Kitabı oxu: «Дада»

© Виталий Шведченко, 2026

© Цифровое издательство «Бастард», 2026

* * *

Гипнолог

«С этим уже все понятно. Сначала это кажется каким-то запредельным, важным. Потом у тебя первый раз просят деньги на аборт. Или бросают. Потом какой-нибудь доктор папилломы выжигает. И все это уже становится не так интересно. Вообще этот секс, по сути, такая раздутая тема». Рыжеволосый мужчина с неприлично большим носом и перекошенной на бок улыбкой объяснялся в баре. У него был чрезвычайно довольный вид. Тогда ему самому нравилось, как он рассуждает. Говорили про любовь, рядом были ребята помоложе, перед ними было особенно приятно разглагольствовать. «Секс, по сути, такая нелепая штука: два человека пыхтят, чтобы получить удовольствие, а потом пытаются вместе жить, чтобы регулярно это повторять. А само действо, в общем-то, нелепое». Мужчина захохотал и махнул хвостом креветки. Он держал ее жирными пальцами и всё никак не мог доесть – так увлёкся разговором. Улыбаясь, он следил за реакцией собеседника: просто знакомого из компании. Тот в ответ только повесил брови на лоб и едва заметно кивал. Соглашался, но, скорее всего, неискренне. Мужчине так понравилась собственная мысль, что он даже поделился ею со своей супругой. Правда, в более мягком исполнении.

Двадцать лет он каждое утро застегивал ей блузку. Она обожала один фасон больше других, со строгим воротничком и застежкой на спине. И он помогал ей каждое утро, пока она старательно проталкивала пуговки на манжетах в тугие петли. Их ритуал прерывался дважды на девять месяцев, когда она вынашивала их детей. Блузки с годами дорожали, а кожа на ее спине старела.

Когда он с ее помощью стал управляющим крупнейшего рекламного агентства, в его глазах заблестели витрины, в бокалах зашипело шампанское и вода убаюкивающе билась о бортики судов. Когда они поженились, у него прошла клаустрофобия и его перестали пугать каюты круизных лайнеров. Они даже купили себе небольшую яхту, довольно скромную по меркам ее семьи. Впрочем, яхта почти всегда стояла и только требовала содержания.

Хозяек и нянечек она всегда выбирала сама, не слишком привлекательных, желательно постарше и непременно русских. Это была ее прихоть. Когда он отказывал ей в деньгах, она говорила: «Лёня, куда ты их откладываешь? На золотые гробы?» Распоряжение бюджетом семьи ему было доверено намеренно, чтобы он чувствовал себя главным. Хотя состояние брата жены было несоизмеримо больше, он старался не вмешиваться: всё Лёня сам, всё сам. Розанову нравилась ее страсть к пустым тратам. С годами она не ослабевала и не старела вместе с ней. И отчасти благодаря этому он всё еще находил супругу привлекательной. Особенно ему нравилось, когда она заколкой собирала волосы в шишечку на макушке.

Ее голая шея служила сигналом. Стоп-слово было «Брянск-север» – доводить до него надо было непременно. Она отметила про себя, что не произносила его очень давно. На их свадьбе он играл на аккордеоне. В репертуаре – романтический шансон капиталистической Франции. Разучил в институте, чтобы красоваться перед девочками. Одна клюнула. Этим утром аспирин шипел в ее стакане. Пуговица наконец-то проскользнула в непослушную петельку. Она отпила и попросила застегнуть блузку. И когда он принялся перебирать пуговицы у нее за спиной, она спросила: «У тебя сегодня встречи?»

Чтобы убедительно соврать жене, одних слов недостаточно. Нужны и голос, и даже мимика. Даже если она вас не видит. Леонид Андреевич давно это понял. А как об этом сказать по правде? Бывают необратимые вещи. Иногда смотришь в чистое длинное окно от пола до потолка, когда ты на высоте метров тридцать хотя бы, и вокруг ничего не мешает обзору, – и всё. Пустой звенящий простор становится невыносимым. От васильковой глубины неба уходит из-под ног земля, путается ум. И хочется закрыться от окон тяжелыми шторами – и сидеть в кабинете днем в темноте при свете ламп. Секретарша тогда очень удивилась и даже забеспокоилась. Она суетливо раздвигала шторы, извинялась, что забыла открыть их с утра. Но он остановил ее. «Оставьте, оставьте. Что-то голова сегодня болит», – пробурчал он под нос, коснувшись нахмуренного лба кончиками пальцев. Оставшись в полумраке кабинета, при одной настольной лампе он с ужасом задумался.

Кажется, это началось, когда они ездили на родительский день на кладбище. Тропа от трассы вела через огромное густое поле. Сильный ветер гонял по траве тяжёлые волны. Он тогда не подал виду, но внутри бушевала паника. Эту тревогу он ощущал в себе физически. Он нёс ее как тяжелый черный шар под ребрами. А вокруг выла пустота. Хотелось бежать, но он изо всех сил сдерживался и тайно пронёс тот шар через всё поле, туда и обратно. На кладбище лица на памятниках будто потешались над ним, болезным: победить клаустрофобию, чтобы потом заболеть агорафобией, – какая ирония! Выходит, мучениям нет конца. Как и всем этим психологам с их болтовней. Помогает она не лучше валидола или крепкой попойки в приятной компании. А недавно он, как нельзя кстати, на очередной шумной тусовке услышал про одного человека. К нему ходили многие из его друзей, но никто толком не мог объяснить, что тот делает. Признавали, однако, что сеансы его очень помогают. А потом громко хохотали. Стало любопытно, и как раз появился повод сходить. Гипнотизер работал на Воздвиженке, в бизнес-центре класса А.

«Гипнолог», – поправил он Леонида Андреевича. Тот как раз раздевался в кабинете и, будто оправдываясь, пояснял, что пришёл по совету друзей. За спиной доктора маячила большая тень, сломанная контуром потолка. «Гипнотизер – это газетный шарлатан. А мы занимаемся гипнотерапией», – добавил он с важным видом.

Долговязый мужчина встал из-за стола, придерживая рукой болтающийся пиджак. У него была плоская лысина, острый нос, круто закрученные уши и добродушная улыбка. Один его глаз немного щурился, как будто спал. Они потянули друг другу руки, чтобы поздороваться. Леонид Андреевич даже не успел осмотреться, только сказал: «Здравствуйте», – но рукопожатия не произошло. Вместо этого гипнолог взял его кисть мягко, как игрушку, большим пальцем едва надавил в центр ладони, развернул ее ладонью кверху и плавно поднял ближе к лицу. Леонид Андреевич не сопротивлялся, он оцепенел от неожиданности и просто наблюдал за происходящим. Секунда, две – и легкие касания уже парализовали его. Казалось, они нашептывают ему чарующую колыбельную.

