хотя бы одна опора слаба, защита оказывается иллюзорной. Страховщик без достаточного капитала может не заплатить при большой катастрофе, страховщик без точной статистики может разориться, а размытый договор превращает выплату в предмет долгого спора. Обо всех трех опорах мы поговорим в этой книге подробно.

Есть и еще одно наблюдение, которое стоит унести с собой из этой главы. Во все эпохи люди охотнее помогали тем, кто попал в беду не по своей вине. Вавилонский агент должен был поклясться, что не сам растратил серебро, английская гильдия отказывала распутникам, а деревня строила избу погорельцу, но не поджигателю. Современные страховые договоры полны исключений, которые многих клиентов раздражают, однако по своей сути они продолжают ту же древнюю традицию. Пул может выжить, только если в нем не платят за беду, которую участник устроил сам.

Наконец, обратите внимание на то, как долго живут хорошие решения в мире риска. Правило общей аварии прожило больше двух тысяч лет и до сих пор применяется к самым большим кораблям мира. Принцип регулярного небольшого взноса в обмен на крупную выплату при беде, который мы видели в коллегии Ланувия, лежит в основе любого полиса страхования жизни. Плата за риск, заложенная в процент морского займа, через несколько тысяч лет превратится в купон катастрофной облигации. Изучая прошлое, мы на самом деле изучаем устройство сегодняшних финансовых инструментов.

Чтобы закрепить эту мысль, вспомните о своем собственном опыте. Возможно, вы когда-нибудь давали другу в долг с оговоркой, что если у него не получится задуманное дело, то возвращать ничего не нужно. В этот момент вы поступали как афинский заимодавец, соединяя кредит и защиту от неудачи в одной договоренности. Возможно, вы когда-то скидывались с коллегами на подарок или помощь, понимая, что завтра поддержка понадобится вам самим. Тогда вы участвовали в маленьком пуле, очень похожем на средневековую гильдию.

Древние способы делить беду были мудрыми, однако они оставались местными, неформальными и зависящими от доверия между знакомыми людьми. Для того чтобы риск превратился в товар, который можно продать незнакомцу в другом городе, требовалась новая экономическая среда. Ей нужны были богатые торговые города, многочисленные купцы, нотариусы, грамотные клерки и суды, способные разбирать сложные споры. Всё это появилось в Италии позднего Средневековья, где купцы научились отделять плату за опасность от платы за кредит. В следующей главе мы отправимся в Геную четырнадцатого века и посмотрим, как там родился первый страховой полис.

Глава 2. Генуэзский нотариус: как на берегах Средиземного моря родился страховой полис

Если бы вы оказались в Генуе середины четырнадцатого века, город поразил бы вас шумом, теснотой и запахом моря. Узкие улочки спускались к гавани, где стояли галеры и тяжелые купеческие суда, а на набережной толпились моряки, грузчики, менялы и писари. Генуя вела торговлю по всему Средиземноморью, от Леванта до Испании, и ее купцы держали фактории на берегах Черного моря, в том числе в Каффе на Крыму. Каждый корабль, уходивший из гавани, увозил чье-то состояние, и каждый мог не вернуться. Именно в такой среде возникла потребность в договоре, который давал бы защиту без займа.

В прошлой главе мы видели, что морской заем соединял в одной сделке кредит и защиту от гибели корабля и что церковь в тринадцатом веке признала его ростовщическим. Итальянским купцам требовалась конструкция, в которой одна сторона платит другой небольшую сумму, а та обещает возместить потерю в случае беды. Такой договор не был займом, ведь никто не передавал денег заранее и не получал их обратно с процентами. Сегодня это кажется очевидным, однако для людей того времени это был серьезный интеллектуальный шаг. Им пришлось признать, что сама опасность может быть предметом купли и продажи.

Древнейший сохранившийся документ, который историки уверенно считают договором чистого страхования, был составлен в Генуе 23 октября 1347 года. Он касается корабля «Санта-Клара», который должен был пройти из Генуи на остров Майорку. Самое любопытное в этом документе то, что формально он оформлен как фиктивный заем. Страховщик заявлял, что получил от купца определенную сумму в долг безвозмездно и обязуется вернуть ее, если судно не прибудет благополучно в порт назначения. На деле никакие деньги в долг не передавались, а сумма служила обещанием выплаты на случай беды.

Зачем понадобилась такая маскировка, вам может показаться загадкой. Нотариусы и юристы того времени привыкли к хорошо известным формам договоров, таким как заем, продажа или товарищество. Договор, по которому человек получает плату за одно лишь обещание заплатить при несчастье, еще не имел устоявшегося юридического образца. Чтобы документ выдержал проверку судом и не вызвал подозрений церкви, его облекали в знакомую форму. Через несколько десятилетий генуэзцы начали писать договоры более прямо, а маскировка постепенно исчезла.

Генуэзский документ 1347 года вовсе не означает, что страхование появилось именно в этот день. Историки находят следы похожих сделок в Пизе, Палермо и других городах в первой половине того же века. Сохранность архивов случайна, и древнейшим оказывается тот договор, который пережил пожары, войны и сырость. Важно другое: к середине четырнадцатого века итальянские купцы уже регулярно заключали договоры, в которых плата шла только за принятие риска. Вместе с этим в обиход вошла идея премии, то есть цены, которую клиент платит за перенос опасности на другого человека.

Огромную роль в этом процессе сыграли итальянские нотариусы, без которых сложно представить деловую жизнь средневековых городов. Нотариус записывал договор в свою книгу, заверял его подписью и хранил копию, так что при споре стороны могли получить достоверный текст. Именно благодаря нотариальным книгам до нас и дошли многие ранние страховые договоры, включая генуэзский. Со временем купцы стали обходиться частными записками, подписанными самими сторонами, что ускоряло сделки и снижало расходы. Тем не менее первые шаги страхования были сделаны под присмотром людей, профессионально отвечавших за точность документов.

Давайте сразу разберемся с этим ключевым понятием. Премия в страховании означает сумму, которую страхователь платит страховщику за то, что тот берет на себя риск. Для купца это был расход, похожий на плату за перевозку или за хранение товара. Для страховщика это был доход, который он получал сразу, а потерять мог позже, если корабль погибнет. Ваш платеж за ОСАГО, полис для квартиры или страховку для поездки за границу и есть та самая премия, прямой потомок генуэзской платы за риск.

Чтобы понять, как в то время назначали цену риска, нам невероятно повезло с одним архивом. В тосканском городке Прато жил купец Франческо ди Марко Датини, который умер в 1410 году и завещал свое состояние на благотворительность. Его дом вместе с бумагами сохранился, и в нем нашли огромное собрание документов: десятки тысяч деловых писем, бухгалтерские книги, счета и договоры. Среди этих бумаг есть несколько сотен страховых договоров, заключенных его компаниями в Пизе, Флоренции, Барселоне и других городах в конце четырнадцатого века. Для историков страхования этот архив стал тем же, чем для биологов стала находка целого скелета динозавра.

По бумагам Датини видно, что купцы очень тонко различали опасности разных маршрутов. Короткое плавание вдоль побережья в спокойный сезон стоило немного, обычно несколько процентов от застрахованной суммы. Дальний путь к берегам Фландрии или Англии, требовавший выхода в Атлантику, обходился заметно дороже. Зимние плавания стоили дороже летних, а маршруты, где действовали пираты, дороже мирных. В годы войны премии могли подниматься до пятнадцати процентов и выше, потому что к опасности моря добавлялась опасность захвата.

Эта разница в цене показывает, что средневековые страховщики уже мыслили примерно так же, как современные. Они не знали таблиц вероятностей и не умели строить статистические модели, однако обладали огромным практическим опытом. Каждый купец знал, сколько судов его знакомых не вернулось из Фландрии за последние годы и какие воды кишат корсарами. Из этого общего знания вырастало понимание справедливой цены, которое передавалось в письмах и разговорах. Можно сказать, что рыночная цена риска складывалась из коллективной памяти торгового сообщества.

Обратите внимание, как это похоже на то, что вы видите сегодня, выбирая страховку для автомобиля. Полис для молодого водителя без опыта в большом городе стоит значительно дороже, чем для опытного водителя в небольшом поселке. Страховщик не знает, попадете ли именно вы в аварию, однако он знает, как часто попадают в аварии люди с похожими характеристиками. Купец Датини точно так же не знал, погибнет ли именно этот корабль, зато понимал, как часто гибнут корабли на этом маршруте в это время года. Принцип оценки остался прежним, изменились только инструменты.

Бумаги Датини рассказывают нам и о том, кто выступал страховщиком в то время. В Средние века не было страховых компаний в привычном смысле слова. Риск принимали на себя обычные купцы, у которых были свободные деньги и желание заработать дополнительный доход. Один и тот же человек утром мог застраховать свой груз у соседа, а вечером застраховать чужой корабль от своего имени. Страхование было не отдельной профессией, а побочным занятием состоятельных торговцев.

Во Флоренции и Венеции такие купцы-страховщики работали особенно активно. В Венеции деловая жизнь кипела у моста Риальто, где купцы встречались, обменивались новостями и заключали сделки. Человек, желавший застраховать груз, приходил с документом к посреднику, а тот обходил знакомых богатых торговцев и предлагал каждому принять часть риска. Один брал на себя сто дукатов, другой двести, третий пятьдесят, и каждый ставил свою подпись под предыдущей. Так один большой риск разбивался на множество малых, и ни один страховщик не рисковал всем своим капиталом.

Эта практика дробления крупного риска между многими подписантами очень важна для всей последующей истории. Она решала ту же задачу, что и китайские лодочники, о которых мы говорили в прошлой главе, но уже на уровне денежного договора. Если корабль тонул, каждый подписант платил только свою долю, и убыток распределялся по многим кошелькам. Посредник, который собирал подписи, получал за свою работу комиссию и со временем превращался в отдельную профессию. В Англии через несколько веков таких людей станут называть страховыми брокерами.

Давайте посмотрим, как выглядела экономика такого купца-страховщика, и сделаем это на простом примере. Допустим, флорентийский торговец за год подписал по сто дукатов на двадцать разных плаваний, получив за каждое по пять процентов, то есть по пять дукатов. Всего он собрал сто дукатов премий и, если все корабли вернулись, положил их в карман как чистый доход. Если же погиб хотя бы один корабль, ему пришлось выплатить сто дукатов, и весь годовой заработок исчез. При гибели двух кораблей он оставался в убытке на сотню дукатов, и подобные годы случались совсем не редко.

Этот пример показывает, почему страхование в ту эпоху оставалось рискованным побочным промыслом. Доход страховщика складывался из множества небольших премий, а убыток приходил редко, но крупными ударами. Купцы, которые подписывали слишком много рисков на одном маршруте или в один сезон, могли за одну бурю лишиться накоплений целой жизни. Опытные страховщики старались подписывать небольшие доли на разных кораблях, разных маршрутах и в разные месяцы. По сути, они уже применяли принцип распределения, который позже ляжет в основу управления любым страховым портфелем.

Любопытно, что не все торговые сообщества Европы приняли страхование с одинаковой охотой. Купцы Ганзейского союза, торговавшие на Балтике и в Северном море, долгое время предпочитали старый способ защиты. Они раскладывали свои товары по многим судам, держали доли в разных кораблях и объединялись в товарищества, но к страховым договорам относились настороженно. Отчасти это объяснялось традицией, отчасти недоверием к итальянским нововведениям, отчасти тем, что балтийские плавания были короче средиземноморских. Страхование распространилось в ганзейских городах заметно позже, чем на юге Европы.

На Пиренейском полуострове страхование, напротив, развивалось очень активно, поскольку там начиналась эпоха океанских плаваний. Испанские торговые консульства в Бургосе и Севилье в шестнадцатом веке выработали собственные своды страховых правил. Торговля с Америкой требовала защиты для грузов серебра, сахара и красителей, которые шли через Атлантику на огромные расстояния. Риск таких плаваний был несравнимо выше средиземноморского, и премии за пересечение океана могли достигать весьма высоких значений. Масштаб новых маршрутов постепенно подталкивал страхование к выходу за пределы узкого купеческого круга.

Флоренция внесла в развитие страхования еще один важный вклад, связанный с порядком оформления. Чем больше становилось договоров, тем чаще возникали споры о том, что именно было застраховано и в каких случаях полагается выплата. Каждый нотариус составлял документы по-своему, и одни и те же слова в разных договорах означали разное. В 1523 году флорентийские власти утвердили обязательный образец страхового договора, который должны были использовать все купцы. Это был один из первых в мире стандартных полисов, закрепленных законом.

Стандартизация может показаться скучной бюрократической мелочью, однако на самом деле она сделала страхование массовым. Когда все договоры написаны одинаково, клиенту не нужно нанимать юриста, чтобы понять условия. Страховщику не нужно каждый раз заново обдумывать формулировки, и он может быстрее принимать решения. Суду легче разбирать споры, потому что одни и те же слова толкуются одинаково для всех. Каждый раз, когда вы читаете правила страхования одной компании и замечаете, что они похожи на правила другой, вы видите наследие этого флорентийского решения.

Теперь давайте поговорим о слове, которое мы с вами произносим, даже не задумываясь о его происхождении. Итальянские купцы называли страховой документ словом «полицца», которое восходит к латинским и греческим корням со значением подтверждения или расписки. Из итальянского это слово перешло во французский, немецкий и английский языки, а затем пришло и в русский в форме «полис». Сам выбор слова отражает суть документа: это письменное доказательство того, что риск принят и плата за него получена. Когда вы показываете инспектору свой электронный полис ОСАГО, вы предъявляете прямого потомка этой средневековой расписки.

Следующим крупным центром развития страхования стала Барселона, где в пятнадцатом веке процветала каталонская морская торговля. Барселонские купцы активно страховали суда и грузы, и вместе с размахом торговли росло число злоупотреблений. Городские власти в 1435 году издали подробные ордонансы о страховании, которые историки считают одним из первых сводов правил в этой сфере. Барселонские правила устанавливали порядок заключения договоров, сроки выплаты, правила подачи претензий и даже ограничения для иностранцев. В последующие десятилетия эти ордонансы неоднократно дополнялись и уточнялись.

Одно из самых важных положений барселонских правил касалось размера страховой суммы. Купцу запрещалось страховать товар на полную его стоимость, и часть риска он обязан был оставлять себе. На первый взгляд такое правило кажется странным ограничением для клиента. Однако его смысл становится понятен, если задуматься о людях, которые застраховали груз дороже, чем он стоил, или ровно на его стоимость. Для такого купца гибель корабля переставала быть бедой и могла даже оказаться выгодной.

