Kitabı oxu: «Тамбовский волк ефрейтор Лузгин»

Виталий Шелестов

Тамбовский волк ефрейтор Лузгин.

I

Помещение застилали такие густые клубы табачного дыма, что казалось, их уже пора разрубать секирой древних викингов, поскольку обычный плотницкий очень скоро бы притупился, и его пришлось бы отправлять на переплавку. Хорошо, что недалеко: любой потомственный сталевар мог вполне использовать в данный момент вместо плавильных печей алчущие глотки молодых людей, собравшихся здесь.

Их было трое: рослый и широкоплечий сержант в расстегнутом кителе, полуразвалившийся в кресле-качалке; напротив его – двое рядовых в позах возлежащих за столом римлян, только вместо стола им служила скамеечка из городского парка, невесть каким путем сюда доставленная. Подобных диковинок можно застать практически в любом каптёрном помещении в изобилии, что лишний раз подтверждало притчи и легенды о сноровке и находчивости русского солдата.

Однако на сей раз трое бойцов находились в затруднительном положении – желании при отсутствии возможности. Вернее, возможность была: деньги лежали тут же на столе, однако на этом содержательное мероприятие начинало буксовать. Никто не хотел отправляться в зимнюю стужу на «точку», где служба полковых «бутлегеров» охотно меняла дензнаки на душистый мутноватый напиток, скрашивающий в розовые оттенки монотонные солдатские будни.

Ситуация не казалась абсолютно тупиковой. Можно было поднять с койки «духа» и, сунув ему горсть со стола, указать наикратчайший путь к заветной мечте. Тем не менее, этот вариант представлял определенный риск. Во-первых, неопытный салага мог запросто угодить в лапы если не ночного патруля, то хотя бы ответственного по подразделению, куда ему надлежало явиться с флягой; а во-вторых, зная свирепые нравы, царящие в мотострелковом батальоне с его разноплеменной ордой, посылать туда бойца первого периода службы было почти равнозначно его жертвоприношению.

Вот почему трое старослужащих из артиллерийского дивизиона, которым бессонница не давала покоя в эту холодную декабрьскую ночь, тщетно ломали головы в поисках решения проблемы.

— Может, разыграем жребий? – лениво спросил один из солдат – рыжеволосый и веснушчатый Смоляков.

— С ума не сходи, да? – отозвался другой, низкорослый, но крепко сбитый осетин Хамалиев. – Дедушка будет мороз бегать – когда такой было? Дух спит, старый бегает – не говори никому, смеяться будут.

Сержант нехотя оторвался с кресла и, шаркая по паркету стоптанными на задниках полукедами, подошел к двери.

— Отправим дневального, — проворчал он. – Ему полезно будет размяться, чтоб потом на тумбочке не задрыхнул.

Он приоткрыл дверь и пробасил в полумрак казарменного коридора:

— Эй! Дневальный! Сюда иди!.. Бегом!.. А-а, Лузгин… Заваливай, дело есть…

При упоминании фамилии дневального Хамалиев со Смоляковым переглянулись и приняли сидячее положение. Радостное сияние в их очах свидетельствовало о том, что проблема уже наполовину решена.

Вошедший в каптерку боец в шинели и со штык-ножом на ремне был среднего роста, курносый и большеротый. Зеленые, как майская листва, глаза затенялись непомерно длинными ресницами кирпичного цвета, при виде которых юные ирландские дивы глотали бы слюнки от черной зависти. Природа иногда любит шутить, отнимая у одних людей то, что, казалось бы, по праву им должно принадлежать, и цепляя его другим как ненужный атавизм. Разумеется, Пашке Лузгину, солдату из артдивизиона, длинные кельтские ресницы были нужны, что козе баян, хотя кажущееся из-за этого детское выражение лица способствовало возникновению неуловимой симпатии к нему со стороны почти всякого, кому приходилось с ним сталкиваться. А уж стоило увидеть на его лице улыбку – и даже самому враждебно настроенному ничего не оставалось, как сменить гнев на милость и махнуть с усмешкой рукой. Эта улыбка была настолько причудливой и обезоруживающей, что с самого начала службы отводила, подобно громоотводу, все крупные неприятности от своего хозяина, связанные с адаптированием его в процесс нелегкой армейской службы. К чести и хвале этого солдата, он никогда ею не злоупотреблял, что было противно самой его натуре. Что же касалось неприятностей мелкого характера, то эта напасть сыпалась в Пашкину сторону отовсюду и в любое время.