«Сейчас внимание. Смотри на свою ладонь, – рука развернулась кверху и лежала в воздухе перед ним, как бледное блюдце. – Посмотри на линии на ней. Обрати внимание на цвета. На неровности. На игру света на неровностях. И обрати внимание, какие чувства появляются в твоей руке», – доктор вдруг понизил голос, как будто сообщал теперь что-то тайное, даже интимное. И от этой тайны теперь уже не скрыться. Леонид Андреевич незаметно впал в такое сладкое оцепенение, что прервать его было бы преступлением. «Теперь можно прислушиваться к твоим ощущениям с закрытыми глазами. Закрой глаза, прислушайся к ощущениям в руке. Хорошо. Сейчас я отпускаю руку, но рука застыла. Ты пытаешься пошевелить пальцами, но пальцы не двигаются. Рука застыла, и ты чувствуешь в ней жар, жгучий жар, теперь напряжение. Всё напряжение со всего тела собирается в руке. Рука твердая, как сталь, всё напряжение в руке, рука неподвижна. Сейчас я прикоснусь к твоему затылку и всё напряжение уйдет туда. Почувствуй, как эта энергия притягивает твой затылок к моей руке, затылок тянет назад, сейчас я посажу тебя. Напряжение из руки постепенно уходит, и по мере того, как напряжение уходит, рука твоя плавно опускается. Плавно опускается. Шея расслаблена, твоя голова в моих руках как мячик. Я полностью контролирую твою шею». Леонид Андреевич ощутил цепкие пальцы врача горячими точками на своей шее. Тот уже шептал: «Рука опускается, напряжение постепенно уходит. Рука всё ближе и ближе. И постепенно она коснется бедра. Когда рука полностью опустится, ты погрузишься в сон. Рука опускается. Спать. Всё, спать! Спать, спать. Спи, мой хороший. Ты спишь. Работает только твое подсознание. Твой сознательный разум сейчас ничего не делает. Ты сейчас ничего не делаешь. И я ничего не делаю. А ничего не делать уже означает что-то делать. Так, например, слушать окружающие звуки. Слушать звуки моего голоса. Слушать, и не пытаться их анализировать. Потому что можно слушать и не слышать, смотреть и не видеть. Ты можешь слышать мой голос, можешь не слышать его. Твое подсознание сейчас выходит на максимальные обороты. Всё поле твоей психики занимает внутренний глубинный мудрый разум».

Пространство психики Леонида Андреевича заполнила какая-то белиберда. Откуда-то взялись тройки лошадей. Они выходили друг из друга с утробным ржанием. Лошадей было то три, то шесть, то девять, и звуки их тоже множились. Выстрелы салютов глушили их ржание. Потом взрывы обернулись в шёпот. А потом, непостижимым образом, – в невозмутимую тишину зеркальной воды. Но тишина эта, хотя и казалась вечностью, на самом деле длилась лишь мгновение и снова разрывалась в клочья снарядом средневековой пушки. Металл ядра сам по себе трескался, будто ткань, и рассыпался бесформенной ватой опилок под ноги лагерным доходягам – такой силы было давление света. Доходяги смотрели на этот свет в окне камеры. Свет заливал все поля, все леса, всю Землю и освещал путь кораблям. На палубах стояли осанистые адмиралы с блестящими пуговицами на манжетах. Адмиралы управляли экспедициями, разыскивающими волшебных русалок на неизвестных архипелагах, и, слушая потом их песни, склонялись над большими цветными картами, смотрели на компасы, а компасы вращались, как лопасти мельниц, и завораживали, увлекая за собой в центр чего-то самого важного, сокровенного. Так, от напора и беспорядочности образов, все эти картинки смешались в нем в серый туман, как бывает, когда мешаешь акварель, и пестрая жижа, мазок за мазком, обесцвечивается до серой кляксы.

Всё это напоминало тревожный сон в похмельный полдень, когда от жары задремал на садовом кресле, прикрыв лицо соломенной шляпой. Солнечные зайчики пробиваются сквозь тонкие веки, будоража ум. Запомнить эту толчею всего на свете, конечно, нельзя. Осадком осталось только любопытное школьное воспоминание. Леонид Андреевич смотрел, как солнечный свет падал на парты через белоснежный тюль, дрожащий на ветру. Манжеты слегка сдавливали запястья, комната и предметы вокруг были большими, – больше, чем обычно. Почти все ребята смотрели на доску, и он тоже отвлекся от игры света, перевел взгляд на учителя. Надо было узнавать букву А. Отличать А от Л и Н от И. Это было очень трудно. Прописные буквы сильно отличались от строчных. Потом учительница учила считать, умножать, делить. И это тоже казалось очень трудно и непонятно. Она исписала всю доску. А когда зазвенел звонок, она стерла всё с доски мокрой тряпкой, и доска осталась чистая и пустая. Ребята позвали его на перемену, помчались на улицу, забыв всё, что было написано на этой доске. Он тоже бежал со всеми без оглядки. Торопился навстречу чему-то и не заметил, как споткнулся. Мягкая земля ударилась о него глухим пластом, и вдруг накатилась темнота, смех детей внезапно заглох, как если бы Леонид Андреевич провалился в колодец. Он попытался открыть глаза, но ничего не вышло. Он не мог пошевелиться. И он испугался, но вдруг приятный, знакомый голос начал считать от десяти до одного. Сначала откуда-то издалека, будто из другой комнаты, потом все ближе и четче, пока не прозвучало: «Один! Открыли глаза!»

Остроносое лицо нависало над Леонидом Андреевичем, теплые руки гладили его плечи. Он растерялся. Ему было весело, легко и хорошо. Отчего – он не понимал. Только шорох. Гипнолог развернулся, размеренно дошёл до стола и сел, придерживая болтающийся пиджак. Кабинет ничуть не изменился, но казался теперь незнакомым. Все вокруг стало более ярким, хотя по-прежнему едва горела одна лампа. Как будто Леонид Андреевич никогда не видел ни кресел, ни закорючек на обоях, ни ковров. Ни этого странного приятного человека за столом.

Курносый гипнолог улыбался, щурясь одним глазом. Ему доставляло удовольствие наблюдать за реакцией новых пациентов. Нависая над разбросанными по столу листочками с карандашными закорючками, в этом тусклом свете он выглядел как злой гений, празднующий свой триумф. «Вы не пугайтесь, первый сеанс у нас всегда такой, это, так сказать, знакомство с гипнозом. Постепенно вы вернётесь в своё обычное состояние. Но опыт, приобретённый в ходе сеанса, – он важно поднял палец, – непременно останется с вами. Даже если вам кажется, что вы ничего не поняли. И этот опыт, может быть, незаметно, но обязательно будет работать на вас. А теперь, – он многозначительно налег на стол, – представьтесь».