Здесь мы подходим к одной из самых глубоких проблем страхования, которую специалисты называют моральным риском. Моральный риск возникает, когда наличие страховки меняет поведение человека и делает беду более вероятной. Купец, который полностью застраховал груз, мог меньше заботиться о выборе надежного судна, опытного капитана и безопасного маршрута. В худших случаях он мог сознательно отправить корабль на гибель, чтобы получить выплату. Если же часть убытка оставалась на нем самом, у него сохранялся сильный интерес беречь свой товар.

Вы встречаетесь с наследием барселонских ордонансов чаще, чем думаете. Когда страховщик предлагает вам полис, по которому вы сами оплачиваете часть убытка, он использует ту же самую идею. Когда в договоре сказано, что сумма страховки не может превышать реальную стоимость имущества, это тоже продолжение средневековой мудрости. Страховщики пятнадцатого века поняли, что клиент, полностью освобожденный от последствий беды, становится опасным для пула. С тех пор вся история страхования наполнена попытками найти баланс между защитой клиента и сохранением его заинтересованности в осторожности.

Моральный риск проявлялся и в куда более грубых формах. Барселонские и генуэзские суды разбирали дела о кораблях, которые были застрахованы на крупные суммы, а затем затонули с подозрительно пустыми трюмами. Купец заявлял, что на борту находился дорогой груз, предъявлял страховой договор, а проверить его слова было невозможно, ведь корабль лежал на дне. Иногда суда топили у самого берега, а моряков подкупали, чтобы те молчали. Против таких мошенников страховщики требовали доказательств погрузки, свидетельских показаний и письменных отчетов капитанов.

Другая распространенная уловка касалась кораблей, которые уже погибли. В эпоху, когда новости путешествовали со скоростью парусника или всадника, купец мог узнать о гибели своего судна раньше страховщика. Если он успевал застраховать уже затонувший корабль, страховщик терял деньги наверняка. Средиземноморские правила боролись с этим, признавая договор недействительным, если клиент знал о гибели судна или если с момента катастрофы прошло достаточно времени, чтобы новость могла дойти до города. Суды даже рассчитывали, с какой скоростью известие могло пройти от места гибели до порта.

Эта проблема получила название асимметрии информации, и она до сих пор лежит в основе многих страховых правил. Когда одна сторона сделки знает о риске больше другой, она может использовать это знание себе на пользу. Именно поэтому, когда вы оформляете страховку, вас подробно расспрашивают о здоровье, о состоянии жилья или об истории аварий. Страховщик пытается уменьшить разрыв между тем, что знаете вы, и тем, что знает он. Средиземноморские купцы впервые столкнулись с этой проблемой в чистом виде и начали придумывать способы с ней справиться.

Из Италии страхование быстро распространилось на север Европы, и главными проводниками стали итальянские купцы и банкиры. Выходцы из северной Италии, которых в Англии называли ломбардцами, обосновались в Лондоне еще в тринадцатом веке. Улица, на которой они жили и вели дела, получила название Ломбард-стрит, и это название сохраняется по сей день. Ломбардцы занимались кредитом, обменом валют и торговлей, а вместе с этим привезли в Англию итальянские формы страховых договоров. Английские купцы переняли эти формы и начали страховать свои грузы по итальянскому образцу.

В Англии страхование долгое время оставалось делом купеческого обычая, а не закона. Только в 1601 году, в конце правления королевы Елизаветы Первой, парламент принял закон о страховании среди купцов. В преамбуле этого закона говорилось, что страхование является обычаем, существующим с незапамятных времен, и что благодаря ему потеря одного корабля ложится на многих легче, чем на немногих. Закон создал специальную палату для разбора страховых споров, чтобы купцы не тратили годы на тяжбы в обычных судах. Эта палата не стала особенно успешной, однако сам закон показал, что государство признало важность страхования для торговли.

Особую роль в северной Европе сыграли Брюгге и Антверпен, крупнейшие торговые центры Нидерландов. В Брюгге пятнадцатого века работали многочисленные купцы из Италии, Испании и Португалии, и вместе с ними там укоренились средиземноморские страховые обычаи. Позже первенство перешло к Антверпену, где в 1531 году открылось новое здание биржи, служившее местом встреч купцов со всей Европы. На антверпенской бирже заключали сделки с товарами, векселями и страховками, и город стал главным страховым рынком северной Европы шестнадцатого века. Испанские власти Нидерландов в 1560-х годах издали ордонансы о страховании, которые учитывали опыт Барселоны и итальянских городов.

Антверпенская биржа показала, что страхованию нужен рынок, а не только договор. Когда в одном месте собираются десятки купцов, готовых принимать риски, и десятки клиентов, нуждающихся в защите, цена риска начинает складываться быстрее и честнее. Клиент может сравнить предложения разных страховщиков, а страховщик видит, какие условия предлагают его конкуренты. Конкуренция снижала цены на защиту и делала ее доступнее для небольших торговцев. Через сто с небольшим лет точно такой же рынок возникнет в Лондоне, и об этом пойдет речь в следующей главе.

Не все сделки, которые заключались в эту эпоху под видом страхования, были связаны с защитой реального имущества. Очень быстро люди поняли, что форма страхового договора позволяет делать ставки на любые события. В Италии шестнадцатого века заключали пари на жизнь Папы Римского, на исход выборов нового Папы, на рождение мальчика или девочки в знатном семействе и на падение осажденных городов. Человек, который ничего не терял от смерти Папы, мог тем не менее застраховать его жизнь и получить выплату, если тот умрет до определенного срока. Это было уже не страхование, а азартная игра в страховой упаковке.

Церковь и светские власти относились к таким пари крайне отрицательно. Ставки на жизнь Папы и исход конклавов не только выглядели кощунственно, но и создавали опасные стимулы. Человек, поставивший крупную сумму на скорую смерть какого-либо лица, получал заинтересованность в этой смерти. Папа Григорий Четырнадцатый в 1591 году запретил под страхом отлучения заключать пари на выборы Папы и продолжительность его правления. Похожие запреты вводились в Генуе, Венеции и других городах в отношении пари на жизнь людей, которые не были связаны со страхователем.

Граница между страхованием и азартной игрой была размыта очень долго. На первый взгляд и в том, и в другом случае человек платит небольшую сумму, чтобы получить крупную, если произойдет определенное событие. Разница заключается в том, что страхователь до сделки уже несет риск и стремится его уменьшить, а игрок создает риск, которого раньше у него не было. Купец, страхующий свой груз, становится спокойнее, а человек, ставящий на чужую смерть, становится зависимым от случая. Позже это различие будет четко закреплено в законах, и о том, как это произошло в Англии, мы поговорим в главе о страховании жизни.

Для вас это различие имеет вполне практический смысл. Когда вам предлагают продукт, который называется страховым, полезно спросить себя, какой реальный риск он закрывает. Если продукт защищает ваше имущество, здоровье или доходы от того, что может случиться независимо от вашего желания, это страхование. Если же продукт по сути предлагает вам заработать на угадывании событий, к которым вы не имеете отношения, это ставка, даже если она оформлена как полис. Многие финансовые неудачи начинаются с того, что люди путают эти две вещи.

Давайте вернемся к судам, которые разбирали страховые споры в эту эпоху, потому что именно в них отрабатывались правила, действующие до сих пор. Купцы Средиземноморья пользовались сборником морских обычаев, известным как «Книга морского консульства», которая сложилась в Барселоне и широко применялась в портах региона. Морские споры обычно рассматривали специальные торговые суды, где судьями нередко выступали сами купцы, хорошо знавшие практику. Они быстро разбирались в деталях, понимали, что такое шторм в определенном сезоне и как выглядит настоящая погрузка. Скорость и компетентность таких судов во многом объясняют, почему купцы так охотно доверяли страховым договорам.

В спорах того времени раз за разом поднимались одни и те же вопросы, которые знакомы любому современному юристу страховой компании. Застрахован ли груз, если корабль задержался в порту дольше обещанного? Должен ли страховщик платить, если капитан сменил маршрут без разрешения? Покрывает ли страховка ущерб от гнили и порчи, или только от кораблекрушения и пиратов? Ответы на эти вопросы постепенно превращались в стандартные оговорки, которые включались в каждый новый договор.

Вероятно, вы не раз замечали, что правила страхования любой современной компании содержат длинные списки случаев, когда выплата не полагается. Многие читатели воспринимают эти списки как хитрость страховщиков, которые стараются найти повод не платить. На самом деле значительная часть этих оговорок появилась как ответ на реальные споры и злоупотребления, которые случались столетиями. Средиземноморские купцы первыми записали в договоры, что страховщик не отвечает за порчу товара по естественным причинам или за убытки от умышленных действий самого клиента. Понимание этой истории помогает спокойнее и внимательнее читать свой собственный полис.

Еще одна важная деталь средиземноморской практики касалась сроков выплаты. Барселонские и итальянские правила устанавливали, через какое время после доказательства гибели корабля страховщик обязан заплатить. Если корабль пропал без вести и о нем не было новостей в течение определенного срока, его признавали погибшим, и страховщик был обязан выплатить возмещение. Если же через годы корабль вдруг возвращался, страховщик получал права на спасенное имущество. Этот принцип, по которому после выплаты страховщик становится владельцем остатков застрахованного, тоже дошел до наших дней.

Посмотрите, как этот принцип работает в современной жизни. Если ваш автомобиль угнали, а страховщик выплатил вам его полную стоимость, то найденная позже машина принадлежит уже не вам, а страховой компании. Многие люди удивляются этому правилу, однако в нем нет ничего несправедливого. Вы уже получили полную компенсацию, и если бы машина вернулась к вам, то вы получили бы ее стоимость дважды. Средиземноморские купцы понимали это так же хорошо, как и современные юристы.

Давайте теперь разберем типичные ошибки, которые совершали клиенты средневековых страховщиков, потому что многие из них повторяются и сегодня. Первая ошибка заключалась в погоне за самой низкой премией без внимания к надежности страховщика. Купец, который подписывал договор у малоизвестного торговца ради экономии одного процента, рисковал при гибели корабля обнаружить, что у этого торговца нет денег на выплату. В архивах сохранились многочисленные жалобы на страховщиков, которые разорились или скрылись именно тогда, когда надо было платить. Дешевая защита от ненадежного продавца часто оказывалась вообще не защитой.

Вторая типичная ошибка была связана с неточным описанием застрахованного. Купец, который в спешке указывал в договоре не тот корабль или не тот маршрут, при гибели груза получал отказ в выплате. Суды строго следили за тем, чтобы страховщик отвечал только за тот риск, на который он согласился. Если груз был застрахован на пути из Генуи в Барселону, а капитан зашел еще в Марсель и погиб по дороге туда, страховщик мог законно отказаться платить. Внимательное описание объекта и условий страхования было и остается обязанностью самого клиента.

Третья ошибка была противоположной первой: купцы иногда переплачивали за ненужную защиту. Осторожный торговец страховал груз на коротком и безопасном пути вдоль побережья по высокой ставке, которую ему навязывал посредник. В итоге за несколько лет он отдавал страховщикам больше, чем мог бы потерять при одном неудачном плавании. Опытные купцы знали, что страховать имеет смысл прежде всего то, потеря чего действительно разорит. Эта мысль станет одной из главных в последних главах нашей книги, где мы будем говорить о вашей собственной защите.

Все три ошибки легко узнать в поведении современных людей. Представьте себе Глеба, двадцатисемилетнего инженера-проектировщика из Краснодара, который впервые покупает полис для своей машины. Он открывает сайт сравнения цен, выбирает самый дешевый вариант от компании, о которой ничего не слышал, и не читает правила, потому что торопится. Через полгода после небольшой аварии выясняется, что страховщик тянет с выплатой, а в правилах есть условие, о котором Глеб не знал. История, которую мог бы рассказать флорентийский купец пятнадцатого века, повторилась почти без изменений.

Четвертая ошибка средневековых клиентов связана с тем, когда и как платить премию. Обычно купец платил страховщику при заключении договора, однако иногда премию разрешали внести после благополучного возвращения корабля. Клиенты, которые соглашались на отсрочку, нередко получали худшие условия, потому что страховщик закладывал в цену риск неплатежа. Если же корабль погибал, некоторые недобросовестные страховщики пытались зачесть неуплаченную премию и затянуть выплату. Простота расчетов и ясность обязательств обеих сторон всегда шли на пользу клиенту.

К концу шестнадцатого века страхование в Европе приобрело узнаваемые черты. Существовал письменный стандартный договор, который назывался полисом. Существовала премия, размер которой зависел от маршрута, сезона, войны и других обстоятельств. Существовали страховщики, которые подписывали договоры частями, и посредники, собиравшие эти подписи. Существовали правила, ограничивающие злоупотребления, и суды, умевшие разбирать сложные споры.

При всем этом средиземноморское страхование оставалось исключительно морским делом. Купцы страховали корабли и грузы, а дома, лавки, мастерские и человеческая жизнь оставались почти вне страховой защиты. Сами страховщики были не компаниями с постоянным капиталом, а отдельными торговцами, которые сегодня принимали риски, а завтра могли уйти из этого занятия. Цены назначались на основе опыта и интуиции, а не расчетов, поэтому ошибки в оценке риска случались постоянно. Для превращения страхования в большую отрасль требовался новый центр, новые институты и новые знания.

Подумайте о том, как изменилась бы ваша жизнь, если бы вы были купцом в Генуе до появления страхования и после него. До него каждое плавание было смертельной игрой, в которой вы ставили на кон все свое состояние. После него вы могли отправлять груз в дальние края, заплатив несколько процентов от его стоимости, и знать, что гибель корабля не оставит вашу семью без средств. Именно это сделало возможным быстрый рост средиземноморской торговли в позднем Средневековье. Страхование стало не просто финансовым инструментом, а условием развития целой экономики.

Центр мировой торговли тем временем медленно смещался на север, к берегам Атлантического океана. После великих географических открытий корабли стали ходить в Индию, Америку и Ост-Индию, и масштаб морских рисков вырос многократно. Амстердам и Лондон постепенно оттесняли итальянские города, и вместе с торговлей к ним переходило и страховое дело. В конце семнадцатого века в Лондоне сложились условия для появления рынка, который станет самым известным страховым рынком в истории. В следующей главе мы зайдем в небольшую кофейню на Тауэр-стрит и увидим, как разговоры моряков и купцов за чашкой кофе превратились в Ллойд.

Глава 3. Кофе, новости и подпись под строкой: как лондонская кофейня стала рынком риска

В феврале 1688 года в лондонской газете появилось короткое объявление о краже нескольких часов. Пострадавший просил сообщить сведения о воре и обещал вознаграждение, а местом, куда следовало прийти с информацией, указал кофейню мистера Эдварда Ллойда на Тауэр-стрит. Это самое раннее известное упоминание заведения, имя которого через три столетия будет знать каждый страховщик планеты. Сам Ллойд, вероятно, и не подозревал, что его скромное дело станет символом целой отрасли. Он был обычным владельцем кофейни, который хотел привлечь как можно больше посетителей.

