Kitabı oxu: «Уолл-стрит: от платана на Манхэттене до высокочастотной торговли»

Şrift:

Эта книга носит образовательный и познавательный характер. Ни одно из её положений не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией, предложением купить или продать какой-либо финансовый инструмент, налоговой или юридической консультацией.

Описания исторических событий, цифры и оценки основаны на открытых источниках и работах историков. Там, где данные расходятся, приведены распространённые оценки, а мнения и версии отделены от установленных фактов. Упоминания реальных компаний и людей служат иллюстрацией исторических процессов и не являются рекламой или оценкой их текущей деятельности.

Сведения о современных рынках и правилах изложены по состоянию на момент написания книги и могут измениться. Инвестиции связаны с риском, и решения о вложении денег вы принимаете самостоятельно и под свою ответственность.

Глава 1. Улица у частокола: как голландская стена дала имя главной финансовой улице мира

Представьте себе вечер самого обычного вторника. Ольга, тридцатидвухлетний логист из Екатеринбурга, листает ленту новостей в мессенджере Max и натыкается на короткую строчку о том, что «Уолл-стрит закрылась в минусе». Она давно откладывает деньги на брокерский счёт, покупает облигации и паи фондов, но эта строчка вызывает у неё лёгкое беспокойство. Почему падение где-то в Нью-Йорке должно волновать человека, который живёт за десять тысяч километров и никогда не держал в руках ни одной американской акции? Почему вообще название одной улицы стало синонимом целой финансовой системы?

Похожий вопрос задаёт себе Тимур, двадцатитрёхлетний студент-экономист из Казани. Он открыл брокерский счёт полгода назад и уже заметил, что утренние новости о российском рынке часто начинаются с пересказа того, что произошло ночью в Америке. Тимур слышит слова «индекс S&P 500», «решение ФРС», «сезон отчётности» и понимает их примерно так же, как турист понимает объявления на иностранном вокзале. Он чувствует, что за этими словами скрыта какая-то логика, но не знает, с какого конца к ней подступиться. Если вы узнали себя в Ольге или Тимуре, эта книга написана для вас.

Мы пройдём вместе путь длиной более трёхсот лет. Начнём с деревянного частокола на краю крошечного торгового посёлка и закончим серверами, которые совершают сделки быстрее, чем вы успеваете моргнуть. По дороге вы увидите паники и депрессии, жадность и изобретательность, обманщиков и реформаторов. Главное, что вы вынесете из этого путешествия, — умение понимать язык мировых финансовых новостей и отличать по-настоящему важные сигналы от информационного шума.

Любая история улицы начинается с географии, поэтому давайте мысленно перенесёмся на южную оконечность острова Манхэттен в первой половине XVII века. Здесь нет небоскрёбов, асфальта и жёлтых такси. Есть болотистые берега, леса, индейские тропы и широкая гавань, в которую впадают две реки. Одна из них позже получит имя Гудзона, в честь английского капитана Генри Гудзона, который исследовал её в 1609 году по заказу голландской Ост-Индской компании.

Голландия в ту эпоху была самой коммерческой страной Европы. Её купцы торговали пряностями с Индонезией, зерном с Балтикой, мехами с Северной Америкой. Для освоения Атлантики в 1621 году была учреждена Голландская Вест-Индская компания, которая получила монополию на торговлю с Америкой и Западной Африкой. Компания была частным предприятием с акционерами, директорами и обязанностью приносить прибыль. Именно её агенты и основали на южной оконечности Манхэттена торговую факторию, которую назвали Новым Амстердамом.

Обратите внимание на важную деталь. Новый Амстердам возник не как город мечты, не как убежище религиозных беглецов и не как военная крепость государства. Он возник как торговый пункт коммерческой компании, у которой были бухгалтерские книги, акционеры и план по выручке. Деловая природа будущего Нью-Йорка была заложена в него с первых дней. Когда вы читаете о том, что Нью-Йорк — город денег, полезно помнить, что он и родился как филиал корпорации.

Первые поселенцы появились здесь около 1624–1625 годов. В 1626 году директор колонии Петер Минёйт, по известному преданию, приобрёл остров у местных индейцев за товары стоимостью шестьдесят гульденов. В XIX веке американские историки пересчитали эту сумму в двадцать четыре доллара, и с тех пор «покупка Манхэттена за двадцать четыре доллара» стала любимым анекдотом финансовых лекторов. Сама цифра условна, а представления индейцев о сделке, скорее всего, сильно отличались от европейского понятия частной собственности на землю. Тем не менее анекдот прижился потому, что идеально иллюстрирует, как со временем меняется стоимость активов.

Главным товаром колонии были меха, прежде всего шкурки бобров. В Европе из них делали фетровые шляпы, которые были в большой моде. Индейцы приносили меха, голландцы отдавали взамен ткани, металлические изделия, оружие и вампум — нити из раковин, которые в регионе служили средством расчёта. Фактория быстро обросла складами, мастерскими, тавернами и домами торговцев. К середине XVII века здесь жили около полутора тысяч человек, говоривших на полутора десятках языков.

Пестрота населения тоже стала частью характера будущего финансового центра. Голландцы были терпимы к чужим верам и обычаям, потому что их интересовала торговля, а не единомыслие. В Новый Амстердам приезжали французские протестанты, немцы, скандинавы, англичане, португальские евреи, бежавшие из Бразилии. Каждый приносил свои связи и свои торговые привычки. Эта многоязычная деловая среда в будущем сделает Нью-Йорк естественной точкой встречи капиталов со всего мира.

В 1647 году управлять колонией прибыл Питер Стёйвесант, суровый ветеран с деревянной ногой, который потерял настоящую в бою на Карибах. Он был жёстким администратором, не любил вольностей горожан и постоянно спорил с ними из-за налогов. При нём Новый Амстердам получил городское самоуправление, мощёные улицы и первые правила торговли. Именно при Стёйвесанте появилось сооружение, которое дало имя главной финансовой улице планеты.

В 1652 году между Англией и Голландией началась война за господство на морях. Английские колонии Новой Англии лежали совсем рядом, к северу от голландских владений, и жители Нового Амстердама опасались нападения с суши. Весной 1653 года городские власти решили построить оборонительную линию поперёк острова. Она шла от одной реки до другой по северной границе тогдашнего города.

Стена была скромной по европейским меркам. Её сделали из заострённых деревянных брёвен высотой около трёх-четырёх метров, а с внешней стороны выкопали ров и насыпали земляной вал. Длина частокола составляла примерно семьсот метров, в нём было двое ворот. Вдоль стены с городской стороны протоптали дорогу, по которой можно было быстро перебросить защитников к любому участку. Голландцы называли её улицей у стены, по-голландски de Waal Straat, а позже англичане превратили это название в Wall Street.

Существует и другая версия происхождения названия, которая иногда встречается в путеводителях. По ней улица названа в честь валлонов, франкоязычных протестантов из южных Нидерландов, которые были среди первых поселенцев колонии. Большинство историков считает эту версию маловероятной, потому что городские документы прямо связывают дорогу с оборонительной линией. Сама эта путаница хорошо показывает, как легко красивые легенды прирастают к известным местам. Позже в книге вы увидите немало подобных легенд и о самой финансовой Уолл-стрит.

Ирония истории в том, что стена так и не выполнила своё военное предназначение. Англичане не пошли на штурм с суши. Вместо этого в 1664 году к Манхэттену подошли английские военные корабли, и Стёйвесант, не имея ни пороха, ни поддержки горожан, сдал колонию без единого выстрела. Город получил новое имя в честь герцога Йоркского, брата английского короля, и стал называться Нью-Йорком.

Голландцы ненадолго вернули себе город в 1673 году, но уже через год по мирному договору окончательно уступили его Англии. Для жителей смена флага почти ничего не изменила в повседневной жизни. Купцы продолжали торговать, корабли продолжали приходить, а деревянная стена постепенно ветшала. Горожане растаскивали брёвна на дрова и строительство, а город перешагивал старую границу и рос на север.

В 1699 году английские власти официально разобрали остатки частокола. Улица, проходившая вдоль него, осталась и сохранила название. С этого момента Уолл-стрит перестала быть границей города и превратилась в одну из его центральных улиц. Ширина её была скромной, около десяти метров, а длина — меньше километра, и она до сих пор остаётся короткой улочкой, которую можно пройти пешком за десять минут.

Здесь стоит остановиться и подумать, почему эта история полезна вам как инвестору. Финансовые центры не возникают по указу и не планируются заранее. Они вырастают там, где сходятся торговые пути, где есть удобная гавань, разнообразное население и власти, которые не слишком мешают торговле. Когда вы будете читать о попытках разных стран создать «новый мировой финансовый центр» с нуля, вспоминайте, что сам Нью-Йорк вырос из фактории, а не из правительственной программы.

После сноса стены Уолл-стрит начала застраиваться самыми заметными зданиями колониального города. В 1699 году на ней возвели новую ратушу, двухэтажное каменное здание, где заседали городские власти, суд и колониальное собрание. Чуть раньше, в 1698 году, у западного конца улицы, на пересечении с Бродвеем, была построена англиканская церковь Троицы. Её шпиль на века станет главным ориентиром района, а сама улица словно упиралась в церковь, как в торжественную точку.

Нынешнее здание церкви Троицы построено уже в 1846 году, и оно третье по счёту на этом месте. Когда-то оно было самым высоким сооружением Нью-Йорка, а сегодня кажется крошечным среди окружающих башен. Рядом с церковью сохранилось старое кладбище, где похоронены многие люди, о которых пойдёт речь в этой главе. Посетители финансового квартала нередко удивляются, что в двух шагах от торговых офисов лежат надгробия XVIII века.

У Уолл-стрит есть и тёмная страница, о которой долго предпочитали не вспоминать. В 1711 году городской совет устроил на углу Уолл-стрит и набережной Ист-Ривер официальный рынок для найма и продажи рабов. Он действовал до 1762 года. Через этот рынок прошли тысячи порабощённых африканцев и коренных американцев, и доходы от этой торговли тоже были частью коммерческой жизни колониального Нью-Йорка.

Сегодня на месте рынка установлена памятная табличка, и о нём рассказывают в экскурсиях по финансовому району. Для нашей истории этот факт важен не только в нравственном смысле. Он показывает, что на улице, которая станет символом финансовой свободы, долго торговали людьми как имуществом. Экономическая история всегда переплетена с историей морали, и рынок отражает ценности общества, в котором существует.

К середине XVIII века Нью-Йорк стал одним из крупнейших портов британских колоний в Северной Америке, хотя по численности населения всё ещё уступал Филадельфии. Через его гавань шли мука, зерно, древесина, сахар и ром. Купцы вели дела с Лондоном, Карибскими островами и Африкой. Для этого им требовались кредит, страхование грузов и надёжная информация о ценах в далёких портах.

Вот здесь на сцену выходит учреждение, которое сыграло огромную роль в становлении финансовой жизни города, — кофейня. Сегодня вы заходите в кофейню, чтобы выпить капучино и поработать с ноутбуком. В XVIII веке кофейня была одновременно клубом, биржей, почтовым отделением и информационным агентством. Туда приходили капитаны кораблей с новостями из-за океана, туда приносили газеты, там вывешивали объявления о продажах и прибытии судов.

Одним из самых известных заведений стала Купеческая кофейня, которая работала с 1730-х годов на углу Уолл-стрит и Уотер-стрит, у самой гавани. Её завсегдатаями были торговцы, страховщики, судовладельцы и аукционисты. Здесь заключали сделки по продаже товаров, договаривались о фрахте кораблей и страховали грузы. Хозяин кофейни зарабатывал не только на напитках, но и на том, что его заведение было местом, где все важные люди города могли найти друг друга.

Представьте себе, как выглядел рабочий день купца в такой кофейне. Утром он узнаёт, что в гавань пришёл корабль из Лондона с известиями о ценах на табак. Днём он встречает знакомого страховщика и договаривается о страховке груза муки, отправляемого на Ямайку. Вечером на аукционе в соседнем зале он покупает партию сукна, которую надеется перепродать в глубинке. Вся эта деятельность держится на личных знакомствах, слове и репутации, потому что никаких официальных правил ещё нет.

Важно понять, что в колониальную эпоху акций и облигаций в современном понимании в Нью-Йорке почти не было. Купцы торговали товарами, векселями и долями в кораблях. Ценные бумаги, которые можно свободно перепродавать, появятся позже, и появятся они благодаря войне. Именно война за независимость создала тот самый товар, ради торговли которым у стены собрались первые брокеры.

В 1775 году тринадцать британских колоний начали вооружённую борьбу против метрополии, а в 1776 году провозгласили независимость. Война длилась до 1783 года и стоила огромных денег. У молодой республики не было ни налоговой системы, ни центрального банка, ни кредитной истории. Правительство, которое тогда называлось Континентальным конгрессом, не имело права вводить налоги и могло только просить деньги у штатов.

Конгресс выбрал самый простой способ финансирования войны и начал печатать бумажные деньги. Эти бумажки называли континентальными долларами. За годы войны было выпущено бумажных денег номинально более чем на двести сорок миллионов долларов. Результат был предсказуем: к 1780–1781 годам континентальный доллар обесценился в десятки раз, а в обиходе появилось выражение «не стоит и континентального», означавшее полную никчёмность.

Помимо бумажных денег, Конгресс и штаты расплачивались за поставки и службу долговыми расписками. Солдаты получали вместо жалованья сертификаты, фермеры получали расписки за реквизированный скот и зерно, поставщики — обязательства на будущую оплату. Кроме того, страна занимала деньги за границей, прежде всего у Франции и голландских банкиров. К концу войны долги федерального правительства составляли около пятидесяти четырёх миллионов долларов, а долги отдельных штатов — ещё примерно двадцать пять миллионов.

Чтобы вы почувствовали масштаб этих цифр, вспомните, что вся экономика молодых Соединённых Штатов была аграрной и небогатой. Население страны по первой переписи 1790 года составляло около четырёх миллионов человек. Долг почти в восемьдесят миллионов долларов означал примерно двадцать долларов на каждого жителя, включая детей и рабов. Для фермерской страны это была очень серьёзная нагрузка, а доходов, чтобы её обслуживать, у правительства просто не было.

После войны долговые сертификаты превратились в бумажки сомнительной ценности. Правительство не платило по ним проценты, будущее страны было туманным, а многие держатели нуждались в деньгах прямо сейчас. Солдаты, вернувшиеся домой, продавали свои сертификаты за бесценок, иногда за пятнадцать-двадцать центов за доллар номинала. Покупали их торговцы и спекулянты, которые надеялись, что когда-нибудь государство всё же расплатится.

Здесь вы впервые видите механизм, который будет повторяться на страницах этой книги снова и снова. Когда будущее неясно, бумага торгуется с огромной скидкой, и тот, кто готов взять на себя риск, может потом заработать многократно. Одновременно тот, кому деньги нужны срочно, вынужден продавать дёшево и теряет потенциальную прибыль. Рынок перераспределяет богатство от нетерпеливых и нуждающихся к терпеливым и состоятельным, и это одна из его самых жёстких закономерностей.

Некоторое время американская федерация жила по Статьям конфедерации, которые оставляли центральному правительству очень мало власти. Штаты вводили собственные пошлины, спорили друг с другом, печатали свои деньги. В 1786–1787 годах в Массачусетсе вспыхнуло восстание Шейса, когда разорённые фермеры с оружием выступили против взыскания долгов и налогов. Это событие напугало элиту страны и подтолкнуло её к созданию более сильного федерального государства.

В 1787 году в Филадельфии была написана новая Конституция, которая дала федеральному правительству право вводить налоги и пошлины, чеканить монету и регулировать торговлю между штатами. В 1788 году её ратифицировало необходимое число штатов. Новое правительство должно было начать работу в 1789 году, и местом его пребывания был выбран Нью-Йорк, который уже с 1785 года служил временной столицей при Статьях конфедерации.

Для заседаний Конгресса старую городскую ратушу на Уолл-стрит перестроили и расширили. Работами руководил французский инженер Пьер Ланфан, который позже спланирует город Вашингтон. Здание получило название Федерал-холл и стало одним из самых нарядных сооружений Америки того времени. Уолл-стрит в одночасье превратилась из улицы городской ратуши в политический центр целой страны.