Именно потому и пришлось ему в очередной раз охранять имущество и покой состава дивизиона, когда три «старичка» изъявили острое желание заблаговременно отметить наступление Нового, дембельского года, а может, заодно и сам дембель.

— Слышь, Луза, будь другом, а? Не в падлу… Сгоняй к минометчикам еще раз. Тебе ведь один черт не спать. Одетый, в шинельке… Мы тебе и глотнуть дадим… А?

— Вы что, офонарели? – растерянно захлопал кельтскими веерами Лузгин. – Я же на тумбочке.

— Мать её грёб, сейчас кого-нибудь из наряда подымем, — захлопотал Смоляков. – Кто дежурный сегодня?

— Джумабаев.

«Старики» тихо заныли от притворного негодования.

— Ни фига себе, «башмак»… Заменит тебя, пока сходишь. Где он? На доклад пошел? Ах, как не вовремя… Луза, буди другого дневального. Кто еще с тобой? Лебедев с Григоряном?.. Подымай Лебедева.

— Да ну его, — поморщился Лузгин. – Пускай отдыхает, ему через час меня сменять.

— Ну ты даешь, Луза! – воскликнул сержант, фамилия которого была Тюрин. – Уже в «черпаках» ходишь, а всё как монашка на дискотеке. Вспомни, как год назад на его месте был. Разве с тобой кто-нибудь так обходился?

— Да я уже и забыл про это, — усмехнулся Пашка. – Какой толк теперь об этом вспоминать?

Хамалиеву надоело слушать это бесцельное сюсюканье и, с типичным кавказским пылом, он стремительно взвился душой и телом к потолку:

— Чё ты его уговариваешь?! Старый приказал – иди, надо идти… Давай, Лузгин, бегом сходил, много говоришь, да? Деньги где?.. Надоело ждать, слушай…

Пашка сунул деньги в один карман шинели, солдатскую флягу – в другой и сказал:

— Ладно, я пошел. Только не закрывайтесь, а то Джуму проморгаете, когда с доклада придет. Скажете ему, чтоб постоял за меня, пока не приду.

— Не волнуйся, — подмигнул ему Тюрин. – Всё будет хоккей… – И когда за Пашкой закрылась входная казарменная дверь, презрительно добавил, повернувшись к остальным: — Даже не скажешь по человеку, что второй год служит. Как был чмошником, так и не изменился.

— Да и хрен на него, — пробормотал, зевая, Смоляков. – Закрывай скорее дверь, а то колотун стоѝт…

Пашка вышел из казармы охотно, потому что стояние у входа в расположение дивизиона, да еще ночью – занятие настолько унылое, что любое его прерывание несет в себе некоторый заряд бодрости. К тому же ночь стояла великолепная: тихая, морозная, когда кажется, будто Земля на некоторое время сорвалась со своей орбиты и отправилась прогуляться подальше от надоедливого воспитателя-Солнца, и поэтому кругом так темно и холодно. Но одиноким себя в такую ночь не чувствуешь: мириады звездных россыпей повсюду, кроме как под ногами, казалось, приветливо улыбаются и приглашают поучаствовать вместе с ними в этом бесконечном празднике Вселенной.

Пашка шел и улыбался, задрав голову к небесам, демонстрировавшим невооруженному глазу свое космическое великолепие. Путь к казарме пехотного батальона лежал через спортивный городок, благодаря которому сейчас можно было вовсю наслаждаться панорамой звездного купола. Пашка с удовольствием отметил про себя, что отчетливо видит восьмую звезду в Большой Медведице: вон она, чуть выше и левее средней звездочки в ручке ковша. По этой звезде древние египтяне проверяли качество зрения у солдат. Пашка читал недавно про это, когда дневалил на КПП.

Вот и казарма пехоты – длинная и трехэтажная. Конечная цель – на первом этаже слева. В каптерке минометной батареи торгуют из-под полы самогоном, этой тошнотворной дрянью, при одном упоминании о которой Пашку пробирает судорожный озноб: и как только люди глотают эту вонючую мерзость, от которой запросто выворачивает наизнанку! И ведь не жалко на эту отраву денег!.. Нет, не стоит она того, чтобы из-за недолгого кайфа мучиться потом с похмелья и проклинать себя за недавнюю дурость… То ли дело пивко! Пенное, холодное, да с копченой рыбешкой!.. Эх, когда еще это будет – почти год ждать, до следующей осени…

Тумбочка дневального у пехоты в ночное время как всегда пустая – заходи кто хочешь, бери что хочешь. Тут вообще-то и брать нечего: оружейка – в противоположном конце. Каптерка минбатареи – крайняя слева. Из-под дверных щелей пробивается свет, значит, будить никого не надо… Пашка здесь частый гость еще с незапамятных времен, поэтому осложнений, судя по всему, не предвидится: заходишь, даешь каптерщику деньги и флягу, затем ждешь минуты три – и получай последнюю уже наполненной, правда, с напутствием: «Засветишься – больше не появляйся». Но здесь, слава Богу, пока всё обходилось без проколов: Пашкины многочисленные ходки в качестве артдивизионного курьера носили столь удачный характер, что кое-кто в подразделении считал его «заговоренным». Это было единственное поприще, на котором его не преследовали мелкие неприятности. Офицерскому составу и в голову не приходило, сколько кубометров самогона перетаскал он в течение первого года службы на этой проторенной дорожке из одной казармы в другую. Пашка мог ходить по ней уже с завязанными глазами, а в минометной батарее его знали как облупленного, и даже беспокоились, если на пороге возникал другой боец с флягой в руках, не случилось ли чего с «артиллерийской штатной разведкой»… Но теперь — всё, баста. Третий период службы – это вам не шары катать. Заслужил право уже посылать других; жаль только, что не любит это дело.

… Условное простукивание, как обычно, на манер «чижика-пыжика»: раз-два, раз-два, раз-два-три… Это чтобы знали, кто и с какой целью. Для конспирации…

— Да-да, войдите! – прозвучало за дверью.

Голос как будто знакомый; кажется, это новый каптерщик. Пашка толкнул дверь и шагнул в освещенный проем. Зажмурился от непривычно яркого удара световых потоков. Медленно открыл глаза и оторопело захлопал веерами.

В помещении, обкуренном не меньше уже описанного, стояло сияние звезд, правда, на этот раз самого что ни есть земного происхождения; ибо сияли они на погонах собравшихся. По две «альфы» с обеих сторон красовались на плечах замполита полка подполковника Евсеева. Самое незначительное созвездие пульсировало на трясущемся от беззвучного хохота начальнике строевой службы капитане Митроховиче.

— Ну вот, еще один…

II

— До чего же все-таки голь на выдумки хитра! Парочка списанных противогазов, снарядная гильза да перепаянный радиатор – вот всё, что было нужно для общего блага. Эйнштейна кондратий бы хватил, познакомься он с технологией наших самоделкиных. И ведь замаскировали-то где – в ящике с наглядной агитацией!.. А вы знаете, обормоты, что ваши благодетели добавляли в эту гадость? Голубиный помёт!.. Да-да, я не сочиняю! Уже можно по рожам определить, кто в свое время успел продегустировать минометную сивуху, правда, Ковалёв? – повернулся командир артиллерийского дивизиона майор Петуховский к одному из солдат в строю.