Чтобы понять, почему все началось именно с кофейни, полезно представить себе Лондон конца семнадцатого века. Кофе пришел в Англию лишь в середине того же столетия, и кофейни быстро стали главными местами общения горожан. За небольшую плату посетитель получал напиток, теплое место у огня, газеты и, что самое ценное, разговоры с другими людьми. В разных кофейнях собирались разные публики: в одних литераторы, в других политики, в третьих торговцы ценными бумагами. Кофейня была одновременно клубом, конторой, читальней и биржей новостей.

Кофейня Ллойда стояла недалеко от Темзы, лондонского порта и таможни, поэтому ее посетителями стали капитаны, судовладельцы и купцы, связанные с морем. Здесь можно было узнать, какие корабли пришли в гавань, какие задерживаются, где видели пиратов и какая погода стояла в Бискайском заливе. Для человека, который вложил деньги в груз, плывущий из Вест-Индии, такие сведения были дороже золота. Ллойд быстро понял, что именно информация привлекает к нему клиентов, и начал целенаправленно ее собирать. Он держал у себя людей, которые ходили в порт и приносили свежие новости о прибытии судов.

В 1691 году Ллойд перенес кофейню на Ломбард-стрит, ту самую улицу, где несколькими веками раньше обосновались итальянские купцы. Это переселение поставило его заведение в самый центр финансового Лондона, рядом с банкирами, ювелирами и торговцами. Новое помещение было просторнее, и в нем удобнее было вести деловые разговоры. Именно здесь кофейня окончательно превратилась в место, куда приходили не просто выпить кофе, а заключить сделку. Владелец же поддерживал эту репутацию, следя за тем, чтобы у посетителей всегда были бумага, перья и свежие сведения.

В 1696 году Ллойд пошел дальше и начал выпускать собственный листок новостей, который назывался Lloyd's News. Он выходил несколько раз в неделю и сообщал о движении кораблей, иностранных событиях и торговых делах. Издание просуществовало недолго, потому что в начале следующего года в нем опубликовали сведения, которые не понравились Палате лордов, и Ллойду пришлось прекратить выпуск. Однако сама идея регулярного морского бюллетеня оказалась слишком удачной, чтобы исчезнуть. Через несколько десятилетий она возродилась в более долговечной форме.

Эдвард Ллойд умер в 1713 году, и кофейня перешла к другим владельцам, которые сохранили ее название и традиции. В 1734 году тогдашний хозяин начал выпускать газету Lloyd's List, которая публиковала сведения о прибытии и отплытии судов в британских и иностранных портах. Эта газета выходит до сих пор и считается одним из старейших непрерывно издающихся изданий в мире. В 2013 году она перестала печататься на бумаге и полностью перешла в цифровой формат. Для современного судоходства Lloyd's List остается важным источником сведений о мировом флоте.

Почему информация была столь важна для страховщиков, вы легко поймете, вспомнив проблему, о которой мы говорили в прошлой главе. Там мы видели, как купцы пытались застраховать корабль, о гибели которого уже знали, пользуясь медлительностью новостей. Чем быстрее страховщик узнавал о судьбе кораблей, тем меньше у мошенников было шансов его обмануть. Кроме того, свежие сведения о погоде, пиратах и войнах позволяли точнее назначать цену риска. Тот, кто сидел ближе всех к источнику новостей, получал преимущество перед всеми остальными страховщиками.

Теперь давайте посмотрим, как происходила сама сделка в кофейне Ллойда. Купец или судовладелец, желавший застраховать корабль, обращался к посреднику, который составлял документ с описанием судна, маршрута, груза и суммы. С этим документом посредник обходил столы кофейни, где сидели состоятельные люди, готовые принять на себя часть риска. Каждый из них, согласившись, писал под описанием риска свое имя и сумму, за которую он отвечает. Когда общая сумма подписей достигала нужной величины, договор считался заключенным.

Документ, с которым посредник ходил между столами, со временем получил название «слип», и этим словом на лондонском рынке пользуются до сих пор. Сначала это была узкая полоска бумаги с кратким описанием риска, затем она превратилась в стандартный бланк, а сегодня существует в электронном виде. Порядок подписей на слипе имел большое значение. Первым обычно подписывался самый опытный и уважаемый андеррайтер, который соглашался на условия и цену, а остальные, видя его подпись, охотнее присоединялись к сделке. Такого андеррайтера называли ведущим, и его мнение фактически определяло цену риска для всего рынка.

Роль ведущего андеррайтера хорошо объясняет, как работает доверие на финансовых рынках. Большинство подписантов не имели ни времени, ни знаний, чтобы самостоятельно изучать каждый корабль и каждый маршрут. Они полагались на то, что ведущий андеррайтер сделал эту работу добросовестно, потому что рискует собственными деньгами. Если ведущий раз за разом ошибался, его подпись теряла вес, и брокеры переставали к нему обращаться. Подобная система существует и сегодня при размещении крупных рисков, когда одна компания выступает лидером, а другие принимают доли на ее условиях.

В России вы можете встретить отголосок этой практики в так называемом состраховании крупных объектов. Когда нужно застраховать огромный завод, аэропорт или спутник, одна компания берет на себя роль лидера, согласует условия с клиентом и приглашает других страховщиков разделить риск. Каждый участник отвечает только за свою долю, а клиент получает защиту, которую не смогла бы дать ни одна отдельная компания. Ирина, главный бухгалтер нижегородского предприятия, однажды с удивлением обнаружила, что полис на оборудование ее завода подписан сразу четырьмя страховщиками. Она и не подозревала, что держит в руках прямого потомка слипа из лондонской кофейни.

В 1779 году члены Ллойда утвердили стандартную форму морского полиса, которую по ее начальным буквам называли полисом SG, то есть для корабля и груза. Эта форма оставалась основой британского морского страхования около двухсот лет и была заменена новыми формами лишь в начале 1980-х годов. Ее текст был написан тяжелым старинным языком, и многие поколения юристов спорили о смысле отдельных выражений. Одна из ее знаменитых оговорок гласила, что страхование действует независимо от того, погибло ли судно уже к моменту подписания или нет. Эта оговорка позволяла страховать корабли, находившиеся в далеком плавании, о которых не было вестей, при условии что ни одна из сторон не знала об их гибели.

Из этой процедуры родилось слово, которое сегодня известно во всем мире. По-английски «писать под чем-либо» звучит как underwrite, а человек, ставящий свою подпись под описанием риска, получил название underwriter. В русском языке это слово превратилось в «андеррайтер», и сегодня так называют специалиста страховой компании, который оценивает риск и решает, принимать ли его и на каких условиях. Когда вы подаете заявку на страхование жизни и вам говорят, что ее рассматривает андеррайтер, вы сталкиваетесь с прямым наследником людей за столами кофейни Ллойда. Их работа по сути не изменилась: взвесить опасность и назначить за нее цену.

Обратите внимание на важную особенность этой системы, которая отличала ее от многих других рынков. Андеррайтеры в кофейне Ллойда были частными лицами и отвечали по своим обязательствам всем личным имуществом. Если корабль тонул, андеррайтер не мог сослаться на то, что у его компании закончились деньги, потому что никакой компании не было. Он платил из собственного кармана, а при необходимости продавал дом, землю и драгоценности. Эта неограниченная личная ответственность, о драматических последствиях которой мы подробно поговорим в одиннадцатой главе, в восемнадцатом веке была главной гарантией надежности.

Для клиента такая система имела ясные преимущества. Купец, заключивший договор в кофейне Ллойда, получал подписи нескольких состоятельных людей, каждый из которых отвечал своим состоянием. Даже если один андеррайтер разорялся, остальные продолжали отвечать по своим долям. Кроме того, андеррайтеры дорожили репутацией, ведь человек, отказавшийся честно заплатить, быстро терял доверие всего сообщества и больше не мог работать. В мире, где все знали друг друга в лицо, репутация оказывалась строже любого закона.

Совсем иначе развивались события за пределами кофейни, и здесь нам нужно вернуться к одному из самых бурных эпизодов английской финансовой истории. В 1720 году Британию охватила спекулятивная лихорадка вокруг акций Компании Южных морей, когда цены на ее бумаги и на акции множества сомнительных предприятий взлетели до небес. Во время этой лихорадки две группы предпринимателей добивались права создать акционерные страховые корпорации. Парламент принял закон, который в истории получил название «Акт о пузырях», и этот закон серьезно повлиял на судьбу страхования. Он ограничил создание новых акционерных компаний без королевской хартии, однако одновременно даровал хартии двум страховым корпорациям.

Эти корпорации получили названия «Королевская биржевая страховая компания» и «Лондонская страховая компания». За свои привилегии они обязались внести крупные суммы на покрытие долгов королевского двора, что было обычной практикой того времени. Закон давал им исключительное право среди корпораций заниматься морским страхованием, запрещая другим акционерным обществам и товариществам выходить на этот рынок. Однако на частных лиц, действовавших от собственного имени, запрет не распространялся. Андеррайтеры кофейни Ллойда были именно такими частными лицами, и закон фактически оставил их единственными конкурентами двух корпораций.

Последствия этого решения оказались совсем не такими, каких ожидали его авторы. Две привилегированные корпорации вели дела осторожно и неповоротливо, предпочитая надежные риски и не стремясь к расширению. Частные андеррайтеры, напротив, были гибкими, быстро принимали решения и брались за сложные случаи. В итоге на протяжении восемнадцатого века подавляющая часть британского морского страхования оказалась в руках частных андеррайтеров, собиравшихся у Ллойда. Монополия, задуманная как поддержка корпораций, на деле защитила частный рынок от появления новых сильных конкурентов.

Эта история содержит урок, который полезно помнить каждому инвестору. Государство нередко пытается создать защищенную позицию для избранных компаний, рассчитывая, что они станут лидерами отрасли. Однако защищенная компания часто теряет стимул к развитию, и рынок захватывают те, кто вынужден бороться за клиентов. Когда вы оцениваете компанию, которая полагается на государственные привилегии, полезно спросить себя, насколько она конкурентоспособна без них. Пример двух корпораций восемнадцатого века показывает, что привилегия не гарантирует успеха.

Кофейня Ллойда тем временем росла, и вместе с этим росли проблемы, связанные с ее посетителями. Помимо серьезных страховщиков, туда приходило множество людей, привлеченных возможностью делать ставки. В середине восемнадцатого века в кофейне заключали пари на жизнь известных людей, на исход судебных процессов, на то, будет ли казнен тот или иной преступник, и на результаты военных кампаний. Формально такие пари оформлялись как страховые договоры, и страхование в глазах публики все больше смешивалось с азартной игрой. Серьезных андеррайтеров это раздражало, потому что подрывало репутацию их дела.

В 1769 году группа андеррайтеров, недовольных обстановкой, решила отделиться. Они открыли новое заведение в переулке Попс-Хед, которое назвали Новой кофейней Ллойда, и перенесли туда свою деловую жизнь. В новом месте устанавливались более строгие правила, а люди, желавшие просто делать ставки, остались в старой кофейне. Это было первое сознательное решение рынка отделить настоящее страхование от игры. Через некоторое время старая кофейня потеряла значение, а Новая кофейня Ллойда стала центром морского страхования.

Однако и Новая кофейня вскоре оказалась слишком тесной для растущего рынка. В 1771 году семьдесят девять андеррайтеров, купцов и брокеров внесли по сто фунтов каждый, чтобы найти и обустроить новое, более подходящее помещение. Этот момент часто считают рождением Ллойда как организованного сообщества, а не просто кофейни. Поиски помещения взял на себя один из самых влиятельных андеррайтеров своего времени, Джон Джулиус Ангерштейн. Благодаря его усилиям в 1774 году сообщество переехало в просторные комнаты в здании Королевской биржи.

Ангерштейн был фигурой, заслуживающей отдельного рассказа. Он родился, по всей видимости, в Санкт-Петербурге, приехал в Лондон юношей и сделал блестящую карьеру в страховании. Его называли отцом Ллойда за вклад в организацию сообщества и за умение вести сложные дела. Он был страстным собирателем живописи, и после его смерти британское правительство в 1824 году купило его коллекцию, которая стала основой Национальной галереи в Лондоне. Человек, построивший карьеру на оценке морских рисков, оставил после себя один из крупнейших художественных музеев мира.

Переезд в Королевскую биржу завершил превращение кофейни в институт. У сообщества появился комитет, который следил за порядком, принимал новых членов и разрешал споры. Членство стало платным, и в залы допускались только те, кто был принят по установленным правилам. Кофе по-прежнему подавали, однако теперь это было учреждение со своими традициями, должностями и ответственностью. Название Ллойда сохранилось, хотя к самому Эдварду Ллойду сообщество к тому времени уже не имело никакого отношения.

Примерно в те же годы в английском праве произошло событие, без которого страхование не смогло бы развиваться так уверенно. Главным судьей Англии в 1756–1788 годах был лорд Мэнсфилд, которого часто называют отцом английского торгового права. Он систематически приводил решения судов в соответствие с обычаями купцов и разбирал множество страховых дел. Одно из них, рассмотренное в 1766 году и известное как дело «Картер против Бёма», стало классическим. Оно касается губернатора небольшой английской крепости на острове Суматра, который застраховал крепость от захвата французами.

Губернатор знал, что крепость слабо укреплена и что французы могут на нее напасть, однако не сообщил этого страховщику. Когда французы действительно захватили крепость, страховщик отказался платить, сославшись на сокрытие важных сведений. Лорд Мэнсфилд сформулировал принцип, который стал краеугольным камнем страхового права. По его словам, страхование основано на сведениях, которыми обычно располагает только страхователь, поэтому он обязан честно сообщить страховщику все существенные обстоятельства. Этот принцип получил название наивысшей добросовестности, и его латинская формулировка до сих пор звучит в учебниках.

Принцип наивысшей добросовестности напрямую касается вас, когда вы заполняете любую страховую анкету. Если вы скрываете хроническое заболевание при оформлении полиса жизни или умалчиваете о том, что квартира уже пострадала от протечки, вы нарушаете обязанность, сформулированную лордом Мэнсфилдом. В случае страхового события страховщик может отказать в выплате, сославшись на сокрытие существенных сведений. Многие люди считают, что анкету можно заполнить небрежно и что мелкие умолчания ничего не значат. Именно такие умолчания чаще всего становятся причиной самых болезненных отказов.