Тридцатого апреля 1789 года на балконе Федерал-холла Джордж Вашингтон принёс присягу как первый президент Соединённых Штатов. Улица внизу была заполнена народом, люди стояли на крышах и в окнах соседних домов. Вашингтон положил руку на Библию, произнёс клятву, и толпа приветствовала его криками и артиллерийскими залпами. Сегодня на месте того здания стоит другое, построенное в 1842 году для таможни, а перед ним возвышается бронзовая статуя Вашингтона.

В том же Федерал-холле первый Конгресс разработал поправки к Конституции, которые позже стали Биллем о правах. Там же были созданы первые федеральные министерства, включая министерство финансов. На пост первого министра финансов Вашингтон назначил своего бывшего адъютанта, тридцатичетырёхлетнего нью-йоркского юриста Александра Гамильтона. Этот выбор определил финансовую судьбу страны и во многом судьбу Уолл-стрит.

Гамильтон был человеком необычной биографии. Он родился на маленьком карибском острове Невис, рано осиротел и подростком работал клерком в торговой конторе, где научился вести счета и разбираться в векселях. Местные купцы, впечатлённые его способностями, собрали деньги и отправили юношу учиться в Нью-Йорк. Во время войны он стал доверенным помощником Вашингтона, а после войны открыл юридическую практику и поселился в районе Уолл-стрит.

Ещё до того как стать министром, Гамильтон участвовал в создании первого банка Нью-Йорка. Банк Нью-Йорка был основан в 1784 году группой купцов, и Гамильтон написал для него устав. Банк принимал вклады, выдавал краткосрочные кредиты купцам и выпускал собственные банкноты. Его акции продавались по пятьсот долларов и стали одними из первых акций, которые можно было купить и перепродать в городе.

Акции банка были важной новинкой. До этого купцы вкладывали деньги в конкретные корабли, товары или партнёрства с конкретными людьми. Акция банка давала право на долю в прибыли учреждения, которым управляли избранные директора, и эту долю можно было продать другому человеку. Позже банк переехал в собственное здание на углу Уолл-стрит и Уильям-стрит и десятилетиями оставался одной из опор местной финансовой жизни.

Вернёмся к проблеме долга, которую новому министру предстояло решить. В январе 1790 года Гамильтон представил Конгрессу доклад о государственном кредите. Его главная мысль звучала так: страна, которая не платит по долгам, не сможет занимать в будущем, а значит, окажется беззащитной в случае новой войны или кризиса. Гамильтон предложил полностью признать все долги федерального правительства по номиналу и вдобавок взять на себя долги штатов.

Вокруг этого предложения разгорелись жаркие споры. Противники во главе с Джеймсом Мэдисоном указывали, что многие сертификаты давно скуплены спекулянтами за копейки. Получалось, что государство заплатит полную цену не солдатам, которые проливали кровь, а торговцам, которые воспользовались их нуждой. Мэдисон предлагал делить выплату между первоначальными и нынешними держателями, но Гамильтон возражал, что такой подход подорвёт главный принцип: бумага должна стоить одинаково в любых руках.

Гамильтон был прав в одном очень важном для инвесторов смысле. Если покупатель облигации не уверен, что государство заплатит ему так же, как заплатило бы первому владельцу, он никогда не купит облигацию по справедливой цене. Свободная перепродажа долговых бумаг возможна только тогда, когда права держателя не зависят от его биографии. Этот принцип лежит в основе любого современного рынка облигаций, включая те облигации, которые вы, возможно, покупаете сегодня.

Ещё больше споров вызвал вопрос о принятии на себя долгов штатов. Южные штаты, такие как Виргиния, уже успели расплатиться с большей частью своих долгов и не хотели оплачивать чужие. Северные штаты, особенно Массачусетс, были должны много и мечтали переложить бремя на федерацию. Законопроект застрял в Конгрессе, и казалось, что план Гамильтона провалится.

Выход нашёлся за обеденным столом. Летом 1790 года Томас Джефферсон пригласил Гамильтона и Мэдисона на ужин, где был заключён знаменитый компромисс. Южане согласились поддержать принятие долгов штатов, а взамен северяне согласились перенести постоянную столицу страны на юг, на берега реки Потомак. Временной столицей на десять лет становилась Филадельфия, и Нью-Йорк терял политический статус.

Этот компромисс показывает удивительную вещь. Нью-Йорк обменял статус политической столицы на здоровую финансовую систему страны, сам того не планируя. Уже через несколько месяцев правительство уехало с Уолл-стрит в Филадельфию, но на улице остались банк, купцы и новая порция государственных бумаг. Политика ушла, а деньги остались, и это разделение власти и финансов между разными городами сохраняется в Америке до сих пор.

В августе 1790 года Конгресс принял закон о финансировании долга. Старые сертификаты обменивались на новые федеральные облигации трёх видов. Первые приносили шесть процентов годовых сразу, вторые — три процента, а третьи были отложенными шестипроцентными бумагами, проценты по которым начинали выплачиваться только с 1801 года. Торговцы быстро придумали им короткие прозвища, называя их «шестёрками», «тройками» и «отложенными».

Чтобы платить проценты, правительство нуждалось в стабильных доходах. Гамильтон добился введения таможенных пошлин на импортные товары, которые стали главным источником федерального бюджета. В 1791 году был введён акциз на виски, который вызвал недовольство фермеров западной Пенсильвании и в 1794 году вылился в вооружённое «виски-восстание». Вашингтон лично повёл войска против бунтовщиков, и восстание быстро распалось, показав, что новое правительство готово защищать свои доходы.

Здесь полезно увидеть связь, которую часто не замечают начинающие инвесторы. Облигация стоит ровно столько, сколько стоит уверенность в доходах того, кто её выпустил. Американские облигации стали надёжными не потому, что на них были красивые подписи, а потому, что за ними стояли реальные налоговые поступления и правительство, готовое их собирать. Когда вы оцениваете любую облигацию, сначала смотрите на источник денег, которыми эмитент будет с вами расплачиваться.

Реформа сработала быстрее, чем ожидали даже её сторонники. Новые облигации начали дорожать, потому что люди поверили в способность правительства платить. Бумаги, которые недавно продавались за пятнадцать-двадцать центов за доллар, теперь шли почти по номиналу. Те, кто скупил сертификаты у солдат, заработали состояния, и в обществе надолго осталось ощущение несправедливости, связанной с этой историей.

Среди выигравших были и люди из окружения самого Гамильтона, которые заранее знали о его планах и скупали бумаги в отдалённых штатах. Подобная информация о готовящихся решениях правительства тогда никак не регулировалась. Понятие инсайдерской торговли появится гораздо позже, а в конце XVIII века знакомство с министром считалось естественным деловым преимуществом. Позже вы увидите, сколько времени и сил понадобилось обществу, чтобы признать такое поведение недопустимым.

Второй частью плана Гамильтона стал национальный банк. В феврале 1791 года Конгресс учредил Банк Соединённых Штатов с капиталом десять миллионов долларов, разделённым на двадцать пять тысяч акций по четыреста долларов. Правительство вносило пятую часть капитала, а остальные акции продавались частным инвесторам. Покупатели могли платить за акции частично золотом и серебром, а частично новыми федеральными облигациями.

Последнее условие было по-настоящему остроумным. Оно создавало дополнительный спрос на государственные облигации, ведь тот, кто хотел стать акционером банка, должен был сначала купить облигации. Так Гамильтон связал между собой два новых рынка и заставил их поддерживать друг друга. Банк Соединённых Штатов разместил главный офис в Филадельфии, а одно из отделений открыл в Нью-Йорке.

Подписка на акции банка открылась четвёртого июля 1791 года и превратилась в настоящую лихорадку. Сначала покупатели получали не сами акции, а подписные квитанции, которые давали право внести остаток платежа позже. Вся подписка была распродана примерно за час. Квитанции немедленно начали перепродавать с прибылью, и к августу их цена выросла в несколько раз по сравнению с первоначальным взносом.

Газеты того времени назвали это явление «квитанционной манией». Люди, которые никогда раньше не держали в руках ценных бумаг, бросились покупать квитанции в надежде быстро разбогатеть. Цены росли с каждым днём, а потом в середине августа резко упали, когда часть покупателей решила зафиксировать прибыль. Министерство финансов вмешалось и выкупило часть государственных облигаций, чтобы успокоить рынок, и на некоторое время лихорадка утихла.

Эта история — первая репетиция тех массовых увлечений, которые вы встретите в следующих главах. Новинка, которую мало кто понимает, обещание быстрого обогащения, рост цен, который сам себя подпитывает, и затем внезапный разворот. Обратите внимание, что сам банк при этом был вполне здоровым предприятием и успешно работал двадцать лет. Проблема заключалась не в качестве актива, а в цене, которую люди были готовы за него платить на волне ажиотажа.

К началу 1790-х годов в Нью-Йорке образовался небольшой, но живой рынок ценных бумаг. На нём торговали тремя видами федеральных облигаций, акциями Банка Соединённых Штатов, акциями Банка Нью-Йорка и несколькими страховыми бумагами. Кроме того, в обращении оставались облигации отдельных штатов. Весь этот рынок умещался в несколько десятков названий и в руках нескольких десятков человек.

Кто же этими бумагами торговал? Профессиональных брокеров в современном смысле ещё не было. Торговлей занимались купцы, которые подрабатывали посредничеством, и аукционисты, которые продавали всё подряд, от мебели и тканей до кораблей и рабов. Они добавили к своему ассортименту ценные бумаги, потому что покупатели и продавцы уже привыкли приходить к ним за самыми разными товарами.

Аукционы ценных бумаг проходили обычно по вечерам или в определённые дни. Продавец приносил облигации или акции, аукционист выкрикивал лот, покупатели поднимали цену, и бумага уходила тому, кто предложит больше. Аукционист брал за свои услуги комиссию. Такая форма торговли была прозрачной, но медленной, и цена на аукционе сильно зависела от того, кто именно пришёл в этот вечер в зал.

Параллельно с аукционами существовала уличная торговля. Посредники стояли прямо на Уолл-стрит, у дверей кофеен и банков, и договаривались о сделках с глазу на глаз. Они предлагали клиентам купить или продать бумаги по договорной цене, без всякого аукциона. Такие посредники зарабатывали на комиссии или на разнице между ценой покупки и продажи, и между ними и аукционистами постепенно нарастало соперничество.

Представьте себе молодого торговца того времени, назовём его условным посредником, который хочет купить для клиента десять облигаций-«шестёрок». Он может пойти на вечерний аукцион и рискнуть, что цена там окажется слишком высокой. Он может обойти знакомых купцов в кофейне и поискать продавца напрямую. Он может также договориться с другим посредником, который знает человека, желающего продать облигации. Каждый путь требует времени, знакомств и доверия, а единых правил, по которым всё это происходит, нет.

Такое отсутствие правил порождало множество проблем. Сделки срывались, когда одна сторона передумывала. Посредники перехватывали друг у друга клиентов и сбивали комиссии. Никто точно не знал, по какой цене прошла вчерашняя сделка, а значит, каждый мог рассказывать клиенту свою версию рыночной цены. Именно эти неудобства вскоре заставят группу посредников договориться между собой о первых общих правилах, и об этом будет рассказано в следующей главе.

Прежде чем закончить разговор об эпохе, когда улица только становилась финансовой, стоит ответить на вопрос, который мы задали в самом начале. Почему именно Нью-Йорк, а не Филадельфия или Бостон, со временем стал главным финансовым городом Америки? В 1790-х годах ответ был вовсе не очевиден. Филадельфия была крупнее, богаче, в ней находились правительство и национальный банк, а Бостон славился своими купеческими династиями и морской торговлей.

Первое преимущество Нью-Йорка дала природа. Его гавань была одной из лучших на атлантическом побережье: глубокая, защищённая от штормов и почти никогда не замерзающая зимой. Филадельфия стояла на реке Делавэр далеко от моря, и зимой лёд мог перекрывать подход судам. Бостон имел хорошую гавань, но был удалён от внутренних районов страны и располагал небольшой сельскохозяйственной округой.

Второе преимущество давала река Гудзон, глубокая и судоходная на сотни километров вглубь континента. По ней в Нью-Йорк спускались зерно, мука, древесина и меха из долины реки и северных районов штата. Город становился естественными воротами, через которые внутренние районы общались с Европой. Позже этот путь продлят далеко на запад, и это решающее событие подробно разобрано в третьей главе.

Третье преимущество связано с характером города, о котором мы говорили выше. Нью-Йорк с голландских времён был открыт для приезжих, разнообразен по составу населения и сосредоточен на торговле. В нём не было той строгой религиозной и социальной иерархии, которая отличала пуританский Бостон. Новые люди с новыми идеями могли быстро пробиться наверх, если умели зарабатывать деньги.

Четвёртое преимущество проявилось как раз после отъезда правительства. Филадельфия сосредоточилась на политике и на обслуживании государственного банка, а Нью-Йорк — на коммерции. Финансы, тесно связанные с реальной торговлей, оказались более живучими и изобретательными, чем финансы, обслуживающие власть. Купцы, которым нужны кредит, страховка и возможность вложить свободные деньги, создают спрос на финансовые услуги каждый день, а не только тогда, когда правительству нужны деньги.

Важно подчеркнуть, что окончательное превосходство Нью-Йорка над Филадельфией установилось лишь через несколько десятилетий. В конце XVIII века эти города соперничали почти на равных, и многие современники ставили на Филадельфию. Исход соревнования решили события, которые произойдут уже в XIX веке, и вы узнаете о них в свой черёд. Сейчас достаточно понять, что у Нью-Йорка был набор стартовых условий, которые давали ему хорошие шансы.

Давайте вернёмся на мгновение к нашим героям, чтобы связать эту давнюю историю с их сегодняшними вопросами. Ольга, которую беспокоит фраза «Уолл-стрит закрылась в минусе», теперь знает, что за этими словами стоит улица длиной меньше километра. Улица получила имя от частокола, который так и не защитил город, стала политическим центром, а затем уступила политику Филадельфии и сосредоточилась на деньгах. Само слово «Уолл-стрит» давно превратилось в метафору, обозначающую не конкретный адрес, а всю финансовую систему Америки.

Тимур, изучающий экономику, может заметить в этой истории закономерности, которые ему пригодятся при чтении новостей. Государственный долг становится надёжным, когда за ним стоят налоги и воля их собирать. Ценная бумага получает справедливую цену, когда права держателя не зависят от того, кто её владелец. Новинки вызывают лихорадку, а лихорадка заканчивается падением цен, даже если сам актив вполне качественный.

Ещё одна закономерность касается связи между политикой и рынком. Решение о том, где будет столица, приняли за обеденным столом, но оно повлияло на судьбу финансовых центров на века вперёд. Сегодня вы видите то же самое, когда одна фраза министра или главы центрального банка меняет курсы валют и котировки акций. Рынок всегда слушает политиков, хотя не всегда верит им на слово.

Полезно также вынести урок о первых держателях военных сертификатов. Солдаты, продавшие свои бумаги за пятнадцать-двадцать центов за доллар, поступили так не от глупости, а от нужды. Им нужно было кормить семьи прямо сейчас, а государство не давало никаких гарантий. Каждый раз, когда вы держите вложения, которые могут понадобиться вам в любой момент, вы рискуете оказаться в положении этих солдат и продать актив в худший момент по худшей цене.

Отсюда следует простое правило, которое знает любой опытный инвестор. Деньги на ближайшие нужды должны лежать там, где их можно взять без потерь, а в рискованные бумаги стоит вкладывать только то, что вы готовы не трогать годами. Правило звучит банально, но тысячи людей нарушают его каждый год и продают свои вложения на дне падения, потому что им срочно понадобились деньги. История солдат Войны за независимость показывает, что этой ошибке больше двухсот лет.

Ещё одна ошибка, которую полезно разобрать на материале этой главы, связана с квитанционной манией 1791 года. Многие покупатели квитанций Банка Соединённых Штатов не интересовались тем, как банк будет зарабатывать, какие кредиты выдавать и какие дивиденды платить. Их интересовала только цена квитанции завтра. Когда ваш интерес к активу сводится к ожиданию, что завтра кто-то купит его дороже, вы участвуете не в инвестиции, а в игре на чужом энтузиазме, и такая игра рано или поздно заканчивается.

