Kitabı oxu: «Клиника Эмбер Локвуд»

Глава 1: Пробуждение

Боль пришла раньше сознания.

Сначала жгучие шлепки по щекам, резкие, безжалостные. Потом дикая нехватка воздуха. Я инстинктивно вцепилась в собственное горло, как будто пыталась оторвать от него чьи-то невидимые пальцы.

Тело согнулось в судорожном кашле. Каждое движение отзывалось болью в мышцах: той странной, глухой болью, которая бывает после долгой борьбы. Я хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

А в голове мелькали обрывки.

Тусклый свет газовой лампы. Красные обои с золотыми завитками. Бархатная портьера. И лицо: молодое, рыжее, покрытое испариной. Глаза безумные, то ли от страха, то ли от чего-то еще похуже.

Его руки. Сначала просто грубые прикосновения, потом на моей шее. Запах виски и пота. Нарастающее давление. Я пыталась кричать, но из горла вырывался только хрип.

«Успокойся... молчи...», — рычал он.

Тьма накатила внезапно, сметая все. Чувство падения в бездну.

А потом этот приторный, сладкий запах. Как будто кто-то разлил флакон дешевых духов прямо у меня под носом. Он перебил все остальные ощущения и выдернул меня обратно в реальность.

Я открыла глаза.

Первое, что я увидела – глубокое декольте. Серьезно, настолько глубокое, что мне на секунду стало интересно, как там все держится. А над этим декольте лицо женщины лет сорока пяти. Яркий макияж, губы, выкрашенные в ядовито-розовый цвет, и прическа, в которой, кажется, использовали весь запас шпилек города.

Лицо было искажено злобой.

— Испортили товар! — проскрежетала она, и ее голос резанул по нервам. — Конченая! Кто теперь захочет за такую платить?!

Я медленно перевела взгляд вправо. Там стоял мужчина.

Одет он был... странно. Строгий костюм, идеально сидящий на широких плечах, но выглядевший так, словно его сшили для съемок в историческом фильме. Не моего времени, точно. Лицо как каменная маска. Седые волосы, подстриженные ежиком. Складки у рта, которые, казалось, высекли из гранита.

Глаза ясные, проницательные, цвета хорошего коньяка. Они не смотрели на меня с сочувствием. Они оценивали. Просчитывали.

«Где я?» — подумала я, и этот вопрос тут же вырвался наружу хриплым, чужим голосом.

— Где я? Кто вы?

Женщина в декольте замерла, ее злость на секунду сменилась удивлением. Видимо, от «конченого товара» не ожидали связных вопросов. Ее взгляд скользнул по мне, стал холодным, изучающим.

Мужчина тоже взглянул … с интересом. Его глаза встретились с моими. Но ни гнева, ни жалости. Просто констатация факта: «Ты здесь. Ты проблема».

Я огляделась. Комната... Боже, какая комната. Позолоченные рамы на стенах, тяжелые бархатные портьеры, мебель с витыми ножками. Ничего современного. Ничего знакомого.

«Публичный дом, — медленно, с ужасом осознала я. — Бордель. Салон. Как там это называлось в старые времена?»

Сердце упало куда-то в пятки.

Паника – штука интересная. Она либо парализует, либо дает неестественные силы. Меня, кажется, накрыло второе.

Я вскочила. Тело отозвалось протестом: хрупкое, слабое, непривычно легкое. Но я уже бежала к большому зеркалу в позолоченной раме на противоположной стене.

И замерла.

В зеркале смотрела на меня незнакомая девушка.

Молодая. Очень молодая, лет девятнадцати. Бледная, с синяками под глазами и, о боже, с явными отпечатками пальцев на шее. Волосы пепельно-русые, растрепанные, но от природы вьющиеся, они сейчас торчали во все стороны.

Но глаза...

Сначала я подумала, что и они чужие. Глаза... были мои. Настоящие. Серые, с этими зелено-желтыми крапинками, как мох на мокром камне. Точь-в-точь как у Ольги Синицыной, у меня. Я водила пальцем под своими – нет, под ее… нет, под нашими – глазами, ощущая подушечкой легчайшую дрожь века.

Это было невозможно и от этого становилось еще страшнее. Тело чужое. Лицо чужое. Вся эта хрупкая, недокормленная оболочка девятнадцатилетней… Эмбер Локвуд, о господи, я даже имя помню или знаю, неважно, главное, что оболочка чужая. Но взгляд... Взгляд был мой. Не испуганно-детский, не потухший. А тот самый: сканирующий, ставящий диагноз, отчаянно цепляющийся за факты.

Это был взгляд человека, который десять лет слушал, как хрустят позвонки, и учился различать мышечную боль от душевной. Взгляд, привыкший видеть суть, спрятанную под кожей.

И сейчас этот взгляд в чужом отражении горел панической, бешеной аналитикой. Он вытеснял остатки детской растерянности из этих глаз, заполняя их холодным, ясным ужасом понимания.

«Травма? Кома?» — пронеслось в голове.

Но боль в горле была слишком реальной. Холод пола под босыми ногами слишком ощутимым. Запах духов и табака слишком навязчивым.

Значит, я здесь не случайно. Значит, это... обмен? Слияние? Значит, хоть что-то настоящее от меня осталось.

Я прижала ладони к холодному стеклу, закрывая все, кроме этих двух серо-зеленых осколков себя в незнакомом лице.

«Хорошо, — прошептала я отражению, и губы Эмбер повторили движение. — Значит, договор такой. Твое тело. Мои глаза. Моя воля. Посмотрим, что из этого выйдет».

Инстинкт выживания, тот самый, что много раз вытаскивал меня из сложных ситуаций с трудными пациентами, щелкнул в голове как тумблер.

Надо выбираться. Отсюда. Сейчас.

Я стояла, уставившись на свое отражение, не в силах оторваться, но мои уши уже ловили каждый звук за спиной. Мой мозг, даже в шоке, переключался в режим сбора информации.

— ...мой человек едва не сделал из нее труп, — говорил мужской голос, низкий, без эмоций. — Это не должно стать публичной новостью.

Его человек? Значит, тот рыжий... был с ним связан?

— Она кончена, сэр Генри, — ответил женский голос и в нем теперь слышалась не злоба, а циничная констатация факта. — После такого страха... Клиенты чуют. Она теперь только для извращенцев да портовых крыс. А там и до канавы недалеко. Вложенные деньги на ветер.

Сэр Генри. Значит, у него есть имя.

— Тогда давайте решим это как прагматики, — сказал сэр Генри. Его тон не предлагал обсуждения. Он излагал план. — Ваша девица теперь проблема. Для вас. И, как выясняется, для меня. Я эту проблему забираю. Навсегда.

Забирает? Куда?

— Цена – списание ее долга и компенсация за ваши... хлопоты. И молчание.

Тишина. Я видела в зеркале, как женщина – мадам, должно быть, хозяйка этого заведения… да, так и есть, мадам Лизет, память вовремя подкинула воспоминание – задумалась. Ее лицо отражалось рядом с моим. Расчетливое, жесткое.

«Он платит не за меня, — с ледяной ясностью осенило меня. — Он платит за молчание. За то, чтобы эта история исчезла».

— Выбрасываете деньги, сэр, — наконец сказала мадам, но в ее голосе уже слышалась готовность согласиться. — Но если вы настаиваете... Двести фунтов. И мы никогда о ней не вспоминаем.

Двести фунтов. Сколько это? Много, наверное. Я стою двести фунтов в качестве... проблемы, которую нужно утилизировать.

— Сто пятьдесят, — без колебаний ответил сэр Генри. — И она уходит сейчас. Со всем, что на ней надето. Больше она здесь не появится.

Еще пауза. Короткая.

— Идет, — буркнула мадам.

Я медленно повернулась. Они оба смотрели на меня. Мадам с презрительным облегчением. Сэр Генри как на неодушевленный предмет, который наконец-то решили куда-то пристроить.

Это не спасение. Это перемещение из одной клетки в другую. Но клетка номер два, судя по всему, была все же лучше первой.

У меня не было сил сопротивляться. Не было вариантов. Не было даже понимания, где я и что происходит.

Я просто стояла. И ждала, что будет дальше.

— Иди с ним, — бросила мадам, махнув в мою сторону рукой, унизанной кольцами. — Твоя удача, дурочка. На твоем месте другие за такую возможность бы убивали.

«Удача, — с горькой иронией подумала я. — Да, конечно».

Сэр Генри не сказал мне ни слова. Он просто кивком показал на дверь. Даже не взглянул на меня прямо. Я была уже не человеком, а частью его плана.

Я сделала шаг. Потом еще один. Ноги подкашивались. В горле саднило. Но я шла.

Мадам сунула мне в руки какой-то простой, потертый плащ и обувь. Я обулась и накинула плащ на свое откровенное платье, с облегчением прикрывшись.

Мы вышли в коридор, потом спустились по узкой лестнице. Запахи изменились: теперь пахло жареным луком. Где-то играла расстроенная пианола, слышался женский смех, слишком громкий и фальшивый.

И наконец – выход. Холодный, влажный вечерний воздух ударил в лицо. Туман, такой густой, что фонари на улице казались размытыми желтыми пятнами.

У тротуара стояла закрытая карета, запряженная парой лошадей. Кучер в темной одежде сидел неподвижно, как изваяние.

В этот момент мимо с резким, сухим треском пронесся автомобиль. Не повозка, не дилижанс, а именно автомобиль. Черный, лаковый, похожий на неуклюжего жука. Он рычал и чадил, оставляя за собой сизый шлейф и запах бензина, который перебил все городские запахи. Карета и лошади на секунду замерли, будто негодуя на это вторжение.

Автомобили. И кареты. Вместе.

Мозг автоматически начал лихорадочно перебирать картинки из прочитанных романов и фильмов: твидовые костюмы, газовые фонари, эти самые корявые машины...

Господи. Это же... самое начало века? Двадцатого. 1914-й, что ли? Война, кажется, вот-вот начнется или уже идет...

Мысль оборвалась, не успев оформиться, застряв комом в горле.

Сэр Генри, не обращая ни малейшего внимания на этот шум, открыл дверцу кареты и жестом пригласил меня войти. Все еще без слов.

Я, оглушенная новым открытием, почти автоматически забралась внутрь. Сиденье было жестким, обивка потертой, но чистой.

Я бросила последний взгляд на здание, из которого вышла. Над входом висела вывеска: «Серебряные Колокольчики». Окна были ярко освещены, из-за занавесок проступали силуэты.

«Прощай, — подумала я без особой грусти. — Какое бы это ни было место».

Дверца захлопнулась с глухим стуком. Через секунду карета тронулась, мягко покачиваясь на неровной мостовой.

Я сидела, закутавшись в чужой плащ, и смотрела в темное окно, где мелькали размытые огни города. Шок начал отступать, уступая место странной, ледяной пустоте.

«Я в чужом теле. В чужом времени. В Англии, судя по всему. Меня только что купили, чтобы спрятать или…».

И тут, сквозь пустоту, прорвалось первое четкое чувство. Не страх. Не отчаяние.

Ярость.

Тихая, холодная, абсолютно трезвая ярость.

«Хорошо, — подумала я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Раз уж я здесь. Раз уж я – Эмбер Локвуд. Давайте посмотрим, что я могу с этим сделать».

Карета выехала на темную дорогу, увозя меня из одного ада. И везя прямиком в другой. Но я уже знала одно наверняка:

Больше беспомощной я не буду. Никогда.

Глава 2. Условия сделки

Первые минуты в карете прошли в молчании. Я сидела, прижавшись к холодной стенке, кутаясь в жалкий плащ. Он был тонким, как бумага, и не спасал ни от чего. Холод пробирался сквозь ткань, заставляя кожу покрываться мурашками. Платье под плащом – легкое, шелковое, откровенное – годилось только для интимного спектакля, в котором я чуть не сыграла свою последнюю роль.

Дыхание стало видимым: маленькое облачко в воздухе. И тело, не мое, а ее, отозвалось на этот знак знакомой дрожью: предрождественский холод, запах мороза и безнадеги. Стоп. Их Рождество. Католическое. 25 декабря.

В моей же памяти холод пах иначе: снегом на Садовой, хвоей с елочного базара и ожиданием настоящего Рождества, того, что в январе. Здесь, в этой чужой стране, даже зима была не своя. Декабрь. Промокшие насквозь ботиночки леденели на ногах, напоминая, что побег из одного ада не гарантирует тепла в другом.

Я смотрела в окно. Город плыл мимо, как декорация к черно-белому фильму. Фонари, затянутые туманом, бросали на мостовую желтые расплывчатые круги. Пешеходы спешили, кутаясь в пальто и шарфы. Мимо проносились экипажи: крытые кэбы, грузовые телеги, изредка те самые рычащие автомобили. Это был живой, дышащий хаос начала века. Мой век. Точнее, ее век. Эмбер.

Мысли путались. Я помнила все о себе. Ольга Синицына, тридцать два года, реабилитолог. Утро, клиника, лифт. Двери закрылись, свет погас и тишина. А потом... пробуждение здесь. В этом теле, с этими воспоминаниями, которые не были моими, но теперь стали частью меня.

Я помнила дядюшку. Не его лицо, а смутный образ, запах кожи и краски. Мастерская где-то в промысловом квартале. Он был не злодеем из мелодрамы, а слабым человеком: мелким ремесленником, мечтавшим выбиться в люди. Карты, долги, отчаяние. А потом его исчезновение, чьи-то грубые руки, темная комната, голос мадам Лизет: «Забудь, как тебя звали. Теперь ты Стелла».

И тот рыжий. Его потные ладони, запах дешевого виски, панический блеск в глазах. Он не хотел убивать. Он просто хотел ее заставить молчать. Не рассчитал.

Я вздрогнула, почувствовав на себе взгляд. Сэр Генри сидел напротив, не сводя с меня глаз. Не изучающе, а.. оценивающе. Как бухгалтер рассматривает неожиданно выгодный актив.

Молчание затягивалось. У меня были вопросы. Много вопросов. Но я решила молчать. Мое происхождение, мои знания – это единственный козырь в этой игре. И я не собиралась разыгрывать его в первой же раздаче.

Он нарушил тишину первым. Его голос прозвучал в полумраке кареты спокойно, деловито, без намека на смущение.

— До сегодняшнего дня вы были девственницей?

Я резко подняла голову. Сначала не поняла. Потом вспомнила: бордель. Ну конечно. Откуда он ее взял. То есть, меня. Глупо ожидать светской беседы.

— Простите? — выдавила я, и голос прозвучал выше, чем хотелось.

Воспоминания хлынули волной, не спросив разрешения. Не мои воспоминания, а ее. Эмбер. Подготовка. Ее мыли, кормили, учили улыбаться. Говорили, что дядя умер, проигравшись снова. Что некому за нее заступиться. Что нужно быть послушной. А потом та комната, тот клиент, его руки, паника...

Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в пальцах. Тело помнило страх. Но разум – мой разум – уже обрабатывал данные.

— Да, — сказала я четко. — Была. Тот… господин не успел. Я вырывалась. Он… зажал мне горло. Дальше – темнота. Я не знаю, что было после.

Сэр Генри кивнул. Не как человек, получивший личное откровение. Как стратег, получивший важную разведданную.

— Вы правы, — произнес он с той же невозмутимой уверенностью. — Он не успел. Когда я вышел в коридор, ваш… клиент был в состоянии, близком к истерике. Одежда в беспорядке, сам трясется. Он бормотал что-то о «несчастном случае» и «она не дышит». Человек, добившийся своего, так не выглядит. Он просто испугался и сбежал.

Он сказал это так же бесстрастно, как я когда-то фиксировала у пациента отсутствие рефлексов. Не было в его голосе ни осуждения, ни сочувствия к той панике. Была лишь констатация факта, свидетелем которого он стал. И этот факт идеально вписывался в его расчет.

— Это упрощает ситуацию, — произнес он. — Риск венерической болезни минимален. Привязанностей к прошлым клиентам нет. Вы чище, чем я предполагал.

Я слушала, и внутри что-то похолодело. Он не о травме бедной девушки, не о шоке. О рисках. О «чистоте актива». Злоба подкатила к горлу, но я ее проглотила. Злость сейчас бесполезна. Нужно было слушать дальше.

— Вы будете компаньонкой моей жены, леди Маргарет, — продолжил он, как будто зачитывая пункты контракта. — Она страдает мигренями: сильными головными болями. Врачи помогают мало. Ей требуется спокойное присутствие, помощь в быту, чтение вслух. Вы будете жить в нашем доме. Для всех вы – Эмбер Локвуд, сирота, взятая из милосердия после смерти вашего дяди-ремесленника. Все просто и не вызовет вопросов.

Я кивнула, переваривая информацию. Компаньонка. Уход. Близкий контакт с женой. Сестринское дело. Моя территория, даже если называть это иначе. Его спокойный, деловой тон... И внезапно кусочки сложились в неприятную, но логичную картину.

Я подняла на него взгляд: уже не испуганный, а аналитический. Те самые серо-зеленые глаза, которые видели сотни пациентов и учились читать между строк диагнозов.

— Вы спросили, девственна ли я.. — начала я медленно, подбирая слова. — Вы сказали, это упрощает. Минимизирует риски болезней, — я сделала паузу, давая ему, давая себе время проверить логику. — Но если я стану компаньонкой леди Маргарет, живущей в одном с вами доме... возник бы другой риск. Не сейчас, а.. в будущем.

Он не проронил ни звука, но его взгляд стал острее.

— Если вдруг... через несколько недель обнаружилось бы, что я беременна, — выговорила я, чувствуя, как нелепо и цинично звучат эти слова, — у леди Маргарет неизбежно возникли бы вопросы. От кого? И почему именно вы, сэр, привезли меня в дом посреди ночи из такого... места? А ведь я непременно где-то да проболталась бы, верно?

В карете повисла тишина, густая, как туман за окном. Только стук колес по булыжнику. Сэр Генри смотрел на меня так, будто переоценивал заново. Не как на проблему или актив, а как на неожиданного, возможно, опасного союзника с острым умом.

— Вы не перестаете удивлять, мисс Локвуд, — наконец сказал он. Без одобрения. Без укора. Констатация факта, который теперь нужно учесть в расчетах.

— Я просто слушаю и складываю дважды два, — пожала я плечами. — Вы хотите скрыть свое присутствие в «Серебряных Колокольчиках». Я хочу, чтобы мое прошлое там навсегда исчезло. Похоже, наши интересы... совпадают.

Уголок его рта дернулся: самое призрачное подобие улыбки, которое только можно вообразить на этом каменном лице.

— Похоже, что так. Хорошо. Давайте назовем это взаимопониманием. Вы забываете, где я вас нашел. Я гарантирую, что ваше прошлое останется погребенным. Вы – компаньонка леди Маргарет, и точка. И я обеспечу вам безопасность и стабильность.