У истории Ллойда восемнадцатого века есть и темная сторона, о которой честный рассказ не может умолчать. Андеррайтеры лондонского рынка страховали суда, перевозившие порабощенных африканцев через Атлантику, и в договорах людей описывали как груз. Самым страшным свидетельством этого стала история корабля «Зонг», экипаж которого в 1781 году выбросил за борт более ста тридцати живых людей, а затем владельцы потребовали страховую выплату за потерю груза. Судебный спор 1783 года о том, должны ли страховщики платить, вызвал возмущение в обществе и стал одним из толчков для движения за отмену работорговли. В 2020 году Ллойд публично признал свою роль в этой торговле и принес извинения.

Эта страница истории напоминает, что страховой договор отражает ценности общества своего времени. Страхование само по себе нейтрально, оно лишь переводит риск в деньги, однако то, какие риски люди готовы страховать, говорит о них очень многое. Сегодня страховщики отказываются покрывать незаконную деятельность, и это правило выросло в том числе из осознания подобных преступлений прошлого. Для нас важно понимать, что финансовая история не состоит только из изобретательных решений и блестящих карьер. В ней есть эпизоды, которые нельзя забывать, если мы хотим понимать мир финансов честно.

Вернемся к кофейне и посмотрим на одну из важнейших инноваций, которая выросла из ее информационного центра. Андеррайтерам постоянно приходилось решать, насколько надежен корабль, на который их просят подписаться. Осмотреть каждое судно лично было невозможно, тем более что корабли часто находились в других портах. В 1760 году группа андеррайтеров и брокеров создала общество, которое начало вести реестр судов с оценкой их состояния. Первый печатный реестр вышел в 1764 году, и в нем каждому кораблю присваивалась классификация по качеству корпуса и оснастки.

Реестр давал андеррайтеру возможность оценить риск, не выходя из кофейни. Корабль, получивший высшую оценку, страховался дешевле, а судно сомнительного состояния обходилось владельцу дорого или вовсе оставалось без страховки. Высшая классификация обозначалась сочетанием буквы и цифры, и выражение «A1 по Ллойду» вошло в английский язык как синоним высочайшего качества. Сегодня Регистр Ллойда, выросший из этого общества, является самостоятельной организацией, которая классифицирует суда по всему миру. Удивительно, что идея, родившаяся из потребностей нескольких страховщиков, стала мировым стандартом оценки технического состояния кораблей.

История реестра не обошлась без конфликта, который хорошо показывает разницу интересов участников рынка. В конце восемнадцатого века судовладельцы были недовольны тем, что оценка их кораблей зависела от возраста и места постройки, а не от реального состояния. В 1799 году они выпустили собственный реестр, и некоторое время в Лондоне существовали два конкурирующих издания. Судовладельцы хотели, чтобы их корабли выглядели надежнее, а страховщики хотели видеть реальную картину. Только в 1834 году два реестра объединились на новых принципах, предусматривавших регулярные осмотры судов.

Эта история удивительно напоминает современные споры вокруг кредитных рейтингов. Когда за оценку платит тот, кого оценивают, возникает соблазн сделать оценку мягче. Когда же оценку заказывает тот, кто принимает риск, она становится строже, но иногда несправедливой. Каждый раз, когда вы встречаете рейтинг надежности компании, страховщика или облигации, полезно задуматься, кто и зачем его составил. История реестра Ллойда показывает, что этот вопрос волновал финансистов уже двести с лишним лет назад.

Конец восемнадцатого и начало девятнадцатого века стали для Ллойда временем стремительного обогащения, и причиной этого были войны. Великобритания почти непрерывно воевала с Францией с 1793 по 1815 год, сначала с революционной республикой, затем с империей Наполеона. Морская торговля в эти годы стала смертельно опасной, ведь корабли рисковали попасть в руки французских каперов и военных судов. Премии за страхование выросли в несколько раз, а спрос на защиту был огромен, потому что без нее купцы просто не решались отправлять грузы. Андеррайтеры Ллойда, способные оценить военные риски, зарабатывали в эти годы огромные суммы.

Особую роль в этот период играли конвои, когда торговые суда шли группой под охраной военных кораблей. Британский парламент в 1798 году сделал плавание в конвоях обязательным для большинства торговых судов, и андеррайтеры назначали существенно более низкие премии за суда, шедшие под охраной. Судно, отправившееся без конвоя, платило за страховку намного дороже, а иногда и вовсе не могло ее получить. Ллойд тесно взаимодействовал с Адмиралтейством, получая сведения о передвижении конвоев и сообщая властям о действиях противника. Страховой рынок и военный флот работали как две части одной системы защиты британской торговли.

В 1803 году члены Ллойда основали Патриотический фонд, который собирал средства для помощи раненым морякам и солдатам и семьям погибших. Фонд вручал награды за храбрость, в том числе почетное оружие офицерам, отличившимся в морских сражениях. После Трафальгарской битвы 1805 года фонд собрал крупные суммы для семей погибших моряков. Этот эпизод показывает, что к началу девятнадцатого века Ллойд уже не был просто рынком, а стал заметным общественным институтом. Его участники понимали, что их благосостояние напрямую зависит от успехов британского флота.

Теперь давайте расскажем историю, которая до сих пор окружает Ллойд ореолом легенды. В октябре 1799 года британский фрегат «Лютин» вышел из порта Ярмута в Гамбург, имея на борту огромный груз золота и серебра. Эти ценности предназначались для гамбургских купцов и банков, переживавших финансовые трудности. Девятого октября фрегат попал в шторм у голландского острова Влиланд и разбился на мелях, а почти весь экипаж погиб. Груз был застрахован андеррайтерами Ллойда, и они выплатили всю сумму без задержек.

Своевременная выплата огромной суммы укрепила репутацию Ллойда как рынка, который держит слово при любых обстоятельствах. Попытки достать сокровища со дна продолжались десятилетиями, однако удалось поднять лишь небольшую часть груза. В 1858 году со дна подняли корабельный колокол «Лютина», который передали Ллойду и повесили в главном зале. По традиции в него ударяли один раз, если приходило известие о гибели судна, и два раза, если поступала хорошая новость, например о возвращении корабля, считавшегося пропавшим. Сегодня колокол звонит лишь в особых случаях, однако остается символом рынка.

Представьте себе, что значил этот звон для людей в зале. Андеррайтер, подписавший долю в рисках пропавшего корабля, неделями жил в напряжении, ожидая новостей. Один удар колокола означал, что придется платить, и в зале наступала тишина. Два удара означали облегчение и сохраненные деньги. Ритуал превратил сухую финансовую информацию в событие, которое переживали всем сообществом, и это хорошо показывает, насколько личным было страхование для людей, ответственных по нему всем своим имуществом.

Еще одним важным достижением Ллойда в девятнадцатом веке стала сеть агентов по всему миру. Начиная с 1811 года комитет Ллойда назначал своих представителей в портах разных стран, которые сообщали в Лондон о прибытии и отплытии судов, о кораблекрушениях и об убытках. Агенты также помогали оценивать повреждения и организовывать спасение грузов на месте. Благодаря этой сети информационное преимущество Ллойда превратилось в глобальное. Никакой другой страховой рынок того времени не располагал столь же быстрыми и надежными сведениями о мировом судоходстве.

Ценность этой сети вы поймете, если вспомните, как трудно сегодня проверить обстоятельства убытка, случившегося далеко от дома. Если вы застраховали поездку за границу и там с вами что-то произошло, страховщик полагается на местных партнеров, которые подтверждают обстоятельства и организуют помощь. Ассистанс-компании, с которыми вы общаетесь по телефону при болезни в отпуске, выполняют ту же роль, что агенты Ллойда в девятнадцатом веке. Без надежной сети на местах страховщик не может ни проверить претензию, ни помочь клиенту. Эта логика осталась неизменной, хотя письма и курьеры сменились телефонными звонками и мессенджерами.

Давайте теперь задумаемся, почему именно Ллойд оказался таким устойчивым и пережил все бури, которые погубили множество других финансовых организаций. Первой причиной была репутация, которую каждый андеррайтер защищал как свое главное достояние. Второй причиной была неограниченная личная ответственность, благодаря которой клиенты были уверены в платежеспособности рынка. Третьей причиной было информационное превосходство, которое позволяло андеррайтерам точнее других оценивать риски. Наконец, четвертой причиной была гибкость, позволявшая частным лицам браться за необычные и сложные риски, от которых отказывались осторожные корпорации.

Каждая из этих опор со временем испытывалась на прочность. Репутация может пострадать от одного громкого отказа в выплате. Неограниченная ответственность, которая так долго служила гарантией надежности, в конце двадцатого века обернулась разорением тысяч людей, и эту драму мы рассмотрим отдельно. Информационное превосходство ослабло с появлением телеграфа, а затем интернета, когда новости стали доступны всем одновременно. Гибкость же осталась главным козырем Ллойда, который и сегодня берется страховать то, от чего отказываются другие.

Для современного читателя история Ллойда содержит несколько практических уроков. Первый урок касается того, что надежность страховщика определяется не только его размером, но и его готовностью платить, которая проверяется в трудные времена. Второй урок говорит о том, что информация имеет цену, и тот, кто знает о риске больше, получает преимущество при заключении сделки. Третий урок напоминает, что честность при заключении договора в интересах самого клиента, ведь сокрытие сведений лишает его защиты именно тогда, когда она нужнее всего. Эти уроки родились за столами лондонской кофейни, однако сохраняют силу и для полиса, который вы оформите завтра.

Важно понимать, что Ллойд никогда не был страховой компанией в привычном смысле. Он всегда оставался рынком, на котором встречаются те, кто хочет переложить риск, и те, кто готов его принять. Сам Ллойд не принимал рисков и не выплачивал возмещений, это делали отдельные андеррайтеры и их объединения. Комитет Ллойда лишь устанавливал правила, следил за порядком и защищал репутацию рынка. Это различие между рынком и компанией многие путают до сих пор, когда говорят, что что-то застраховано у Ллойда.

Обратите внимание и на то, как изменилась структура страхования благодаря Ллойду. Средиземноморские купцы, о которых шла речь в прошлой главе, занимались страхованием между делом, как дополнением к торговле. Андеррайтеры Ллойда постепенно превратились в профессионалов, для которых страхование стало основным занятием. Появились и посредники нового типа, брокеры, которые представляли интересы клиентов и искали для них лучших андеррайтеров. Разделение труда между клиентом, брокером и андеррайтером, сложившееся у Ллойда, существует и сегодня на всех крупных страховых рынках.

У этого разделения труда с самого начала была одна тонкость, о которой полезно знать любому клиенту. Брокер формально представлял интересы того, кто страхуется, однако вознаграждение он получал в виде комиссии, которую удерживали из премии, уплаченной андеррайтеру. Получалось, что чем дороже обходилась страховка, тем больше зарабатывал посредник, и у него возникал соблазн не слишком торговаться о цене. Добросовестные брокеры дорожили клиентами и боролись за выгодные условия, понимая, что недовольный купец уйдет к конкуренту. Вопрос о том, кому на самом деле служит посредник, вы можете задать и сегодня любому агенту, который предлагает вам полис.

В начале двадцатого века британский парламент закрепил многие правила, сложившиеся на этом рынке, в законе о морском страховании 1906 года. Этот закон собрал воедино нормы, которые суды и купцы вырабатывали на протяжении двух столетий, включая принцип наивысшей добросовестности. Закон оказался настолько удачным, что на его основе строили законодательство о морском страховании многие страны мира. Он действовал более ста лет и лишь частично был обновлен в 2015 году. Правила, рожденные у столов кофейни, превратились в один из самых влиятельных страховых законов в истории.

Подводя итог этой главе, можно сказать, что кофейня Ллойда дала миру не просто удачное место для сделок. Она создала модель страхового рынка, основанного на информации, репутации, личной ответственности и профессиональной оценке риска. Она дала названия, которые мы используем до сих пор, от андеррайтера до выражения «первоклассный по Ллойду». Она показала, что страховой рынок может пережить войны, кризисы и смену эпох, если сохраняет доверие клиентов. При этом все, о чем мы говорили в этой главе, касалось почти исключительно моря.

На суше тем временем страхование развивалось гораздо медленнее, и дома горожан оставались практически беззащитными перед главной бедой того времени. Деревянные постройки, открытый огонь в очагах и тесная застройка превращали каждый город в пороховую бочку. Ни Лондон, ни другие европейские столицы не имели ни надежной пожарной службы, ни страхования имущества от огня. Только катастрофа невиданного масштаба заставила людей задуматься о том, что защищать нужно не только корабли, но и дома. В следующей главе мы перенесемся в сентябрь 1666 года, когда огонь, вспыхнувший в маленькой пекарне, уничтожил почти весь средневековый Лондон.

Глава 4. Город в огне: как Великий лондонский пожар научил страховать дома

В ночь на второе сентября 1666 года в пекарне Томаса Фарринера на узкой лондонской улице Пудинг-лейн вспыхнул огонь. Пекарь снабжал хлебом королевский флот, и в его доме хранились запасы муки, дров и угля. По всей видимости, вечером не до конца погасили печь, и под утро здание охватило пламя. Хозяин с семьей успел выбраться через окно на крышу соседнего дома, а служанка погибла, став одной из первых жертв пожара. Никто из соседей в ту ночь и представить не мог, что этот пожар войдет в историю как один из самых разрушительных в Европе.

Лондон того времени был идеальным местом для катастрофы. Большинство домов строились из дерева и оштукатуривались смесью, которая плохо сопротивлялась огню. Верхние этажи нависали над улицами так, что жители противоположных домов могли почти пожать друг другу руки из окон. Лето выдалось сухим и жарким, а в сентябре дул сильный восточный ветер. На складах у реки хранились смола, масло, вино, уголь и другие горючие товары, которые превращали прибрежные кварталы в настоящую пороховую бочку.

Когда разбуженный лорд-мэр Лондона Томас Бладворт приехал на место пожара, огонь показался ему не слишком опасным. Согласно известному свидетельству, он пренебрежительно заметил, что такой пожар может потушить даже женщина, и отправился спать. Тушение откладывали также из-за опасений нанести ущерб чужой собственности, ведь единственным надежным способом остановить огонь было снести дома на его пути. Лорд-мэр боялся, что владельцы снесенных домов потребуют возмещения, а платить было некому. Нерешительность в первые часы стоила городу очень дорого.

Пожар бушевал около четырех дней и затих лишь к шестому сентября, когда ослабел ветер и королевские войска начали взрывать дома, создавая разрывы. За эти дни огонь уничтожил около тринадцати тысяч двухсот домов, восемьдесят семь приходских церквей и старый собор Святого Павла. По разным оценкам, крова лишились около семидесяти тысяч человек из примерно восьмидесяти тысяч жителей городских стен. Официально погибших было зарегистрировано всего несколько, однако историки считают, что реальное число жертв было значительно выше, ведь гибель бедняков никто не учитывал. Огромные лагеря погорельцев на полях за городом надолго стали частью лондонского пейзажа.