Леонид Андреевич на секунду замешкался. Разумеется, врач знал его имя из записи. Значит, попросил в шутку. Просто хотел напомнить Леониду Андреевичу, что обезвредил его так быстро, что тот даже не успел назвать себя. Наблюдая за пораженным Розановым, гипнолог победоносно ухмылялся. Он хотел сказать что-то еще, но Розанов его уже не слушал, – он увидел часы и обнаружил, что с начала сеанса прошло аж целых сорок минут! А казалось, только закрыл глаза и тут же очнулся. В голове остались беспорядочные обрывки образов. И еще – сильное живое чувство: будто он только что родился, ничего не помнит и ничего не знает. И всё теперь как будто под вопросом: «Так ли должен выглядеть кабинет гипнолога, правильно ли я одет, хочу ли есть? Тяжело ли мне встать, правильно ли я попрощался с доктором, не выглядят ли мои действия глупо. Тяжело ли идет деревянная дверь под рукой. Как ощущается нога, когда ступает по алому бархатному ковру?»

И вдруг из ниоткуда этот взгляд. В коридоре на кресле у кабинета сидела девушка и, кажется, дремала. Розанов проходил мимо и внимательно ее разглядывал. Она вдруг – раз! – пробудилась, открыла глаза, поймала на себе его взгляд и улыбнулась. Ей будто стало неловко за свой сон: как если бы Розанов застал ее врасплох, в неудобном положении. Может быть, она улыбнулась чему-то своему, о чем мы никогда не узнаем. Он так и не понял. И все замерло. Воспоминания бывают механические. Подходишь к ним, как к книжному шкафу: находишь нужный томик, закладку – и принимаешься читать. А бывает, как иногда от запахов, жизнь прошлого возникает перед глазами сама собой, и восстают из времени живые ощущения, краски, чувства. С такой же силой здесь сработал ее взгляд. И живые воспоминания обретают порой такую силу, что вплетаются в настоящее, будто нитью. Как сейчас.

Вот он у бабушки. В соседней комнате спит его дальняя родственница, троюродная сестра, которая приехала сегодня к ним в гости и завтра уедет. Она так красива, что он весь день старался не смотреть на нее и тайно млел. Она что-то спросит – он изобразит, что не заметил, – так страшно было раскрыться, обнаружить румянец на лице, заикнуться, подбирая слова. И после такого дня он не может уснуть и ворочается в скрипучей кровати. Захотел выйти в туалет, взял небольшой алюминиевый фонарик, внизу накинул ватник, как и все, кому надо быстро куда-то выбежать. На улице прохладно, ватник не спасает, весь продрог, пока ходил. Вернулся, осторожно задвинул засов, снова поднялся по скрипучим ступенькам и ненароком перепутал двери в темноте. Неудивительно, ведь они близко друг к другу, и он еще не освоился в доме. Он едва успел приоткрыть и вдруг увидел ее. Она спит в своей кровати в свете коптящей керосинки, которая уже вот-вот догорит. Он топчется с ноги на ногу. От скрипа половицы она просыпается, открывает глаза и улыбается ему – точь-в-точь как эта дама в коридоре. И ничего не говорит. И не прогоняет его. Только свет и тень дрожат на ее лице. Он замирает, но ненадолго. Вдруг смущается, чувствует, вот-вот проступит багрянец на щеках, и убегает, и потом всю ночь крутится в своей кровати, не может заснуть, а за окном стрекочут сверчки и наплывами шумит ветер по лесу.

На следующий день он держался строго, будто ничего не произошло. Вечером она уехала, и он ее после того никогда не видел. Потом всю жизнь время от времени он вспоминал ее. Не мучился, не страдал. Только думал, что мог бы что-то сказать, сделать. Мог бы, в конце концов, просто сказать любую глупость, например, что зашел погасить лампу, чтобы она не коптила почем зря, только бы не молчать, как дурак.

Взгляд незнакомки потянул за эту ниточку воспоминания, ниточка шла, шла, но когда он подумал, что могло быть между ними дальше, если бы вдруг, например, испустив последний треск, погасла керосинка… От этой мысли пальцы его робко дрогнули, и ниточка выскользнула из рук. Пришел в себя он уже у лифта, двери открылись, и он увидел большое зеркало от пола до потолка, и себя в нем в полный рост. И ему стало смешно: Леня, всё тот же Леня Розанов, в высоких белых носках, у школьной доски, с пионерским галстуком, всё с тем же круглым носом, висящей картошкой, только уже в четыре десятка лет возрастом, весь в морщинах, в костюме, с перекошенной ухмылкой на выдающемся подбородке, директор рекламного агентства, повелитель рекламы, только посмотрите на него! До чего забавный этот человек в зеркале. Розанову стало не по себе, он запрокинул голову и увидел невдалеке зеленый значок с бегущим человечком. За дверью оказалась лестница. Он спускался по ней быстро и нелепо, как на шарнирах. Там, в ломаной спирали рябого ковра, уходящего по ступенькам вниз, в голове опять начала роиться белиберда из гипноза. Мраморные уголки уплывали, коврик издевательски выскальзывал из-под каблука, хотя и был прибит рейками. Розанов опустился, опираясь на руку, и присел на одну из ступенек. Трясущимися руками пытался закурить, увидел перед носом значок с зачеркнутой сигаретой, но даже не подумал остановиться: знал бы кто, насколько ему было наплевать. Он даже встал прямо перед значком и специально выпускал в него дым. И получал от этого чрезвычайное удовольствие. Докурить не успел – завыла сирена, так неистово, что у Розанова заболели уши. Он тут же затушил папиросу, втоптал ее прямо в ковер, и убежал по лестнице вниз. Уже на улице позвонил другу, который дал телефон гипнотизера, слушал короткие гудки, стало быть, занято. Перезванивать не стал, понял, что не знает, что сказать. Да и зачем? Здание вскоре эвакуировали и долго еще ругались на улице люди, вынужденные зазря толкаться по лестнице.