Противоположная ошибка тоже встречается часто. Человек, увидевший обвал цен после ажиотажа, делает вывод, что весь рынок — обман, и навсегда отказывается от инвестиций. Между тем Банк Соединённых Штатов исправно работал и приносил акционерам дивиденды, а облигации Гамильтона десятилетиями выплачивали проценты. Те, кто купил эти бумаги по разумной цене и держал их, заработали спокойно и без драмы, просто их история не попала в газеты.

Посмотрите, как много важных идей уже уместилось в рассказ о короткой улице на краю острова. Финансовый центр вырастает из торговли, а не из указа. Надёжный долг держится на налогах и доверии, а свободный рынок бумаг невозможен без равных прав всех держателей. Ажиотаж вокруг новинки заканчивается падением, а терпеливый инвестор, покупающий по разумной цене, обычно оказывается в выигрыше.

К 1792 году в Нью-Йорке уже существовало всё необходимое для настоящего фондового рынка. Был товар — государственные облигации и акции банков. Были покупатели и продавцы — купцы, спекулянты, иностранные инвесторы. Были посредники — аукционисты и уличные брокеры. Не хватало только одного элемента: общих правил, которые позволили бы торговать честно, быстро и предсказуемо.

Правила, как это часто бывает, появились не от хорошей жизни. Весной 1792 года город пережил свой первый финансовый крах, вызванный амбициями одного человека, тесно связанного с самим Гамильтоном. Паника разорила многих, напугала посредников и заставила их искать способ защитить себя от хаоса. Ответом на эту панику стала встреча двух десятков брокеров, которые договорились о порядке торговли, и именно с этой встречи принято отсчитывать историю Нью-Йоркской фондовой биржи.

Когда в следующий раз вы прочитаете в новостях слова «Уолл-стрит», попробуйте мысленно увидеть не стеклянные небоскрёбы, а деревянный частокол, церковь Троицы на холме и шумную кофейню у гавани, где капитаны пересказывают новости из Лондона. Финансовая система, которая сегодня влияет на настроения инвесторов по всему миру, начиналась с очень простых человеческих потребностей: торговать, занимать, страховать и узнавать новости раньше других. Эти потребности не изменились за триста с лишним лет, изменились только скорость и масштаб. В следующей главе мы увидим, как первые брокеры впервые попытались навести порядок в своём ремесле и какой урок дала им первая настоящая паника.

Глава 2. Двадцать четыре подписи: соглашение под платаном и первые правила торговли

Каждый крупный институт любит красивую историю своего рождения. У Нью-Йоркской фондовой биржи такая история есть: весенний день, раскидистое дерево на Уолл-стрит, два десятка брокеров в треуголках, которые ставят подписи под коротким документом. Эту картинку печатали на открытках, рисовали на юбилейных медалях и пересказывали в каждой книге о финансах. За ней скрывается куда более драматичная и поучительная история, в которой главную роль играет не дерево, а человек, сумевший за несколько месяцев обрушить весь молодой рынок.

Этого человека звали Уильям Дьюр. Он родился в Англии в 1747 году в состоятельной семье, служил офицером, побывал в Индии, а потом перебрался в Нью-Йорк, где занялся поставками древесины для британского флота. Во время Войны за независимость Дьюр перешёл на сторону американцев, заседал в Континентальном конгрессе и разбогател на поставках армии. Он женился на дочери генерала Стирлинга, который считался одним из самых знатных людей колоний, и вошёл в круг нью-йоркской элиты.

Дьюр был обаятельным, щедрым и невероятно амбициозным. Его дом славился роскошными приёмами, на которых подавали по пятнадцать сортов вина. Он был знаком со всеми влиятельными людьми города и дружил с Александром Гамильтоном. Когда Гамильтон в 1789 году возглавил министерство финансов, он пригласил Дьюра на должность своего заместителя, и тот занимал её около полугода.

Для понимания дальнейших событий очень важна эта деталь. Человек, который должен был помогать министру управлять государственным долгом, сам активно спекулировал государственными бумагами. Дьюр знал о планах министерства раньше всех и пользовался этим знанием для личных сделок. В 1790 году он покинул пост, но сохранил связи и репутацию человека, который знает больше остальных.

После отставки Дьюр задумал грандиозную операцию. Вместе с богатым торговцем Александром Макомбом он решил скупить как можно больше акций Банка Нью-Йорка и федеральных шестипроцентных облигаций. Партнёры рассчитывали, что, сосредоточив в своих руках значительную часть бумаг, смогут диктовать цены остальным участникам рынка. Такую операцию на биржевом языке называют корнером, то есть загоном рынка в угол.

Смысл корнера довольно прост для понимания. Если вы контролируете большую часть какого-то товара, а другие торговцы заранее пообещали поставить этот товар к определённой дате, им придётся покупать его у вас по любой цене, которую вы назовёте. Корнер может принести огромную прибыль, но требует огромного количества денег, ведь скупать приходится по растущим ценам. Ошибка в расчётах превращает корнер в катастрофу для самого организатора.

Денег на такую операцию у Дьюра не было, и он начал занимать. Сначала он брал кредиты у банков и состоятельных знакомых, потом стал занимать у всех подряд. Под его расписки отдавали деньги лавочники, ремесленники, вдовы, мелкие торговцы и даже, как писали современники, уличные торговки. Дьюр предлагал очень высокие проценты, которые доходили до двух-четырёх процентов в месяц, и люди охотно несли ему сбережения.

Обратите внимание на этот механизм, потому что он повторится в истории ещё много раз. Человек с репутацией «посвящённого» обещает доходность намного выше рыночной, и простые люди отдают ему деньги, не понимая, на что именно они пойдут. Доверие держится не на понимании дела, а на ореоле успеха вокруг одной фигуры. Когда вы слышите о вложениях с доходностью, сильно превышающей всё, что предлагают банки и надёжные облигации, вспоминайте вдов и лавочников, которые несли деньги Дьюру.

Одновременно в городе шла другая борьба. Группа предпринимателей пыталась учредить новый банк, который в шутку называли «Миллионным банком» из-за размера планируемого капитала. Дьюр и его противники вели настоящую войну за акции существующего Банка Нью-Йорка, потому что от состава его акционеров зависело, будет ли новый конкурент допущен на рынок. Эта борьба разгоняла цены банковских акций и привлекала в город всё новых спекулянтов.

Зимой 1791–1792 годов цены бумаг поднимались почти непрерывно. Многие торговцы заключали сделки на срок, то есть договаривались о покупке или продаже бумаг через несколько недель или месяцев по заранее оговорённой цене. Такие сделки позволяли спекулировать без полной оплаты сразу и многократно увеличивали обороты рынка. Дьюр заключил массу подобных контрактов, ставя на дальнейший рост цен.

В начале марта 1792 года ситуация переломилась. Банк Нью-Йорка, напуганный масштабами спекуляций, начал сокращать кредиты. Деньги в городе резко подорожали, и тем, кто купил бумаги в долг, стало нечем платить. Цены поползли вниз, и Дьюр, обязательства которого были рассчитаны на рост, оказался не в состоянии выполнить их.

Около девятого марта 1792 года Дьюр прекратил платежи. Новость разлетелась по городу мгновенно. Все, кто давал ему деньги, бросились требовать возврата, а все, кто держал бумаги, бросились их продавать. Цены рухнули, и вслед за Дьюром начали разоряться другие спекулянты, а вместе с ними и их кредиторы.

Двадцать третьего марта Дьюр был арестован за долги и помещён в долговую тюрьму. В апреле толпа разорённых горожан собралась у тюрьмы и требовала расправы, и только толстые стены спасли бывшего заместителя министра от самосуда. Вслед за ним рухнул и его компаньон Макомб. По оценкам современников, общие потери от краха составили около трёх миллионов долларов, что было больше, чем стоимость всей недвижимости Нью-Йорка того времени.

Последствия паники вышли далеко за пределы круга спекулянтов. Остановилась строительная деятельность, торговцы не могли получить кредит, ремесленники остались без заказов. Многие семьи потеряли все сбережения, доверенные Дьюру. Город, который ещё зимой праздновал богатство, весной погрузился в уныние и озлобление.

Дьюр так и не вышел на свободу надолго. Он провёл в долговой тюрьме большую часть оставшейся жизни и умер там в 1799 году. Его друг Гамильтон, по свидетельствам, был потрясён случившимся и даже отказывался принимать от Дьюра просьбы о помощи, чтобы не создавать видимость покровительства. История Дьюра стала первым громким уроком американского рынка о том, как опасно сочетание доступа к закрытой информации, заёмных денег и безграничных амбиций.

Теперь посмотрим, что делал в эти недели сам Гамильтон, потому что его действия стали образцом, к которому потом будут обращаться поколения финансовых чиновников. Министр понимал, что паника угрожает не только спекулянтам. Если цены государственных облигаций рухнут, а банки перестанут кредитовать, пострадает доверие к самой новой финансовой системе, которую он так старательно строил. Падение котировок могло превратиться в падение веры в способность страны платить по долгам.

Первым шагом Гамильтона стали покупки государственных облигаций на рынке. Для этого он использовал фонд погашения долга, созданный Конгрессом для постепенного выкупа облигаций. Комиссары фонда, в число которых входили вице-президент Джон Адамс и государственный секретарь Томас Джефферсон, одобрили покупки, и агенты министерства начали скупать бумаги в Нью-Йорке. Появление крупного покупателя остановило обвал цен и показало продавцам, что дно где-то рядом.

Вторым шагом стали указания Банку Нью-Йорка. Гамильтон переписывался с кассиром банка Уильямом Сетоном и советовал ему не прекращать кредитование резко, а продолжать давать деньги надёжным заёмщикам под залог государственных облигаций. Логика была такой: если банк откажет всем, честные торговцы, у которых есть хорошие бумаги, будут вынуждены продавать их за бесценок, и паника усилится. Если банк даст им деньги под залог этих бумаг, им не придётся продавать, и цены стабилизируются.

Этот подход опередил своё время на много десятилетий. Почти через восемьдесят лет британский экономист Уолтер Беджгот сформулирует знаменитое правило для центральных банков во время паники: кредитовать свободно, под хороший залог и по повышенной ставке. Гамильтон на практике применил очень похожий принцип в 1792 году, когда никакого центрального банка в Америке ещё не было. Историки финансов сегодня часто называют его первым в истории американцем, который успешно потушил финансовую панику.

Для вас как частного инвестора в этой истории есть практический урок. Во время паники цены падают не только у плохих бумаг, но и у хороших, потому что люди продают то, что можно продать, а не то, что стоит продать. Именно поэтому крупные государственные покупатели и банки, способные дать деньги под залог качественных активов, так важны для рынка. Когда вы в будущем прочитаете о том, что центральный банк «вливает ликвидность» в систему, вспомните Гамильтона, Сетона и весну 1792 года.

К середине апреля паника утихла. Цены облигаций начали восстанавливаться, хотя до прежних уровней дошли не сразу. Законодательное собрание штата Нью-Йорк, напуганное случившимся, в апреле 1792 года приняло закон, запрещающий публичные аукционы по продаже федеральных и штатных ценных бумаг. Кроме того, закон объявил не подлежащими судебной защите сделки на срок, когда продавец на момент сделки не владел продаваемыми бумагами.

Чтобы почувствовать, как работала срочная сделка, представьте простой пример. В январе торговец обещает через два месяца продать вам десять шестипроцентных облигаций по цене сто двадцать долларов за каждую сотню номинала, хотя у него самого этих облигаций нет. Он рассчитывает, что к марту цена упадёт до ста десяти, он купит бумаги дешевле и передаст их вам, заработав по десять долларов на каждой. Если же цена вырастет до ста тридцати, ему придётся докупать облигации дороже и отдавать вам по оговорённой цене, теряя по десять долларов на каждой бумаге.

На десяти облигациях разница в десять долларов составляет сто долларов прибыли или убытка, и для ремесленника того времени это были деньги, сравнимые с заработком за несколько месяцев. Дьюр заключал подобные контракты на суммы в сотни раз больше и всегда ставил на рост. Когда цены пошли вниз, каждая его сделка превратилась в убыток, а все убытки должны были быть оплачены в один и тот же короткий период. Так срочные сделки, задуманные как удобный инструмент, превратили обычное падение цен в лавину неплатежей.

Последняя мера означала, что если вы заключили контракт на продажу облигаций через месяц, не имея их, а потом отказались исполнять сделку, ваш контрагент не мог взыскать с вас деньги через суд. Законодатели хотели таким образом охладить спекуляции, но получили неожиданный эффект. Торговцы, лишённые защиты суда, стали ещё сильнее зависеть друг от друга и от личной репутации. Человек, который не выполнил сделку, не попадал в тюрьму, зато его навсегда переставали пускать в круг серьёзных игроков.

Теперь давайте посмотрим на ситуацию глазами брокеров того времени. Весной 1792 года они пережили страшные недели, видели разорение коллег и клиентов, а закон отнял у них часть привычных инструментов. Одновременно усиливалась конкуренция с аукционистами, которые продавали бумаги на вечерних торгах и брали за это комиссию. Брокеры чувствовали, что их ремесло нуждается в порядке, иначе следующая паника может уничтожить их окончательно.

Почему брокеры так хотели отделиться от аукционистов? У аукционистов был серьёзный недостаток с точки зрения брокеров: аукцион открыт для всех. Любой желающий мог прийти на торги, узнать цены и купить бумаги напрямую, без брокерской комиссии. Кроме того, аукционисты часто сами покупали бумаги через подставных лиц, сбивая или разгоняя цены в своих интересах.

Брокеры рассуждали так: если мы создадим собственное место торговли, куда будем допускать только своих, то сможем сами устанавливать правила и сами контролировать комиссии. Клиенты, которым нужно купить или продать бумаги, будут вынуждены обращаться к нам. Аукционисты потеряют часть дохода, а мы получим стабильный заработок и защиту от недобросовестных конкурентов. Этот расчёт напоминает логику любого профессионального цеха, от средневековых гильдий ювелиров до современных объединений нотариусов.

Двадцать первого марта 1792 года, в разгар паники, группа брокеров собралась в отеле Корре на Уолл-стрит и договорилась о создании собственного аукционного зала. Затея провалилась почти сразу, потому что брокеры не смогли договориться о деталях, а атмосфера на рынке была слишком нервной. Через два месяца они предприняли новую попытку, и на этот раз решили ограничиться самым простым и понятным документом.

Семнадцатого мая 1792 года двадцать четыре брокера поставили подписи под соглашением, которое вошло в историю как Баттонвудское. Документ был коротким, буквально в одно предложение, и умещался на половине листа бумаги. В нём брокеры, торгующие государственными бумагами, торжественно обещали друг другу две вещи. Во-первых, не покупать и не продавать никаких государственных бумаг ни для кого по комиссии ниже четверти процента от стоимости в звонкой монете. Во-вторых, отдавать друг другу предпочтение во всех сделках.

Посмотрите, насколько скромен этот текст. В нём нет ни слова о месте торговли, о часах работы, о разрешении споров, о наказаниях за нарушения, о приёме новых членов. Нет устава, нет руководства, нет даже названия организации. По сути, это был джентльменский договор о двух вещах: о минимальной цене услуг и о том, чтобы торговать преимущественно внутри своего круга.

Список подписавших хорошо показывает, кем были эти люди. Первым поставил подпись Леонард Бликер, потомок старой нью-йоркской семьи. Среди подписантов были представители сефардской еврейской общины города, например Бенджамин Сейшас, Эфраим Харт и Исаак Гомес. Большинство подписавших были не только брокерами, но и купцами, аукционистами или торговцами разными товарами, для которых посредничество с бумагами было одним из нескольких занятий.

Начнём разбор с первого пункта соглашения, потому что он оказался самым живучим. Четверть процента от суммы сделки была минимальной комиссией, которую брокер обязан был брать с клиента. Если вы покупали облигации на тысячу долларов, брокер получал как минимум два с половиной доллара. Ни один участник соглашения не имел права предложить клиенту скидку, чтобы переманить его у коллеги.

Для сравнения полезно прикинуть, во что такая комиссия обходилась покупателю. Сделка на десять тысяч долларов приносила брокеру как минимум двадцать пять долларов, а по тем временам квалифицированный ремесленник зарабатывал около доллара в день. Получалось, что за одно посредничество в крупной сделке брокер получал сумму, равную месячному заработку мастера. При этом сама работа могла занять всего несколько минут разговора в кофейне, если покупатель и продавец находились быстро.