Теперь задумайтесь над самым важным для нашей темы обстоятельством. Ни один из владельцев сгоревших домов не получил страхового возмещения, потому что страхования домов в Англии тогда попросту не существовало. Морское страхование, о котором мы говорили в двух предыдущих главах, работало в Лондоне уже давно, однако дома, лавки и мастерские оставались беззащитными. Купец, у которого был застрахован груз в море, мог потерять все свое имущество на суше без всякой компенсации. Тысячи семей в одночасье превратились из благополучных горожан в нищих, не имеющих ни жилья, ни средств на его восстановление.

Почему же люди, которые давно умели страховать корабли, не страховали дома? Отчасти причина была в том, что пожар считался делом соседей и общины, о чем мы говорили в первой главе. Отчасти дело было в отсутствии понимания того, как оценить риск пожара в городе с десятками тысяч зданий. Морской риск относился к конкретному плаванию с понятным сроком, а дом нужно было защищать годами. Кроме того, большой пожар мог уничтожить сразу тысячи домов, и ни один частный андеррайтер не взялся бы отвечать за такую угрозу.

Последняя причина особенно важна, и к ней мы еще не раз вернемся. Корабли тонули по отдельности, каждый в своем море и в свое время, поэтому андеррайтер, подписавший доли во многих плаваниях, мог рассчитывать на то, что погибнет лишь малая часть. Дома в одном городе горели вместе, и один пожар мог ударить по всем застрахованным одновременно. Великий пожар наглядно показал, что городской риск устроен иначе, чем морской. Тот, кто захотел бы страховать дома, должен был научиться жить с угрозой огромного одновременного убытка.

Власти тем временем занялись восстановлением города, и их решения тоже сыграли роль в истории страхования. В 1667 году парламент принял закон о восстановлении Лондона, который потребовал строить новые дома из кирпича и камня, а не из дерева. Закон устанавливал ширину улиц, высоту домов в зависимости от улицы и запрещал нависающие верхние этажи. Для разбора бесконечных споров между владельцами и арендаторами сгоревших домов создали специальный пожарный суд, который рассматривал дела быстро и без лишних формальностей. Новый Лондон стал заметно безопаснее старого, и это впоследствии облегчило работу страховщикам.

Пожарный суд заслуживает отдельного упоминания, потому что он решал задачу, с которой в обычных условиях справляется страховой договор. После пожара владелец сгоревшего дома и его арендатор спорили о том, кто должен платить за восстановление и нужно ли продолжать платить аренду за здание, которого больше нет. Судьи искали компромисс, нередко продлевая аренду в обмен на то, что арендатор берет на себя часть расходов на строительство. Без такого суда восстановление Лондона растянулось бы на десятилетия из-за бесконечных тяжб. Позже страховые полисы стали заранее определять, кто и в каком объеме несет убытки, и споры подобного рода сократились.

В память о пожаре в Лондоне воздвигли монумент, высокую колонну, законченную в 1677 году. Ее высота составляет двести два фута, что примерно соответствует шестидесяти одному метру, и это ровно расстояние от колонны до места, где стояла пекарня Фарринера. Колонна стоит до сих пор, и туристы поднимаются по ее винтовой лестнице, чтобы посмотреть на город. На ее постаменте долгое время сохранялась надпись, обвинявшая в поджоге католиков, хотя никаких доказательств этому не было. Надпись убрали только в девятнадцатом веке, и эта история показывает, как легко общество ищет виноватых после катастрофы.

Среди тех, кто увидел в пожаре не только трагедию, но и возможность, был человек с необычной судьбой. Его звали Николас Барбон, и он был сыном известного проповедника-пуританина по фамилии Бэрбоун. Барбон получил медицинское образование, однако нашел свое призвание в строительстве и стал одним из самых активных застройщиков послепожарного Лондона. Он скупал участки, строил целые кварталы и прославился как предприимчивый, хотя и не всегда щепетильный делец. Кроме того, он писал экономические трактаты, в которых высказывал довольно смелые для своего времени взгляды на деньги и торговлю.

Барбон хорошо понимал, что владельцы новых домов, переживших ужас пожара, будут рады заплатить за защиту от повторения беды. Уже вскоре после пожара он начал предлагать страхование домов, а в 1680 году вместе с партнерами основал учреждение, которое называлось Страховой конторой для домов, или просто Fire Office. Это одно из первых в мире частных предприятий, профессионально занимавшихся страхованием от огня. Позже контора получила имя Феникс, по названию мифической птицы, возрождающейся из пепла. Трудно придумать более подходящий символ для компании, обещавшей восстановить сгоревший дом.

Особенно интересно, как Барбон назначал цену своей защиты. Премия рассчитывалась от годовой арендной стоимости дома, то есть от суммы, за которую его можно было сдать. Для кирпичного дома она составляла два с половиной процента от годовой аренды, а для деревянного вдвое больше, то есть пять процентов. Барбон не располагал статистикой пожаров, однако интуитивно понимал, что деревянный дом горит чаще и сгорает быстрее. Так в страховании имущества впервые появился принцип, по которому цена зависит от устройства объекта.

Давайте посчитаем, сколько это стоило владельцу. Допустим, кирпичный дом можно было сдать за сорок фунтов в год. Страховка от Барбона обходилась его владельцу в один фунт в год, то есть в два с половиной процента от сорока фунтов. Владелец деревянного дома с такой же арендой платил бы два фунта. Для сравнения, восстановление дома после пожара могло стоить сотни фунтов, поэтому скромный ежегодный взнос казался многим вполне разумной ценой спокойствия.

Успех Барбона быстро привлек конкурентов, и в Лондоне развернулась настоящая борьба за то, кто будет страховать дома. Городские власти в 1681 году попытались создать собственную муниципальную схему страхования, рассчитывая направить доходы в городскую казну. Барбон и его партнеры воспротивились, и через некоторое время городская схема была прекращена по решению суда. В 1684 году появилось Дружеское общество, которое предлагало страхование на иных условиях. Конкуренция между разными подходами стала двигателем развития нового рынка.

Главное различие между участниками этого рынка касалось того, кому принадлежит страховое предприятие. Контора Барбона была акционерным предприятием, которое принадлежало его основателям и приносило им прибыль. Клиенты платили премию и получали защиту, но к доходам предприятия отношения не имели. В 1696 году в Лондоне возникло совсем иное объединение, которое называлось Обществом дружеских вкладчиков для страхования от потерь от пожара, а в обиходе получило имя «Рука в руке». Его основали сами домовладельцы, которые договорились страховать друг друга и делить между собой как убытки, так и излишки.

Общество «Рука в руке» было взаимным страховщиком, и эта модель кардинально отличалась от акционерной. Каждый член общества одновременно был и клиентом, и совладельцем. Если год выдавался удачным и пожаров было мало, излишек оставался в обществе и мог возвращаться членам. Если же убытки превышали собранные взносы, члены могли быть обязаны внести дополнительные суммы. Название общества и его символ, две сцепленные руки, прекрасно передавали идею взаимной поддержки, которую мы видели в средневековых гильдиях, но теперь облеченную в форму постоянной организации.

У каждой модели были свои сильные и слабые стороны, и спор между ними продолжается по сей день. Акционерная компания могла быстро привлечь капитал от инвесторов и предложить клиентам твердую гарантию, не требуя от них дополнительных взносов. Однако часть доходов уходила владельцам, и клиенты могли подозревать, что цены завышены ради прибыли акционеров. Взаимное общество работало в интересах самих застрахованных и не платило дивидендов посторонним людям. Однако ему было труднее привлечь крупный капитал, и в тяжелый год его члены рисковали получить требование о дополнительном взносе.

В 1710 году в Лондоне появилось предприятие, которому суждено было стать долгожителем. Его основал предприниматель Чарльз Пови, и оно получило название Sun Fire Office, то есть Пожарная контора «Солнце». Компания быстро выросла и в течение восемнадцатого века стала одним из крупнейших страховщиков имущества в Англии. Она пережила множество кризисов и слияний и в виде части крупной страховой группы дожила до двадцать первого века. Историки называют ее одной из старейших страховых компаний мира, чья деятельность продолжается непрерывно с момента основания.

Компания «Солнце» оставила потомкам бесценное наследство в виде своих полисных книг. В них на протяжении десятилетий записывались имя клиента, его занятие, адрес, описание здания, страховая сумма и размер премии. Сегодня историки используют эти книги, чтобы понять, как жили лондонцы восемнадцатого века, чем торговали, сколько стоили их дома и какое имущество хранилось в лавках. Записи показывают, что страховались не только богатые купцы, но и ремесленники, трактирщики, аптекари и вдовы со скромным достатком. Страхование имущества постепенно переставало быть привилегией избранных и становилось частью повседневной жизни горожан.

Уже в 1720-х годах «Солнце» начало назначать своих представителей в провинциальных городах Англии. Эти агенты принимали заявки, собирали премии и пересылали документы в Лондон. Благодаря им страхование от огня распространилось далеко за пределы столицы, в торговые города, порты и сельские районы. Для компании это было выгодно не только из-за роста числа клиентов. Дома в разных городах редко горели одновременно, поэтому расширение географии делало портфель страховщика устойчивее.

Последнее обстоятельство напрямую связано с проблемой, о которой мы говорили в начале главы. Пожарные конторы прекрасно помнили, что огонь может охватить целый квартал, и старались не допускать слишком большой концентрации рисков на одной улице. Многие компании устанавливали предельную сумму, на которую готовы были застраховать одно здание, и отказывались принимать дорогие склады с опасными товарами. Если клиенту требовалась защита на большую сумму, ему приходилось страховаться сразу в нескольких конторах. Каждый страховщик таким образом ограничивал собственный возможный убыток от одного пожара.

Однако Лондон не был первым городом, где появилось организованное страхование от огня. За несколько лет до основания конторы Барбона в Гамбурге произошло событие, которое немецкие историки считают рождением публичного страхования. В 1676 году городские власти Гамбурга объединили несколько десятков существовавших в городе пожарных договоров в одну общую кассу. Эти договоры были похожи на пожарные гильдии, о которых мы говорили в первой главе, однако каждый из них был невелик и не мог справиться с крупным пожаром. Объединение создало пул, достаточно большой, чтобы выдерживать серьезные убытки.

Гамбургская Генеральная пожарная касса принадлежала не частным владельцам и не самим застрахованным, а городу. Это была третья модель организации страхования, наряду с акционерной и взаимной. Публичная касса работала под надзором властей, а участие в ней для многих домовладельцев со временем стало обязательным. Обязательность была не капризом чиновников, а способом решить важную проблему: без нее в кассу вступали бы прежде всего владельцы самых опасных домов, а владельцы надежных зданий оставались бы в стороне. Такая модель широко распространилась в германских землях, где публичные пожарные кассы создавались во многих городах и княжествах.

Гамбургская касса существует до сих пор и считается одной из старейших действующих страховых организаций мира. Ее долголетие показывает, что публичная модель страхования вполне может быть устойчивой, если ею управляют аккуратно и не используют ее средства на посторонние нужды. В германских землях публичные кассы надолго заняли сильные позиции, и частные компании там развивались медленнее, чем в Англии. Разница между английским частным и германским публичным путем видна в устройстве страховых рынков этих стран до сих пор. Когда вы будете читать о государственных страховых системах в последних главах книги, вспомните, что их корни уходят в Гамбург семнадцатого века.

Сравнение трех моделей полезно и для понимания вашего собственного выбора. Сегодня в России большинство страховщиков являются акционерными обществами, принадлежащими частным владельцам или банкам. Взаимные общества тоже существуют, хотя занимают скромное место, а обязательные виды страхования регулируются государством. Каждый раз, выбирая страховщика, вы фактически выбираете, в чьих интересах работает организация, которой вы доверяете деньги. Понимание того, что у акционеров и клиентов интересы совпадают не полностью, помогает трезвее оценивать обещания любой компании.

Вернемся в Лондон и посмотрим, как страховщики отмечали застрахованные дома. Каждая компания выдавала своим клиентам металлическую табличку со своим символом, которую прибивали на фасад дома. На табличках изображали солнце, птицу феникс, сцепленные руки и другие эмблемы, а иногда и номер полиса. Эти пожарные знаки, как их называют историки, до сих пор можно увидеть на старых домах Лондона, Эдинбурга, Филадельфии и других городов. Для коллекционеров они стали ценными предметами, а для историков служат картой распространения страхования по городу.

Пожарные знаки выполняли не только рекламную функцию. Каждая страховая компания содержала собственную команду пожарных, состоявшую обычно из лодочников с Темзы, сильных и привычных к тяжелой работе людей. Когда начинался пожар, команды разных компаний спешили к месту беды, и знак на фасаде показывал, чей клиент пострадал. Для страховщика было выгодно потушить огонь как можно быстрее, ведь каждая минута пожара увеличивала его убыток. Собственная пожарная команда была для страховщика прямым способом сократить выплаты.

Существует популярная легенда о том, что пожарные команды страховщиков отказывались тушить дома, не застрахованные их компанией, и спокойно смотрели, как сгорает чужое имущество. Историки относятся к этой легенде с большим сомнением. Огонь в тесном городе никогда не ограничивался одним домом, и если не потушить соседний дом, загорится и застрахованный. На практике команды часто тушили любой пожар, а затем выставляли счета владельцу или другой страховой компании. Тем не менее неразбериха и соперничество между командами действительно случались и иногда мешали тушению.

Постепенно стало ясно, что разрозненные команды разных компаний работают неэффективно. В 1833 году крупнейшие лондонские страховщики объединили свои команды в общую пожарную службу, которую возглавил опытный и энергичный руководитель Джеймс Брейдвуд. Под его руководством служба стала намного профессиональнее, получила общие правила, обучение и снаряжение. Брейдвуд разработал методы тушения, многие из которых используются до сих пор. Однако служба по-прежнему содержалась за счет страховщиков, и это создавало серьезные проблемы.

Все изменил пожар, случившийся в июне 1861 года на складах Тули-стрит, на южном берегу Темзы. Огонь вспыхнул на складе, заполненном хлопком, джутом, маслом, специями и другими товарами, и быстро распространился на соседние склады. Пожар бушевал около двух недель, и его зарево было видно на многие километры. Во время тушения на Брейдвуда обрушилась стена, и он погиб, что стало страшным потрясением для всего Лондона. Убытки от пожара оценивались примерно в два миллиона фунтов, огромную по тем временам сумму.

После пожара на Тули-стрит страховщики пришли к очевидному для них выводу. Содержать за свой счет пожарную службу, которая защищает весь город, включая незастрахованные здания, слишком дорого. Компании резко подняли тарифы на страхование складов у реки и начали настаивать на том, чтобы пожарную охрану взяли на себя власти. В 1865 году парламент принял закон, по которому создавалась городская пожарная бригада Лондона, и в 1866 году она начала работу. Так завершилась почти двухвековая эпоха, когда тушение пожаров в Лондоне было частным делом страховщиков.