Домой пришел он к ужину, но никого не было. Домработница спросила, накрыть ли стол. Розанов только повертел пальцем в воздухе, будто наматывая на него воображаемый ус. Она пожала плечами. У себя в кабинете решил выпить. Не нашел вина, взял и вылакал пол хрустального стакана коньяку, глядя на свой прозрачный образ в стекле шкафа. Немного расслабился, и ни с того ни с сего появилось желание написать стихи. Откопал в секретере старинный университетский блокнотик, куда не заглядывал уже много лет. Взял перьевую ручку, воткнутую в мишень для дартса (просил же детей не играть в кабинете), и начал складывать:

 
Серый китель день за днем,
Все внезапно, бах, иначе,
Поменялось этим днем,
Я как будто снова начал,
 

Я как будто снова начал… Непослушные буквы с кляксой на конце собрались в кулак и улетели в мусорную корзину. Из корешка на месте стяжек остались торчать кусочки бумаги, и Розанов, сидя в кресле, еще долго и тщательно выщипывал их из-под золотистой нити. Потом пролистал несколько страничек назад, – черт подери, до чего хорош был тот студент МГИМО, что писал свои первые стихи в этом кожаном блокнотике промеж записок с французскими идиомами, текстами песенок и французскими же скороговорками. Ля-ля, ли-ли, сю-сю, пуркуа. Розанов вспомнил свой прекрасный сатирический очерк про то, как сделать детскую площадку из подручных средств. В ход шли гвозди, ржавые пилы, стекловата и даже пустые гильзы из-под сифона. Друзья прочили ему сатирическое будущее, но в деканате не оценили, кто-то даже говорил с его отцом – юмор черноват, а местами отдает контрой. Чтобы не подводить мать, он бросил писать. После этого еще иногда писал памфлеты в стол, но с возрастом все реже. Ничего из прозы не сохранилось, только эта книжка с горсткой стихов и сентиментальных зарисовок на полях, в которой остались еще несколько незаполненных страниц.

За этими делами Леонид Андреевич не приметил, как перестарался с коньяком. Полбутылки ушло незаметно. Потом он зачем-то усердно чистил зубы. Оперся рукой на раковину и почувствовал лёгкий скачок ритма в сердце. Зачем он чистил зубы, непонятно, Тамара Генриховна вряд ли обратила бы внимание на то, что он пьян. Пришла она поздно, зашла в спальню и, не поднимая глаз на мужа, бросила узорчатый жакет на банкетку. Принялась что-то рассказывать, но замерла на полуслове, когда заметила, что Розанов уже спит. Он притворялся. После всего он был не расположен общаться. Он и сам удивлялся, почему ведет себя так странно, но ответить не мог.

Шарлатан

На следующий день был выходной. Розанов проснулся от ужасной боли: дочь, прыгая по кровати, наступила голой пяткой ему на бок. Розанов завыл и лишь потом открыл глаза. Сын тряс перед ним изображением грустного черепа, из пустых глазниц которого расползались в разные стороны улыбающиеся червячки.

Дети – Марк и Мира – приехали с дачи вместе с няней и напали на него спящего. Розанов выхватил у Марка рисунок и принялся вглядываться, потирая бок второй рукой. «Посмотри, какое безобразие рисует наш сын!» – он показал бумажку Томе. Проходившая мимо няня цокнула, закатив глаза: «Господи, ребенку пять лет, он начинает осознавать смерть, ну что вы, в самом деле!». К ее манерам он уже давно привык. Марку, между прочим, уже исполнилось шесть, но Розанов и сам об этом забыл.

Его супруга, уважаемая светская дама, Тамара Генриховна Гафт, родила ему детей запоздало. Первые лет десять брака они больше наслаждались жизнью, молодостью, свободой, Леонид Андреевич занимался карьерой. О детях задумались позже. Пришлось – так как стало одолевать чувство пустоты. В некоей степени эту пустоту детьми-таки удалось заполнить. И теперь вот приходилось терпеть несносное изображение черепа ранним воскресным утром.

Между тем, взбудораженный сеансом ум Розанова с легкостью обнаруживал в себе разные воспоминания. Воспоминания столь старые, что он и представить не мог, что они еще где-то сохранились. Но рисунок сына вдруг всколыхнул снова память и заставил припомнить множество собственных детских рисунков. Да так детально и ясно – даже фактура гуашевых мазков устояла перед временем. Впрочем, ничего похожего на черепа в них не было, всё больше деревца, солнышки, бабушка, мама и Ленин.

Никто в семье не догадывался о его внутреннем состоянии. Розанов расположился в лоджии за кофейным столиком, на плечи набросил кашемировый кардиган цвета малахита, который всегда висел там на спинке плетеного стула. Перед ним стояли нетронутые бутерброды, о которых он уже позабыл. Розанов уже в десятый раз вытирал мокрый лоб салфеткой (кто-то выкрутил инфракрасный зонтик на полную, так что окна запотели) и думал, что за чертовщина с ним происходит. Он наблюдал бойкое чувство, которое осталось в нем еще со вчерашнего дня. Пытался собрать это чувство в кулак и разглядеть его как следует, но оно не собиралось – как живая ткань, убегало меж пальцев непослушными брызгами. Он сам был, как рот после ложки чаванпраша, – пылающий, чувствительный. К черту всё это! Сидеть дома, конечно, преступление. Нельзя, нельзя!

Розанов вернул на место кардиган, оставил тарелку и едва отпитый кофе и пошел менять халат на выходной кэжуал. Гладко выбрил массивный подбородок (звучит маскулинно, если только речь не о кирзовой пятке, которая у Лёни приделана на уровне рта), ножничками проинспектировал волосы в ноздрях, кусачками обезвредил кутикулы. Это уже давно не модно – теперь в почете естественная красота. Однако, простите героя, ему уже вот-вот за пятьдесят. Пару раз пшикнул из маленького бутылька квадратной формы – и вприпрыжку до гардеробной. И вот он уже стоит в дверях, сделав все нужные звонки. Старт с винного шкафа в гостях у любимого мерзавца и забулдыги из интеллигенции, далее кабак, где он накануне рассуждал про папилломы, размахивая креветкой, а дальше – куда сердце выведет. Надо только предупредить Гафт. Розанов окликнул Тому, она вышла на его крик к двери, сняла с него элегантную шляпу и повесила обратно на крючок. Розанов замер.

Тома всегда заметно сутулилась, большая грудь тянула плечи к земле, и они оттого округлились. Тома вздернула брови и нос и спросила: «Ты куда собрался?». Такого вопроса Розанов не ожидал. Все его скромные дружеские визиты по квартирам да променады по ночной Москве она всегда-всегда пускала на самотек, требуя только уведомления, малейшего сообщения на телефон или записки. И пока он думал, она напомнила, что сегодня масленица. Розанов зажмурился. Боже мой, боже мой! Как можно было забыть. Ведь обещал детям. Еще давно притащил домой билеты в красивых блестящих конвертах с блестками и торжественно вручил при всех: перед ГУМом при спонсорстве одних его крупных клиентов должны были раздавать угощения и сжигать огромную, с трех человек ростом, соломенную бабу. Тамара Генриховна погладила его по плечу и кивнула: «Сводим детей, а потом иди, куда хочешь».

По расписанию в буклетике чучело начнет полыхать только к полднику, поэтому все еще долго ленились по диванам, пока Гафт не пробежала по дому и не приказала всем тепло одеваться. Розанов снова пристегнул манжеты, которые до этого аккуратно сложил перед собой на журнальный столик, чтобы не замарать о пожеванный кончик сигары. Пригладил ладонью все еще густые непослушные волосы на макушке (рыжина, конечно, поблекла, – но все же не седые) и окинул взглядом мужчину в высоком зеркале напротив. А он обаятельный. Да, с нескладным лицом, немного помятым, с чертами, напоминающими горбуна из Нотр-Дам-де-Пари, он всё же обаятельный. Харизма! Что тут скажешь.