— А тот мужчина? — спросила я, возвращаясь к началу. — Рыжий. Вы сказали: «… мой человек едва не сделал из нее труп».

Лицо сэра Генри окаменело.

— Мой младший инженер на заводе. Способный, но глупый, — он помолчал, его пальцы постучали по колену. — Мадам Лизетт брала за ночь с невинной, кем вы являетесь, должно быть, не меньше пятидесяти фунтов. У молодого специалиста такой суммы в кармане быть не должно. Даже если он азартен и копил, потратить полгода зарплаты за одну ночь – невероятно для такого, как он. Значит, деньги легкие, чужие. Скорее всего, он стащил их со склада или из кассы.

Теперь я поняла всю картину. Сэр Генри думал не только о скандале. Он случайно наткнулся на след хищений на своем заводе. Я оказалась не просто уликой в деликатной истории, а невольной зацепкой в уголовном деле.

— Так что, в каком-то смысле, я должен быть вам благодарен, — сухо заметил он. — Вы указали на брешь, о которой я не подозревал.

— Всегда рада помочь бизнесу, — ответила я с легкой иронией.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Этот разговор окончен. Он больше не повторится и никогда не всплывет. Вы понимаете?

— Абсолютно.

— И еще... — он слегка наклонился вперед. — Приношу извинения за... откровенность вопросов. Неприлично обсуждать подобные темы с юной леди.

Это было не искреннее раскаяние. Это был ритуальный жест. Штрих, подводящий черту под «деловой частью» и обозначающий возврат к светским приличиям.

— Все в порядке, сэр, — сказала я, опустив глаза, играя отведенную роль смиренной девушки.

Карета замедлила ход. За окном сменилась картина. Шумные торговые улицы остались позади. Мы ехали по широкой, прямой аллее, обсаженной голыми деревьями. По обе стороны тянулись высокие кованые заборы и обширные, безукоризненно ровные газоны, побуревшие от мороза и укрытые серебристым инеем. Тут и там за голыми кронами деревьев виднелись большие дома: не дворцы, но солидные, добротные особняки из темного кирпича или камня, с островерхими крышами, башенками и светящимися изнутри окнами.

Мы остановились у одних из черных ворот с замысловатым узором. Кучер что-то крикнул сторожу, ворота со скрипом открылись, и карета въехала на ухоженную гравийную дорожку. Дом был не самым большим на улице, но внушительным: три этажа, симметричные ряды окон, парадная дверь под массивным каменным козырьком. В нескольких окнах горел свет.

Сэр Генри вышел первым, затем, обернувшись, подал мне руку. Его ладонь была твердой, шершавой: не рукой праздного аристократа, а рукой человека, который знает вес металла и не боится работы. Я вышла, едва удерживаясь на онемевших, закоченевших ногах.

— Миссис Тернбулл, — произнес он, не повышая голоса, но так, что слово прозвучало четко, как команда.

Из тени под козырьком на свет газового фонаря вышла женщина. Немолодая, лет пятидесяти, в темном строгом платье с высоким воротником и белыми манжетами. Ее лицо, казалось, было вырезано из самого неприступного гранита. Волосы, собранные в тугой, безупречный узел, седина у висков. Взгляд ледяной, оценивающий, без капли тепла или простого человеческого любопытства.

— Это мисс Локвуд, — сказал сэр Генри, кивнув в мою сторону. — Она будет компаньонкой леди Маргарет. У нее нет вещей. Позаботьтесь о ней.

Миссис Тернбулл кивнула, не сводя с меня глаз. В этом одном взгляде было все: презрение к моему жалкому, неподобающему виду, глубочайшее недоверие к моему происхождению, и твердая, как сталь, готовность немедленно поставить на место.

— Пойдемте, — сказала она сухо, не предлагая руки, не улыбаясь, не называя меня «мисс».

Сэр Генри коротко кивнул мне на прощание и направился к парадной двери, оставляя меня наедине с этой каменной глыбой в юбке.

Я вздохнула, почувствовав, как холодный ночной воздух обжигает легкие. Позади бордель, скандал, почти смерть, странная сделка. Впереди – новый дом, новые правила, новая роль под колючим взглядом миссис Тернбулл.

И где-то глубоко внутри, под слоем ледяной усталости, страха и отчужденности, теплилась та самая тихая, холодная ярость. И решимость.

Я посмотрела на освещенные окна дома, потом на непроницаемое лицо экономки.

— Хорошо, — тихо сказала я, больше себе, чем ей. — Пойдемте.

И сделала первый шаг по холодному гравию к своей новой клетке. Своей новой крепости. Своему новому полю боя.

Глава 3. Комната на чердаке

Миссис Тернбулл развернулась и пошла, не оглядываясь. Мне пришлось поспевать за ее прямой, негнущейся спиной. Мы не пошли к парадной двери, а свернули в узкую арку рядом с подъездом. Там оказалась еще одна дверь, черная, без украшений. Экономка отперла ее тяжелым ключом.

Внутри пахло воском, мылом и старым деревом. И холодом. Таким специфическим, промозглым холодом больших домов, где тепло было привилегией и никогда не доходило до помещений для прислуги.

Из обрывков прочитанных некогда исторических романов я помнила: где-то в парадных комнатах уже, наверное, внедрили паровое отопление, а здесь – лишь уголь в камине, если повезет.

Меня невольно передернуло. Мой тонкий плащ и шелковое платье не представляли для холода никакой преграды. Мурашки побежали по спине.

Мы двинулись по коридору. Освещение было скудным: где-то вдалеке тускло мигал газовый рожок, вкрученный прямо в стену. Свет от него был желтым и жидким, он не рассеивал мрак, а лишь подчеркивал его густоту.

Миссис Тернбулл несла в руке масляную лампу – основной источник света. В его колеблющемся круге я успевала различать детали: узкое пространство, голые стены, выкрашенные в темно-зеленый цвет. Под ногами скрипел протертый линолеум: дешевое практичное покрытие, пахнущее олифой и пылью. Огонек лампы отбрасывал на стены наши гигантские, пляшущие тени.

Поднялись по лестнице. Не широкой парадной, а служебной, крутой и скрипучей. На каждой площадке стоял такой же газовый рожок. От него чуть теплее не становилось, зато запах газа смешивался с общей сыростью.

Я шла, держась за холодные перила, и думала лишь об одном: двигаться. Пока я двигалась, кровь хоть как-то циркулировала, не давая телу окончательно одеревенеть.

Еще один коридор, еще лестница. Третий этаж, а точнее, уже чердак. Здесь было еще холоднее и темнее. Коридоры стали уже, потолки ниже, чувствовался наклон крыши над головой. Двери располагались часто, все одинаковые, простые. Комнаты для прислуги.

Наконец, миссис Тернбулл остановилась у одной из них, снова достала ключ и открыла дверь.

— Ваша комната, — произнесла она, шагнув внутрь и поставив лампу на небольшой стол у стены.

Я вошла и огляделась. Комната была крошечной. Прямоугольная коробка с низким потолком. В стене напротив двери небольшое квадратное окошко. Сейчас в нем отражался свет лампы, за стеклом – чернота. Наверное, вид на сад, но разглядеть что-то ночью было невозможно.

Мебели минимум. У стены железная кровать с тонким матрасом. Рядом простой деревянный стол и табуретка. У противоположной стены невысокий комод из темного дерева. Потускневшее зеркало. И камин. Небольшой, простой, но он был. Это увиделось мне настоящим чудом. В такой клетушке даже самый скромный очаг мог спасти от обледенения.

Но он был холодным и черным. Внутри лежало несколько потухших углей и щепотка серого пепла.

Экономка вышла в коридор и через минуту вернулась, неся в руках аккуратную стопку ткани. Она положила ее на край кровати.

— Нижнее белье, чулки, — перечислила она без интонации. — И униформа. Темное шерстяное платье, передник, чепец. Если леди Маргарет сочтет нужным одевать вас иначе, будет предоставлено другое. Пока это.

Она кивнула в сторону комода. На нем стоял жестяной таз и глиняный кувшин с водой.

— Камин растопите сами. Дрова и уголь в корзине рядом. Спички на полке. Воду грейте там же, если хотите теплой. В кувшине – колодезная, для умывания сойдет.

Она повернулась к выходу.

— Утром я приду за вами, чтобы представить вас леди Маргарет. Будьте готовы.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал негромко, но четко. Меня не заперли, но ощущение было именно такое: вот она, новая клетка.

Я осталась одна. Стояла посередине комнаты, кутаясь в плащ, и просто дышала. Тишина была густой, почти осязаемой. Прерывалась только далеким скрипом половиц и завыванием ветра в трубе где-то рядом.

Ну что ж. Жива. Не в борделе. Уже хорошо.

Первым делом камин. Без тепла я тут точно превращусь в сосульку. Я подошла к очагу. В плетеной корзинке рядом лежали аккуратные поленья и мешочек с углем. На узкой полке над камином коробка спичек, щипцы и кочерга.

В голове что-то щелкнуло. Не мои знания, нет. Это мышечная память Эмбер Локвуд подала тихий сигнал. Руки сами потянулись к щипцам, чтобы расшевелить старые угли. Я нашла на столе обрывок какого-то счета, сгодится как растопка. Подложила под щепки, чиркнула спичкой. Яркая вспышка серы, потом трепетный огонек. Я поднесла его к бумаге, затаила дыхание. Бумага обуглилась, вспыхнула. Огонь перекинулся на щепки, затрещал, начал лизать поленья.