Этот эпизод показывает важную закономерность, которую вы будете встречать на протяжении всей книги. Когда частная система защиты от риска начинает приносить выгоду всем, а платят за нее немногие, она становится неустойчивой. Страховщики платили за пожарных, а пользовались ими все горожане, включая тех, кто не покупал страховку. Экономисты называют такие ситуации проблемой безбилетника, когда выгода общая, а расходы частные. Решением стала передача функции государству, которое может собирать деньги со всех через налоги.

Пожарное страхование быстро перешагнуло через Атлантику и укоренилось в английских колониях Америки. Первые попытки предпринимались еще в начале восемнадцатого века, однако по-настоящему успешное предприятие было создано в Филадельфии. Его вдохновителем стал Бенджамин Франклин, один из самых ярких людей своего века, печатник, ученый, изобретатель и будущий отец-основатель Соединенных Штатов. Франклин давно интересовался пожарной безопасностью и еще в 1735 году опубликовал письмо, в котором призывал горожан к осторожности с огнем. Именно в нем прозвучала его знаменитая мысль о том, что унция профилактики стоит фунта лечения.

В 1736 году Франклин организовал в Филадельфии добровольную пожарную дружину, а в 1752 году стал одним из основателей взаимного страхового общества, которое получило название «Филадельфийское объединение для страхования домов от потерь от пожара». Общество взяло за образец лондонское «Рука в руке» и даже использовало похожий символ, четыре сцепленные руки. Компания работает до сих пор и считается старейшей действующей страховой компанией Соединенных Штатов. Франклин видел в страховании не просто способ получить возмещение, а инструмент, который учит людей ответственному отношению к собственности. Эта мысль станет все более важной по мере развития отрасли.

Филадельфийское общество придерживалось строгих правил приема домов на страхование. Перед заключением договора специальные инспекторы осматривали здание и оценивали его устройство, материалы и опасность. Общество отказывалось страховать дома, перед которыми росли деревья, поскольку считало, что деревья мешают тушению и способствуют распространению огня. Через несколько десятилетий, в 1784 году, недовольные этим правилом домовладельцы основали конкурирующее общество, которое соглашалось страховать дома с деревьями за дополнительную плату. Его символом стало зеленое дерево, и этот спор хорошо показывает, как страховые правила влияют на облик города.

Именно здесь мы подходим к одному из самых важных и недооцененных последствий развития страхования имущества. Страховщики постепенно стали влиять на то, как строятся города. Когда кирпичный дом стоит вдвое дешевле в страховании, чем деревянный, у владельцев появляется прямой денежный стимул строить из кирпича. Когда страховщик отказывается страховать здание без противопожарной стены или с опасной печью, владелец переделывает здание. Тарифы страховых компаний становились своего рода неписаными строительными нормами, которые действовали даже там, где закон молчал.

К концу восемнадцатого века крупные страховщики имущества уже составляли подробные тарифы, в которых цена зависела от множества характеристик здания. Учитывалось, из чего построены стены и крыша, сколько в доме этажей, чем занимаются жильцы, хранятся ли в нем опасные товары. Пекарня, свечная мастерская или склад смолы страховались значительно дороже жилого дома. Здание, стоявшее вплотную к опасному производству, тоже обходилось дороже. По сути, страховщики создали систему классификации городских рисков, которая была основана на опыте и наблюдениях, а не на точной статистике.

Вы и сегодня сталкиваетесь с прямым наследием этой системы, когда страхуете квартиру или дачу. Страховщик спросит вас, из какого материала сделаны стены и перекрытия, есть ли в доме газ, какая у вас проводка и установлена ли пожарная сигнализация. Деревянная дача с печным отоплением обойдется в страховании заметно дороже кирпичного дома с электрическим котлом. Некоторые компании дают скидку за установку датчиков дыма или протечки. Каждый из этих вопросов восходит к опыту лондонских страховщиков, которые первыми поняли, что устройство здания определяет вероятность беды.

Давайте посмотрим на условный пример, близкий к реальной жизни. Ирина, главный бухгалтер из Нижнего Новгорода, решила застраховать загородный дом родителей, деревянный сруб с печным отоплением, оцененный в два миллиона рублей. Страховщик предложил ей тариф около полупроцента от суммы, то есть примерно десять тысяч рублей в год. Ее коллега, страхующий кирпичный дом такой же стоимости с электрическим отоплением, получил тариф вдвое ниже и заплатил около пяти тысяч. Разница в цене объясняется той же логикой, которую Барбон применил к кирпичным и деревянным домам Лондона больше трехсот лет назад.

У страхования от огня с самого начала появился и мрачный спутник, о котором страховщики помнят до сих пор. Если дом застрахован на сумму, превышающую его реальную стоимость, у владельца возникает соблазн устроить пожар самому. В восемнадцатом и девятнадцатом веках суды Англии разбирали немало дел о поджогах ради страховки, и наказания за такое преступление были очень суровыми. Страховые компании начали нанимать людей, которые изучали обстоятельства пожаров и искали следы умысла. Так моральный риск, знакомый нам по морским мошенникам Средиземноморья, проявился на суше в новой и особенно опасной форме.

Поджог ради выплаты опасен тем, что он угрожает не только страховщику, но и соседям. Огонь, разожженный ради денег в одном доме, легко перекидывается на соседние здания и может унести человеческие жизни. Поэтому борьба с таким мошенничеством стала общим делом страховщиков и властей. Для честного клиента отсюда следует простой вывод: страховая сумма должна соответствовать реальной стоимости имущества, а не мечтам о большой выплате. Завышенная сумма не принесет вам пользы, зато может вызвать подозрения при расследовании и затянуть выплату.

Давайте теперь разберем типичные ошибки владельцев имущества, которые повторяются со времен Барбона. Первая ошибка заключается в убеждении, что пожар случается только с другими. Жители Лондона до 1666 года жили бок о бок с открытым огнем и почти не задумывались о защите, пока не стало слишком поздно. Сегодня многие владельцы квартир так же уверены, что с ними ничего не случится, и не страхуют жилье, которое является их главным имуществом. Великий пожар напоминает, что маловероятное событие, однажды произойдя, способно перечеркнуть всю жизнь.

Вторая ошибка касается того, что люди путают страхование своей квартиры со страхованием ответственности перед соседями. Если у вас прорвало трубу и вода залила три этажа ниже, ваша страховка квартиры может покрыть только ваш собственный ремонт. Ремонт соседей придется оплачивать вам из своего кармана, если у вас нет отдельной защиты ответственности. Многие узнают об этом различии только тогда, когда соседи приходят с оценкой ущерба и требованием возмещения. О страховании ответственности как самостоятельном направлении мы подробно поговорим в седьмой главе.

Третья ошибка связана с выбором самой дешевой защиты без внимания к тому, что именно она покрывает. Многие полисы для квартир защищают от пожара, но не от протечек, или защищают отделку, но не мебель и технику. Владелец, который купил самый дешевый полис, после пожара может обнаружить, что возмещение покрывает лишь малую часть реальных потерь. Внимательное чтение условий и сопоставление их с реальными рисками вашего жилья важнее, чем экономия нескольких сотен рублей. Страховщики Барбона и Франклина предлагали понятные условия, и современному клиенту стоит требовать того же.

Четвертая ошибка встречается у людей, которые надеются, что после крупной беды им поможет государство. После Великого пожара власти Лондона не выплатили погорельцам никаких компенсаций, а лишь создали суд для разрешения споров и установили новые строительные правила. Современные государства иногда оказывают помощь пострадавшим от стихийных бедствий, однако эта помощь обычно ограничена и далеко не покрывает реальных потерь. Рассчитывать на нее как на замену страхованию было бы опрометчиво. О том, когда и как государство выступает страховщиком, мы поговорим в отдельной главе ближе к концу книги.

Подведем итог тому, что изменилось в страховании после Великого лондонского пожара. Страхование вышло за пределы моря и стало защищать дома, лавки, склады и мастерские. Появились три основные модели организации страховщиков: акционерная компания, взаимное общество и публичная касса. Цена защиты начала зависеть от устройства здания, и страховщики стали влиять на то, как строятся города. Страховые компании создали первые пожарные команды, а затем, после пожара на Тули-стрит, передали эту функцию государству.

Однако за всеми этими достижениями скрывалась одна серьезная слабость. Барбон, Пови, Франклин и их последователи назначали цены по опыту и интуиции, а не по точным расчетам. Они знали, что деревянный дом опаснее кирпичного, однако не могли сказать, насколько именно. Если страховщик ошибался в цене, он либо терял клиентов из-за слишком высоких тарифов, либо разорялся из-за слишком низких. Для того чтобы страхование стало по-настоящему надежным, ему требовались не только капитал и договоры, но и знание законов случайности.

Подумайте о том, как многое изменилось за три с половиной столетия, прошедших с тех пор. Когда вы сегодня оформляете страховку квартиры онлайн за несколько минут, вы пользуетесь результатом долгой эволюции, начавшейся на пепелище Лондона. Ваш дом построен по нормам, во многом выросшим из страхового опыта, в вашем городе работает государственная пожарная служба, а цена вашего полиса учитывает материалы, из которых построено ваше жилье. Все эти привычные вещи когда-то были смелыми нововведениями. Понимание их истории помогает лучше видеть, что именно вы покупаете, оплачивая полис.

Тем временем в Европе семнадцатого века развивалась наука, которая вскоре изменит страхование до неузнаваемости. Математики, астрономы и даже политики начали задумываться о том, можно ли описать случайность числами и предсказать то, что кажется непредсказуемым. Они изучали азартные игры, списки умерших и продолжительность человеческой жизни. Из их работ родится новая профессия, представители которой будут рассчитывать цену риска с точностью, недоступной андеррайтерам Ллойда и основателям пожарных контор. В следующей главе мы познакомимся с теми, кто научил страховщиков считать вероятность беды.

Глава 5. Математика беды: как случайность научились превращать в расчет

Представьте, что вам предлагают сыграть в простую игру. Если подброшенная монета упадет орлом, вы получите сто рублей, а если решкой, то заплатите столько же. Предсказать результат одного броска невозможно, и в этом смысле игра совершенно непредсказуема. Однако если бросить монету десять тысяч раз, то можно почти с уверенностью сказать, что орлов и решек будет примерно поровну. Эта странная особенность случайности, когда одно событие непредсказуемо, а множество событий подчиняется устойчивым закономерностям, стала фундаментом всего современного страхования.

В предыдущих главах мы видели, как купцы Средиземноморья, андеррайтеры Ллойда и основатели пожарных контор назначали цену риска на основании опыта и интуиции. Они понимали, что одни корабли и дома опаснее других, однако не могли выразить свое понимание точными числами. Страховщик, который ошибался в оценке, либо разорялся, либо терял клиентов. Перелом произошел, когда за дело взялись люди, далекие от торговли и страхования: математики, астрономы, статистики и даже политики. В этой главе мы познакомимся с ними и увидим, как их идеи превратили страхование из искусства в науку.

История начинается с азартных игр, которые были популярны среди французской знати семнадцатого века. Один азартный дворянин, шевалье де Мере, задал знаменитому ученому Блезу Паскалю вопрос, над которым бились игроки. Допустим, двое игроков договорились играть до определенного числа побед, а игра прервалась раньше времени. Как справедливо разделить ставку между ними, если один уже выиграл больше партий, чем другой? Эта задача о разделе ставки казалась простой, однако на самом деле требовала совершенно нового способа мышления.

В 1654 году Паскаль начал обсуждать эту задачу в переписке с другим выдающимся французским математиком, Пьером Ферма. Ферма был юристом по профессии и занимался математикой в свободное время, что не помешало ему стать одним из величайших математиков в истории. В письмах они нашли способ решения, основанный на подсчете всех возможных исходов оставшихся партий. Ставку следовало делить пропорционально шансам каждого игрока выиграть, если бы игра продолжилась. Эта переписка считается моментом рождения теории вероятностей как математической дисциплины.

Чтобы почувствовать значение этого открытия, давайте разберем его на простом примере. Допустим, двое игроков договорились играть до трех побед, и первый уже выиграл две партии, а второй одну. Игра прервалась, и нужно разделить ставку в сто монет. Если бы игра продолжилась, следующая партия могла закончиться победой первого игрока, и тогда он выиграл бы все, или победой второго, и тогда счет сравнялся бы и все решала бы последняя партия. Подсчитав все варианты, получаем, что у первого игрока три шанса из четырех, а значит, ему причитается семьдесят пять монет, а второму двадцать пять.

Вы можете спросить, какое отношение эта игра имеет к страхованию. Самое прямое, потому что страхователь и страховщик тоже заключают своеобразное пари о будущем, исход которого неизвестен. Справедливая цена страховки должна соответствовать шансам на то, что беда произойдет, и размеру возможного убытка. Паскаль и Ферма впервые показали, что такие шансы можно вычислить, а не просто угадать. Вскоре голландский ученый Христиан Гюйгенс изложил их идеи в небольшом трактате, вышедшем в 1657 году, и он долгое время служил первым учебником теории вероятностей.

Однако для страхования было недостаточно уметь считать шансы в игре с известными правилами. В кости или в монетку шансы определяются устройством самой игры, и их можно вычислить заранее. В жизни же никто не знает заранее, каковы шансы человека умереть в ближайший год или шансы дома сгореть. Эти шансы можно узнать только из наблюдений за реальной жизнью, и для этого нужны были данные. Первым человеком, который догадался извлечь такие сведения из сухих городских записей, стал лондонский торговец галантереей.

Справедливости ради нужно сказать, что попытки оценить продолжительность жизни делались и раньше. Римский юрист Ульпиан в начале третьего века нашей эры составил таблицу, которая помогала оценивать стоимость пожизненного содержания при разделе наследства. В ней для людей разного возраста указывалось, сколько лет следует учитывать при расчете, и молодые получали больший срок, чем пожилые. Эта таблица основывалась не на систематических наблюдениях, а на опыте и здравом смысле юристов. Тем не менее в некоторых итальянских землях ею пользовались для практических расчетов вплоть до начала девятнадцатого века, что говорит о долгой нехватке более точных инструментов.

Его звали Джон Граунт, и он не был ни ученым, ни математиком. В Лондоне с начала семнадцатого века регулярно публиковались так называемые сводки смертности, еженедельные отчеты о том, сколько человек умерло в каждом приходе и от каких причин. Эти сводки появились из-за эпидемий чумы, чтобы горожане могли вовремя узнать о приближении мора и уехать из города. Большинство людей читали их лишь для того, чтобы узнать, не пора ли бежать из Лондона. Граунт же увидел в них нечто большее и потратил годы на то, чтобы собрать и проанализировать эти данные.