На языке экономики такое соглашение называется картелем. Участники рынка договариваются не конкурировать по цене и поддерживают её на заранее установленном уровне. Для потребителя картель почти всегда невыгоден, потому что он лишает его возможности найти услугу подешевле. Для участников картель выгоден, потому что гарантирует доход, который не размывается ценовой войной.

Поразительно, насколько долго просуществовал этот принцип. Размер комиссии со временем менялся, система её расчёта усложнялась, но сама идея фиксированной минимальной комиссии, о которой брокеры договорились под деревом, продержалась почти двести лет. Её отмена стала отдельным переломным событием в истории американских финансов, и ему посвящена четырнадцатая глава. Пока же достаточно запомнить, что уже в первом документе будущей биржи заложено противоречие между интересами брокеров и интересами клиентов.

Второй пункт соглашения, о взаимном предпочтении, был не менее важен. Брокеры обещали, что при поиске покупателя или продавца сначала обратятся к коллегам по соглашению, а не к посторонним. Если вы как клиент хотели продать облигации, ваш брокер искал покупателя среди других подписантов. Чужаки, не вошедшие в круг, получали доступ к сделкам только во вторую очередь, если вообще получали.

Так родился закрытый клуб, и эта идея станет определяющей для Нью-Йоркской биржи на долгие десятилетия. Членство даёт доступ к потоку сделок, к информации и к коллегам, которым можно доверять. Посторонний может быть сколь угодно талантлив, но без членства он оказывается на периферии. Позже вы увидите, как вокруг этого клуба вырастают конкуренты, которых не пустили внутрь, и как эти конкуренты постепенно создают собственные рынки.

Закрытость клуба имела и положительную сторону, о которой важно сказать. Брокеры, лишённые защиты суда по срочным сделкам, нуждались в надёжных контрагентах. Внутри узкого круга каждый знал каждого, а репутация была главным капиталом. Нарушитель слова рисковал вылететь из круга и потерять источник заработка, и этот риск дисциплинировал участников лучше любого закона.

Здесь стоит задержаться на мысли, которая полезна каждому инвестору. Рынок держится не только на законах и надзоре, но и на репутации участников. Даже сегодня, когда сделки совершаются электронно и защищены сложной инфраструктурой, брокеры, банки и биржи дорожат репутацией, потому что её утрата означает уход клиентов. Выбирая брокера или финансовую компанию, вы на самом деле оцениваете, насколько этой компании есть что терять, если она поступит с вами нечестно.

Теперь о самом дереве, которое дало соглашению имя. В английском тексте его называют баттонвудом, так в Америке называли западный платан, высокое дерево с пятнистой отслаивающейся корой и крупными листьями. По преданию, платан рос перед домом шестьдесят восемь по Уолл-стрит, и в тёплую погоду брокеры собирались под ним, чтобы торговать на свежем воздухе. Предание утверждает, что именно в его тени и было подписано соглашение.

Историки относятся к этой подробности с осторожностью. Ни в самом документе, ни в записях того времени нет прямого указания, что подписание происходило под деревом. Название «Баттонвудское соглашение» появилось позже, когда биржа уже стала знаменитой и нуждалась в красивой легенде происхождения. Вполне возможно, что брокеры подписали бумагу в одной из кофеен или в чьей-то конторе, а дерево просто было известным местом их встреч.

Само дерево простояло ещё долго и, по сообщениям нью-йоркских газет, рухнуло во время сильной грозы в 1865 году. К тому времени биржа давно переехала в здания, а улица была плотно застроена. Платан превратился в символ, который биржа охотно использует в своей истории и рекламе. Для финансистов он стал чем-то вроде дерева, под которым Ньютону упало яблоко: красивая картинка, которая помогает запомнить важное событие.

Почему символы так важны для финансового рынка? Финансы — это прежде всего доверие, а доверие гораздо легче строить вокруг понятной истории. Двадцать четыре человека под деревом, договорившиеся честно торговать друг с другом, звучат гораздо убедительнее, чем сухое упоминание о картельном соглашении о комиссиях. Обратите внимание, как банки, биржи и инвестиционные компании до сих пор рассказывают о себе, и вы увидите, что почти у каждой есть своя «легенда под платаном».

Как бы ни было хорошо дерево, торговать под открытым небом зимой и в дождь было неудобно. Брокеры нуждались в постоянном помещении, и вскоре оно появилось. В 1793 году на углу Уолл-стрит и Уотер-стрит открылась кофейня «Тонтина», трёхэтажное кирпичное здание, которое сразу стало главным деловым адресом города. Брокеры заняли в ней комнату и проводили там свои торговые встречи.

История самого здания поучительна, потому что оно было построено с помощью необычного финансового инструмента. Тонтина — это схема коллективных вложений, названная по имени итальянского банкира Лоренцо Тонти, который предложил её французскому королю ещё в XVII веке. Участники вносят деньги в общий фонд, а доход от него делится между ними. Когда участник умирает, его доля переходит к оставшимся, и так до тех пор, пока не останется последний выживший.

Здание кофейни «Тонтина» было построено на деньги инвесторов, купивших около двухсот долей. Доли были привязаны к жизни определённых лиц, которых участники назначали сами, часто это были их дети. Доход от аренды помещений распределялся между пайщиками, а когда число назначенных лиц сократилось бы до нескольких человек, имущество предполагалось разделить между владельцами оставшихся долей. Такая схема превращала инвестицию в своеобразную лотерею долголетия.

Тонтины были популярны в XVIII веке, но позже их запретили или ограничили во многих странах. Они создавали странный стимул: выгода участника росла по мере того, как умирали другие. Литература XIX века полна сюжетов о преступлениях, совершённых ради долей в тонтине. Нам эта история интересна потому, что первое постоянное помещение будущей биржи само было построено на финансовом эксперименте, который сочетал инвестицию, страхование и азарт.

В кофейне «Тонтина» кипела жизнь. На первом этаже располагался зал, где торговали и пили кофе, выше были комнаты для деловых встреч и конторы. Там регистрировали прибытие кораблей, записывали цены, обсуждали новости из Европы. Брокеры встречались в своей комнате в определённые часы, обменивались заявками клиентов и заключали сделки.

Как выглядела торговля в 1790-х годах? Объём её был крошечным по сегодняшним меркам. В хороший день брокеры могли заключить несколько десятков сделок, а в плохой — ни одной. Цены записывали от руки, информацию о них передавали устно или через газеты, которые выходили не каждый день. Если корабль из Лондона задерживался, в Нью-Йорке неделями не знали, что происходит на европейском рынке.

Особую роль в торговле играли иностранные инвесторы. Британские и голландские капиталисты активно покупали американские облигации и акции банков, потому что доходность в Америке была выше, чем в Европе. Через нью-йоркских брокеров шли заказы из Амстердама и Лондона, а курсы американских бумаг печатали в европейских газетах. Молодой рынок с самого начала был связан с мировым капиталом и зависел от новостей из-за океана.

В 1790-х годах на нью-йоркский рынок обрушилась и совсем иная беда — эпидемии жёлтой лихорадки. Особенно сильными они были в 1795 и 1798 годах, когда тысячи горожан умерли, а многие состоятельные семьи бежали в пригороды. Торговля замирала на недели, брокеры переносили свои встречи за пределы города, где воздух считался более здоровым. Это напоминание о том, что рынок зависит не только от экономики, но и от самых непредсказуемых событий в жизни общества.

Давайте теперь честно перечислим, чего Баттонвудское соглашение не решало, потому что именно эти пробелы определили дальнейшую историю. Соглашение не устанавливало правил разрешения споров. Если два брокера расходились во мнениях о цене или условиях сделки, им приходилось договариваться самим или обращаться к третьим лицам. Никакого арбитража, никакой комиссии по спорам, никакого порядка рассмотрения жалоб не существовало.

Соглашение не определяло порядок приёма новых членов. Подписантов было двадцать четыре, а что делать с двадцать пятым желающим, никто не знал. Одни брокеры уходили из дела, другие приходили, и состав круга менялся стихийно. Не было и механизма исключения нарушителей, кроме неформального бойкота, который работал лишь до тех пор, пока круг оставался маленьким.

Соглашение не защищало клиентов от недобросовестности. Брокер мог исполнить заявку клиента по худшей цене, а разницу положить себе в карман. Мог торговать против клиента, зная его намерения. Мог выдавать за рыночную цену ту, что выгодна ему самому. Клиент не имел никакой возможности проверить, по какой цене на самом деле прошла его сделка.

Соглашение не устанавливало требований к капиталу и надёжности брокеров. Любой мог назвать себя брокером, если коллеги соглашались иметь с ним дело. Брокер мог набрать обязательств больше, чем способен выполнить, и разориться, утащив за собой клиентов и контрагентов. Опыт Дьюра показал, насколько опасна такая ситуация, но соглашение никак не ограничивало аппетиты участников.

Наконец, соглашение не обеспечивало прозрачности цен. Не было официального списка котировок, не было единой записи сделок, не было обязательной публикации результатов торгов. Информация о ценах распространялась слухами и через частную переписку. Тот, кто был ближе к центру событий, всегда знал больше, чем клиент на другом конце города, не говоря уже о жителях других штатов.

Перечисленные пробелы — это не упрёк брокерам 1792 года. Они создали ровно то, что было нужно в тот момент небольшому кругу людей, и этого хватало на годы вперёд. Однако по мере роста рынка недостатки становились всё заметнее. В следующие десятилетия количество бумаг увеличится, в игру вступят новые участники, и неформальный клуб под деревом станет тесным для серьёзного дела.

Вернёмся к нашим героям, чтобы понять, как всё это связано с их сегодняшней жизнью. Ольга, открыв приложение своего брокера, видит комиссию за сделку и сравнивает её с предложениями других компаний. Ей кажется естественным, что брокеры конкурируют между собой и снижают тарифы. Теперь она знает, что рынок начинался ровно с противоположного: с договорённости не конкурировать по цене, и что эта договорённость продержалась удивительно долго.

Тимур, читая о Дьюре, может вспомнить многочисленные истории о компаниях и людях, обещавших сверхдоходы и исчезнувших с деньгами вкладчиков. Он может задать себе вопрос, по каким признакам такие истории узнаются заранее. Ответ, который даёт эпоха Дьюра, по-прежнему актуален: высокая обещанная доходность, ореол посвящённости вокруг одного человека, займы у множества людей без понимания, куда идут деньги, и отсутствие внешнего контроля. Когда вы видите эту комбинацию, держитесь от неё подальше, сколько бы ни говорили о гарантиях.

Разберём ещё одну типичную ошибку на материале этой главы. Многие начинающие инвесторы думают, что если человек близок к власти или работал в серьёзном государственном учреждении, его финансовые советы и проекты заслуживают особого доверия. Дьюр был бывшим заместителем министра финансов и другом самого Гамильтона, но именно он устроил первый крах американского рынка. Близость к власти даёт доступ к информации, но не гарантирует ни честности, ни компетентности в управлении деньгами.

Третья ошибка, которую иллюстрирует эта история, связана с заёмными деньгами. Дьюр мог бы спокойно разбогатеть на росте государственных облигаций, если бы покупал их на свои средства и не гнался за контролем над рынком. Его погубил долг, который превращает обычное падение цен в катастрофу. Когда вы покупаете бумаги на заёмные деньги, вы зависите не только от того, куда пойдут цены, но и от того, сколько времени кредитор готов ждать.

Четвёртый урок касается поведения во время паники. Весной 1792 года многие держатели хороших облигаций продали их в панике по низким ценам, а уже через несколько недель цены начали восстанавливаться. Те, у кого были свободные деньги и выдержка, покупали в разгар паники и зарабатывали на восстановлении. Это не значит, что любое падение надо покупать, но значит, что паника — плохой советчик для принятия решений.

К концу XVIII века маленький клуб брокеров в кофейне «Тонтина» уже привычно торговал облигациями, акциями банков и страховых компаний. Город оправлялся от эпидемий, торговля в гавани росла, а в Европе бушевали революционные войны, которые повышали спрос на американские товары. Брокеры зарабатывали свои комиссии, соблюдали неписаные правила и не задумывались о том, что их скромное соглашение станет фундаментом крупнейшего фондового рынка планеты.

Однако мир вокруг брокеров стремительно менялся. Начало XIX века принесло новые войны, новые государственные займы и новые предприятия, которым требовался капитал. Объёмы торговли росли, число брокеров увеличивалось, а соседняя Филадельфия уже успела создать более организованную биржу со своими правилами. Нью-йоркским брокерам предстояло решить, хотят ли они оставаться неформальным клубом или готовы превратиться в настоящую организацию с уставом, руководством и постоянным залом.

Двадцать четыре подписи под коротким документом оказались лишь первым шагом. Соглашение установило два принципа, которые будут сопровождать нью-йоркский рынок на протяжении веков: фиксированную цену брокерских услуг и закрытость круга участников. Оба принципа будут приносить брокерам доход и одновременно вызывать недовольство клиентов, конкурентов и властей. В следующей главе вы увидите, как нью-йоркские брокеры поехали учиться у соседей и превратили свой клуб в первую настоящую биржу с уставом, залом и строгим порядком торговли.

Глава 3. Совет вместо платана: рождение Нью-Йоркской фондовой биржи

Если бы в 1810 году вы спросили образованного американца, где находится главный финансовый рынок страны, он почти наверняка назвал бы Филадельфию. Там стоял Банк Соединённых Штатов, там жили самые богатые купцы и банкиры, там работала первая в Америке организованная биржа. Нью-Йорк в этом соревновании выглядел бойким, но младшим партнёром. Через пятьдесят лет картина станет обратной, и эта глава рассказывает, как маленький клуб брокеров превратился в организацию, а портовый город — в финансовую столицу.

Начнём с соседей, потому что именно они подтолкнули нью-йоркцев к переменам. Филадельфийские брокеры объединились в 1790 году, на два года раньше Баттонвудского соглашения, и создали Совет брокеров. У них были собственные правила, порядок приёма членов и постоянное место встреч. Филадельфийская организация считается первой фондовой биржей в истории Соединённых Штатов, и в начале XIX века она была заметно солиднее нью-йоркского кружка в кофейне.

Почему Филадельфия так долго оставалась впереди? Город был крупнейшим в стране, богатым и образованным. В нём располагались главные финансовые учреждения федерации, и многие государственные займы размещались через местных банкиров. Самым знаменитым из них был Стивен Жирар, французский эмигрант, ставший одним из богатейших людей Америки. Его деньги и связи сделали Филадельфию естественным центром крупных финансовых операций.

Хорошо видна роль Филадельфии на примере войны 1812 года, которую Соединённые Штаты вели с Великобританией. Война потребовала денег, а казна была пуста, потому что Конгресс в 1811 году отказался продлить лицензию Первого банка Соединённых Штатов. В 1813 году правительство объявило заём на шестнадцать миллионов долларов, и публика раскупила лишь небольшую часть. Спасение пришло от трёх богачей: Жирара из Филадельфии, Джона Джейкоба Астора из Нью-Йорка и Дэвида Пэриша, купца немецкого происхождения, которые вместе взяли на себя около десяти миллионов.

Этот эпизод полезен для понимания того, как размещались крупные займы до появления массового инвестора. Правительство не продавало облигации каждому желающему через брокеров, а договаривалось с несколькими богатыми людьми, которые выкупали весь выпуск или его большую часть. Потом эти люди постепенно перепродавали облигации другим покупателям, зарабатывая на разнице в цене. Такие операции требовали огромных личных состояний и делали финансовую жизнь зависимой от узкого круга магнатов.

Война закончилась в 1815 году, и в стране начался экономический подъём. В 1816 году Конгресс учредил Второй банк Соединённых Штатов, снова с главной конторой в Филадельфии. Торговля оживилась, появлялись новые банки и страховые компании, росли объёмы государственных и частных займов. Нью-йоркские брокеры, по-прежнему собиравшиеся в кофейне «Тонтина», почувствовали, что их неформальные договорённости не справляются с растущим потоком дел.