В машине с его стороны потели стекла. Толстым пальцем Розанов тормошил сопла на пластиковой панели, но это не помогало. Над площадью стоял пар, так как было людно и повсюду торчали мелкие передвижные кухни с блинами. Пока искали, где припарковаться, Мира спросила, зачем жгут чучело. Они с Гафт стали объяснять ребенку смысл праздника, но оказалось, что они и сами не понимают. Выходило что-то сложное про рождение и смерть и коллективное бессознательное примитивных обществ, но до детей эту конструкцию донести не удалось – она развалилась еще по пути. Наконец, нашли место для машины недалеко от площади.

Люди облепили блинные киоски. Гафт предложила обойти толпу и поискать блины без очередей. Все согласились, обогнули ближайшие лавки, гигантскую карусель, от которой от центра по краям расходились яркие гирлянды. Дети попытались пролезть через ограждение сразу к аттракционам, но родители одернули их – сначала надо поесть. Уже через несколько шагов их поймал зазывала в мурмолке и потешном кафтане с пышными плечами, перегородил им дорогу, уткнув руки в пояс, гротескно ударил поршнями о брусчатку, отвесил глубокий поклон и пригласил в красный шатер, из которого со всех щелей валил горячий пар.

– Пожалуйте, гости дорогие, отведать блинов экзотических!

Гафт оказалась права, нужно было только немного пройти вглубь.

– А эти на чем? – переспросил Леонид Андреевич, уж пробуя пятую порцию.

– То на сыворотке! – театрально ответил повар в одном поварском халате и колпаке, из-под которого выглядывали мокрые закорючки волос.

Розанов с полным ртом промычал «угу». В шатре был такой жар, что поварам пришлось снять свои бутафорские одежки и остаться в одних рубахах, у кого что было, отчего их показной говор, выученный по заказу, выглядел неуместно. Потом отведали кислый квас и пряников из красочной лавки, завешанной до земли рядами баранок и сахарных кренделей. В поисках входа к аттракционам прошли через пляшущих девиц с красными кругляшками на щеках, в расписных золоченых кокошниках и бисерных душегреях. Они заглядывали прямо в глаза и расступались, не прекращая танец. Гремела задорная песня, отовсюду раздавался свист, и кружевные юбки качались вместе с пушинками едва заметного мартовского снежка, который таял и сливался с паром, не касаясь земли. Девицы расступились в поклоне, а за ними открылся огромный в три человека солнечный круг, в который можно войти, как в ворота. А за воротами всё одно – дети вместе со взрослыми катались на санках, на каруселях, пекли блины, били по силомеру (Леонид Андреевич даже снял пальто и растер друг о друга красноватые руки, чтобы собрать силы), ходили с хороводом, взявшись за разноцветные ленточки, стреляли в тире (Марк подарил отцу настрелянную игрушку – деревянного щелкунчика). Везде мельтешили аляповатые рисованные солнышки, катились перед глазами как диски блинов, на палках, на растяжках, приклеенные к верхушкам елок, и шум стоял, и люди плясали. И еще ходили вокруг какие-то звери, Розанов их не сразу разглядел. Какие-то черти с посохами, все в меховых накидках, в устрашающих масках на лбу и с картонными рожками. Когда они проходили мимо, один посмотрел Леониду Андреевичу прямо в глаза и – «Ух!» – выпучился на него так, что стало не по себе. И в этот момент что-то произошло: музыка затихла, можно было различить голоса вокруг, и где-то между ними – утробные, едва слышимые, как из-под земли, барабаны. И все куда-то смотрят. Розанов тоже оборачивается к центру площади и видит, как со свистом рвутся и разлетаются растяжки и ветер скидывает на землю огромную парусину.

А под парусиной открывается барышня с чистым белым лицом. Она возвышается над всеми. Голова ее покрыта платком, руки раскинуты в стороны, играют на ветру пышные рукава, натуралистично выпирает грудь, набитая соломой, вниз расходится подол сарафана. Все на ней в узорах, все в красных, черных и золотых материях. Леонид Андреевич вместе с людьми не спеша подался ближе, не в силах оторваться от ее бледного невозмутимого лица. Между головами людей мелькали молодцы в мешковатых армяках, которые растаскивали ткань и веревки и проверяли хворост и укладку дров у ног барышни. Как палачи перед сожжением ведьмы. Все замерли. Стало так тихо, что когда по хворосту пополз огонь, можно было услышать треск дерева. И сразу за треском разбежались по воздуху, как от искры, все звуки и все движения, будто спрятанные до этого в барабанах бутафорских шаманов. И тут люди зашевелились, оттаяли. Поднялись над головами телефоны, и, снова ударив в камень каблуками, засвистели молодцы, а вокруг их блестящих сапог закружились сарафаны, и улыбки скрывались в повороте головы, и руки вскидывались вверх с веерами пальцев и кто-то хохотал за спиной. И Леонид Андреевич оттаял вслед за всеми и обернулся на этот смех. А там – никого. Ни одного знакомого лица.

Заглядевшись на сожжение, Розанов пошел вместе с толпой и, похоже, совсем забылся. Всех потерял. Глаза забегали по лицам, фокус рядом, фокус вдаль, оборот кружева, – никого. Только люди вокруг: плотно, окружили, – и он видит их лица, видит, как они говорят. Только звуки их речи не доходят до него, голоса теряются в этом галдящем улье, в бесконечном столбе воздуха над ним. Прячутся слова в словах, в общей речи, и вот так пропадают, у всех на виду. Площадь ушла из-под ног, запутался в лицах, все замельтешило. Снова тот черный шар в груди, сократился живот, заколыхалась грудь. Розанов пошел через этот гам напролом. Все превратилось в болото, пришлось хвататься за рукава, шарфы, за лацканы, держаться за чужие плечи. Немые люди возмущались, кто подавал руку, кто, наоборот, отталкивал, но их крики до него долетали лишь иногда, как из глубины, из-под тяжелой толщи. Кто-то говорил, что ему нужна помощь, кто-то предлагал вызвать полицию, дескать, пьяница, с ума сошел. Наконец, он вырвался на свободу, уже не мог нащупать людей вокруг, но вот незадача, – без опоры теперь стало труднее держаться на ногах. Розанов попытался снова зацепиться за что-то, но лишь провалился в воздух. Перед лицом вихрился снег с пепельной шелухой. В чем-то застряла нога, и стало еще труднее: под спиной появилась холодная брусчатка, а на голове что-то, наоборот, теплое, а затем даже горячее. Он не успел сообразить – со всех сторон налетели люди, принялись его бить, чем-то закидывать. Розанов силился разглядеть, разобраться, что происходит, но в голове так пульсировало, что перед глазами ритмично вспыхивали черные кляксы. Он испугался, что не выдержит сердце или рассудок, – что с ним непременно что-то случится. Он схватился на ощупь за чей-то рукав, который его колотил, встал и в тот момент вся маета с неразборчивыми криками собралась в одну точку и загудела ударами кремлевских часов.

Розанов побежал от этих ударов – туда, где мельком разглядел две острые башенки ГУМа. Он их различил только что, по силуэту. Выскочил на Никольскую, покрестившись на ходу силуэту Казанского соборчика, свернул на Ветошный, по Ильинке на Богоявленский, и там нашел спасение – Старопанский переулок, совершенно пустой, закрытый с боков невысокими домиками, словно коридор. В этих стенах его глаз и нашел снова опору. Розанов наконец вдохнул полной грудью и с вдохом стал возвращаться рассудок, а с выдохом уходил звериный дух. Казалось, этого он ждал целую вечность, чтобы просто ушло. Достал из кармана телефон и стал искать Тому в последних вызовах, но палец замер над экраном. А что он скажет? Запомнил всё плохо. Память смогла зацепиться только за страх. А когда страх ушел, осталась невыносимая усталость, будто он таскал на шее второго себя. И, как только он поймал в фокус эту усталость, под дрожащим пальцем телефон сам зазвонил, – Гафт трезвонит, обыскалась. Отвечать нельзя, ведь его позовут снова туда же. Он выключил телефон и от волнения трясущейся пятерней стал разглаживать волосы на голове и только тут, наконец, понял, почему его макушке так холодно. Тормоша руками лоб, Розанов подошел к ближайшей погасшей витрине, только наполовину закрытой роллетом, наклонился и всмотрелся в тусклое отражение. Вид у мужчины был безобразный. Розанов не поверил своим глазам и понюхал руку, – точно обгорел. И тут стало понятно, что драка на площади – никакая не драка: это его тушили. Розанов проковылял до соседнего дома, едва волоча ноги, и сел там на выступ окна в чрезвычайном волнении. Стыдно показаться родным в таком виде. Его раздумья прервал какой-то докучливый придурок, который выглянул из соседней двери и попросил не сидеть на окне. Леонид Андреевич в таком жалком виде не посмел пререкаться и пошел искать машину.

У машины никого не было, и он еще ждал внутри. Долго вытряхивал из-под себя песок, который попал на пальто с брусчатки. Скоро он догадался, что его обсыпали песком, чтобы потушить, потому что песок был даже в волосах. Розанов стал их отряхивать, долго теребил пальцами уродливые клочки волос вокруг выжженной лысины. Внимательно осмотрел кожу. Слава Богу, ожогов не было, только немного покраснело в одном месте. И пока он смотрелся, его прервали – стук по стеклу, голоса детей снаружи. «Я вас потерял», – ответил он на не прозвучавший вопрос и завел двигатель. Марк неряшливо собирал ртом с руки развалившийся блин, Гафт снисходительно подняла брови и внимательно осмотрела мужа. Все сели в машину. «Мы тебя искали, искали». «Да, я вас тоже». Про телефон он сказал, что тот внезапно сел на холоде. Сказал, что его толкнули в костер. Гафт так и не опустила брови обратно. Толкнуть через всю зону вокруг чучела от ограждения до огня было бы затруднительно. Она, впрочем, поверила. Они с детьми к чучелу подошли только через минут десять, когда оно уже почти сгорело и вполне возможно, что чего-то не застали. Леонид Андреевич убедил, что без проблем сам поведет домой. Но они не успели даже выехать на дорогу. Выворачивая с парковки, Розанов резко заехал колесом на тротуар, в машине все подпрыгнули, Гафт охнула. Он пожаловался, дескать, стало к сумеркам ухудшаться зрение, и попросил жену сесть за руль. Она не удивилась – что-то похожее происходило у их знакомого, – и списала все на старость. «Стареем, стареем», – вздохнула она, регулируя руль и зеркальце под себя.

Приступ забрал все силы и погрузил его в какую-то туманную тупость. Леонид Андреевич сложил руки вдоль тела, спрятал кисти в карманы, откинулся на спинку и всю дорогу только следил за мерцающими огоньками за стеклом. Про планы на вечер даже не думал. Дома помылся от песка, побрил себя жужжащей машинкой под ноль и выпил вина. Перед сном Гафт проверила его стрижку и что-то еще почикала ножничками, где он пропустил по невнимательности. Потом мазала ему стопы увлажняющим кремом, – это был один из многочисленных ритуалов их семейной жизни. Но ничего не вышло – ему почему-то было невыносимо щекотно, пришлось вымазать крем с ее рук на свои и сделать все самому.

Ему бы задуматься в этот момент, а чего это ему так стыдно за свою болезнь, почему он ее скрывает от родных, и почему прикосновения Томы стали вызывать щекотку. Да он был слишком слаб и смятен происходящим. Был уже март. В мае снова будет родительский день, придется снова идти на кладбище, и там опять будет приступ. В конце концов, он устал от этих мыслей и стал проваливаться в сон, но Тома шумно повернулась на бок и протяжно захрапела. И тогда Розанов подумал, что его, видимо, обманули. Гипноз не только не работал, но, возможно, даже навредил.

Чудо

Полдня на работе Розанов провел у зеркала. Каждый посетитель, уходя от него, обязательно перешептывался за дверью с секретаршей, а он в это время разглядывал свою выбритую макушку с беспечно торчащими одинокими волосками и подумывал заявиться к этому щуплому проходимцу и потребовать плату обратно. За все это унижение, за то, что был вынужден врать семье, испортил им вечер. За потерянные, в конце концов, волосы, которыми он так гордился: такая шевелюра в его возрасте – это большая удача. Сколько теперь придется их отращивать и каков будет результат, одному богу известно.

Все эти гипнотические фокусы рассчитаны, надо полагать, на олухов. Сеанс его не только не вылечил, но, похоже, вызвал обострение, потому что такого сильного приступа у него никогда и не было. Непременно нужна компенсация! Однако, дозвониться до гипнолога не удавалось, и в какой-то раз, в наказание за хладнокровные гудки, телефон даже полетел в велюровое кресло (прицельно, чтобы ненароком не разбить). Шарлатан! Шар-Ла-Тан. Через минуту большой палец снова дергался над экраном в поисках последних звонков. Наконец, эта безалаберная девочка взяла трубку и что-то промямлила про запись. Розанов пригрозил надзорными органами. Ему хотелось поехать на место и всех там муштровать, но исчерканный ежедневник не позволял. Розанов побил ребром ладони податливую спинку дивана, оставив на ней длинную вмятину и выкурил противную папиросу за обедом (противную, потому что она повлекла за собой изжогу), а дальнейшие действия отложил на день.

Как только появилось время, он без записи пришел к гипнотизеру. В фойе сначала не пускали. Леонид Андреевич решил не распаляться на всех подряд. Пришлось дозвониться до администратора нужного этажа. Этаж он запомнил, а вот имя доктора вылетело из головы, – спросил гипнолога. Такой там, слава богу, был только один – Любин Николай Степанович. Девушка сказала, что к нему нужно записываться. Какое-то издевательство. Заставил ее сходить к Любину и получить разрешение выписать пропуск. Завитушки телефонного провода зацепились за стойку, и Розанову пришлось кричать почти в ухо девушке за стойкой. Девушка отвернулась и закатила глаза, думая, что он ее не видит, хотя он все прекрасно наблюдал. На этаже у лифтов его попросили подождать у кабинета. Видимо, та самая особа, что вчера полдня не брала трубку. Тут же раздался звонок от какого-то клиента, что Розанов определил по их диалогу, – и она взяла телефон с первого же гудка, паршивка!

У кабинета было пусто. Леонид Андреевич сел в большое кресло, вышитое закорючками, склонил голову, и, чтобы скоротать ожидание, ковырял пальцем лак на деревянном набалдашнике. Он еще некоторое время был возбужден, но постепенно отошел и о чем-то задумался. Он выглядел задумчивым, но на самом же деле ни о чем не думал. И, как назло, именно здесь, в проваливающемся, будто бы до самого пола, кресле, где на высоком ворсе ковра ноги становились совершенно невесомыми, как назло, именно здесь стала отступать обида на гипнотизера (гипнолога!) Он вспомнил прекрасные ощущения, которые принес сеанс, ощущение чистоты и пустоты, какой-то заветной новизны. Откуда берется эта прелесть? В воображении выстроились сохранившиеся детали. Довольно скудный набор – большая часть осталась в супе того самого глубинного разума, как его назвал доктор. В памяти легко всплывали первые впечатления от визита к доктору, мягкие обходительные касания, дальше только сон. Одна картина осталась нетронутой – ясная, отчетливая пустая школьная доска в меловых разводах. И вдруг Розанов понял, что сидит на том самом месте, где после сеанса застал спящую девушку.

За последние два дня за вереницей воспоминаний и пробужденных впечатлений он ни разу не вернулся к тому эпизоду. Весь «эпизод», в сущности, заключался в том, что он прошел мимо, она проснулась и почему-то улыбнулась ему. На ней было платье с пышным подолом, из-под которого наполовину выглядывали несуразные белые кроссовки футуристической формы. Голые плечи, которые по серединке уравновешивал кулончик на тонком бархатном чокере, пышные вьющиеся волосы до плеч, одно ухо открыто, кажется высокий лоб или, наоборот, низкий – дальше фокус терялся. Розанов всматривался в центр этой ускользающей картины, покусывал костяшку указательного пальца и тщетно пытался за что-то уцепиться.

Щелк, треск – дверь внезапно раскрылась. Из нее показался чрезвычайно дружелюбный доктор со своим прищуренным, вечно спящим глазом. Улыбкой он собрал пучок морщин, поднял руку в воздух и энергично и громко поприветствовал Леонида Андреевича, как будто тот сидел не прямо перед ним, а где-то в другом конце коридора.

– Здравствуйте, Леонид Андреевич! Давно вы сидите? Ах, Лида, Лида, – эту часть он сказал нарочито громко и с укоризной посмотрел вдаль, на выглянувшую из-за стойки девчонку. – Я только вас и жду. Хотя, вру, с вашего позволения, – он деловито посмотрел на часы, – времени у нас не то чтобы… У меня скоро будет сеанс. Но вашу проблему мы разберем, ручаюсь! Садитесь, где удобно, и рассказывайте.

Любин ждал, когда Розанов выберет одно из трех кресел, и, как всегда, придерживал край пиджака и улыбался своим хитрым прищуром. Леонид Андреевич немного растерялся, но быстро выбрал место, которое ему больше приглянулось. Доктор сел напротив за свой массивный стол, и Леонид Андреевич тогда почувствовал себя совершенно безоружным. Вспомнил, как ласково доктор гладил его по плечам и успокаивал сразу после пробуждения. Любин мог расположить – у него это хорошо получалось. И в кабинете всё было так устроено, чтобы только лишь попав за дверь, любой терялся, как в невесомости. Гипнотизеру, в сущности, это и надо – ошарашить пациента, завладеть его вниманием.

После недолгой паузы Леонид Андреевич робко вступил, вначале запинался, но потом с напором, в красках описал весь приступ. Николай Степанович невозмутимо кивал и корябал грифелем одну из разбросанных по столу бумажек. Когда Розанов упомянул изменения в своем облике, Любин прищурился, а затем удивился – только заметил, что у пациента пропали волосы. Что странно, ведь Розанову казалось, что светский лев, оставшись без гривы, превратился в какого-то линяющего беспризорника. Он был уверен, что перепутать этих двоих невозможно. Когда Розанов замолчал, Любин на секунду зажмурился, немножко помычал, прикоснувшись обеими руками к носу, а после заверил, что такое развитие событий вполне укладывается в линию выздоровления.

– Видите ли, мы с вами потревожили самых опасных демонов вашей души. Разумеется, они начали обороняться! Но это образно говоря. Если вам угодно, можем сравнить происходящее с надрывом воспаления. Мы его прокололи, пошел гной, – он попытался изобразить жестами брызги гноя, – сначала его будет много, потом меньше и меньше, и только потом, – он описал перед собой плавную дугу, его острый палец был похож на скальпель, – вы снова придете в новую точку равновесия, в которой все это, поверьте мне, всё-всё уйдет. Но вы, конечно, удалой! Не у всех и не всегда этот выход бывает такой силы, но мы с вами, видимо, задели важный нарыв. И это хорошо. Я вас уверяю, приступы будут еще. Я вам говорил, что вам надо понаблюдать за собой пару недель, поэтому мы с вами и не спешим со следующей встречей.

К слову, Леонид Андреевич не припомнил ничего подобного, никаких таких разговоров. Спорить, впрочем, не стал. Ведь после сеанса все было в каком-то своем флёре, в котором потеряться могло что угодно. Тем более Николай Степанович только что все это для верности проговорил.

– Ну что, времени у нас уже нет, жду вас так же. Если что-то страшное снова случится, прошу вас, звоните сразу, можно прямо в момент приступа, я вам помогу! Вот мой личный номер, звоните обязательно, и я вас направлю.

Пока Леонид Андреевич старательно прятал визитку в визитницу, Николай Степанович посмотрел на часы и вежливо попрощался, – с минуты на минуту должен прийти пациент.