В 1662 году Граунт опубликовал небольшую книгу с длинным названием, которую обычно называют «Естественные и политические наблюдения над сводками смертности». В ней он впервые показал, что в массе смертей, каждая из которых кажется случайной, скрываются устойчивые закономерности. Он заметил, что мальчиков рождается немного больше, чем девочек, примерно четырнадцать на каждые тринадцать. Он обнаружил, что доля смертей от многих причин год от года остается удивительно постоянной, если не считать эпидемий. Граунт также оценил население Лондона, которое до него никто не мог посчитать.

Самым смелым шагом Граунта стала попытка описать, сколько людей доживает до разного возраста. Он прикинул, что из каждых ста родившихся тридцать шесть умирают, не дожив до шести лет. До шестнадцати лет доживают, по его оценке, двадцать четыре человека из ста, до тридцати шести лишь девять, а до семидесяти шести только один. Эти цифры были грубыми и во многом основывались на догадках, ведь сводки не указывали возраст умерших. Тем не менее это была первая в истории попытка построить таблицу, показывающую, как поколение людей постепенно уходит из жизни.

Цифры Граунта могут показаться вам ужасающими, и они действительно отражают тяжелую жизнь Лондона того времени. Детская смертность была огромной, эпидемии регулярно опустошали город, а медицина была бессильна против большинства болезней. Сегодня в развитых странах подавляющее большинство детей доживает до взрослого возраста, а средняя продолжительность жизни выросла в два с лишним раза. Однако для нашей истории важно не то, насколько точны были цифры Граунта, а то, что он показал саму возможность их получить. Смерть отдельного человека непредсказуема, однако судьба поколения подчиняется закономерностям, которые можно измерить.

Следующий важный шаг сделал человек, которого трудно заподозрить в интересе к страхованию. Ян де Витт был великим пенсионарием Голландии, то есть фактически руководителем голландского государства в середине семнадцатого века. Голландия, как и многие европейские государства, занимала деньги у граждан, продавая им пожизненные ренты. Человек платил государству определенную сумму, а государство обязывалось выплачивать ему ежегодный доход до конца жизни. Вопрос заключался в том, сколько должна стоить такая рента, чтобы сделка была справедливой.

Государство продавало ренты по одинаковой цене всем покупателям, независимо от их возраста. Получалось, что молодой человек, который мог прожить еще сорок лет, платил столько же, сколько пожилой, которому оставалось жить несколько лет. Де Витт понимал, что такая практика несправедлива и невыгодна для казны. В 1671 году он подготовил для голландских властей трактат, в котором применил идеи теории вероятностей к расчету стоимости пожизненной ренты. Его расчеты показывали, что государство продает ренты слишком дешево по сравнению с их реальной стоимостью.

Метод де Витта был по своей сути очень современным. Он рассматривал каждый будущий ежегодный платеж отдельно, учитывал вероятность того, что получатель доживет до этого платежа, и приводил все платежи к сегодняшней стоимости с учетом процентной ставки. Сумма всех таких приведенных платежей и давала справедливую цену ренты. Этот подход, соединивший вероятность дожития с расчетом процентов, до сих пор лежит в основе расчета пенсий, аннуитетов и полисов страхования жизни. Трагическая судьба самого де Витта, растерзанного толпой в 1672 году во время политического кризиса, не позволила ему развить свои идеи.

Еще одна ключевая фигура этой истории известна вам, скорее всего, совсем по другому поводу. Эдмунд Галлей прославился как астроном, предсказавший возвращение кометы, которая теперь носит его имя. Однако в 1693 году он опубликовал работу, которая стала вехой в истории страхования. В ней Галлей построил таблицу смертности, гораздо более точную, чем грубые оценки Граунта. Для этого он использовал данные из города Бреслау в Силезии, который сегодня называется Вроцлавом и находится в Польше.

Выбор Бреслау был не случайным, и он показывает, насколько тщательно Галлей подходил к делу. Местный пастор несколько лет подряд записывал сведения о рождениях и смертях с указанием возраста умерших, и эти записи через ученые круги попали в Лондонское королевское общество. Галлей отметил, что Бреслау удобен для расчетов, потому что население города было относительно стабильным. В отличие от Лондона, куда постоянно приезжали тысячи людей из провинции, в Бреслау переселение было незначительным. Это означало, что записи о смертях отражали судьбу местного населения без искажений от притока приезжих.

На основе этих данных Галлей рассчитал, сколько человек из тысячи родившихся доживает до каждого возраста. Его таблица позволяла ответить на вопросы, которые раньше казались неразрешимыми. Какова вероятность того, что тридцатилетний человек проживет еще десять лет? Сколько в среднем осталось жить человеку в шестьдесят лет? Используя таблицу, Галлей также рассчитал справедливую стоимость пожизненной ренты для людей разного возраста.

Галлей сделал из своих расчетов и практический вывод, который должен был заинтересовать британское правительство. Он отметил, что государство продает пожизненные ренты по одной и той же цене, примерно за семь годовых выплат, независимо от возраста покупателя. Его же расчеты показывали, что рента для молодого человека стоит значительно больше. По сути, казна продавала молодым покупателям ренты слишком дешево и несла скрытые убытки. Несмотря на убедительность расчетов, британское правительство еще долго продолжало продавать ренты по старинке.

Эта история повторяется в финансовом мире снова и снова. Правильный способ расчета известен, однако те, кто принимает решения, продолжают пользоваться привычными методами, пока убытки не станут очевидны. Вы и сами можете встретить подобное, когда видите финансовый продукт, цена которого одинакова для всех, хотя риски явно разные. В таких случаях кто-то из клиентов неизбежно переплачивает, а кто-то получает выгоду за счет других. Понимание того, как должна рассчитываться справедливая цена, помогает распознать такие ситуации.

Теперь нам нужно познакомиться с математическим законом, который объясняет, почему страхование вообще работает. Его открыл швейцарский математик Якоб Бернулли, представитель знаменитой семьи ученых, давшей миру несколько выдающихся математиков. Бернулли работал над своей книгой «Искусство предположений» на протяжении многих лет, однако она вышла только в 1713 году, уже после его смерти. В этой книге он доказал теорему, которую сам называл золотой и которая сегодня известна как закон больших чисел. Именно этот закон является математическим сердцем страхования.

Суть закона больших чисел можно объяснить на нашем примере с монетой. Если бросить монету десять раз, то вполне может выпасть семь орлов и три решки, то есть доля орлов окажется далека от половины. Если бросить ее тысячу раз, доля орлов почти наверняка окажется близкой к половине, скажем, где-то между сорока семью и пятьюдесятью тремя процентами. При десяти тысячах бросков отклонение станет еще меньше. Чем больше испытаний, тем ближе наблюдаемая частота события к его истинной вероятности.

Применим этот закон к страхованию, и вы увидите, почему он так важен. Допустим, вероятность того, что дом сгорит в течение года, составляет один процент. Если страховщик застраховал только десять домов, то в каком-то году может не сгореть ни один дом, а в другом сгорят два или три, и страховщик разорится. Если же он застраховал сто тысяч домов, то может с высокой точностью рассчитывать, что сгорит около тысячи, и отклонение будет небольшим. Чем больше клиентов, тем предсказуемее общий убыток и тем точнее страховщик может назначить цену.

Это объясняет, почему страховые компании так стремятся к росту числа клиентов. Дело не только в желании заработать больше, но и в том, что большой портфель делает результаты устойчивыми. Маленький страховщик подвержен капризам случая, и несколько неудачных событий могут его погубить. Крупный страховщик, напротив, может спокойно планировать выплаты, потому что закон больших чисел работает на него. Когда вы выбираете страховую компанию, ее размер имеет значение не только как показатель известности, но и как фактор устойчивости.

Из закона больших чисел вытекает понятие, которое актуарии используют каждый день и которое полезно знать каждому клиенту. Если умножить вероятность беды на размер убытка, получится средний ожидаемый убыток на одного клиента. Вернитесь мысленно к поселку из первой главы, где каждый дом стоил три миллиона рублей и в среднем сгорал один дом из ста: там ожидаемый убыток на одну семью составлял те самые тридцать тысяч рублей в год. Эта сумма называется нетто-премией, то есть той частью цены, которая идет непосредственно на будущие выплаты. В большом портфеле собранные нетто-премии примерно равны фактическим выплатам, и именно поэтому их рассчитывают так тщательно.

Клиент, однако, никогда не платит только нетто-премию, и на это есть веские причины. Страховщику нужно платить зарплату сотрудникам, комиссию агентам, арендовать офисы и содержать системы урегулирования убытков. Кроме того, ему нужна прибыль и запас на случай, если фактические убытки окажутся выше расчетных. Все эти расходы закладываются в так называемую нагрузку, которая добавляется к нетто-премии. Если нагрузка составляет четверть итоговой цены, то при нетто-премии в тридцать тысяч рублей клиент заплатит сорок тысяч, и десять из них пойдут на содержание страховщика.

Многие люди, узнав об этом, приходят к выводу, что страховка всегда невыгодна, ведь в среднем клиент платит больше, чем получает. В среднем это действительно так, и честный страховщик этого не скрывает. Однако страхование покупают не ради среднего результата, а ради защиты от худшего сценария. Человек, потерявший дом без страховки, лишается трех миллионов рублей, а застрахованный теряет только сорок тысяч ежегодных взносов. Плата за нагрузку есть цена превращения редкой огромной потери в небольшой постоянный расход.

Размер нагрузки сильно различается между видами страхования, и это полезно учитывать. В массовых обязательных видах, где цены регулируются, доля выплат в собранных премиях обычно довольно высока. В некоторых добровольных продуктах, продаваемых через банки и магазины, на выплаты может уходить лишь небольшая часть премии, а остальное поглощают комиссии продавцов и доходы страховщика. Чем ниже доля выплат, тем хуже продукт для клиента, даже если он выглядит дешевым. Мы вернемся к этому наблюдению, когда будем говорить о том, как отличить полезную страховку от бесполезной.

Однако у закона больших чисел есть важное условие, о котором часто забывают. Он работает только тогда, когда события независимы друг от друга, то есть когда пожар в одном доме не влияет на вероятность пожара в другом. Если же дома стоят рядом и один пожар может уничтожить весь квартал, закон перестает работать, и все дома превращаются как бы в один большой риск. Именно поэтому Великий лондонский пожар, о котором шла речь в прошлой главе, был так опасен для страхования. Это ограничение станет главной темой глав, посвященных перестрахованию и природным катастрофам.

В восемнадцатом веке идеи Галлея и Бернулли развивали многие ученые, и среди них выделялся Абрахам де Муавр, французский математик, переселившийся в Англию. Он не смог получить должность в университете и зарабатывал на жизнь частными уроками и консультациями. Де Муавр проводил время в лондонской кофейне, где консультировал игроков и людей, интересовавшихся рентами, отвечая на их вопросы о шансах и ценах. В 1725 году он опубликовал книгу о пожизненных рентах, в которой предложил упрощенные способы их расчета. Его работы сделали математику рент доступной для практиков, не владевших сложными вычислениями.

Теперь мы подходим к человеку, история которого наглядно показывает, как теория превратилась в практику. Его звали Джеймс Додсон, и он был математиком, преподавателем и автором учебников. В середине восемнадцатого века в Лондоне существовало общество, которое страховало жизнь своих членов, однако принимало туда только людей определенного возраста. Когда Додсон попытался вступить в это общество, ему отказали, потому что он был слишком стар по его правилам. Этот отказ подтолкнул Додсона к размышлениям о том, как устроить страхование жизни на справедливых основаниях.

Существовавшее общество взимало со всех членов одинаковые взносы независимо от возраста, и именно поэтому было вынуждено ограничивать прием пожилых. Если бы оно принимало всех, пожилые члены, которые умирают чаще, получали бы выплаты за счет молодых. Додсон понял, что выход заключается в том, чтобы назначать каждому взнос в зависимости от возраста при вступлении. Используя таблицы смертности, можно рассчитать, сколько должен платить тридцатилетний, сорокалетний и пятидесятилетний человек. Тогда можно принимать людей любого возраста, и никто не будет платить за чужой риск.

Самой важной идеей Додсона стала так называемая ровная премия. Вероятность умереть растет с каждым годом жизни, поэтому если бы человек платил за страховку каждый год по фактическому риску, его взносы постоянно увеличивались бы. В старости они стали бы непосильными, как раз когда защита нужнее всего. Додсон предложил другой подход: рассчитать постоянный ежегодный взнос, который человек будет платить на протяжении всей жизни. В молодости этот взнос выше фактического риска, а в старости ниже, и излишек ранних лет покрывает недостаток поздних.

Давайте разберем эту идею на условном примере, чтобы она стала понятнее. Допустим, для тридцатилетнего человека фактическая стоимость годовой защиты составляет пять тысяч рублей, а для шестидесятилетнего уже пятьдесят тысяч. Если бы человек платил по фактическому риску, его взносы росли бы десятикратно за тридцать лет. При ровной премии он мог бы платить, скажем, двадцать тысяч рублей ежегодно на протяжении всей жизни. В молодые годы он переплачивает, а в зрелые недоплачивает, и благодаря этому взнос остается посильным в любом возрасте.

Из идеи ровной премии вытекает одно из важнейших понятий страхования, о котором полезно знать каждому клиенту. Если в первые годы человек платит больше, чем стоит его фактический риск, то излишек нельзя просто потратить или раздать акционерам. Его нужно сохранить и приумножить, чтобы в будущем, когда взносы перестанут покрывать риск, у страховщика были средства на выплаты. Эти накопленные средства называются страховым резервом. Резерв представляет собой не прибыль компании, а деньги, которые она должна клиентам в будущем.

Понятие резерва имеет огромное значение для оценки любой страховой компании. Когда вы видите, что у страховщика на балансе лежат миллиарды рублей, большая часть этих денег вовсе не принадлежит ему в обычном смысле. Это обязательства перед клиентами, которые компания должна будет выполнить в будущем. Если страховщик недооценит свои резервы и потратит часть средств на другие цели, то через годы может оказаться, что ему нечем платить. Многие банкротства страховых компаний, о которых пойдет речь в тринадцатой главе, начинались именно с недостаточных резервов.

Сам Додсон не успел воплотить свои идеи в жизнь, он умер в 1757 году. Однако его последователи продолжили работу и после ряда неудач, в том числе отказа властей выдать им королевскую хартию, основали в 1762 году общество, которое назвали Справедливым обществом страхования жизни. Слово «справедливое» в названии было выбрано не случайно, ведь главный принцип общества заключался в том, что каждый платит соответственно своему риску. Общество стало первой организацией, которая назначала взносы на основе таблиц смертности и научных расчетов, а не на глаз. Мы еще встретимся с этой компанией в главе о банкротствах страховщиков, где ее судьба сложится драматично.