Весной 1817 года нью-йоркские брокеры отправили в Филадельфию своего коллегу Уильяма Лэмба. Его задача была простой и одновременно деликатной: изучить, как устроен филадельфийский Совет брокеров, и привезти копию его правил. Лэмб справился с поручением, и привезённый им устав лёг в основу нового документа. Так нью-йоркская биржа начала свою организованную жизнь с того, что попросту позаимствовала опыт конкурентов.

В этом нет ничего постыдного, и для вас здесь есть полезный урок. Лучшие институты редко изобретаются с нуля; чаще их копируют, адаптируют и улучшают. Японские автопроизводители учились у американских, американские банкиры учились у лондонских, а нью-йоркские брокеры учились у филадельфийских. Когда вы оцениваете компанию или страну, не спрашивайте только о том, кто был первым, спрашивайте, кто лучше научился и быстрее развил чужую идею.

Восьмого марта 1817 года нью-йоркские брокеры приняли устав и учредили организацию с длинным названием: Совет нью-йоркских фондовых и вексельных брокеров. Вторая часть названия напоминала, что члены торговали не только акциями и облигациями, но и переводными векселями, то есть документами на получение денег в других городах и странах. Первым президентом совета избрали Энтони Стокхольма. Совет снял помещение на Уолл-стрит и перестал зависеть от расписания кофейни.

Устав 1817 года выглядит скромным по сегодняшним меркам, но для своего времени он был большим шагом вперёд. В нём определялись порядок вступления, обязанности членов, часы торговли и наказания за нарушения. Впервые у брокеров появилось официальное руководство, которое могло следить за соблюдением правил. Неформальный клуб превратился в организацию с уставом, выборными должностями и казной.

Принять нового члена можно было только голосованием действующих членов. Кандидата обсуждали, а затем проводили тайное голосование шарами: белый шар означал «за», чёрный — «против». Несколько чёрных шаров было достаточно, чтобы закрыть кандидату дорогу. Такая процедура сохраняла закрытость клуба, заложенную ещё Баттонвудским соглашением, но делала её формальной и предсказуемой.

Вступительный взнос составлял двадцать пять долларов, и со временем он будет расти. Деньги шли на аренду помещения и содержание организации. Члены обязаны были присутствовать на торгах, а за опоздание или пропуск полагался небольшой штраф. Правила запрещали фиктивные сделки, то есть сделки, которые изображают торговлю, но на самом деле не меняют владельца бумаги, и такие сделки уже тогда использовали, чтобы ввести публику в заблуждение относительно цен.

Особенно интересен был сам порядок торговли, который сегодня кажется удивительно медленным. Брокеры сидели в зале на своих местах, а президент совета вставал и зачитывал список бумаг, допущенных к торговле. Назвав очередную бумагу, он делал паузу, и брокеры выкрикивали свои предложения купить или продать её по определённой цене. Когда покупатель и продавец сходились в цене, секретарь записывал сделку, и президент переходил к следующей бумаге в списке.

Такой порядок называют вызовом бумаг, а сам рынок — рынком с периодическим вызовом. Каждая бумага получала своё короткое время, обычно раз или два в день. Если вы не успели выставить заявку в момент вызова, приходилось ждать следующего раза. Вся торговля сосредотачивалась в несколько коротких моментов, когда в одном месте собирались все желающие купить и продать.

Давайте мысленно проследим, как исполнялось поручение клиента в 1820-х годах. Допустим, купец утром приходит к своему брокеру и просит купить двадцать акций Банка Нью-Йорка не дороже определённой цены. Брокер записывает поручение и отправляется в зал совета к назначенному часу. Когда президент доходит в списке до акций банка, брокер выкрикивает своё предложение, и если кто-то из коллег готов продать по этой цене, сделка заключается, а если нет, поручение ждёт следующего вызова.

После заключения сделки начиналась вторая часть работы, о которой клиенты обычно не задумывались. Продавец должен был передать покупателю бумаги, а покупатель — заплатить деньги, и всё это происходило вручную, с участием посыльных, клерков и бухгалтерских книг. По правилам совета обычная сделка должна была быть исполнена на следующий день. Если продавец не приносил бумаги вовремя, покупатель имел право купить их у другого брокера и потребовать с нарушителя разницу в цене.

У вызова были серьёзные достоинства, которые легко недооценить. В момент вызова в зале присутствовали все члены совета, и цена складывалась в открытом соревновании множества участников. Секретарь фиксировал каждую сделку, и появлялась официальная запись цен, которой раньше не было. Клиенты могли получить достоверную информацию о том, по какой цене прошла сделка, и это заметно снижало возможности для обмана.

У вызова были и недостатки, которые со временем стали очевидны. Торговля была медленной, и каждая бумага получала лишь несколько минут внимания. Если новость приходила в промежутке между вызовами, рынок не мог на неё отреагировать до следующего сеанса. Сам рынок оставался очень тихим, и в некоторые дни в зале почти ничего не происходило.

Историки любят приводить в пример шестнадцатое марта 1830 года. В этот день, как свидетельствуют записи, на нью-йоркском совете было продано всего тридцать одна акция. Этот день вошёл в историю как самый вялый за всё время существования биржи. Брокеры, пришедшие в тот день на вызов, почти всё время просидели без дела, обсуждая новости и погоду. Для сравнения, сегодня через крупнейшие американские площадки за один торговый день проходят миллиарды акций.

Пока брокеры налаживали внутренние порядки, в штате Нью-Йорк разворачивался проект, который изменил всё. Губернатор Девитт Клинтон добивался строительства канала, который соединил бы реку Гудзон с Великими озёрами. Идея казалась безумной: прорыть искусственный водный путь длиной более пятисот восьмидесяти километров через леса, холмы и болота, без паровых машин и современной техники. Противники насмешливо называли проект «канавой Клинтона».

Строительство канала Эри началось в 1817 году, в том же году, когда брокеры приняли свой устав. Федеральное правительство отказалось финансировать проект, и штат Нью-Йорк решил строить его сам. Для этого штат выпустил облигации, проценты по которым должны были выплачиваться из будущих сборов за проход судов. Стоимость канала оценивалась примерно в семь миллионов долларов, и для штата это была огромная сумма.

Облигации канала стали одним из важнейших товаров нью-йоркского рынка. Их покупали местные купцы, банки и сберегательные кассы, а затем всё больше британских инвесторов. Брокеры совета зарабатывали на их размещении и перепродаже, а сам канал превратился в живую рекламу нью-йоркского рынка капитала. Город показал, что умеет собирать деньги на крупный проект, и этот опыт станет образцом для будущих займов.

Канал был открыт в 1825 году, и успех превзошёл самые смелые ожидания. Стоимость перевозки тонны груза из района озёр в Нью-Йорк упала примерно в десять раз, а время в пути сократилось с нескольких недель до нескольких дней. Зерно, мука и древесина с Запада хлынули по каналу к Гудзону, а оттуда в нью-йоркскую гавань. Сборы за проход оказались настолько высокими, что штат смог расплатиться по долгу гораздо быстрее, чем планировал.

Разницу в стоимости перевозки удобно показать на простом расчёте. До канала доставка тонны муки из западной части штата в Нью-Йорк по суше обходилась примерно в сто долларов, что нередко превышало стоимость самого груза. После открытия канала та же тонна путешествовала по воде за сумму порядка десяти долларов. Фермер с берегов озера Эри внезапно получил возможность продавать зерно на мировом рынке, а нью-йоркские купцы — скупать его и отправлять в Европу с прибылью.

Для Нью-Йорка канал стал решающим козырем в соперничестве с Филадельфией. Город превратился в главные ворота между внутренними районами страны и Европой. Население Нью-Йорка выросло со ста двадцати тысяч человек в 1820 году до более чем трёхсот десяти тысяч в 1840 году. Вместе с торговлей в город потянулись банки, страховые компании, судоходные фирмы и, конечно, брокеры.

Здесь стоит остановиться и разобрать важную мысль. Финансовый центр становится сильным, когда опирается на реальную экономику, на торговые потоки, которые создают постоянный спрос на кредит, страховку и инвестиции. Канал Эри был не финансовым, а транспортным проектом, но именно он сделал Нью-Йорк финансовой столицей. Когда вы читаете о финансовых центрах, всегда спрашивайте, какая реальная экономика их кормит.

Успех канала Эри вызвал волну подражаний по всей стране. Пенсильвания, Огайо, Мэриленд, Индиана и другие штаты бросились строить собственные каналы, а затем и железные дороги, финансируя их облигациями. Многие проекты оказались плохо продуманными и не принесли ожидаемых доходов. Когда в 1840-х годах несколько штатов прекратили платить по облигациям, британские инвесторы понесли большие потери, и это надолго испортило репутацию американских заёмщиков в Лондоне.

Отсюда вытекает урок, который полезно держать в голове. Успех первого проекта нового типа почти всегда рождает толпу подражателей, и большинство из них не повторяет успеха. Первый канал строили там, где он действительно был нужен, а следующие — там, где их хотели построить политики и спекулянты. Каждый раз, когда вы видите волну однотипных компаний, вышедших на рынок после успеха пионера, помните о судьбе каналов Пенсильвании и Индианы.

Вместе с ростом торговли росло и количество бумаг на совете. Помимо государственных облигаций и облигаций каналов, в список попадали акции банков, страховых компаний, газовых компаний, которые освещали улицы, и первых железных дорог. Брокеры совета зарабатывали всё больше, и вступительный взнос постепенно поднимали. Членство в совете становилось ценным и престижным.

В 1827 году на Уолл-стрит было построено величественное здание Купеческой биржи, мраморное сооружение с куполом и колоннами. Оно должно было стать центром деловой жизни города, где собирались бы купцы, страховщики, судовладельцы и брокеры. Совет брокеров снял в нём помещение и проводил там свои торги. Казалось, нью-йоркский рынок наконец обрёл достойный дом.

В ночь с шестнадцатого на семнадцатое декабря 1835 года в нижнем Манхэттене вспыхнул пожар, который вошёл в историю как Великий нью-йоркский пожар. Стоял сильный мороз, вода в колодцах и в шлангах пожарных замерзала, а ветер раздувал пламя. Огонь уничтожил около семисот зданий в деловой части города, включая Купеческую биржу. Чтобы остановить распространение огня, власти решились взорвать несколько домов порохом и создать пустые промежутки, через которые огонь не мог перекинуться.

Пожар стал страшным ударом по финансовой системе города. Большинство нью-йоркских страховых компаний от пожаров разорились, потому что их убытки многократно превысили капитал. Купцы, чьи склады сгорели, не получили страховых выплат и не могли расплатиться с кредиторами. Брокерам пришлось искать новое помещение, и в следующие годы совет несколько раз переезжал из одного здания в другое.

Для инвестора история пожара 1835 года содержит важный урок о концентрации риска. Страховые компании Нью-Йорка страховали почти исключительно здания в своём же городе, и когда случилась одна большая катастрофа, она ударила по всем застрахованным объектам сразу. Компании, которые казались надёжными, разорились за одну ночь. Позже страховщики научатся распределять риски по разным регионам и передавать часть их другим компаниям, но этот урок им пришлось выучить дорогой ценой.

Не успел город оправиться от пожара, как пришла новая беда, на этот раз из мира политики и денег. Президент Эндрю Джексон, избранный в 1828 году, был ярым противником Второго банка Соединённых Штатов. Он считал банк опасной монополией, которая служит богачам Восточного побережья и подавляет простых фермеров. Главой банка в то время был Николас Биддл, утончённый и самоуверенный филадельфиец, который не собирался уступать.

Противостояние Джексона и Биддла вошло в историю как банковская война. В 1832 году Конгресс принял закон о продлении лицензии банка, но Джексон наложил на него вето. Затем президент распорядился перевести государственные деньги из Второго банка в несколько банков штатов, которые противники насмешливо называли «любимчиками». Лицензия Второго банка истекла в 1836 году, и он превратился в обычный банк штата Пенсильвания.

Судьба самого банка после потери федеральной лицензии тоже поучительна. Под руководством Биддла банк, превратившийся в пенсильванское учреждение, ввязался в рискованные операции с хлопком и спекуляции облигациями. В 1841 году он окончательно рухнул, и акционеры, которые ещё недавно владели самым солидным финансовым учреждением страны, потеряли почти всё. Престижное имя и славное прошлое не защитили вложения, когда изменились условия, на которых держался бизнес.

Банки штатов, получившие государственные деньги, начали щедро кредитовать, особенно под покупку государственных земель на Западе. Начался спекулятивный бум, цены на землю взлетели. В 1836 году Джексон издал распоряжение о том, что государственную землю можно покупать только за золото и серебро, а не за бумажные банкноты. Это решение вытянуло звонкую монету из банков Востока на Запад и резко сократило их резервы.

Одновременно ухудшилась ситуация в Англии. Банк Англии поднял ставки, британские кредиторы начали сокращать кредиты американским торговцам, а цены на хлопок, главный экспортный товар американского Юга, резко упали. Хлопковые торговцы в Новом Орлеане и Нью-Йорке начали разоряться один за другим. Весной 1837 года паника охватила всю страну.

Десятого мая 1837 года нью-йоркские банки прекратили обмен своих банкнот на золото и серебро. Вслед за ними то же самое сделали банки по всей стране. Начались массовые банкротства торговых домов, остановились стройки, тысячи людей потеряли работу. В Нью-Йорке прошли голодные бунты, когда толпы горожан громили склады с мукой.

Паника 1837 года переросла в затяжную депрессию, которая с короткими перерывами длилась до начала 1840-х годов. Цены на акции и облигации упали, многие компании разорились, а несколько штатов, как было сказано выше, перестали платить по долгам. Нью-йоркский совет брокеров пережил тяжёлые годы, когда торговли почти не было, а многие члены едва сводили концы с концами. Именно в эти годы стало ясно, что финансовый рынок может надолго погрузиться в спячку после бурного подъёма.

Обратите внимание на цепочку событий, которая привела к панике. Политическое решение о закрытии банка, кредитный бум в банках-«любимчиках», спекуляция землёй, внезапный приказ платить только металлом, ужесточение кредита в Англии, падение цен на хлопок. Ни одно из этих событий в отдельности не вызвало бы катастрофы, но вместе они создали идеальный шторм. Большинство финансовых кризисов устроено именно так: они складываются из нескольких причин, которые совпадают по времени.

Пока члены совета торговали в своём закрытом зале, на улице перед зданием кипела совсем другая жизнь. Брокеры, которых не приняли в совет или которые не могли заплатить вступительный взнос, торговали прямо на тротуаре. Они стояли на краю мостовой, у бордюрного камня, и поэтому их стали называть бордюрными брокерами. Они торговали бумагами, которые не были допущены к вызову в совете, а также теми же бумагами, что и совет, но в те часы, когда совет не заседал.

Бордюрные брокеры были пёстрой компанией. Среди них встречались начинающие торговцы, которые копили деньги на вступление в совет, неудачники, исключённые из совета за нарушения, и откровенные авантюристы. Торговали они мелкими и рискованными бумагами: акциями новых горнодобывающих компаний, мелких железных дорог, местных предприятий. Совет смотрел на них свысока, но постепенно стал зависеть от них, потому что улица давала ликвидность там, где совет её не давал.

В годы депрессии конца 1830-х и начала 1840-х годов уличная торговля иногда оказывалась даже оживлённее, чем торговля в совете. Члены совета, привыкшие к своему медленному вызову, не всегда успевали за новыми бумагами и новыми покупателями. На улице торговали непрерывно, весь день, и это давало уличным брокерам преимущество в скорости. Позже уличный рынок превратится в самостоятельную организацию, о которой подробно рассказано в пятой главе.

Самым важным технологическим событием этой эпохи для финансового рынка стало появление телеграфа. До него информация передвигалась со скоростью лошади или корабля. Новости из Филадельфии доходили до Нью-Йорка за несколько часов, новости из Европы — за несколько недель. Тот, кто получал важные известия первым, мог заработать на них огромные деньги, прежде чем остальные успевали узнать.

Ещё до телеграфа брокеры пытались ускорить передачу информации. Между Нью-Йорком и Филадельфией существовала цепочка сигнальных станций на холмах, где люди с подзорными трубами передавали друг другу условные сигналы флагами или фонарями. Таким способом цены с филадельфийских торгов можно было передать в Нью-Йорк примерно за полчаса. Это было дорогое и ненадёжное удовольствие, зависевшее от погоды, но оно давало владельцам системы ощутимое преимущество.