Я присела на корточки, подставила ладони к набирающему силу пламени. Первое тепло было почти болезненным. Потом по телу разлилось блаженное, глупое облегчение. Я повернулась спиной к огню, давая теплу прогреть промерзшую насквозь ткань плаща. Комната была маленькой, и это работало на руку: тепло не растекалось в пустоту, а оставалось внутри.

Пока огонь разгорался, я осмотрела принесенную одежду. Белье… Хлопковая сорочка до колен, довольно грубая на ощупь. Панталоны с высокой талией и кружевами по низу. Неожиданно. Чулки шерстяные, плотные. И обувь: крепкие, поношенные, но целые черные ботинки на пуговицах, с негнущейся подошвой – типичная обувь для прислуги, чтобы целый день на ногах простоять. И униформа. Все как сказали: темно-синее, почти черное шерстяное платье с длинным рукавом и высоким воротником. Передник белый, полотняный. Чепец простой, без оборок.

На стук в дверь я вздрогнула. Вошла молодая девушка в похожем переднике, несла тарелку, прикрытую другой тарелкой.

— От ужина, мисс, — пробормотала она, даже не глядя на меня, поставила еду на стол и исчезла.

Я подняла верхнюю тарелку. Остатки, да. Несколько ломтиков холодной вареной говядины, комок разваренного желтоватого овоща и кусок хлеба.

«Брюква», – спокойно и четко подсказала где-то в глубине память Эмбер, с ее скудными, но привычными обедами. И тут же, будто в ответ, из моей памяти всплыла картинка из старой энциклопедии: корнеплод, похожий на репу. Так вот ты какая. Чай не принесли. Ладно. По крайней мере, не пусто.

Пора было приводить себя в порядок. Сбросила наконец жалкое шелковое платье. Налила в таз воды из кувшина. Вода была ледяной, колодезной. Мыться в таком – сомнительное удовольствие. Пришлось ограничиться тем, что называют «кошачьим умыванием». Смочила уголок чистой тряпицы, добытой из комода.

В потрескавшемся зеркале на меня смотрело чужое бледное тело. Вернее, мое теперь. К этой мысли я все не могла привыкнуть. Со вздохом я принялась осторожно протирать кожу. Вода холодила, заставляя вздрагивать.

Когда добралась до шеи, не удержалась и пригляделась к синякам в тусклом отражении. Темные пятна, отпечатки пальцев... Показалось, что даже они чуть посветлели от этой ледяной процедуры. Или это свет лампы так обманчиво ложится? Или просто мерещится от усталости и желания, чтобы все это поскорее прошло.

Я вздохнула, дотерлась до конца и отставила тряпицу в сторону. Дрожь пробежала по коже: от воды, от холода в комнате. Тепло от камина еще не обогрело мою клетушку основательно. Нужно было согреться и… на всякий случай быть готовой. Мало ли, если эта Тернбулл вернется, а я стою тут в одних панталонах.

Натянула на себя новое белье. Хлопок был жестким, но чистым. Это главное. Затем шерстяное платье. Ткань, грубая на ощупь, оказалась на удивление теплой, хоть и кололась в некоторых местах. Примерила, будто доспехи: так, сойдет. Сидит почти по фигуре, лишь немного мешковато в талии. Значит, двигаться не помешает. Чулки, передник, чепец…

Глядя на свое отражение, я едва узнала ту девушку из зеркала в «Серебряных Колокольчиках». Теперь я была похожа на всех остальных служанок в этом доме. Безликая, серая, правильная.

Перекусила холодной говядиной и брюквой. Еда была пресной, но я съела все до крошки. Силы были нужны.

Я прислушалась. В коридоре стояла мертвая тишина. Ни шагов, ни голосов. Значит, никто не собирался меня больше тревожить сегодня.

Перед сном потушила лампу, оставив только свет от камина. Огонь уже устоялся, ровно и уютно потрескивал. Раздеваться полностью не было никакого желания. Декабрь за окном, камин потухнет к утру и снова будет холодрыга. Я сняла только платье, передник и чепец, оставшись в сорочке и панталонах, и забралась под одеяло.

Постельное белье оказалось грубым, но чистым. Одеяло шерстяным, тяжелым. Матрас тонкий, пружины кровати чувствовались под спиной. Но после сегодняшнего дня это показалось вершиной комфорта. Я лежала, глядя на потолок, где танцевали отблески огня.

Мысли полезли в голову сами, не спрашивая разрешения. Лифт. Темнота. Последний вдох воздуха из моего мира. Потом чужое тело, чужая жизнь. Воспоминания, которые не мои, но теперь мои: имя Эмбер Локвуд, дядя-ремесленник, долги, «Серебряные Колокольчики» ... Англия, 1914-й, кажется. Война на пороге. А я здесь, на чердаке богатого дома, купленная как проблема. Компаньонка для больной жены. Новая роль. Новая игра.

Но я все еще здесь. Я – Ольга. За этими серо-зелеными глазами все еще я. И раз уж так вышло, придется играть по новым правилам. Выжить. Соображать. И, может быть, найти способ… нет, даже думать об этом рано. Сначала заснуть. Завтра будет новый день. И леди Маргарет.

Я повернулась на бок, к теплу камина, и закрыла глаза. За окном завывал зимний ветер, а в трубе печально гудел сквозняк. Но в моей маленькой крепости на чердаке было тихо и, наконец, тепло.

Глава 4. Утренний прием

Меня разбудил стук в дверь. Жесткий, без просьб. Я открыла глаза. В комнате было холодно, камин потух, оставив после себя горстку серого пепла и стойкое ощущение сырости в костях.

— Встали? — раздался за дверью голос миссис Тернбулл.

— Да, — выдавила я, садясь на кровати. Тело ныло.

Дверь открылась, и экономка вошла, не дожидаясь приглашения. Она окинула меня одним быстрым, оценивающим взглядом: с ног до головы, как осматривают скот.

— Приведите себя в порядок. Через пятнадцать минут я за вами приду. Леди Маргарет ждет вас в своих апартаментах на утреннем чае.

Она вышла, оставив дверь открытой. Посыл был ясен: не задерживайся.

Я встала, налила в таз остатки ледяной воды из кувшина и умылась. Вода обожгла кожу, зато прогнала остатки сна. Натянула на себя все это добро: колючие шерстяные чулки, уродливое темное платье и белый передник. Волосы, эти непослушные кудри, я попыталась собрать и заткнуть под простой чепец.

Я подошла к зеркалу и осмотрела себя критично. Если не считать бледного вида — вполне сойдет. Платье сидело прилично, волосы убраны.

Но главное – глаза. Они были мои. Ясные. Я была собрана. Так же, как каждое утро перед сменой в реабилитационном центре. Внутренний переключатель щелкнул. «Режим приема, — мысленно констатировала я. — Собрать анамнез».

Ровно через четверть часа миссис Тернбулл вернулась. Молча развернулась на каблуках и двинулась прочь. На этот раз наш маршрут лежал не к черной двери прислуги.

Мы спустились на этаж ниже и свернули в другой коридор. Через минуту я уже стояла у подножия широкой парадной лестницы. Я замерла на мгновение, сравнивая.

Контраст был поразительным. Под ногами толстый ковер, глушивший шаги. Стены украшали картины в золоченых рамах и зеркала. Вместо запаха капусты и сырости пахло чем-то сладковатым: дорогими духами или сухими цветами. И было тепло. Откуда-то из-за плинтусов тянуло сухим, ровным теплом. Паровое отопление. Роскошь.

Мы остановились у высокой двери из темного дерева. Миссис Тернбулл постучала.

— Войдите, — донеслось из-за двери. Голос был низким, спокойным, без интонаций.

Экономка открыла дверь, пропустила меня вперед и осталась на пороге, словно часовой.

Я вошла и на секунду замерла, сканируя обстановку. Спальня. Большая, светлая, но шторы на высоких окнах были полузакрыты, пропуская лишь рассеянный зимний свет. Комната была выдержана в голубых и кремовых тонах. Беспорядка не было, но чувствовалась жилая атмосфера: книга, лежащая корешком вверх на шелковом покрывале, накинутая на спинку кресла кружевная шаль.

Воздух пах лавандой, пчелиным воском свечей и едва уловимой, горьковатой ноткой: камфарой. Обезболивающее.

Леди Маргарет сидела не в постели, а в глубоком кресле у камина. На ней был изящный пеньюар из кремового кружева и шелка. Ее серебристо-белые волосы были аккуратно убраны, но не уложены в сложную прическу. Лицо бледное, с тонкими, четкими чертами. Под глазами легкая тень усталости, между бровей едва заметная вертикальная складка, знакомая мне по сотням пациентов с хронической болью. Но ее спина была прямой, а руки спокойно лежали на коленях. Пальцы не сжимались в кулаки от спазма. Значит, прямо сейчас приступ не в острой фазе.

На прикроватном столике стоял поднос: тонкая фарфоровая чашка с чаем, тост, маленькая вазочка с мармеладом. И еще пузырек с темной микстурой и очки в перламутровой оправе.

Она не смотрела на меня. Дала мне постоять, осмотреться, прочувствовать дистанцию. Потом медленно подняла голову. Ее глаза были светло-голубыми, почти прозрачными. Взгляд не враждебный. Сканирующий. Как луч рентгена.

— Так вы и есть мисс Локвуд, — произнесла она. Голос ровный, без дружелюбия. — Подойдите ближе. Дайте на вас посмотреть.

Я сделала несколько шагов вперед и остановилась на почтительном расстоянии. Не опустила глаз. Мой взгляд скользнул по ней, отмечая детали: легкое прищуривание от полосы света у окна, небольшая, привычная напряженность в мышцах шеи и плеч.

— Вы довольно… смелы для девушки в вашем положении, — сказала леди Маргарет, заметив мой изучающий взгляд. — Или бесцеремонны?

Я внутренне вздрогнула. Проклятье, меня сдал мой же взгляд. Взгляд Ольги. Настоящая Эмбер на моем месте уже бы потупилась, испуганно уставившись в пол. Мне нужно было срочно это объяснить, прикрыть свою ошибку правдоподобной ложью.

— Прошу прощения, леди Маргарет, — ответила я, чуть склонив голову, пытаясь смягчить впечатление. — Старая привычка. Мой дядя часто болел. Я училась ухаживать за ним и… читать признаки недомогания. Это невежливость, скорее… рефлекс.

Ее брови чуть приподнялись. Холодный интерес.

— И что же вы читаете сейчас?

Я решилась на маленький риск.

— Что свет из этого окна, даже сквозь шторы, причиняет вам дискомфорт. И что ночь прошла не совсем спокойно. Могу ошибаться.

Она не ответила. Не подтвердила, не опровергла. Просто смотрела на меня чуть дольше, и в глубине ее ледяных глаз что-то промелькнуло. Не гнев. Любопытство. Как у кошки, увидевшей новую, незнакомую игрушку.

— Мой муж сказал, вы будете помогать мне, — сменила она тему, но тон стал чуть менее формальным. — Читать, сопровождать, обеспечивать покой. Вы умеете читать вслух? Не монотонно?

— Умею, — ответила я, быстро подбирая новую легенду под этот навык. — В благотворительной школе при церкви, куда я ходила, нас учили читать нараспев, по псалтырю. А потом дядя брал в долг у букиниста томики стихов и романов. Старые, потрепанные. Я ему читала вечерами, пока он работал. Училась, какие слова убаюкивают, а какие будоражат.

Она кивнула. Потом ее взгляд, явственно поморщившись, скользнул по моей уродливой униформе, переднику, чепцу.

— Эта роба невыносима, — произнесла она с легким презрением. — Вы выглядите как младшая кухарка. Миссис Тернбулл!

Экономка, стоявшая у двери, сделала шаг вперед.

— Найдите для мисс Локвуд что-нибудь из моих прошлых платьев. Что-нибудь простое, из серого или темно-синего шерстяного крепа. Никаких передников и чепцов в моем присутствии. Она компаньонка, а не горничная.

Лицо миссис Тернбулл осталось каменным, но я уловила в нем едва заметную судорогу недовольства. «Приказ выполню, но не одобряю», — гласил весь ее вид.

— Начнем сегодня после полудня, — леди Маргарет указала на книгу на столике. — Прочтите главу заранее. Решите, подходит ли она для чтения вслух больной даме.

Она слегка откинулась в кресле, давая понять, что аудиенция окончена. Я уже было собралась уходить, повернувшись к двери, как ее голос остановил меня. Она говорила, не глядя на меня, поправляя складку на пеньюаре.

— В этом доме ценится умение быть полезным. И… незаметным. Ценится еще выше. Вы понимаете разницу, мисс Локвуд?

Я обернулась и снова слегка поклонилась.

— Абсолютно, леди Маргарет. Благодарю вас.

Она не ответила. Я вышла в коридор, и дверь за мной тихо закрыла миссис Тернбулл. Мы двинулись обратно. Экономка молчала, ее спина была прямее и неприступнее обычного. Приказ переодеть выскочку явно не пришелся ей по вкусу.

Я шла за ней, переваривая услышанное. Выводы складывались сами.

Леди Маргарет умна. Но скучает и страдает. Это было видно по складке боли между бровей, по прищуренным глазам. Она хозяйка этого идеального дома. А я – непонятный элемент, привезенный ее мужем посреди ночи. Я нарушаю порядок. Я – угроза. Но в ее взгляде был не только холод. Был интерес. Значит, я также могу быть и полезной диковинкой. Инструментом. Не другом, но потенциальным союзником, если предложить что-то стоящее.

Например, облегчение ее боли.

«Принимаю ваши условия, леди Маргарет, — подумала я про себя. — Вы – мой главный пациент. А лучший способ привязать пациента – стать незаменимым».

Миссис Тернбулл резко остановилась у поворота, ведущего обратно в служебные помещения.

— Ждите здесь платья. Не бродите, — бросила она и скрылась за углом.

Я осталась одна в тихом коридоре. И в этот момент из соседней двери вышел мужчина. Молодой, с темными волосами, в твидовом пиджаке. Он опирался на трость.

Наши взгляды встретились на долю секунды.

Глава 5. Карта и компас

Дверь за молодым человеком с тростью мягко закрылась, словно запечатав мимолетную сцену в тишине. Я так и не опустила взгляд, и он, уходя, этого не поправил. В его глазах было то самое недоумение, которое я уже видела у леди Маргарет. Почему не потупилась? Почему не сделала книксен? Немой вопрос повис в воздухе. Мой взгляд, взгляд Ольги, снова меня выдал. Проклятье.

Миссис Тернбулл вернулась быстрее, чем я ожидала. В ее руках был аккуратный ворох ткани. Она сунула его мне, не глядя.

— Компаньонка для леди Маргарет не должна походить на горничную, — произнесла она сухо, но в этой сухости слышалось жужжание осы, ужаленной приказом свыше. — Следите за чистотой. Идемте.

Она развернулась и пошла, не проверяя, следую ли я. Прижав ворох платья к себе одной рукой, другой я крепче сжала книгу, которую не выпускала с момента выхода из спальни леди Маргарет. Ее корешок был холодным и плотным под пальцами, золотое тиснение слегка царапалось. Физическое напоминание о поручении, о моем первом испытании в этом доме.

Мы прошли по коридору и поднялись по скрипучей лестнице. По пути экономка коротко ткнула пальцем в сторону узкой двери:

— Умывальня. Для женской прислуги. Воду грейте сами.

Потом указала на другую лестницу, уходящую вниз, в кромешную тьму, откуда тянуло запахом жареного лука:

— Кухня. Есть будете там или забирать в комнату. Посуду мыть самим. Комнату убирать самим. Правила просты.

Дверь в мою клетку захлопнулась за ней. Я осталась одна.

Отложив книгу, я развернула ворох на кровати. Два платья. Одно пепельно-серое, из мягкой шерсти, простое по крою, но с изящно застегнутым воротником-стойкой. Второе темно-синее, почти черное, из плотного крепа. К ним смена нижнего белья, чулки потоньше вчерашних. Ничего роскошного, но добротное, чистое, ее. Платья леди Маргарет.

«Новая униформа, — подумала я, снимая колючую робу горничной. — Не слуги. Союзницы? Инструмента? Все равно доспехи».

Ткань серого платья оказалась на удивление приятной на ощупь. Я надела его. Оно село почти идеально, лишь чуть свободнее в талии. Перед зеркалом стояла уже не безликая служанка, а скромно одетая девушка из хорошей семьи. Только глаза… Серо-зеленые, с крапинками. Слишком живые, слишком видящие. В них все еще горел холодный огонь анализа.

Желудок предательски заурчал, напомнив о вчерашней брюкве и жесткой говядине. Тело Эмбер, привыкшее к скудной, грубой пище, терпело. Но сознание Ольги, помнящее о нормальном питании и ритме жизни, бунтовало, отказываясь принимать эту новую реальность как данность. Легкая тошнота, слабость в коленях, предательское головокружение при резком движении.

Я мысленно нащупала ребра под грубой тканью платья. Худоба, бледность, явный дефицит всего на свете – это нужно было менять, и как можно скорее. Но как, будучи здесь всего первый день и не имея ни гроша, я пока не знала.

Приоритет номер один: еда. Не ради утоления голода, а ради выживания. Если хочешь жить, сначала накорми тело. Потом уже думай обо всем остальном. Подхватив книгу, как пропуск, я вышла из комнаты.

Спуск по служебной лестнице был погружением в другой мир. Сырость и едкий запах угольной гари от каминов сменились густыми, наваристыми ароматами. Воздух дрожал от жара огромной плиты и гудел от голосов.

Здесь кипела жизнь. В углу мальчишка лет тринадцати, в грубых штанах и холщовой рубахе, колол щепки, швыряя поленья в плетеную корзину. Молодая девушка в заляпанном фартуке, красная от жара, помешивала что-то в медном тазу. А в центре, подобно капитану на мостике, стояла высокая, дородная женщина лет пятидесяти с лицом, вырубленным из красного песчаника. Она что-то отрывисто диктовала девушке, и та, бормоча «да, миссис Хьюз», старалась угнаться за ее темпом.

Миссис Хьюз. Повариха. Неоспоримая владычица этого царства пара и жира.

Я сделала шаг вперед, и все разговоры на секунду стихли. Несколько пар глаз уставились на меня. На мое серое шерстяное платье, которое так явно отличалось от униформы горничных.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но без вызова. — Миссис Тернбулл сказала, я могу взять что-нибудь поесть. Я новая компаньонка леди Маргарет, мисс Локвуд.

Миссис Хьюз медленно обернулась. Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, поднялся от платья к лицу, задержался на секунду. Она все поняла. Во взгляде не было одобрения, но была холодная констатация факта: новое положение, новые правила.

— Утром все уже позавтракали, — произнесла она, и голос ее был густым, как ее же подливы. — На долю запоздалых остатки. Энни, дай мисс Локвуд овсянки. И чаю.

Девушка-кухарка кивнула и налила в миску густую сероватую массу, сверху плеснув молока из глиняного кувшина. Я поблагодарила и отошла к грубому деревянному столу.

Овсянка была густой, безвкусной, но сытной. Чай уже не первой крепости, но горячий. Я медленно ела, стараясь быть незаметной, но оставляя уши настороже.

На краю стола стоял поднос, покрытый белой салфеткой. На нем пустая тонкая фарфоровая чашка, тарелочка с гренками, маленький серебряный графинчик со сливками и… пузырек с темно-коричневой микстурой. Знакомая горьковатая нотка камфары витала рядом. На плите тихо булькал медный котелок с темным, наваристым бульоном.

Я замерла. Профессиональный ужас, холодный и ясный, накрыл меня с головой.

Энни, заметив мой взгляд, неуверенно мотнула головой в сторону кастрюли.

— Для леди Маргарет, — тихо пояснила она, как будто извиняясь. — По утрам всегда так. Крепкий бульон, гренки. Говорят, силы придает.

Я молча кивнула, не в силах оторвать глаз от этого смертельного для мигрени набора.

При этом недуге организм и так на пределе. Сосуды мозга то сжимаются, то резко расширяются, вызывая ту самую невыносимую, пульсирующую боль. А заодно бросает в спазм все вокруг: и мышцы шеи, и желудок. Он не просто болит, он останавливается, отказывается принимать пищу. Любой жир, любая тяжесть – удар по сведенным судорогой стенкам.

И ей на завтрак наваристый бульон. Сливки. Гренки. Чтобы гарантированно спровоцировать тошноту, усилить пульсацию в висках. А потом, когда станет совсем невмоготу, темная микстура. Опиат. Он, может, и притупит боль на час, зато гарантированно свяжет кишечник и добавит мутной тяжести в и без того перегруженную голову.

Это был не завтрак. Это была система. Порочный круг, в котором одно недомогание цепляло другое. Лечили не болезнь, а терпение. И делали это с убийственной, благородной аккуратностью.

Я отпила глоток чая. Он обжег губы, но внутри все равно оставалось холодно. Так вот где мое первое поле боя. Не в косых взглядах экономки. А вот здесь, в этом медном котелке, дымящемся на плите.

Просто наблюдать, как она это ест и мучается? Это было бы преступно. Нет, нужно действовать. Но как? В лоб не выйдет: «Леди Маргарет, ваши врачи – идиоты». Это прямой путь обратно на улицу. Нужно осторожно. Очень осторожно.

План начал складываться сам собой, холодный и четкий.

Во-первых, узнать, кто именно прописал этот «рацион»: семейный врач, сама леди Маргарет по привычке, или это инициатива миссис Тернбулл, свято верящей в силу крепкого бульона.

Во-вторых, предложить альтернативу. Не как приказ, а как заботливую догадку. «Леди Маргарет, я читала, что иногда легкая пища лучше усваивается, когда голова не в порядке…»

Свалить на народную мудрость, на простой опыт – это вызовет меньше подозрений, чем уверенность образованного медика.

В-третьих, взять на себя. Предложить самой сбегать на кухню, попросить для нее что-то легкое. Овощной отвар, сухарик. Сделать это своей маленькой обязанностью. Так я не только помогу, но и начну очерчивать границы своей новой роли: активной помощницы, у которой есть свои, пусть и скромные, идеи.

Это риск. Малейшая ошибка и меня сочтут выскочкой, которая лезет не в свое дело. Но и бездействие – больший риск. Пока я здесь, я должна быть полезна. И лечить. Даже если моя «клиника» – это всего лишь спальня, а инструменты – осторожные слова и тарелка супа.

Я сделала последний глоток чая, доев последнюю ложку овсянки, поставила кружку и посмотрела на поднос уже другими глазами. Не как на свидетельство чужой глупости, а как на первую задачу. Сложную, но решаемую.

Мальчишка что-то шепнул Энни, кивая в сторону верхних этажей:

— …мистер Дэвид опять до утра в кабинете просидел. Газеты читал. Нога у него эта… Ох и мучается, бедный….

Энни вздохнула:

— А к Рождеству гостей ждут… Леди Маргарет приказала все к идеалу привести, а сама-то как с ее головой справится?

Упоминание про ногу зацепилось в памяти. Мужчина с тростью в коридоре… Видимо, это и есть он. Я осторожно вставила:

— Мистер Дэвид… это сын сэра Генри?

Энни обернулась ко мне с округлившимися глазами.

— Да вы что, мисс! Сынок-то их, ангелочек, еще в колыбели Богу душу отдал. Это племянник. Капитан Дэвид. С войны его, с Марны, комиссовали… Ногу там ему… Теперь он в доме сэра Генри живет, в газете своей пишет. Все о войне да о политике, — она махнула рукой, как бы отмахиваясь от тяжелых мыслей.

Вывод был прост: Дэвид – не сын. Раненый офицер, журналист. Посттравма налицо. А леди Маргарет… Ее лечение – первый ключ к боли. И к моему положению в доме.

С овсянкой в желудке и чаем, согревающим изнутри, я почувствовала прилив решимости. Пора было выполнять прямое поручение. С книгой в руках я вышла из кухонного ада и, вместо того чтобы подниматься наверх, пошла по коридору, ведущему в холл.

Тишина парадных комнат встретила меня после кухонного гама, как переход в другое измерение. Я помедлила на мгновение, слушая биение собственного сердца, а затем шагнула вперед, навстречу своей первой настоящей задаче в этом доме.

Глава 6. Незаметность и дедукция

Предрождественская подготовка была в разгаре. Воздух в холле пах хвоей: в углу, у высокой китайской вазы, лежала охапка свежесрубленных еловых веток для гирлянд. Их иглы, темно-зеленые и колючие, уже понемногу осыпались на отполированный паркет. За парадной тишиной, которую так ценила леди Маргарет, кипела скрытая от глаз работа.

Я двигалась по дому почти бесшумно, стараясь быть той самой «незаметной», но само пространство вокруг отзывалось на предпраздничную суету. Вспомнились слова Энни с кухни: «К Рождеству гостей ждут... Леди Маргарет приказала все к идеалу привести». Этот идеал создавался методично, веточка за веточкой, полировка за полировкой, превращая дом не просто в жилище, а в безупречную витрину.

Мне же нужна была библиотека. С книгой в руке, я нашла ее дверь рядом со столовой. Она была приоткрыта, пропуская слабую полоску света.

Я постучала костяшками пальцев по темному дереву.

— Войдите, — донеслось изнутри. Голос был глухим, усталым, и в нем не было вопроса.

Я вошла. Кабинет. Высокие дубовые полки до потолка, тяжелый письменный стол, заваленный бумагами, кожаные кресла. И у камина, в котором весело потрескивал огонь, сидел он. Дэвид.

Он сидел не в кресле, а на краю стула, опираясь обеими руками на трость. Не читал. Он смотрел в огонь. На столике рядом была смятая газета. Один угол ее свисал, и мой взгляд, скользнув мимоходом, уловил крупные заголовки, кричащие о зимней паузе: «МОРОЗ СКОВАЛ ФРОНТ», и черную подпись даты – Декабрь 1914. Его профиль в колеблющемся свете казался высеченным из камня: твердым и бесконечно усталым.

— Прошу прощения, — сказала я тихо. — Леди Маргарет попросила подобрать книгу для чтения.

Он медленно, словно с усилием, повернул голову. Его глаза, секунду назад пустые и смотрящие в никуда, поймали свет огня и вспыхнули холодным, ясным зеленым цветом. Они сфокусировались на мне. Усталость в них не исчезла, но поверх нее легла пленка холодного, живого любопытства. Он узнал меня.

— Вы, — произнес он. Не вопрос. Констатация. — Новая компаньонка. Мисс… Локвуд, кажется?

— Да, сэр, — ответила я.

Его взгляд скользнул по книге в моих руках.

— Уже приступили к обязанностям литературного критика? Моя тетя… леди Маргарет, — поправился он, и в этой поправке было что-то важное, — терпеть не может сентиментов. Особенно сейчас.

Его глаза на мгновение метнулись к смятой газете.

Я чуть приподняла бровь. Информация была ключевой. Наконец-то хоть какая-то путеводная нить в этом доме.

— Тогда спасибо за предупреждение, — сказала я искренне. — Значит, стоит поискать что-нибудь ясное. С крепким сюжетом.

Он помолчал, изучая мое лицо. Потом его взгляд снова упал на мои руки, сжимающие книгу. Руки Эмбер были тонкими, но не изящными, как у барышни. Пальцы длинные, чуткие. Руки, которые привыкли работать.

Неожиданно он приподнял свою трость и легонько ткнул ею в сторону нижней полки.

— Попробуйте «Этюд в багровых тонах» или «Знак четырех». Конан Дойл. Или «Путешествие на «Бигле» Дарвина, если хотите усыпить ее окончательно, — в его низком голосе дрогнула слабая ирония.

— Благодарю вас, — кивнула я и подошла к полке. Я чувствовала его взгляд у себя за спиной. Тяжелый, оценивающий.

Я нашла синий томик с золотым тиснением: «Этюд в багровых тонах». Вот уж нежданно: впервые у меня будет возможность перечитать Шерлока Холмса в оригинале и про викторианский Лондон всего лишь двадцатипятилетней давности, но для здешних людей это уже «добрые старые времена», а для меня, Ольги из будущего – вообще древность в квадрате, подумала я, и в душе на миг мелькнула странная, горьковатая радость. Взяла его. Когда обернулась, Дэвид все так же смотрел на меня.

— Я вас больше не побеспокою, капитан, — сказала я на прощание, намеренно употребив его титул.

Он вздрогнул, будто от щелчка. Его взгляд снова стал пустым, остекленевшим.

— Не беспокойтесь, — пробормотал он и отвернулся к огню.

В своей комнате на чердаке я разложила добычу: роман, выбранный леди Маргарет «Сердца в тумане», название которого уже вызывало тошноту, и «Этюд в багровых тонах». Я быстро пролистала первый. Слезливые признания, вздохи при лунном свете. Чистая сентиментальная отрава.

«Этюд» же был другим. Логика. Дедукция. Холодный ум, побеждающий хаос. Идеально.

Я села на кровать, зажгла лампу и начала читать про себя томик Конан Дойля, отрабатывая тембр, паузы. Это возвращало меня в привычную колею. В моей старой практике чтение вслух пациентам с тяжелыми травмами было частью терапии: ритм спокойного голоса помогал им отвлечься от боли, сосредоточиться, не терять связь с миром.

А в голове уже начал складываться план.

Питание леди Маргарет – самоубийство при мигрени. Нужно сменить тактику. Осторожно, под видом заботы. Риск. Но если сработает, то стану незаменимой.

Я представлю Шерлока Холмса. Это будет проверкой моего вкуса и ее готовности принять нестандартное.

Дэвид… Раненый солдат. Его хромота будила во мне профессиональный интерес, который надо было глушить. Не сейчас. Не лезь. Скомандовала я себе. Он был опасным наблюдателем. Пока.

Внизу, в доме, кипела жизнь, готовились к Рождеству, страдали от боли и воспоминаний. А здесь, на чердаке, я готовила свое первое наступление.

Глава 7. Первый маневр

Звонок к ланчу прозвенел снизу, чистый и ледяной, как сосулька.

Я сидела на кровати, сжимая в руках «Этюд в багровых тонах». Глаза бегали по строчкам, а мозг рисовал другую картинку. Ту самую, с кухонного стола. Поднос. Фарфоровая чашка. Пар от густого бульона. И пузырек с темной микстурой рядом, как страж у ворот ада.

Профессиональная ярость поднялась у меня в горле, горькая и знакомая. Та самая, что возникала, когда видишь, как коллега ставит идиотский диагноз или выписывает препараты, которые только усугубляют все. Только здесь не клиника и не медцентр. Здесь столовая в доме сэра Генри. И пациентка, которой сейчас подадут эту жирную пытку под видом заботы.

Расчеты, осторожность, хитрые планы – все это испарилось. Остался только холодный, четкий приказ самой себе: остановить это. Сейчас.

Я не думала о последствиях. Не успевала. Просто встала, поправила складки платья и вышла из комнаты. Ноги сами понесли меня вниз, мимо темных коридоров и скрипучих лестниц. Сердце колотилось где-то в висках, но руки не дрожали.

Дверь в столовую была приоткрыта. Я замерла на пороге, сканируя обстановку одним взглядом.

Большой дубовый стол, накрытый белой скатертью. Серебряные приборы, хрустальные бокалы. И густая, почти звенящая тишина.

Сэр Генри сидел во главе стола, погруженный в газету. Рядом леди Маргарет. Бледная, прямая, с той самой тонкой складкой боли между бровей. Перед ней стояла та самая чашка с бульоном. Пар поднимался от нее слабыми струйками.

Дэвид сидел напротив, отодвинув свою тарелку. Он не ел. Просто смотрел в окно, опираясь подбородком на сцепленные пальцы. Трость стояла прислоненной к его стулу.

Миссис Тернбулл стояла у буфета, неподвижная, как памятник. Ее глаза, холодные и оценивающие, скользнули по подносу, потом по леди Маргарет. Ждала. Ждала, когда та сделает первый глоток.

Служанка с пустым подносом уже поворачивалась к двери. Ритуал был запущен.

И вот тогда я вошла.

Не крадучись. Не исподтишка. Просто шагнула в дверной проем и остановилась. Звук моих шагов по паркету прозвучал громче, чем любой звонок.

Все взгляды устремились на меня.

Сэр Генри медленно опустил газету. Его глаза, цвета выдержанного коньяка, сузились на долю секунды. Ни удивления, ни гнева. Просто констатация: нарушение.

Леди Маргарет оторвала взгляд от чашки. Ее бледное лицо оставалось неподвижным, но в глубине глаз что-то дрогнуло. Не ожидала. Никого не ждала.

Дэвид повернул голову. Его отстраненность испарилась, сменившись живым, острым интересом. Он откинулся на спинку стула, приготовившись наблюдать.

А миссис Тернбулл… Если бы взгляды могли убивать, я бы уже лежала на полу с дымящейся дырой в груди. Ее лицо оставалось каменным, но в сжатых губах, в малейшем напряжении плеч читалась чистая, беспримесная ярость. Я ворвалась в ее идеальный ритуал. Нарушила порядок. Осквернила священнодействие.

Я сделала шаг вперед. Не к столу. Ровно столько, чтобы меня все видели и слышали.

— Прошу прощения, — сказала я. Голос прозвучал четко, без дрожи. — Леди Маргарет. Осмелюсь предложить… альтернативу.

Тишина в столовой стала еще гуще. Казалось, даже пар от бульона замер в воздухе.

Леди Маргарет медленно подняла бровь.

— Альтернативу? Моему ланчу, мисс Локвуд?

— Да, леди Маргарет, — я не опустила глаз. Смотрела прямо на нее, на эту складку боли между бровей, на легкую бледность вокруг губ. — При такой… пульсирующей боли, какая у вас сейчас читается во взгляде, наваристый бульон и жирные сливки – это чистая пытка для желудка. Он сожмется в спазме. Боль усилится. Потом микстура… она только притупит на час, но добавит тяжести. Получится замкнутый круг.

Я сделала крошечную паузу, давая словам осесть.

— У моего дяди были похожие приступы. Старая акушерка, что жила по соседству, советовала в такие дни только овсянку на воде, легкий овощной суп. И слабый чай с сухариком. Что-то совсем легкое, чтобы не нагружать. Боль отступала быстрее.

Столовая взорвалась тишиной. Тем особым густым молчанием, которое громче любого крика.

Леди Маргарет не двигалась. Ее пальцы, лежавшие на краю стола, слегка сжались. Она смотрела то на меня, то на свою чашку с бульоном. В ее глазах шла борьба: привычный ритуал страдания против дерзкого предложения облегчения. Гордость против отчаяния.

Сэр Генри отложил газету полностью. Положил ее рядом с тарелкой аккуратным прямоугольником. Его взгляд скользнул по жене, задержался на ее лице, потом вернулся ко мне. Он не просто смотрел. Он оценивал. Пересчитывал риски и выгоды в реальном времени. Его лицо ничего не выражало. Но я видела: он понял. Понял, что я не просто болтаю. Я поставила диагноз. Публично. И предложила лечение.

Дэвид тихо откашлялся. Не от смущения. Скорее, чтобы скрыть внезапную улыбку, которая дрогнула в уголках его губ. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не служанку. Не компаньонку. А человека, который только что бросил вызов целой системе одним предложением овсянки.

А потом леди Маргарет кивнула. Один раз. Коротко и сухо.

— Пусть будет так, — сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало отчетливо. — Овсянка. И чай. Без сливок.

Она отодвинула от себя чашку с бульоном. Легкий, едва слышный звук фарфора по скатерти прозвучал как выстрел.

Миссис Тернбулл замерла на месте. Казалось, она даже перестала дышать. Ее лицо побледнело, стало почти серым. Она смотрела на леди Маргарет с немым, беспомощным укором. Потом ее взгляд, тяжелый и обещающий, впился в меня.

— Как прикажете, леди Маргарет, — выдавила она наконец. Слова вышли из ее горла с трудом, будто ржавые гвозди.

Я сделала безупречный, неглубокий книксен: первый с момента моего появления здесь. Показала, что правила-то я знаю. Просто иногда их стоит нарушать.

— Благодарю вас, — сказала я леди Маргарет и, не дожидаясь дальнейших указаний, развернулась и вышла.

В коридоре меня накрыла волна адреналина. Ноги вдруг стали ватными, в ушах зазвенело. Я прислонилась к прохладной стене, пытаясь отдышаться.

Черт. Черт. Я только что сделала это. На глазах у всех. Объявила войну кухне, миссис Тернбулл и, вероятно, всему домашнему укладу. Ради тарелки овсянки.

Но это была не просто овсянка. Это был первый маневр. И, кажется, успешный.

Сверху донеслись шаги. Быстрые, тяжелые. Я оттолкнулась от стены и пошла прочь, не оборачиваясь. Не надо было показывать слабину. Не сейчас.

Вернувшись на чердак, я закрыла дверь и облокотилась на нее спиной. Комната показалась вдруг очень маленькой и очень тихой. Только стук сердца в висках и далекий гул голосов снизу.

Я подошла к столу, взяла «Этюд в багровых тонах». Корешок был гладким и твердым под пальцами.

Хорошо. Первый ход сделан. Теперь нужно закрепить успех. Чтение после полудня должно быть безупречным. Нужно показать, что этот взрыв был не случайностью. Что за ним стоит ум, который видит суть. Который умеет не только нарушать правила, но и предлагать лучшую игру.

Я открыла книгу на первой главе. Придвинула лампу ближе.

— Ну что ж, мистер Холмс, — прошептала я про себя. — Помогите мне теперь убедить их, что логика и дедукция – это не только для раскрытия преступлений. Иногда они просто помогают выжить.

Глава 8. Клин клином

Снизу прозвенел колокольчик к обеду для прислуги. Я вздрогнула и отложила книгу. В прошлый раз я опоздала на завтрак, и этого уже было достаточно, чтобы нажить себе лишних врагов на кухне. Сейчас не время провоцировать новые конфликты. Леди Маргарет ждала меня с книгой после полудня, но сначала нужно было поесть, чтобы хватило сил на чтение и на все, что последует за ним.

Кухня встретила меня молчанием. Густым, тяжелым, как тот самый бульон. Воздух дрожал от жара плиты и от чего-то еще: от невысказанной ярости.

Миссис Хьюз стояла у огромного медного котла и помешивала что-то так, будто хотела продырявить дно. Ее лицо было красно не только от жара.

— Овсянку! — внезапно рявкнула она в сторону Энни. — В обед! Для леди! Да я тридцать лет на этой кухне, а такого позора не видела!

Энни съежилась у стола, нарезая морковь тонкой соломкой. Она бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.

— Но леди Маргарет сама велела, — прошептала она.

— Сама! — Миссис Хьюз швырнула ложку в раковину с таким звоном, что я вздрогнула. — Потому что умные глаза увидели! А мы-то, дуры, по старинке, на бульоне да на сливках ее травили!

Это была уже не просто злость. Это была профессиональная обида, горькая и острая. Ее пищу назвали ядом. Ее авторитет поставили под сомнение из-за какой-то девчонки с чердака.

Я молча подошла к столу. На нем уже стояла миска с простым овощным супом и ломоть хлеба. Еда для прислуги. Обычная, без изысков.

Я села и начала есть. Суп был пресным, но горячим. Хлеб черствым. Я ела медленно, чувствуя на себе взгляды. Миссис Хьюз не смотрела прямо, но ее спина, прямая и напряженная, кричала о ненависти. Энни украдкой поглядывала, в ее глазах было не злорадство, а любопытство. И, кажется, даже тень уважения.

Хорошо. Значит, врагов прибавилось. Теперь не только Тернбулл с ее каменным лицом, но и кухарка. Отлично. Просто прекрасно.

Я допила последнюю ложку супа и встала. Подошла к раковине, где в жестяном корыте плескалась остывшая мыльная вода. Промыла свою миску и ложку куском грубого, серого мыла, сполоснула под слабой струйкой холодной воды из крана и поставила на сушильную доску. Потом так же тщательно вымыла руки, вытерла их о край чистого полотенца. Пора было к леди Маргарет. К моему первому настоящему сеансу.

Выйдя из кухонного ада в тихий коридор для прислуги, я снова поднялась по скрипучей лестнице, свернула в другой переход и оказалась у знакомой двери в ее апартаменты. Сделала глубокий вдох и вошла.

В ее покоях пахло лавандой. Шторы были приспущены, пропуская только рассеянный зимний свет. Леди Маргарет сидела в кресле у камина. На столике рядом стояла чашка, но не та, утренняя, с густым бульоном. В этой был прозрачный, легкий, по всей видимости, куриный отвар. И лежал один-единственный сухарик. Рядом, в сторонке, стоял пузырек с микстурой. Крышечка была не сдвинута.

Я вошла и слегка поклонилась.

— Вы готовы, леди Маргарет?

Она кивнула. Ее лицо все еще было бледным, но складка между бровей казалась чуть менее глубокой. Или мне так хотелось думать.

— Начнем, — сказала она просто.

Я открыла «Этюд в багровых тонах» на первой главе и начала читать. Голосом, который натренировала за годы в клинике: ровным, четким, без лишних эмоций. Я делала паузы там, где нужно было дать мыслям соединиться, и чуть ускорялась, когда логическая цепочка смыкалась. Никаких сентиментов. Только факты, улики, выводы.

Через двадцать минут леди Маргарет подняла руку.

— Довольно, мисс Локвуд.

Я замолчала, прикрыла книгу.

— Вы читаете... непривычно, — сказала она. — Без всхлипов. Без придыханий. Мне нравится.

Я кивнула, ждала продолжения.

— Но выбор... «Этюд в багровых тонах». Почему? Вы считаете, детективная история – подходящее чтение для больной женщины?

Вопрос был не праздный. В нем был вызов.

Я положила книгу на стол и посмотрела на нее прямо.

— Я считаю, леди Маргарет, что когда собственная голова – источник хаоса и боли, полезно наблюдать, как чужой, блестящий ум наводит порядок в этом хаосе. Здесь нет тумана чувств. Нет слез. Есть факт. Улика. Вывод. Это... успокаивает. Дает иллюзию контроля. И отвлекает не на переживания, а на решение головоломки.

Она не ответила сразу. Ее взгляд стал пристальным, изучающим. Она поняла. Это был не просто ответ о книге. Это была замаскированная рекомендация. Терапия.

— Вы говорили утром о спазме... в шее, — наконец произнесла она. — Это часть того самого «хаоса»?

— Чаще всего, да. Напряжение копится здесь, — я осторожно провела пальцем по своей ключице. — И здесь, — коснулась основания черепа. — Мышцы зажимаются, как капкан. Пережимают сосуды. И боль усиливается.

Она молчала, ждала.

Я сделала глубокий вдох. Рискованный шаг.

— Мой дядя... от той же акушерки, что советовала овсянку, я научилась простому приему. Разминать эти мышцы. Снимать спазм. Это помогало: боль отступала хоть на время, — я сделала маленькую паузу. — С вашего разрешения, леди Маргарет... я могу показать?

Она посмотрела на меня долгим, непроницаемым взглядом. Потом медленно кивнула.

— Покажите.

Я подошла. Встала сзади ее кресла.

— Сначала просто расслабьтесь. Дышите ровно.

Ее плечи были напряжены, как струны. Я положила кончики пальцев на основание ее черепа, там, где мышцы крепятся к кости. Нашла узлы напряжения: твердые, как камешки. И начала работать.

Движения были точными, уверенными. Не грубыми, но настойчивыми. Я не просто мяла мышцы, как тесто. Я нащупывала самые твердые, спазмированные участки и медленно, плавным надавливанием заставляла их «отпускать», разглаживать эту застывшую, болезненную волну.

Принцип был прост: найти зажим и мягко, но неотступно его расслабить, пока мышца не вспомнит свое естественное состояние. Это была базовая техника, адаптированная под возможности эпохи и под прикрытием «знаний старой акушерки».

Сначала леди Маргарет оставалась неподвижной. Потом, под давлением пальцев, ее мышцы начали сдаваться. Раздался легкий, едва слышный хруст: не позвоночника, а скорее, связок, отпускающих длительное напряжение. Она непроизвольно вздохнула: глубоко, с облегчением.

— Вот видите, — тихо сказала я, продолжая работать. — Эти мышцы зажимаются от постоянного стресса, от боли. Они создают петлю: боль вызывает спазм, спазм усиливает боль. Если разорвать эту петлю здесь, в самом начале, можно предотвратить самый сильный приступ. Я могу научить вашу горничную этим приемам. Или вы сами сможете, это несложно.

Я закончила, аккуратно убрав руки. Отступила на шаг.

Леди Маргарет медленно повернула голову из стороны в сторону. Ее движения были более свободными. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на секунду. Боль, конечно, не исчезла: мигрень так просто не отпускает. Но то тяжелое, гнетущее напряжение, камень на плечах, отступило.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. Уже не как на инструмент. Не как на удобную диковинку. А как на редкую, неожиданную находку.

— Вы... не перестаете удивлять, мисс Локвуд, — произнесла она тихо. — Буду ждать продолжения завтра. И.. — она сделала небольшую паузу, — спасибо.

Спасибо. Первое личное слово. Не формальная благодарность хозяйки служанке. А простое человеческое «спасибо».

Я поклонилась, взяла книгу.

— До завтра, леди Маргарет.

Я вышла в коридор, ощущая странную смесь усталости и осторожной победы. Адреналин улегся, оставив после себя холодную, ясную собранность. Получилось. Первый шаг сделан. Теперь нужно закреплять.

И тут тень у двери шевельнулась.

Миссис Тернбулл стояла там, как воплощение немой угрозы. Ее лицо было бесстрастным, но глаза горели холодным, неукротимым огнем. Она смотрела на меня так, будто я была пятном на безупречной скатерти, которое нужно немедленно вывести.

— Мисс Локвуд, — произнесла она, и каждый слог звучал как удар молотка по льду. — Сэр Генри просит вас к себе в кабинет. Немедленно.

В ее интонации читалось все: «Твоя самодеятельность окончена. Сейчас тебя поставят на место. Или вышвырнут».

Я просто кивнула. Страха не было. Был только холодный, аналитический интерес. Кабинет. Значит, оценка активов. Пересмотр условий сделки. Отлично. Посмотрим, сколько я стою теперь.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я готова.

И пошла за ней, оставляя за спиной теплый свет покоев леди Маргарет и устремляясь навстречу новой, неизвестной игре.