С этим обществом связано и происхождение слова, которое дало название целой профессии. Один из основателей предложил назвать главного должностного лица общества актуарием. Это слово пришло из латыни, где оно обозначало писца или секретаря, записывавшего ход заседаний и решения. Вначале оно и означало просто высокопоставленного служащего, ведущего дела общества. Однако со временем, благодаря работе людей, занимавших эту должность, слово приобрело совсем другой смысл.

Решающую роль в этом сыграл Уильям Морган, который стал актуарием общества в 1775 году и оставался на этом посту более пятидесяти лет. Морган был племянником известного философа и математика Ричарда Прайса, который помогал обществу с расчетами. Под руководством Моргана общество стало образцом научного подхода к страхованию жизни. Он регулярно проверял, достаточно ли у общества резервов, анализировал фактическую смертность клиентов и сравнивал ее с таблицами. Морган считается первым профессиональным актуарием в современном смысле слова, и именно его работа превратила это слово в название профессии, связанной с расчетами.

Интересна и история таблиц, которыми пользовалось общество. Ричард Прайс составил таблицу смертности на основе данных из английского города Нортгемптона, и ею долгое время пользовались многие страховщики. Позже выяснилось, что эта таблица завышала смертность, то есть предполагала, что люди умирают раньше, чем это происходило на самом деле. Для страховщика жизни такая ошибка была выгодной, ведь он брал взносы как с более рискованных клиентов, а выплачивать приходилось реже. Однако британское правительство использовало эту же таблицу для продажи пожизненных рент и несло убытки, потому что получатели жили дольше, чем предполагалось.

Этот пример очень поучителен, и его стоит запомнить. Одна и та же ошибка в оценке риска может быть выгодна для одного вида договора и убыточна для другого. Страхование жизни выигрывает, если люди живут дольше, чем предполагается, а рента проигрывает. Страховщик, который продает оба вида договоров, отчасти защищен от ошибки, потому что убыток на одном направлении компенсируется прибылью на другом. Тот же, кто продает только ренты, полностью зависит от точности своих таблиц.

В девятнадцатом веке актуарная наука окончательно превратилась в самостоятельную профессию. В 1848 году в Лондоне был основан Институт актуариев, который ввел систему профессиональных экзаменов и стандартов. Чтобы стать актуарием, нужно было пройти долгий и сложный путь обучения, сдать многочисленные экзамены и получить признание коллег. В 1856 году в Шотландии появился собственный факультет актуариев. Профессия приобрела репутацию одной из самых сложных и уважаемых в финансовом мире.

Почему актуариям понадобилась такая строгая система подготовки? Дело в том, что ошибки в расчетах страховщика могут проявиться через десятки лет, когда исправить их будет уже невозможно. Если актуарий занизил премии по полисам страхования жизни, компания может десятилетиями выглядеть процветающей, собирая взносы. Убытки обнаружатся только тогда, когда клиенты начнут массово доживать до выплат или умирать раньше ожидаемого. К этому моменту виновник ошибки может давно уйти на пенсию, а расплачиваться придется клиентам и новым владельцам компании.

Сегодня актуарии работают в каждой страховой компании, пенсионном фонде и многих банках. В России актуарная деятельность регулируется законом, и страховщики обязаны проводить регулярное актуарное оценивание своих обязательств. Актуарии рассчитывают тарифы, определяют размер резервов, оценивают риски и проверяют, хватит ли компании денег на выплаты. Работа актуария остается невидимой для большинства клиентов, однако именно от нее зависит, получат ли они свои деньги через много лет. Когда вы покупаете полис, за его ценой стоят расчеты специалиста, наследника Галлея, Бернулли и Моргана.

Таблицы смертности сегодня составляют государственные статистические службы, и в России их публикует Росстат. Из этих таблиц можно узнать, например, что ожидаемая продолжительность жизни при рождении в России в 2023 году составила около семидесяти трех лет, причем у женщин она заметно выше, чем у мужчин. Страховщики не используют общенациональные таблицы напрямую, а корректируют их с учетом особенностей своих клиентов. Люди, покупающие страхование жизни, в среднем живут дольше всего населения, потому что они обеспеченнее и чаще следят за здоровьем. Актуарий, не учитывающий такие различия, рискует неверно оценить будущие выплаты.

Разница между продолжительностью жизни мужчин и женщин хорошо объясняет, почему одинаковый полис может стоить им по-разному. Сорокалетний мужчина при прочих равных обходится страховщику жизни дороже сорокалетней женщины, потому что вероятность его смерти в ближайшие годы выше. По той же причине пожизненная рента для женщины обычно дороже, ведь ей в среднем предстоит получать выплаты дольше. Некоторые страны запретили различать тарифы по полу, считая это дискриминацией, и тогда цена становится одинаковой, а разница перераспределяется между клиентами. Этот спор показывает, что вопросы о справедливой цене риска выходят далеко за пределы математики.

Давайте разберем несколько распространенных заблуждений, связанных с вероятностью, которые мешают людям принимать разумные решения о страховании. Первое заблуждение заключается в том, что если беда давно не случалась, то она скоро обязательно случится. Многие люди думают, что если в их районе давно не было пожаров, то вероятность пожара растет. На самом деле для независимых событий прошлое не влияет на будущее, и вероятность остается прежней. Это заблуждение называют ошибкой игрока, и оно знакомо каждому, кто наблюдал за людьми у игровых автоматов.

Второе заблуждение противоположно первому и встречается гораздо чаще. Люди думают, что если с ними беда не случалась много лет, то она не случится и впредь. Человек, который десять лет ездил без аварий, начинает считать себя неуязвимым и отказывается от страховки. На деле вероятность аварии для него может быть ниже среднего, однако она не равна нулю. Закон больших чисел работает для страховщика с его тысячами клиентов, а для отдельного человека одно-единственное событие может стать катастрофой.

Третье заблуждение касается того, что люди путают вероятность события с его последствиями. Многие страхуют мелкие риски, которые случаются часто, но стоят немного, и не страхуют крупные, которые случаются редко, но разоряют. Человек может купить страховку для смартфона и при этом не застраховать квартиру. Логика вероятностей подсказывает обратное: страховать стоит прежде всего то, что случается редко, но обходится очень дорого. Эту мысль мы подробно разовьем в главе, посвященной вашей личной защите.

Теперь давайте подведем общий итог этой главы. Паскаль и Ферма показали, что шансы можно вычислить, Граунт доказал, что в массе случайных смертей скрываются закономерности, а де Витт применил вероятность к расчету рент. Галлей построил первую научную таблицу смертности, а Бернулли доказал закон больших чисел, объяснивший, почему страхование работает. Додсон придумал ровную премию, из которой выросло понятие резерва, а Морган превратил актуария в профессию. Каждый из этих людей внес свой кирпич в здание, на котором стоит современное страхование.

Благодаря этим открытиям страхование получило недостающую опору, о которой мы говорили в первой главе. Теперь у страховщиков было не только желание принимать риски и капитал для выплат, но и научный метод для назначения справедливой цены. Это позволило страхованию выйти на совершенно новый уровень и охватить сферу, которая раньше казалась недоступной для точных расчетов. Речь идет о самой человеческой жизни, ценность которой люди долго не решались выражать в деньгах. В следующей главе мы увидим, как страхование жизни прошло путь от азартных пари до массового инструмента защиты семьи.

Глава 6. Цена жизни: как страхование прошло путь от азартного пари до защиты семьи

Задумайтесь на минуту о том, что произойдет с вашими близкими, если завтра вас не станет. Вопрос неприятный, и большинство людей предпочитает отгонять его подальше. Однако если вы платите ипотеку, растите детей или помогаете пожилым родителям, ответ на него имеет вполне материальное измерение. Ваш доход внезапно исчезнет, а обязательства семьи останутся. Страхование жизни существует именно для того, чтобы смерть кормильца не превращалась в финансовую катастрофу для тех, кто от него зависел.

Сегодня страхование жизни кажется естественной и вполне респектабельной услугой, однако путь к этому был долгим и извилистым. В прошлой главе мы видели, как математики научились рассчитывать продолжительность жизни и как Додсон придумал ровную премию. Однако одних расчетов было мало, ведь общество долго относилось к страхованию жизни с недоверием и даже с отвращением. Многие считали кощунством оценивать человеческую жизнь в деньгах, а другие видели в нем азартную игру со смертью. В этой главе мы проследим, как страхование жизни избавилось от репутации пари и превратилось в один из главных инструментов защиты семьи.

Начнем с изобретения, которое сочетало в себе страхование, государственный заем и лотерею. В середине семнадцатого века неаполитанский банкир Лоренцо Тонти, живший во Франции, предложил кардиналу Мазарини необычный способ пополнить казну. Его идея заключалась в том, чтобы собрать деньги с множества людей и выплачивать им ежегодный доход. Особенность схемы состояла в том, что когда кто-то из участников умирал, его доля не прекращалась, а распределялась между оставшимися в живых. Последний выживший участник получал весь доход, который раньше делился на всех.

Такие схемы получили название тонтин в честь их изобретателя. Сам Тонти так и не дождался воплощения своей идеи, однако впоследствии тонтины использовали правительства многих стран. Французская корона запустила первую государственную тонтину в 1689 году, а английское правительство в 1693 году включило элементы тонтины в один из своих займов. Для государства схема была удобна тем, что выплаты прекращались после смерти последнего участника, и долг погашался сам собой. Для участников она была привлекательна возможностью получить огромный доход, если удастся пережить всех остальных.

Посмотрите, как работала тонтина на условном примере. Допустим, тысяча человек внесли по тысяче рублей, и государство обязалось выплачивать им всем вместе пять процентов годовых, то есть пятьдесят тысяч рублей ежегодно. Пока живы все участники, каждый получает по пятьдесят рублей. Когда в живых остается сто человек, каждый получает уже пятьсот рублей, а когда остается десять, то по пять тысяч. Последний выживший получает все пятьдесят тысяч рублей в год, то есть в пятьдесят раз больше, чем вложил.

Истории тонтин полны удивительных долгожителей. Известно, что последняя участница первой французской тонтины дожила до глубокой старости и в последние годы жизни получала доход, многократно превышавший ее первоначальный взнос. Подобные истории будоражили воображение публики и привлекали в тонтины новых участников. Однако у тонтин была и мрачная сторона, о которой писали романисты. Когда твой доход растет со смертью каждого другого участника, в головах людей неизбежно поселяются нехорошие мысли.

Тонтины интересны нам потому, что они перевернули привычную логику страхования. В обычном страховании жизни семья получает деньги, если человек умирает рано. В тонтине же выигрывает тот, кто живет долго, а рано умершие теряют все. По сути, тонтина защищала не от ранней смерти, а наоборот, вознаграждала за долголетие. Позже из этой логики вырастут пожизненные аннуитеты и пенсионные продукты, которые защищают человека от риска прожить дольше, чем хватит его сбережений.

Параллельно с тонтинами в Англии восемнадцатого века процветала совсем другая практика, которая сильно вредила репутации страхования жизни. В кофейнях и на рынках люди заключали договоры страхования на жизнь посторонних людей, к которым не имели никакого отношения. Можно было застраховать жизнь известного политика, больного аристократа или осужденного преступника и получить выплату, если тот умрет раньше определенного срока. Газеты сообщали о болезнях знаменитостей, а спекулянты тут же бросались страховать их жизни. Мы уже упоминали в третьей главе, что именно такие пари заставили серьезных андеррайтеров Ллойда уйти в отдельное помещение.

Подобные пари были не просто безвкусными, они создавали реальную опасность. Человек, застраховавший жизнь соседа на крупную сумму, получал прямой денежный интерес в его скорой смерти. Случаи, когда такой интерес подталкивал к преступлению, были не только сюжетами романов. Кроме того, массовые пари на чужие жизни создавали в обществе ощущение, что страхование жизни является игрой со смертью, а не способом защиты семьи. Порядочные люди сторонились его, опасаясь, что их сочтут игроками.

В 1774 году британский парламент положил конец этой практике, приняв закон, который в истории получил неофициальное название Закона об азартных играх. Закон запретил заключать договоры страхования жизни, если у страхователя нет законного интереса в жизни застрахованного лица. Договор, заключенный без такого интереса, признавался недействительным. Кроме того, выплата не могла превышать размер этого интереса. Закон четко провел черту между страхованием и пари, о которой мы говорили во второй главе.

Понятие страхового интереса стало одним из краеугольных камней страхового права и действует до сих пор. Смысл его заключается в том, что страховать можно только то, потеря чего причинит вам реальный ущерб. Вы можете застраховать свою жизнь, жизнь супруга или супруги, жизнь ребенка, потому что их смерть нанесет вам материальный и иной урон. Кредитор может застраховать жизнь должника в пределах суммы долга, а компания может застраховать жизнь ключевого сотрудника. Однако вы не можете застраховать жизнь случайной знаменитости, потому что ее смерть вам ничем не грозит.

Этот принцип имеет прямое отношение к вашей повседневной жизни. Когда вы оформляете ипотеку, банк требует застраховать вашу жизнь, и у него есть на это полное право, ведь в случае вашей смерти он рискует не получить долг. Однако выгодоприобретателем по такому полису выступает банк, и выплата идет на погашение кредита, а не вашей семье. Если вы хотите защитить семью, а не только банк, вам нужен отдельный полис, в котором выгодоприобретателями указаны ваши близкие. Многие узнают об этом различии слишком поздно, считая, что ипотечный полис защищает и их детей.

Пока в Лондоне боролись с пари на чужие жизни, в Шотландии произошло событие, которое показало, на что способна актуарная наука. Пресвитерианские священники Шотландии получали скромное жалованье, и после их смерти вдовы и дети часто оставались без средств к существованию. Два священника, Роберт Уоллес и Александр Уэбстер, решили создать фонд, который обеспечивал бы семьи умерших собратьев. Им помогал математик Колин Маклорен, профессор Эдинбургского университета. В 1744 году фонд начал работу, и его создатели подошли к делу с невиданной для того времени тщательностью.

Основатели фонда собрали сведения о том, сколько в Шотландии священников, в каком возрасте они обычно умирают, сколько вдов они оставляют и как долго эти вдовы живут. На основе этих данных они рассчитали, сколько должен ежегодно вносить каждый священник, чтобы фонд мог выплачивать пенсии всем вдовам. Каждый участник платил взнос, а фонд вкладывал собранные деньги, чтобы они приносили доход. Для своего времени это была необычайно сложная работа, сочетавшая статистику, расчет процентов и прогноз на десятилетия вперед. Создатели фонда даже предсказали, каким будет его капитал через двадцать с лишним лет.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,11 ₼