В 1844 году Сэмюэл Морзе провёл первую телеграфную линию между Вашингтоном и Балтимором и отправил по ней знаменитое сообщение из Библии: «Что сотворил Бог!» Уже через два года телеграф соединил Нью-Йорк с Филадельфией, а затем стремительно распространился по стране. Цены, новости и распоряжения теперь передавались за минуты. Для финансового рынка это была революция, сравнимая с появлением интернета в конце XX века.

Телеграф изменил соотношение сил между городами. Раньше каждый крупный город имел свою биржу, и цены на одну и ту же бумагу в разных городах могли заметно различаться. Теперь брокер в Нью-Йорке мог мгновенно узнать цену в Филадельфии или Бостоне и купить там, где дешевле. Разница цен между городами стала быстро исчезать, а заказы со всей страны стекались туда, где торговля была самой оживлённой.

Самым оживлённым рынком к тому времени уже был Нью-Йорк, благодаря каналу Эри, гавани и растущему потоку торговли. Телеграф закрепил это преимущество, потому что рынок, который и так был больше других, получил возможность притягивать заказы со всей страны. Филадельфийская биржа продолжала работать, но постепенно превратилась в региональную площадку. Победитель в соревновании определился окончательно.

Здесь работает закономерность, которую экономисты называют сетевым эффектом. Рынок тем привлекательнее, чем больше на нём участников, потому что на большом рынке легче найти покупателя или продавца по хорошей цене. Чем больше участников приходит, тем привлекательнее рынок становится для следующих. Телеграф снял географические барьеры, и сетевой эффект заработал в полную силу, сосредоточив торговлю в одном месте.

Пока Америка строила каналы и прокладывала телеграфные линии, её развитие во многом финансировал европейский капитал. Америка была молодой, быстро растущей страной с огромными природными богатствами, но с нехваткой собственных сбережений. Европа, прежде всего Великобритания, была богата капиталом и искала, куда его выгодно вложить. Американские облигации и акции предлагали более высокую доходность, чем британские государственные бумаги.

Связи с европейским капиталом начались ещё в начале века. Когда в 1803 году Соединённые Штаты купили у Франции огромную Луизиану, оплата была произведена облигациями, которые помогли разместить британский банк «Бэринг» и голландский банк «Хоуп». Европейские инвесторы получили американские бумаги, а Франция — деньги на войну с Англией. Этот парадокс, когда британский банк помогал финансировать покупку, оплатившую войну против самой Британии, хорошо показывает, насколько деловые интересы тогда отделялись от политики.

В 1830-х годах в Нью-Йорке появился агент, который будет представлять интересы европейских банкиров на протяжении десятилетий. Его звали Огаст Бельмонт, он приехал в город в 1837 году как представитель дома Ротшильдов. Бельмонт быстро стал одной из самых заметных фигур нью-йоркской финансовой и светской жизни. Через него европейские деньги шли в американские облигации и предприятия, а сведения об американском рынке уходили в Европу.

Британские инвесторы играли на нью-йоркском рынке роль, которую сегодня играют крупные иностранные фонды на развивающихся рынках. Когда в Лондоне было много денег и оптимизма, они покупали американские бумаги, и цены в Нью-Йорке росли. Когда в Лондоне поднимались ставки или случались собственные кризисы, британцы продавали американские бумаги, и в Нью-Йорке начинались трудности. Американский рынок долго зависел от настроений в Лондоне, как многие рынки сегодня зависят от настроений в Нью-Йорке.

Отказ нескольких штатов платить по облигациям в 1840-х годах вызвал в Британии бурю возмущения. Английский священник и публицист Сидней Смит, который сам потерял деньги на облигациях Пенсильвании, писал гневные статьи о бесчестии американских должников. Британские инвесторы надолго потеряли интерес к американским бумагам. Пройдёт несколько лет, прежде чем европейский капитал вновь потечёт в Америку, на этот раз в железные дороги, о которых пойдёт речь в следующей главе.

Для наглядности сравните положение двух брокеров в 1840 и в 1850 году. Первый, получив поручение из Бостона, ждёт письма несколько дней, и за это время цена может уйти далеко от той, на которую рассчитывал клиент. Второй получает телеграмму через час после того, как клиент принял решение, и исполняет поручение в тот же день. Неудивительно, что клиенты из других городов всё охотнее отдавали заказы нью-йоркским брокерам, которые получили возможность работать почти так же быстро, как с местными купцами.

Телеграф породил и новые возможности для обмана, о которых стоит знать. Ложные телеграммы о победах, банкротствах и урожаях иногда отправлялись специально, чтобы двинуть цены в нужную сторону и заработать на этом движении. Брокеры быстро научились проверять сведения по нескольким каналам и не доверять сенсационным сообщениям из одного источника. Этот навык полезен и сегодня, когда ложная новость распространяется в сетях за минуты и успевает сдвинуть цены до того, как её опровергнут.

Давайте вернёмся к нашим героям и посмотрим, что эта глава даёт им для понимания современного рынка. Ольга, которая получает от брокера отчёт о каждой сделке с точной ценой и временем, теперь знает, что когда-то даже официальная запись цены была новинкой. Секретарь совета, записывающий сделки в книгу после каждого вызова, был предком тех систем, которые сегодня фиксируют каждую сделку с точностью до долей секунды. Прозрачность цен не дана рынку от природы, её приходилось вводить и отстаивать.

Тимур, изучающий экономику, может увидеть в этой главе сразу несколько закономерностей, которые пригодятся ему при чтении новостей. Финансовый центр растёт там, где реальная экономика создаёт постоянный спрос на капитал. Технологии передачи информации меняют соотношение сил между рынками и сосредотачивают торговлю в одном месте. Иностранный капитал ускоряет рост, но делает рынок зависимым от настроений за рубежом.

Разберём несколько типичных ошибок, которые иллюстрирует эта эпоха. Первая ошибка — вера в то, что раз первый проект нового типа оказался успешным, все последующие тоже будут успешными. Инвесторы, вложившиеся в облигации каналов Индианы или Пенсильвании после триумфа канала Эри, потеряли деньги, потому что не заметили разницы между проектом, отвечающим реальной потребности, и проектом, построенным на волне моды.

Вторая ошибка — недооценка политического риска. Акционеры Второго банка Соединённых Штатов владели прибыльным и солидным учреждением, но одно решение президента лишило банк федеральной лицензии и государственных денег. Когда бизнес компании держится на благосклонности власти, его стоимость может обрушиться не из-за экономики, а из-за политики. Оценивая компанию, всегда спрашивайте себя, насколько её доходы зависят от решений чиновников и что будет, если эти решения изменятся.

Третья ошибка — пренебрежение концентрацией риска, которую так наглядно показал пожар 1835 года. Страховые компании, державшие все яйца в одной корзине, разорились за одну ночь, хотя каждая отдельная страховка выглядела надёжной. Частный инвестор совершает ту же ошибку, когда вкладывает все деньги в акции одной компании, одной отрасли или одного города. Разнообразие вложений не делает вас богатым быстро, но защищает от катастроф, которые невозможно предсказать.

Четвёртая ошибка связана с тишиной на рынке. День, когда на совете продали всего тридцать одну акцию, показывает, что рынок может надолго замирать. Многие начинающие инвесторы ожидают, что их вложения будут постоянно расти и всегда будут легко продаваться. На деле бывают годы, когда торговля почти останавливается, цены стоят на месте, а покупателя на ваши бумаги приходится искать неделями.

К середине XIX века Нью-Йорк окончательно стал главным финансовым городом Америки. Совет брокеров с уставом, вызовом бумаг и строгим порядком приёма заседал в своём зале, а на улице перед ним бурлил уличный рынок. Телеграф связал город со всей страной, а канал Эри — с бескрайними территориями Запада. Казалось, рынок готов к спокойному и солидному развитию.

Однако новая эпоха принесла не спокойствие, а бурю. На смену каналам пришли железные дороги, которые требовали ещё больше капитала и обещали ещё больше прибыли. Вместе с ними на Уолл-стрит пришли люди нового склада, готовые ради своих целей подкупать судей, печатать акции и переворачивать рынки. В следующей главе вы познакомитесь с железнодорожными баронами и увидите, как совет брокеров стал полем битвы, где правила существовали лишь для тех, кто был слишком слаб, чтобы их нарушить.

Глава 4. Стальные рельсы и бумажные войны: эпоха железнодорожных баронов

Если бы вы оказались в зале нью-йоркской биржи в 1860-х годах и прислушались к выкрикам брокеров, то почти в каждом втором слышали бы название какой-нибудь железной дороги. «Эри», «Нью-Йорк Сентрал», «Гарлем», «Мичиган Сентрал», «Рок-Айленд», «Пасифик Мейл» — эти имена звучали в зале так же часто, как сегодня звучат имена технологических гигантов. Железные дороги были главной технологией своего века и главным товаром фондового рынка. Вокруг них разворачивались самые дерзкие спекуляции и самые грязные войны, которые когда-либо видела Уолл-стрит.

Чтобы понять, почему железные дороги так захватили воображение инвесторов, представьте мир до них. Человек путешествовал со скоростью лошади, а грузы перевозились по рекам и каналам, которые зимой замерзали. Каждый переезд между городами занимал дни, а то и недели. Железная дорога сокращала эти расстояния в разы, работала в любое время года и могла проходить там, где никакой реки не было.

Первые американские железные дороги появились в конце 1820-х — начале 1830-х годов. Одной из пионеров стала дорога «Балтимор и Огайо», которую начали строить в 1828 году, чтобы Балтимор мог соперничать с Нью-Йорком за торговлю с Западом. К 1850 году в Соединённых Штатах было проложено около четырнадцати тысяч километров путей, а к 1860 году — уже почти пятьдесят тысяч. Страна покрывалась сетью рельсов быстрее любой другой страны мира.

Строительство железной дороги требовало денег, многократно превышающих стоимость любого прежнего частного предприятия. Нужно было выкупить землю, проложить пути, построить мосты и станции, закупить паровозы и вагоны. Ни один купец, даже самый богатый, не мог оплатить такой проект из собственного кармана. Железным дорогам требовался капитал тысяч людей, и единственным способом его собрать были акции и облигации.

Так железные дороги стали главным потребителем услуг Уолл-стрит. Они выпускали акции, чтобы набрать собственный капитал, и облигации, чтобы занять под залог будущих доходов. Брокеры размещали эти бумаги среди американских и европейских инвесторов, а потом организовывали их перепродажу. К середине XIX века железнодорожные бумаги заняли основную часть списка нью-йоркского совета, и их котировки определяли настроение всего рынка.

Обратите внимание на то, как технология нового типа меняет финансовый рынок. Каналы научили брокеров размещать облигации штатов, а железные дороги заставили их работать с частными компаниями невиданного масштаба. Каждая новая волна технологий приносит на рынок свои бумаги, свою манию и своих героев. В следующих главах вы увидите, как роль железных дорог по очереди будут играть радио, автомобили, компьютеры и интернет.

Первый железнодорожный бум закончился паникой 1857 года. Летом того года рухнула компания «Огайо лайф иншуренс энд траст», которая вложила большие суммы в железнодорожные займы, а её нью-йоркский управляющий растратил деньги клиентов. Вслед за этим пароход «Сентрал Америка», который вёз из Калифорнии большой груз золота для нью-йоркских банков, затонул в шторме у берегов Каролины. Банки, лишившиеся ожидаемого золота, начали сокращать кредиты, и цены железнодорожных бумаг обвалились.

Паника 1857 года стала первым кризисом, который телеграф разнёс по стране почти мгновенно. Новости о банкротствах в Нью-Йорке за часы достигали Чикаго, Цинциннати и Нового Орлеана. Раньше кризис расползался неделями, давая людям время подготовиться, а теперь паника охватывала все города одновременно. Связанность рынков, которая помогала в хорошие времена, в плохие времена усиливала удар.

Через несколько лет после паники в стране началась Гражданская война, и она надолго изменила финансовую жизнь. Нам эта война важна прежде всего потому, что она вывела на сцену человека, который придумал продавать государственные облигации каждому фермеру. Его звали Джей Кук, и он был банкиром из Филадельфии. В 1862 году министр финансов Сэлмон Чейз поручил ему размещение огромного военного займа, с которым не справлялись обычные методы.

Кук понимал то, чего не понимали многие банкиры его времени. Он видел, что деньги для войны есть не только у богачей, но и у миллионов обычных людей, у которых в сундуках и банковских счетах лежат небольшие сбережения. Задача состояла в том, чтобы достучаться до этих людей и убедить их, что покупка облигации — это одновременно патриотический поступок и выгодное вложение. Кук организовал сеть из примерно двух с половиной тысяч агентов по всей стране, которые ездили по городам и деревням и продавали облигации.

Кампания Кука была первой массовой рекламой финансового продукта в истории Америки. Он размещал объявления в сотнях газет, печатал листовки, нанимал ораторов, которые объясняли публике, что такое облигация и почему её стоит купить. Облигации выпускались небольшими номиналами, начиная с пятидесяти долларов, чтобы они были доступны людям со скромным достатком. За годы войны Кук помог разместить облигаций на сотни миллионов долларов, и среди покупателей были сотни тысяч человек, никогда раньше не владевших ценными бумагами.

Сам Кук хорошо заработал на этой кампании, получая комиссию с каждой проданной облигации. Его называли финансистом Гражданской войны, и он стал одним из самых известных банкиров страны. Важнее другое: он доказал, что широкая публика может стать покупателем ценных бумаг, если с ней правильно разговаривать. Эта идея надолго уйдёт в тень, но через полвека вернётся в новом масштабе, и вы увидите это в седьмой главе.

Война повлияла на финансы и другим способом. Чтобы оплачивать расходы, правительство Севера в 1862 году начало выпускать бумажные деньги, которые нельзя было обменять на золото. Их печатали зелёной краской на обратной стороне, и в народе их сразу прозвали «гринбеками», то есть «зелёными спинками». Гринбеки были законным платёжным средством, но их ценность по отношению к золоту колебалась в зависимости от военных новостей.

Колебания цены золота в гринбеках породили новый рынок. В Нью-Йорке появилась отдельная Золотая биржа, где торговцы покупали и продавали золото за бумажные доллары. Её зал прозвали Золотой комнатой, и торговля в нём шла бурно и непрерывно. Если северяне терпели поражение на поле боя, золото дорожало, потому что люди сомневались в способности правительства когда-нибудь обменять гринбеки на металл.

Цена золота стала своеобразным барометром войны. Летом 1864 года, в самый тяжёлый для Севера момент, за сто долларов золотом давали около двухсот восьмидесяти пяти долларов гринбеками. Это означало, что бумажный доллар стоил чуть больше тридцати пяти центов золотом. Когда приходили известия о победах, цена золота падала, и торговцы в Золотой комнате, по свидетельствам современников, встречали плохие для страны новости с плохо скрываемой радостью, если играли на повышение золота.

Этот рынок вызывал отвращение у многих патриотов, и правительство даже пыталось запретить торговлю золотом в 1864 году. Запрет продержался около двух недель и был отменён, потому что торговля просто ушла в подполье, а цена золота от запрета не упала, а выросла. Урок оказался ясным: запрет рынка не устраняет причин, по которым люди хотят торговать, а лишь делает торговлю менее прозрачной.

Для вас в этой истории есть важное наблюдение, которое пригодится при чтении новостей. Цена золота в бумажных деньгах отражает доверие к этим бумажным деньгам. Когда люди сомневаются в устойчивости валюты или государства, золото дорожает. Сегодня, когда вы видите новость о том, что золото обновило исторический максимум, полезно спросить себя, чьё доверие и к чему именно в этот момент ослабло.

Теперь мы готовы познакомиться с главными героями этой главы, железнодорожными баронами. Первым среди них по возрасту и богатству был Корнелиус Вандербильт. Он родился в 1794 году на острове Статен-Айленд в бедной семье. В шестнадцать лет он, по семейному преданию, занял у матери сто долларов, купил небольшую парусную лодку и начал перевозить пассажиров и грузы через гавань в Манхэттен.

Вандербильт был человеком неукротимой энергии и малой образованности. Он почти не умел писать, плохо читал, но обладал безошибочным чутьём на выгодное дело. Из лодочника он превратился во владельца пароходной флотилии, а во время золотой лихорадки в Калифорнии организовал маршрут через Никарагуа, сокративший путь к золотым приискам. За свои флотилии он получил прозвище Коммодор, и оно осталось с ним до конца жизни.