И вот, вполне удовлетворенный Розанов выходит из кабинета, достает визитку, чтобы повнимательнее разглядеть, останавливается у двери и вертит ее в руках, теребит ногтем золоченые буковки имени – качество печати очень хорошее. Дверь за ним плавно закрывается до щелчка, а впереди у лифтов он видит девушку. Пока вдалеке. Копаясь в сумочке, она кивком откидывает волосы, и продолжая высматривать что-то в сумке, идет к нему. Они уже оба движутся друг другу навстречу. Хорошо сложенная, со своеобразной резкой грацией. Когда она наконец отрывается от сумки, они встречаются взглядами и узнают друг друга. Картина, которую он так силился поймать в фокус, глядя в пустоту, полностью утонув в гобеленовом кресле, теперь сложилась целиком. Это она, та самая пациентка. У нее абсолютно черные глаза, она улыбается как тогда, и из-под верхней губы выглядывают два белых кончика клыков. Черные глаза и эти два зубика делают ее похожей на какого-то неведомого зверька. Леонид Андреевич снова ощутил всё, что было.

Дальнейшее произошло быстро. Она поздоровалась. Он ей ответил:

– Здравствуйте. Вы снова к Николай Степанычу?

– К сожалению, да.

Розанов не понял, почему к сожалению, но не стал вдаваться в подробности. Вместо этого он интуитивно поймал ее настроение и предложил сбежать.

– Может быть, к черту его? Прогуляем сеанс? Прямо сейчас.

Девушка засмеялась. Он не понял, что это был за смех. Но, на всякий случай, сделал вид, что пошутил и тоже хихикнул. Она спешила, пробормотала что-то невнятное и пошла дальше. Он тоже пробормотал что-то невнятное, непонятное даже для самого себя, и тоже пошел своей дорогой. На лице еще на какое-то время по инерции задержалась улыбка. Внутри он уже был пуст. Такая импровизация и такой промах! Ладно, что там. Бывает по-разному. Нет – так нет. Что значит этот отказ? Вариантов тьма. Стал вспоминать ее лицо, всё, что успел уловить. Скулы… были скулы, были губы, были и глаза, и ресницы. Все это было, но все это не то. Здесь что-то неуловимое. Ковыляя в сторону лифта, он задумался, он попытался зафиксировать свои ощущения, и вдруг застал себя врасплох. Он даже испугался.

У Розанова случались мелкие интрижки на стороне. Как это бывает: случайные увлечения и легкий романти́к (с французским окончанием). Последняя история имела место уже давно и закончилась так же постно, как началась – с неловким послевкусием в остатке. Бывали, конечно, и скучные салоны с особыми видами массажа, но об этом не здесь. В общем, было много хорошего, но оно таяло в руках быстрее, чем он успевал этим насладиться. После крайнего раза он охладел к таким порывам, стал больше времени уделять детям, сконцентрировался на работе, на управлении компанией, стал также чаще играть в карты (благо, он не склонен ими увлекаться), читать, достал даже из кладовой аккордеон, который раньше видел свет только по настроению после шампанского с гостями, и начал разучивать что-то. Но тут было другое. Его поразило, – вот что за чувство он тщетно пытался уловить. Совсем позабыв об этой встрече, он не придал значения. А между тем, ощущение тайного чуда, которое он носил с собой после сеанса, было, по-видимому, ничем иным, как ее образом, запутавшимся в его уме в результате гипнотического воздействия. Ум от гипноза открылся, как коробочка для наполнения, и чудо юркнуло в нее. Он теперь успешно извлек на поверхность этот образ и внимательно разглядывал. И образ этот был так мил, что Розанов даже задумался, не остаться ли у кабинета, сесть прямо там под дверью и нагло ждать ее. То ли как рыцарь, то ли как клоун. Разве это низко? Кажется, низко. Но если подумать, что можно вот так уйти, и больше никогда ее не увидеть… Стало дурно. Он удивился, когда зафиксировал это в себе, нежданно, нечаянно. Не то чтобы волну, не то чтобы взрыв, но зерно, интерес. И только он решился, – точно, точно надо откладывать все дела, и ждать пока закончится ее сеанс, – как вдруг его разбудил голос издалека: «Постойте!».

Розанов повернулся. Она вышла из кабинета, почему-то на цыпочках догнала его, и шепотом с одышкой попросила подождать пять-десять минут, указывая пальчиком, как будто выдавала инструкции, и снова, так же на цыпочках, убежала обратно. Выглядела она совершенно глупо, но ее это совершенно не беспокоило. Розанов кивнул всё с той же улыбкой, задержавшейся на нём (в конце концов, она пригодилась). Мысли на секунду собрались в точку и снова разбежались врассыпную по расходящимся тропкам: восторг, догадки и, главное, – как необъяснимо и как своевременно это спасение. В лифте с трудом снял обручальное кольцо. Пришлось попотеть, оно уже впилось в толстенький пальчик его как нитка в колбасу. Но надо было снять. На всякий случай. Снаружи он почти пятнадцать минут ходил по тротуарам туда-сюда. Силился понять, как его вновь могло что-то настигнуть. Когда он уже закрылся на засов, забыл хотеть, забыл мечтать. Не иначе гипноз поспособствовал. Не иначе это поверхностный обман. Надо непременно ее куда-то отвести, подробно расспросить, рассмотреть и убедиться, что это все не нужно. Быть может, ему все только кажется, а это лишь нарыв уходит, как выразился доктор. Описывая путь к новой точке равновесия, палец доктора, похожий на скальпель, нарисовал ровную лаконичную дугу.

По этой дуге Леонид Андреевич переместился с незнакомкой в какое-то пошлое кафе неподалеку. В другой раз было бы стыдно, но оказалось, что встреча их подозрительно комфортна, – фон не имел значения. Что тому способствовало – Розанов пока не сообразил. Он все время шутил, а девушка вообще поставила одну ногу на край дрянного кожаного сидения и так сидела, как будто ей пятнадцать лет, упершись щекой в коленку. За целый час, что они там просидели, она ничего не доела, хотя заказала три блюда, – официант уносил их все почти не тронутыми. Розанов так и не понял про нее ничего – кто она, какая она. Только осталось ощущение, что они друг про друга все знают. По крайней мере, все, что нужно. Ее имя (Рита), он узнал едва ли не случайно только на середине часа, и оно осталось на языке как какая-то «коррида» или «варьете». Она сразу заявила, что ни о какой Марго не хочет и слышать, это она «оставила в прошлой жизни». Он улыбнулся: где там с ее годами можно уместить целую прошлую жизнь? Ведь сколько ей, едва ли тридцать (на самом деле, уже давно есть). Но он, конечно, согласился. Впрочем, Марго к ней никак не подходило, поэтому он бы и не подумал. Марго – это та, что сидит в карете за шторкой и не выходит на публику без перечисления ее титулов громогласным шпрехшталмейстером. Рита же о существовании социальных барьеров как будто даже не подозревала. Совершенно обнаженный человек. Это, наверное, то, что сразу бросалось в глаза.