В 1860-х годах, уже в возрасте около семидесяти лет, Вандербильт решил, что будущее за железными дорогами, и начал скупать их. Сначала он приобрёл контроль над Гарлемской дорогой, которая входила в Нью-Йорк, затем над дорогой вдоль Гудзона. В 1867 году он получил контроль над «Нью-Йорк Сентрал», связывавшей Олбани с Буффало, и объединил эти дороги в единую систему. Так появился прямой железнодорожный путь из Нью-Йорка к Великим озёрам, который отнимал грузы у знаменитого канала.

Приобретение Гарлемской дороги сопровождалось эпизодом, который хорошо показывает нравы эпохи. Члены нью-йоркского городского совета решили заработать на акциях дороги. Они начали продавать её акции без покрытия, рассчитывая, что потом отзовут разрешение на прокладку путей по городским улицам, цена акций рухнет, и они дёшево откупят проданные бумаги. Вандербильт узнал об этом и начал скупать все акции, которые предлагали чиновники.

Когда пришло время рассчитываться, оказалось, что купить акции для возврата можно только у Вандербильта, потому что он сосредоточил в своих руках почти весь их запас. Цена акций взлетела во много раз, и чиновники, продавшие то, чего у них не было, понесли огромные убытки. Вандербильт повторил ту же операцию против законодателей штата, которые затеяли аналогичную игру. Этот эпизод показывает, что корнер, погубивший когда-то Дьюра, в руках человека с достаточным капиталом становился грозным оружием.

Противником Вандербильта в этой эпохе был человек совсем иного склада — Дэниел Дрю. В молодости он был гуртовщиком и перегонял скот из сельских районов на нью-йоркские бойни. Ему приписывают знаменитый трюк: перед продажей Дрю кормил скот солью и не давал пить, а потом, прямо перед взвешиванием, позволял животным напиться вдоволь. Быки прибавляли в весе за счёт воды, и покупатель платил за воду по цене мяса.

От этого трюка, как гласит предание, произошло выражение «разводнённые акции», которое финансисты используют до сих пор. Разводнённой называют компанию, которая выпустила акций больше, чем стоят её реальные активы. Покупатель платит за акцию, думая, что за ней стоит определённое количество заводов, путей и вагонов, а на самом деле за ней стоит гораздо меньше. Каждая новая акция, выпущенная без реального вклада в компанию, уменьшает долю каждого старого акционера.

Позвольте объяснить это на простом примере, который поможет вам в будущем. Допустим, компания владеет имуществом стоимостью миллион долларов и выпустила десять тысяч акций, значит, на каждую акцию приходится сто долларов имущества. Если директора выпустят ещё десять тысяч акций и продадут их, не вложив вырученные деньги в развитие, на каждую акцию будет приходиться уже пятьдесят долларов. Акционеры потеряли половину стоимости своих вложений, хотя количество их акций не изменилось.

Сегодня компании тоже иногда выпускают дополнительные акции, и новостные ленты называют это допэмиссией или размещением. Само по себе это не преступление: если компания вкладывает новые деньги в выгодные проекты, все акционеры в итоге могут выиграть. Проблема возникает тогда, когда новые акции выпускаются по заниженной цене, в пользу узкого круга лиц или без ясной цели. Читая о допэмиссии, всегда задавайте вопрос, на что пойдут деньги и по какой цене продаются новые акции.

Дрю разбогател на пароходных линиях и в 1850-х годах стал казначеем и директором железной дороги «Эри». Дорога «Эри» соединяла Нью-Йорк с озером Эри и была одной из важнейших магистралей страны, но управлялась отвратительно. Дрю использовал своё положение для спекуляций акциями собственной компании, играя то на повышение, то на понижение в зависимости от того, какие новости о дороге он собирался обнародовать. Ему приписывают ироничное двустишие о том, что тот, кто продаёт чужое, должен откупить его обратно или отправиться в тюрьму.

В 1867–1868 годах Вандербильт решил прибрать «Эри» к рукам, чтобы устранить конкуренцию для своей системы «Нью-Йорк Сентрал». Он начал массово скупать акции «Эри», рассчитывая получить контроль над компанией. Против него выступили Дрю и двое молодых союзников: Джей Гулд и Джеймс Фиск. Началась схватка, которую назвали войной за «Эри», и она стала одним из самых скандальных эпизодов в истории Уолл-стрит.

Джей Гулд был тихим, худощавым человеком, начинавшим свою карьеру землемером и торговцем кожей. Он обладал холодным аналитическим умом, умел предугадывать ходы противников и не испытывал никаких моральных колебаний. Джеймс Фиск был его полной противоположностью: шумный, толстый, яркий, любитель театра, актрис и роскошных мундиров. Фиск вырос в семье бродячего торговца и сам начинал продавцом в цирке.

Оружие, которое троица применила против Вандербильта, было простым до цинизма. Директора «Эри» выпустили облигации, которые можно было конвертировать в акции, и немедленно превратили их в новые акции. Эти акции выбрасывались на рынок, а Вандербильт, пытавшийся скупить контрольный пакет, покупал их снова и снова. Фиск, по преданию, шутил, что если печатный станок не сломается, он будет готов продавать Вандербильту акции столько, сколько тот пожелает их купить.

Вандербильт в ответ обратился к суду. У него был свой судья, Джордж Барнард, который выдавал запреты на выпуск новых акций. У троицы «Эри» тоже нашлись свои судьи, которые выдавали встречные постановления, разрешающие выпуск. Судебная система Нью-Йорка в те годы была глубоко коррумпирована, и решения часто доставались тому, кто больше заплатит. Акционеры оказались свидетелями абсурдного спектакля, когда два суда одного штата одновременно запрещали и разрешали одно и то же.

Когда угроза ареста стала реальной, Дрю, Гулд и Фиск собрали деньги, полученные от продажи акций Вандербильту, и бежали через Гудзон в Нью-Джерси, где суды Нью-Йорка не имели власти. По рассказам, они увезли с собой несколько миллионов долларов наличными в сумках и коробках. В Джерси-Сити они укрылись в гостинице, которую охраняли вооружённые люди, и оттуда управляли компанией. Эта сцена больше напоминает приключенческий роман, чем жизнь солидной корпорации.

Решающий ход Гулд сделал в столице штата. Он отправился в Олбани с чемоданом денег и раздавал взятки законодателям, чтобы они приняли закон, задним числом узаконивший выпуск новых акций. Вандербильт тоже платил законодателям, и, по свидетельствам современников, некоторые из них брали деньги у обеих сторон. В конце концов закон был принят, и Вандербильту пришлось договариваться о мире.

По условиям мира, Вандербильт получил компенсацию части убытков, а контроль над «Эри» остался у Гулда и Фиска. Дрю, чья роль в схватке была двусмысленной, вскоре был оттеснён молодыми партнёрами. Главными проигравшими оказались обычные акционеры «Эри». Количество акций компании выросло многократно, цена каждой из них упала, а деньги, вырученные от продажи новых бумаг, ушли не на развитие дороги, а на борьбу и в карманы участников схватки.

Историю войны за «Эри» подробно описал Чарльз Фрэнсис Адамс-младший, внук и правнук американских президентов, в очерке «Глава из истории Эри». Он с негодованием показал, как корпорация, созданная для перевозки пассажиров и грузов, превратилась в инструмент спекуляции и коррупции. Очерк стал одним из первых в Америке серьёзных разоблачений корпоративных злоупотреблений. Позже Адамс сам станет президентом железной дороги и убедится, насколько трудно управлять ею честно.

После войны за «Эри» Гулд и Фиск обосновались в роскошном здании оперного театра на Восьмой авеню, которое Фиск купил и превратил одновременно в театр и штаб-квартиру железной дороги. Там они управляли компанией, устраивали спектакли и принимали гостей. Фиск появлялся на публике в адмиральской форме и любил называть себя Адмиралом. Дорога «Эри» продолжала приходить в упадок, а её акции оставались игрушкой в руках спекулянтов.

Следующей операцией Гулда и Фиска стала попытка загнать в угол рынок золота, самая дерзкая финансовая авантюра своего времени. Гулд рассуждал так: если цена золота в гринбеках вырастет, американское зерно станет дешевле для европейских покупателей, экспорт вырастет, и железные дороги, перевозящие зерно, заработают больше. Одновременно он сам мог заработать на скупке золота. Главным препятствием было министерство финансов, которое держало большой запас золота и могло обрушить цену, продав его на рынке.

Чтобы обезопасить себя, Гулд подобрался к самому президенту. Он сблизился с Эйбелом Корбином, мужем сестры президента Улисса Гранта, и через него пытался убедить Гранта не продавать государственное золото. Корбин, получавший долю в операции, устраивал встречи Гулда с президентом, где финансист излагал свои доводы о пользе дорогого золота для фермеров. По некоторым свидетельствам, Гулду удалось также привлечь к делу одного из чиновников министерства финансов.

В сентябре 1869 года Гулд и Фиск начали массово скупать золото в Золотой комнате. Цена поползла вверх, и торговцы, продававшие золото без покрытия, начали нести убытки. Ещё в начале месяца за сто долларов золотом давали около ста тридцати пяти долларов в гринбеках, а утром двадцать четвёртого сентября, в пятницу, цена перевалила за сто шестьдесят. Брокеры, которые продавали золото, оказались на грани разорения, а в Золотой комнате царила паника.

К этому времени Грант понял, что его использовали. Президент приказал министерству финансов продать на рынке четыре миллиона долларов золотом. Как только известие о решении достигло Золотой комнаты, цена золота рухнула за считаные минуты обратно почти до ста тридцати трёх долларов. Многие брокеры и спекулянты разорились в один день, и эта пятница вошла в историю как «Чёрная пятница».

Интересно, что сам Гулд вышел из катастрофы почти без потерь. По всей видимости, он заранее узнал о готовящемся решении правительства и начал тайно продавать золото, пока Фиск продолжал публично покупать. Фиск же попросту отказался выполнять часть своих обязательств, объявив, что сделки заключались его агентами без его ведома. Судебные разбирательства тянулись годами, и в итоге ни один из организаторов не понёс серьёзного наказания.

Последствия «Чёрной пятницы» ощутила вся страна. Паника на рынке золота перекинулась на фондовый рынок, цены акций упали, а торговля зерном на несколько недель была парализована, потому что никто не знал, по какому курсу считать. Фермеры, ради которых Гулд якобы старался, понесли убытки вместе со всеми. Репутация президента Гранта оказалась запятнанной, хотя он сам, судя по всему, не был соучастником.

Судьба героев этой главы сложилась по-разному. Фиск был застрелен в 1872 году бывшим деловым партнёром, который соперничал с ним из-за любви актрисы. Дрю разорился в паниках 1870-х годов и умер в бедности. Гулд продолжил карьеру, приобрёл контроль над «Юнион Пасифик», телеграфной компанией «Вестерн Юнион» и надземными железными дорогами Манхэттена, а к моменту смерти в 1892 году оставил состояние около семидесяти семи миллионов долларов.

Стоит прикинуть, что пережили рядовые держатели акций «Эри» за эти годы. Человек, купивший сто акций до начала войны за контроль, рассчитывал на долю в доходах крупной магистрали. Через несколько лет количество акций компании увеличилось многократно, дивидендов он не получал, а цена его бумаг колебалась не в зависимости от перевозок, а в зависимости от того, что задумали Гулд и Фиск. Его вложение превратилось из доли в бизнесе в фишку в чужой игре, и он ничего не мог с этим поделать, потому что права мелких акционеров в те годы почти ничем не были защищены.

Вандербильт умер в 1877 году самым богатым человеком Америки. Его состояние оценивалось примерно в сто миллионов долларов, что, по распространённому сравнению, превышало количество денег в казначействе Соединённых Штатов того времени. Большую часть богатства он оставил старшему сыну Уильяму, который успешно продолжил управление железнодорожной империей. Система «Нью-Йорк Сентрал» оставалась одной из крупнейших американских компаний ещё почти сто лет.

Пока бароны воевали на Уолл-стрит, на Западе завершалось строительство главной железной дороги страны. Десятого мая 1869 года в местечке Промонтори-Саммит в Юте встретились пути двух компаний, «Юнион Пасифик» и «Сентрал Пасифик», и в шпалу символически вбили золотой костыль. Первая трансконтинентальная железная дорога соединила Атлантический и Тихий океаны. Путешествие через континент, занимавшее раньше месяцы, теперь укладывалось примерно в неделю.

Строительство трансконтинентальной дороги сопровождалось крупнейшим политическим скандалом эпохи. Руководители «Юнион Пасифик» создали строительную компанию под названием «Креди Мобилье», которой сами же поручали работы по завышенным ценам. Деньги дороги и щедрые государственные субсидии перетекали в строительную компанию, а оттуда в карманы организаторов. Чтобы избежать расследований, акции «Креди Мобилье» по льготной цене раздавались влиятельным членам Конгресса.

Скандал разразился в 1872 году, когда газеты опубликовали подробности сделки. Среди получивших акции оказались вице-президент страны и многие известные политики. Сама «Юнион Пасифик» осталась с огромными долгами и вскоре оказалась в тяжёлом финансовом положении. Схема, когда руководители компании заключают выгодные контракты с другой фирмой, которой сами же владеют, сегодня называется сделкой с заинтересованностью и находится под пристальным вниманием регуляторов.

Для вас как инвестора эта история содержит практический совет. Изучая компанию, обращайте внимание на сделки с аффилированными лицами, то есть с фирмами, которые принадлежат директорам, крупным акционерам или их родственникам. Такие сделки не всегда являются злоупотреблением, но они создают возможность перекачивать деньги из компании в пользу узкого круга. Если доля таких сделок велика, а информация о них скупа, стоит насторожиться.

Вернёмся теперь к Джею Куку, с которого мы начали разговор о войне. После победы он решил применить свои таланты к новому делу и взялся финансировать строительство второй трансконтинентальной дороги, «Норзерн Пасифик», которая должна была соединить Великие озёра с Тихим океаном по северному маршруту. Кук снова организовал масштабную рекламную кампанию, расписывая богатства северных земель, и продавал облигации дороги тысячам инвесторов в Америке и Европе. Однако строительство шло медленнее и обходилось дороже, чем рассчитывал банкир, а европейские инвесторы покупали облигации неохотно.

Восемнадцатого сентября 1873 года банкирский дом «Джей Кук и компания» объявил о прекращении платежей. Новость поразила рынок, потому что Кук считался самым надёжным банкиром Америки, человеком, который финансировал победу в войне. Если рухнул Кук, то кому вообще можно было доверять? Вслед за его фирмой начали разоряться другие банки и брокерские дома, а цены на акции стремительно падали.

Через два дня, двадцатого сентября 1873 года, Нью-Йоркская фондовая биржа впервые в своей истории закрылась из-за паники. Руководство биржи решило остановить торги, чтобы прервать лавину вынужденных продаж и дать участникам время навести порядок в расчётах. Биржа оставалась закрытой десять дней. Когда торги возобновились, паника уже немного улеглась, но экономика страны входила в длительную депрессию.

Депрессия, начавшаяся в 1873 году, продолжалась до конца десятилетия и стала одной из самых тяжёлых в истории страны. Тысячи предприятий обанкротились, безработица достигла огромных размеров, зарплаты падали. Значительная часть американских железных дорог прошла через банкротство и реорганизацию. Строительство новых путей почти остановилось, и многие проекты, задуманные в годы бума, так и не были завершены.

Почему именно железные дороги так тяжело пострадали? Многие из них строились в расчёте на будущее движение, которого ещё не было. Дорогу прокладывали через пустынные земли в надежде, что вдоль неё вырастут фермы и города. Пока этого не произошло, дорога не приносила дохода, а проценты по облигациям приходилось платить каждый год, и стоило притоку новых денег прекратиться, как компания оказывалась неплатёжеспособной.

Здесь кроется урок, который повторяется во всех технологических бумах. Технология может быть по-настоящему революционной, а компании, которые её внедряют, могут при этом разоряться. Железные дороги действительно изменили Америку, и без них не было бы ни промышленного подъёма, ни освоения Запада. Однако многие инвесторы, вложившиеся в железнодорожные бумаги в годы бума, потеряли деньги, потому что заплатили за будущее больше, чем оно в итоге принесло.

Теперь посмотрим, какие практические выводы из этой главы пригодятся им сегодня. Ольга, читая о войне за «Эри», может задуматься о том, как защищены права акционеров в компаниях, бумаги которых она покупает. Сегодня существуют законы о раскрытии информации, о праве акционеров на голосование и о порядке выпуска новых акций. Эти законы появились не сами собой, а как ответ на злоупотребления, подобные тем, что творили Дрю, Гулд и Фиск.

Тимур, изучающий экономику, может заметить в «Чёрной пятнице» связь между финансовой игрой и политикой. Гулд не просто покупал золото, он пытался повлиять на решения правительства через родственника президента. Сегодня подобные попытки называются лоббированием, если они ведутся открыто и по правилам, и коррупцией, если правила нарушаются. Финансовые новости, в которых фигурируют связи крупных игроков с политиками, требуют особенно внимательного чтения.

Разберём несколько ошибок, которые совершали инвесторы этой эпохи. Первая ошибка — покупка акций компании без понимания того, кто ею управляет и в чьих интересах. Акционеры «Эри» владели долями в крупной железной дороге, но управляли ею люди, которые видели в компании прежде всего инструмент личного обогащения. Качество управления часто важнее качества самого бизнеса, потому что плохие управляющие способны разорить даже хорошую компанию.

Вторая ошибка — вера в непогрешимость громкого имени. Вкладчики Джея Кука доверяли ему потому, что он был героем войны и самым известным банкиром страны. Прошлые успехи не защитили их от провала, когда Кук взялся за проект, который оказался ему не по силам. Репутация полезна, но каждое новое вложение нужно оценивать само по себе, а не по славе того, кто его предлагает.

Третья ошибка — участие в чужих играх без понимания правил. Многие брокеры и спекулянты, разорившиеся в «Чёрную пятницу», думали, что зарабатывают на обычных колебаниях цены золота. На деле они были пешками в игре людей, которые пытались управлять ценой и имели доступ к информации из правительства. Когда вы видите на рынке необъяснимые резкие движения, помните, что за ними может стоять кто-то, кто знает больше вас и играет против вас.

Четвёртая ошибка касается сроков и терпения. Инвесторы «Норзерн Пасифик» верили в будущее Северо-Запада и в итоге оказались правы, потому что дорога со временем была достроена и регион действительно развился. Однако первые покупатели облигаций не дождались этого будущего, потому что компания обанкротилась задолго до того, как её надежды сбылись. Правильная идея, купленная в неправильное время и по неправильной цене, может принести такие же убытки, как и ошибочная.

Эпоха железнодорожных баронов показала Уолл-стрит во всей её неприглядности. Корнеры, разводнение акций, подкуп судей и законодателей, тайные связи с правительством, фальшивые обещания и банкротства стали частью повседневности рынка. Вместе с тем именно в эту эпоху Уолл-стрит научилась собирать капитал невиданных размеров и направлять его в строительство дорог, которые изменили страну. Хаос и созидание шли рука об руку, и это противоречие ещё долго будет определять характер американского рынка.

Пока бароны воевали, сама биржа тоже менялась. В её зал пришли новые технологии, изменился порядок торговли, а членство превратилось в ценный товар, за который платили целые состояния. В следующей главе вы увидите, как устроен торговый зал, откуда взялась тикерная лента, кто такие специалисты и почему брокеры, которых не пустили в зал, продолжали торговать прямо на улице, общаясь с коллегами жестами из окон.

Глава 5. Лента, телефон и биржевое кресло: как устроили торговый зал

Когда вы открываете приложение брокера, на экране мгновенно появляются цены сотен бумаг, графики, объёмы торгов и последние сделки. Всё это кажется настолько естественным, что трудно представить, как можно торговать иначе. Между тем ещё полтора века назад клиент брокера узнавал цену своих акций в лучшем случае из вечерней газеты, а в худшем — из письма, пришедшего через неделю. Эта глава рассказывает, как Уолл-стрит построила свой торговый зал, наполнила его техникой и превратила членство в нём в один из самых дорогих товаров в Америке.

Начнём с небольшого изобретения, которое изменило отношения между биржей и её клиентами. До второй половины 1860-х годов цены сделок, совершённых в зале, разносили по конторам брокеров посыльные. Мальчики-курьеры бегали между биржей и офисами с записками, на которых были нацарапаны последние цены. Этих курьеров на Уолл-стрит было так много, что улицы в часы торгов напоминали муравейник.

В 1867 году инженер Эдвард Калахан, работавший в телеграфной компании, создал устройство, которое печатало цены сделок прямо на бумажной ленте. Аппарат подключали к телеграфной линии, и оператор на бирже набирал сокращённое название бумаги и цену. На другом конце линии, в конторе брокера, маленький механизм с характерным стрекотом отпечатывал эти данные на узкой бумажной полоске. Звук, который издавал аппарат, дал ему название тикер, а бумажной полоске — тикерная лента.

Первые тикеры были капризными и часто ломались, и их пришлось долго дорабатывать. Одним из тех, кто занимался их улучшением, был молодой изобретатель Томас Эдисон. В конце 1860-х годов он работал в Нью-Йорке и усовершенствовал биржевой аппарат так, что тот стал работать надёжнее и печатать быстрее. Компания, купившая у него права на изобретение, заплатила около сорока тысяч долларов, и эти деньги позволили Эдисону открыть собственную мастерскую, где позже появятся лампа накаливания и фонограф.

Тикер стал для XIX века тем, чем для нашего времени стал смартфон с биржевым приложением. В конторах брокеров его ставили на видное место, и вокруг аппарата постоянно толпились клиенты. Они читали ленту, которая непрерывно ползла из машины, обсуждали цены и тут же отдавали распоряжения о покупке или продаже. Профессиональные торговцы умели «читать ленту», угадывая по последовательности сделок, куда пойдут цены, и этот навык ценился так же, как сегодня ценится умение анализировать графики.

Тикер изменил и само ощущение рынка. Раньше клиент брокера был далёк от торгового зала и узнавал о ценах с опозданием. Теперь он видел каждое движение цены почти в реальном времени и мог реагировать на него немедленно. Это сделало рынок более открытым и честным, ведь брокеру стало труднее обманывать клиента насчёт цены сделки, но вместе с тем сделало его и более нервным, потому что люди начали реагировать на каждый мелкий скачок.

Подумайте об этом, когда в следующий раз откроете приложение брокера. Постоянное наблюдение за ценами создаёт ощущение контроля, но на самом деле часто толкает к поспешным решениям. Клиенты, толпившиеся вокруг тикера в XIX веке, совершали больше сделок, платили больше комиссий и часто зарабатывали меньше тех, кто заглядывал в газету раз в неделю. Чем чаще вы смотрите на котировки, тем больше видите шума и тем труднее разглядеть за ним настоящий сигнал.

Тикерная лента оставила след и в городской культуре. Когда в Нью-Йорке праздновали важное событие, служащие контор выбрасывали из окон использованные ленты, и они медленно опускались на головы прохожих, как серпантин. Первый такой праздник, по преданию, случился в 1886 году, во время открытия Статуи Свободы. Так появились знаменитые нью-йоркские парады с тикерной лентой, которые устраивают в честь героев и победителей до сих пор, хотя настоящую ленту давно заменило обычное конфетти.

Вторая большая перемена касалась самого порядка торговли в зале. Вы помните, что в первые десятилетия своего существования совет брокеров торговал по системе вызова, когда президент зачитывал список бумаг, а брокеры выкрикивали заявки. К 1860-м годам число бумаг выросло до сотен, а заявок стало так много, что вызов перестал справляться с потоком. Брокеры, которые хотели торговать между вызовами, выходили в коридоры и на улицу и заключали сделки там.

Конкуренцию совету составляли и другие площадки, где торговля шла непрерывно. Самой опасной из них стала Открытая доска фондовых брокеров, созданная в 1864 году людьми, которые не попали в старый совет или не хотели платить его взносы. На Открытой доске торговали весь день, без вызова, и это привлекало клиентов, которым важна была скорость. По некоторым оценкам, к концу 1860-х годов обороты Открытой доски сравнялись с оборотами старого совета или даже превзошли их.

К тому времени старый совет уже сменил имя. В 1863 году Совет нью-йоркских фондовых и вексельных брокеров официально стал называться Нью-Йоркской фондовой биржей, и под этим именем он известен с тех пор. Новое название звучало солиднее и лучше соответствовало масштабам организации. Однако одного имени было недостаточно, чтобы победить конкурентов с более удобными правилами торговли.

В 1869 году Нью-Йоркская фондовая биржа объединилась с Открытой доской и ещё одной площадкой, где торговали государственными облигациями. Объединённая организация получила больше членов, больше клиентов и, главное, переняла у конкурентов привычку к непрерывной торговле. Через два года, в 1871 году, биржа окончательно отказалась от системы вызова и перешла на непрерывные торги. С этого момента любую бумагу можно было купить или продать в любое время, пока работает биржа.

Непрерывная торговля потребовала новой организации зала. Вместо того чтобы сидеть на местах и ждать вызова, брокеры теперь передвигались по залу, где для каждой группы бумаг было отведено своё место. В этих местах установили торговые посты, вокруг которых собирались брокеры, желающие торговать определёнными акциями. Если вы хотели купить акции какой-нибудь железной дороги, вы шли к посту, где торговали её бумагами, и искали там продавца.

Пока биржа перестраивала порядок торговли, изменилась и природа членства в ней. В ранние годы место в совете было личным правом: человек, принятый в члены, торговал до тех пор, пока не уходил из дела или не умирал, и не мог передать или продать своё членство. В 1868 году правила изменились, и членство стало собственностью, которую можно было продать другому человеку с одобрения биржи. Само понятие места пошло от тех времён, когда члены сидели в зале на закреплённых креслах во время вызова.

Превращение членства в товар имело далеко идущие последствия. Поскольку при объединении 1869 года общее число мест было зафиксировано, предложение оставалось ограниченным, а спрос рос вместе с рынком. Цена места стала своеобразным индикатором того, насколько прибыльно было брокерское дело. В годы бумов места дорожали, в годы спадов дешевели, и сами брокеры следили за ценой мест так же внимательно, как за котировками акций.

Динамика цены мест поражает воображение. В конце 1860-х годов место можно было купить за несколько тысяч долларов. В 1929 году, на пике бума, о котором речь пойдёт позже, место было продано за шестьсот двадцать пять тысяч долларов. Для сравнения, в то время роскошный особняк в престижном районе Нью-Йорка стоил заметно меньше, а средняя семья зарабатывала около полутора-двух тысяч долларов в год.

Отсюда видно, почему брокеры так дорожили закрытостью биржи. Ограниченное число мест означало ограниченное число конкурентов, а значит, высокие доходы для тех, кто попал внутрь. Цена места была фактически ценой права брать с клиентов фиксированную комиссию, о которой брокеры договорились ещё под платаном. Когда в будущем эту комиссию отменят, цена мест резко упадёт, и вы увидите эту связь в соответствующей главе.

С переходом к непрерывной торговле в зале появилась новая профессия, которая продержится больше века. Её представителей на бирже называли специалистами. Специалист отвечал за одну или несколько бумаг и постоянно находился у соответствующего торгового поста. Его задачей было обеспечивать порядок в торговле этими бумагами, чтобы любой брокер, пришедший к посту, мог купить или продать по справедливой цене.

Происхождение этой профессии окружено легендой. Рассказывают, что в 1875 году брокер Джеймс Бойд сломал ногу и не мог бегать по залу, как другие. Он устроился на одном месте у поста, где торговали акциями телеграфной компании «Вестерн Юнион», и стал принимать поручения других брокеров по этим акциям. Коллеги оценили удобство, ведь теперь можно было оставить поручение Бойду и не стоять у поста весь день, а вскоре по его примеру начали работать и другие брокеры.

Работа специалиста состояла из двух частей. Во-первых, он вёл книгу заявок, в которую записывал поручения других брокеров купить или продать бумагу по определённой цене. Когда цена на рынке доходила до указанного уровня, специалист исполнял поручение и получал за это часть комиссии. Во-вторых, когда покупателей или продавцов не хватало, специалист сам покупал или продавал бумагу из собственного запаса, сглаживая резкие скачки цены.

Вторая часть работы была особенно важной и одновременно особенно спорной. Представьте, что в какой-то момент к посту пришло много продавцов, а покупателей нет. Без специалиста цена могла бы упасть очень сильно, пока не найдётся покупатель. Специалист обязан был в такой момент покупать из собственных средств, удерживая цену от обвала, а потом постепенно продавать купленное, когда покупатели вернутся.

Проблема заключалась в том, что специалист знал больше всех остальных участников рынка. Его книга заявок показывала, по каким ценам и в каких количествах ждут сделки другие брокеры. Зная это, он мог торговать в свою пользу, предугадывая движение цены. Биржа ввела правила, ограничивающие такие возможности, но споры о честности специалистов сопровождали эту профессию на протяжении всей её истории.

Для вас эта история важна потому, что она объясняет одно из ключевых понятий современного рынка. Тот, кто обеспечивает ликвидность, то есть готов в любой момент купить или продать бумагу, выполняет полезную работу и заслуживает вознаграждения. Однако его положение даёт ему информационное преимущество, которое легко превратить в злоупотребление. Это противоречие никуда не делось и сегодня, просто специалистов у торговых постов сменили компании, торгующие с помощью компьютеров.

Рост числа сделок поставил перед биржей ещё одну задачу, о которой клиенты почти не задумывались. После каждой сделки нужно было передать бумаги от продавца к покупателю и деньги от покупателя к продавцу. Когда брокеров было немного, каждый из них расплачивался с каждым по отдельности, и посыльные целыми днями носили сертификаты акций и чеки из одной конторы в другую. К 1890-м годам этот поток стал настолько огромным, что ошибки и задержки начали мешать самой торговле.

В 1892 году биржа создала расчётную палату, которая взяла на себя сведение взаимных обязательств брокеров. Вместо того чтобы рассчитываться по каждой сделке отдельно, брокер в конце дня получал от палаты итоговую сумму: сколько бумаг он должен сдать или получить и сколько денег должен заплатить или получить в целом. Если брокер купил за день тысячу акций и продал девятьсот, ему нужно было получить только сотню, а не перетаскивать туда и обратно почти две тысячи сертификатов. Такой подход называют неттингом, и он лежит в основе всех современных расчётных систем.

Для вас эта незаметная работа важна потому, что именно она делает торговлю надёжной. Когда вы покупаете бумагу через брокера, вы почти никогда не думаете о том, кто и как гарантирует, что продавец действительно отдаст её, а покупатель действительно заплатит. За этим стоит длинная цепочка учреждений, начало которой положили расчётные палаты конца XIX века. Сбой в этой цепочке способен остановить рынок быстрее, чем любое падение цен, и вы увидите такой сбой в одной из следующих глав.

Следующим технологическим чудом, пришедшим в зал, стал телефон. Александр Белл запатентовал своё изобретение в 1876 году, и уже в 1878 году первые телефонные аппараты появились на бирже. Брокеры, находившиеся в зале, теперь могли напрямую разговаривать со своими конторами и получать распоряжения клиентов без посыльных. Телефонные кабинки выстроились вдоль стен зала, и между ними и торговыми постами постоянно сновали клерки с записками.

Телефон ускорил торговлю ещё сильнее, чем тикер. Клиент, сидящий в конторе брокера, мог увидеть цену на ленте, позвонить брокеру в зал и через несколько минут получить подтверждение о сделке. Число сделок выросло, объёмы торгов увеличились, а в зале стало гораздо шумнее. Выкрики брокеров, звонки телефонов и стрекот тикеров создавали тот самый «биржевой шум», который стал символом Уолл-стрит.

Этот шум был не просто звуковым фоном, он отражал реальную работу рынка. Опытный брокер по громкости и тону голосов у поста мог определить, что там происходит: спокойная торговля, всплеск покупок или паника продавцов. В дни кризисов шум в зале становился оглушительным, и журналисты, наблюдавшие сверху с галереи для посетителей, описывали его как рёв толпы. Сегодня торговые залы стали гораздо тише, потому что большая часть сделок совершается электронно, но выражение «биржевой шум» сохранилось.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,12 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
09 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
380 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: