Kitabı oxu: «Прощай, грусть! 12 уроков счастья из французской литературы»

Viv Groskop

Au Revoir, Tristesse

Lessons in Happiness from French Literature

Это издание опубликовано с согласия Curtis Brown UK и The Van Lear Agency.

Все права защищены.

© Viv Groskop, 2020

© Евгения Фоменко, перевод, 2023

© ООО «Индивидуум Принт», 2023

***

«Изучая в школе французский язык, я чувствовала себя немного особенной. Я же говорила на языке любви! На языке великих. Я представляла себя свободной и одинокой, на фоне Эйфелевой башни, почему‑то всегда с сигаретой. Такой вот образ меня, подсмотренный у французов в книгах. Вив Гроскоп вновь приглашает нас отправиться в путешествие внутрь себя, но в этот раз через французскую литературу. Bon voyage!»

– Варвара Шмыкова, актриса театра и кино

«Что, если мы слишком серьезно подходим к классике и стоит посмотреть на нее глазами чужака, как сделала с русской литературой, а теперь делает с французской Вив Гроскоп? Может, тогда нам удастся взять у классики лучшее – в данном случае исключительно французское умение быть счастливыми и жить в моменте».

– Полина Бояркина, главный редактор «Прочтения»

«Не обязательно быть эрудитом, чтобы насладиться этой книгой…„Прощай, грусть!“ станет для вас остроумным и очаровательным спутником».

– The Wall Street Journal

Введение
Счастье – это… притворяться французом

Savoir, pen ser, rêver. Tout est là¹.

Французы стремятся преподать нам один весьма очевидный урок: если хочешь быть счастливым, лучше всего быть французом. Если хочешь жить идеальной жизнью, искать ее нужно во Франции. Воплощение этого – Франсуаза Саган. Она олицетворяет радостное безразличие. В ней есть и жажда жизни, и свобода творить все, что в голову взбредет. Ведь именно так большинство из нас и видит счастье? Наслаждаться каждым мгновением, вкусно есть, вкусно пить, влюбляться, следовать за мечтой… Французы считают, что умеют это лучше всех. А Франсуазе Саган, кажется, это удается даже лучше, чем рядовому французу. Хотя она написала роман Bonjour Tristesse («Здравствуй, грусть!»), сама стала воплощением идеи Au Revoir, Tristesse («Прощай, грусть!»). Разве грусть – не то, с чем всем нам хочется проститься?

Впервые я увидела Саган по телевизору в 1980-е годы. Я смотрела на канале BBC передачу о путешествиях Postcard from Paris («Открытка из Парижа»), ведущим которой был австралиец Клайв Джеймс, блиставший в то время в Великобритании. Позже он рассказал в журнале New Yorker, что передача была невероятно популярной – даже принцесса Диана записывала ее выпуски на видеокассету, если ей случалось их пропустить. В каждом из них Джеймс бродил по берегам Сены, задумчивый и мечтательный, и брал интервью у французских знаменитостей (впрочем, он никогда не беседовал с мужчинами, только с привлекательными женщинами). В одном из выпусков Франсуаза Саган прокатила его по городу на своем автомобиле. Не пристегиваясь, она нажимает на газ, колеса визжат, автомобиль срывается с места и несется по жилому району со скоростью около 140 километров в час. «Довольно резвая машина», – нервно замечает Джеймс, стараясь говорить медленно, чтобы Саган понимала его английский. Потом добавляет: «Вы любите погонять, да?» Впрочем, она не улавливает намека.

«Жизнь идет так медленно», – вальяжно говорит она. Пока Саган катает Джеймса по Парижу на своем несущемся, как скорая помощь, белом «ситроене», ведущий пытается задавать ей вопросы, а она – преодолеть звуковой барьер. Писательница безразлично пожимает плечами, когда Джеймс упоминает о серьезной автомобильной аварии, в которую она попала, когда ей был 21 год, и переломала почти все кости: «Одиннадцать ребер, оба запястья и череп. Все решили, что я погибла. Закрыли мне глаза». Рассказывая об этом жутком происшествии, она «подрезает» пешехода и едет дальше, продолжая пожимать плечами. Джеймс тихонько скулит. Раздается закадровый голос: «Мы задели только его портфель. И все же от толчка он закрутился на месте, как флюгер».

Эти кадры надолго запечатлелись в моей памяти, я часто вспоминала их и посмеивалась. Вот уж действительно: прощай, грусть! В отличие от принцессы Дианы, я не догадалась записать выпуск на кассету. А много лет спустя, когда решила найти ту передачу, ничего не вышло. Мне даже стало казаться, что я все это придумала. В конце концов, именно так я представляла, что значит быть французом определенного сорта. Ездишь по Парижу, плюешь на чужое мнение, задеваешь портфели прохожих и даже не обращаешь на это внимания. К тому моменту я уже неплохо владела французским и надеялась, что совсем скоро это сделает меня француженкой. Ну, может, правда, не склонной сбивать пешеходов… Я мечтала вести себя как Саган. Пусть эта мечта и была немного маниакальной и порочной, она оставалась моей мечтой. И неважно, что в реальности такого не бывает. Не приснилось же мне все это, в самом деле?

А потом, пару лет назад, гуглив что-то совсем другое, я вдруг наткнулась на нужное видео и перенеслась в прошлое. Оказалось, его сняли в 1989 году. Сперва я узнала закадровый голос – медленную, уверенную, циничную австралийскую манеру Клайва Джеймса. В самом начале он описывает феномен, который возникает только во время чтения книги любимого писателя. Джеймс цитирует Саган: «И тогда что-то захлестывает меня, и, закрыв глаза, я окликаю это что-то по имени: „Здравствуй, грусть!“»² Он продолжает, пока камера скользит по мосту Искусств: «Франсуаза Саган написала это в семнадцать лет, и она была здесь, была писательницей в Париже. Я жил на другом конце света и мечтал стать писателем в Париже. Я мечтал о столиках в кафе на левом берегу Сены, где сидел бы и писал собственный не по годам зрелый роман „Прощай, Сидней“». Именно это я поняла, впервые посмотрев передачу: люди испытывают такие же чувства, как я. Другие люди испытывают такие же чувства. Это реально.

Желание сбежать от самих себя и найти лучший способ жить – важный аспект читательского опыта. Английская писательница Джанет Уинтерсон называет чтение «растянувшимся на целую жизнь столкновением с умами, которые не похожи на ваш». Учить язык и открывать для себя авторов, писавших на этом языке, – двойное столкновение. Язык дает доступ к мировоззрению другой культуры, а чтение помогает погрузиться в него еще глубже. Я хотела именно такого отчаянного столкновения и жаждала найти именно такой прямой путь к определенному типу французского счастья. Подростком я мечтала о том же, о чем и Клайв Джеймс: Au revoir, скучная Англия! Bonjour, Париж! Мой роман с Парижем начался со школьных уроков французского, когда мне было одиннадцать лет, и подпитывался летними каникулами во Франции в годы отрочества. Когда же я стала достаточно взрослой, чтобы познакомиться с великими французскими писателями не только по телевидению, но и как положено, я уже была на крючке.

После той передачи я стала одержима французскими писателями и решила начать именно с Саган: подступиться к ней оказалось проще всего, и она была особенно привлекательна для подростка. Мне хотелось прочесть все истории, написанные французами, чтобы понять их мир, понять их самих, научиться думать как они. Так, чтобы во мне стало меньше меня и больше… ну, такого… французского. Поведение Саган во время того интервью казалось мне экстраординарным. Эта женщина жила безрассудно, порывисто, эгоистично. Она отличалась от всех, кого я встречала раньше. Она была свободна. Едва ли не чересчур. Свободна до такой степени, что могла сбивать людей на улицах, не заботясь об этом. Я не совсем понимала, как это может научить меня жить лучше. Но казалось, что если я буду стараться, то все придет само. Впрочем, были и некоторые сомнения. Разве обязательно сбивать людей, если хочешь жить красивой жизнью? Я решила не задумываться об этом. Во французских представлениях о жизни и счастье было что-то неуловимое, интригующее и очень важное. Французы следовали немного другим правилам, чем все прочие люди. Наверное, если я смогу их усвоить, то научусь жить так, как они?

Думаю, мне хотелось не столько стать похожей на французов, сколько перестать быть похожей на себя. Я была в том возрасте, когда пытаются понять, как жить, и расшифровать знаки, которые посылает тебе взрослый мир. В телепередаче говорилось не только о том, какой была Саган, но и о том, насколько она отличалась от интервьюера. Клайв Джеймс – невероятно умный и прекрасный человек. Он построил телевизионную карьеру на анализе культуры, любви к литературе и умении ценить радости жизни. В том выпуске он дышит воздухом Парижа, и становится ясно, что он встретил достойного соперника: это место даже лучше него самого. Клайв воплощает в себе все то, что каждый, кто не родился французом, но хочет им быть, думает о французах. Ему радостно быть в Париже в компании Саган. Но при этом ему тяжело… Он хочет говорить по-французски, хочет быть французом, но больше всего, как он сам признает, ему хочется, чтобы рядом с ним оказалась француженка. Но все же ничего из этого у него не получается, и его «поглощает печаль несбыточного». Увидев это в шестнадцать, когда у меня за плечами уже было несколько лет уроков французского языка, я вздохнула и дала себе клятву на всю жизнь: к черту печаль несбыточного! Должен быть другой способ жить. Пусть мне покажут его французские писатели.

На этих страницах я исследую свое чувство – нечто трудноуловимое, что я искала с тех пор, как увидела на экране телевизора эту женщину, которая неслась на машине, будто ненормальная, выставив руку с сигаретой в окно и сердито хмурясь из-под слишком длинной, небрежно растрепанной челки. (Возможно, именно эта челка и не позволила ей разглядеть мужчину с портфелем. Челка и общее безразличие к безопасности пешеходов.) Французы придумали все нужные слова для этого чувства. Un certain je-ne-sais-quoi. Нечто совершенно неопределенное. La joie de vivre. Радость жизни. Le bien-être звучит гораздо сексуальнее и интереснее, чем сладкоречивое, приторное, вязкое «благополучие». Это готовность хватать жизнь за глотку и плевать на мнение окружающих. Не в этом ли истинное счастье, не в этой ли «французскости»? Свободе делать что захочется? Раскрепощенности? Что же это за отношение к жизни, которое кажется таким заманчивым и особенно французским? Это все равно что показать средний палец всем авторитетам, понять, чего ты хочешь, познать себя и добраться в нужное место в минуту спешки. Брать от жизни все, не позволяя ей тебя сломить. Нас манит французский смысл жизни. Даже слово «счастье» на французском вызывает улыбку: le bonheur. Дословно – «хороший час». Ведь только это нам и нужно, правда? Один хороший час. Потом другой.

Когда я росла в маленьком городке в английской глубинке в исключительно английской среде, меня весьма привлекал такой образ мыслей. Я определенно не находила его в своем окружении. В отроческие годы я постепенно накапливала свидетельства того, что во Франции люди живут иначе. Это меня вдохновляло и давало надежду на будущее. В мире были другие места, где люди творили что хотели, а окружающие не только позволяли им это, но и одобряли их поступки! Там питались улитками и лягушачьими лапками. За завтраком пили горячий шоколад из огромных чашек. Там макали хлеб в напитки. В моем детстве в сельской Англии о таком «континентальном» поведении не было и речи. Ах да, в то время в Великобритании Францию и остальную Европу еще называли «континентом». Все смелое, веселое, не в полной мере британское имело «континентальный привкус». Я начала смотреть на жизнь в Англии глазами французов. Мы слишком долго варили овощи, превращая их в кашу. В детское питание. В пищу для человека, у которого выпали все зубы. Мы наливали в чай столько молока, что почти одно молоко и пили. Мы покупали хлеб, в котором было так много искусственных ингредиентов, что он не портился: его можно было есть и дня через три после покупки. Такой подход к хлебу возбуждает особенные подозрения у французов. В итоге соотечественники стали казаться мне варварами.

И этот тип варварства был сродни тюрьме. Дома, в Англии, мне приходилось соответствовать ожиданиям и быть человеком определенного сорта: не слишком восторженным, не слишком шумным, не слишком страстным, сдержанно циничным по отношению ко всему вокруг. «Французскость» давала надежду сбежать и воплощала в себе волнующие меня вещи: скорость, энергию, накал – все, что было сродни поездке по центру Парижа на раздолбанном «ситроене» со скоростью 140 километров в час. Безусловно, в этом я видела и элемент феминизма. В среде, где я росла, такое безрассудство не одобрялось вообще, но женщин, в частности, и вовсе сочли бы ненормальными, если бы они рискнули последовать примеру Саган. Ее стиль жизни был радикальным, мятежным и волнующим.

Когда подростком я впервые осознанно приехала во Францию, то пыталась использовать свой школьный французский, чтобы вписаться в окружение. Я начала узнавать вещи, не изучавшиеся в школе, применяя метод, который теперь называю «ситуационным». Большинство людей учат иностранный язык именно с помощью ситуационного обучения. Оно позволяет с грехом пополам перебиваться имеющимися знаниями. Человек не воздерживается от разговора только потому, что не знает правильных слов. Он наблюдает за происходящим и повторяет то, что носители языка говорят в различных ситуациях. Когда мне было двенадцать, я впервые поехала учиться по обмену в город Анже в долине Луары и две недели прожила во французской семье. Тогда я совсем плохо говорила по-французски и могла лишь рассказывать, что случилось в прошлом, добавляя слово «вчера» к коротким предложениям: «Вчера я иду в кино», «Вчера я ем pain au chocolat»³, – но все равно была решительно настроена вписаться в общество, пусть для этого мне и приходилось изъясняться по-дурацки. Отчасти дело было в эскапизме и новизне. Я это понимаю. Но еще я радовалась способности общаться и наводить мосты неожиданным образом. И если ты готов выставлять себя дураком (а я этого совершенно не боялась), то можешь смешить людей. «Вчера я иду в кино. Вчера мне нравится фильм. Сегодня мне фильм не нравится. C’est la vie». Да, я была Фрейзером Крейном⁴ в облике двенадцатилетней девочки. Мне часто становилось досадно, что французский прогрессировал очень медленно, и я все гадала, через сколько же лет смогу говорить на нем бегло (ответ: понадобилось семь или восемь). Но при этом я чувствовала, что выучить его возможно, и испытывала воодушевление.

Именно это и было для меня сутью французского: мне нужно было запомнить, как говорить на другом языке, и хотелось найти для этого такие способы, которые не имели бы ничего общего с зубрежкой, а были бы дурацкими и веселыми. Французский входил в безумную, настоящую, эксцентричную часть моего мозга. Мне нравилось напоминать себе, что на французском нужно говорить «Я мою себе руки» («Je me lave les mains»), а не просто «Я мою руки». Почему-то такие мелочи доставляли удовольствие, и мне невероятно нравилось узнавать две вещи разом: а) бессмысленный и странный способ сказать что-нибудь на английском так, как никто никогда не говорит («До пересвидания!»), и б) настоящий способ сказать то же самое по-французски («Au revoir!»). Сложно поверить, что человек не меняется как личность, если говорит не такие прозаичные и скучные вещи, как «Мне надо умыться», а что-то вроде: «Необходимо, чтобы я помыл себе руки» («Il faut que je me lave les mains»).

Прилежное освоение французского языка поглотило мою юность, и хотелось насколько возможно ускорить процесс. Дважды в год я гостила в семье своей подруги по переписке, а сама она раз в год навещала меня в Англии. Это был весьма неравный «обмен»: через некоторое время она бросила попытки выучить английский, ведь я была невероятно настойчива и говорила с ней только по-французски. Если это представляет меня в дурном свете, учтите, что она не проявляла особой настойчивости в ответ. Между визитами я смотрела с субтитрами французскую мыльную оперу Chateauvallon («Шатоваллон»), которую показывали на британском телевидении: в основном в ней рассказывалось о женатых людях, которые занимались сексом с теми, с кем не стоило. А послушав неразборчивый поток сознания, который лился с французских радиоволн, я поняла, что далеко на школьной практике не уеду. Я пыталась ловить французские станции на собственном радиоприемнике, приобретенном специально для этой цели, и, когда сигнал был достаточно чистым, записывала прямые эфиры французского радио на кассеты, а потом прослушивала их, чтобы самостоятельно практиковаться в восприятии языка на слух. Чтобы совершенствовать письменную французскую речь, я обзаводилась все новыми франкоговорящими друзьями по переписке. Кроме той подруги, к которой я уже ездила в гости, появились многие другие: от Лоренс из Бельгии, присылавшей мне вырезанные из журналов снимки поп-звезды Жан-Жака Гольдмана, до наполовину француженки, наполовину вьетнамки Пату из Нормандии – она присылала мне фотографии своего кота. По сути, я была ходячей энциклопедией «французскости» и глотала все круассановые крохи культуры и языка, которые мне удавалось найти.

Когда я думаю о том, на что обрекала родителей, мне становится их жаль, ведь им приходилось сосуществовать со мной, пока я пыталась выжить в провинциальном английском городке, не имея ни выхода в интернет, ни регулярного доступа к зарубежным журналам. Я была одержима. Это была не столько франкофилия, сколько франкомания. На стене спальни висели плакаты с Джонни Холлидеем («французским Элвисом») и Сандрой Ким (бельгийской участницей Евровидения 1986 года, чья прическа казалась мне более модной версией стрижки принцессы Дианы и на три года стала образцом для подражания). Я была очарована странными текстами французской эстрады, которые пыталась расшифровать и перевести, но никак не могла понять: то ли это я совсем не умею переводить, то ли французы – настоящие чудаки. У меня из головы не шли слова песни Джонни Холлидея «Que Je T’Aime» («Как я люблю тебя»): «Mon corps sur ton corps / Lourd comme un cheval mort». «Мое тело на твоем теле / Тяжелое, как мертвый конь». Как такое можно сказать? Или даже подумать? Как? Может, я просто не понимаю эротизм ситуации, в которой на тебе лежит мертвый конь? Почему Джонни Холлидей хвалится тем, что тяжел, как мертвый конь? Мне очень хотелось раскрыть эти тайны, желательно не убивая коня и не ложась под него голой. Впрочем, вскоре я уже начала читать Пруста и учить наизусть стихи Бодлера.

Итак, это книга о том, как «французскость» и счастье взаимосвязаны через чтение, поскольку именно в чтении я всегда находила утешение. Я надеюсь показать на примере французских писателей, с которыми познакомилась в отрочестве и юности, как такая взаимосвязь может помочь всем нам привнести больше радости в свою жизнь. Писатель Андре Жид однажды назвал радость моральным долгом: «Знайте, что радость реже, сложнее и прекраснее печали. Как только вы сделаете это наиважнейшее открытие, вы должны будете принять радость». Не было ли в некотором роде случайностью, что французский принес столько радости в мою жизнь? Мог ли это быть любой язык, любое хобби, любое открытие? Или же было во «французскости» нечто такое, что порождало радость? Позже я учила в школе немецкий и испанский, а гораздо позже не на шутку увлеклась русским, но это совсем другая история⁵. И все же французский стал моей первой любовью, мне удалось изучить его достаточно хорошо, чтобы бегло говорить на нем и сейчас, спустя тридцать лет с моего первого урока и без регулярной практики. Французский постоянно присутствовал в моей жизни. Он стал частью меня. Возможность погружаться в книги, упоминаемые на этих страницах, и таким образом поддерживать жизнь в этой части моего существа оказалась великолепным подспорьем, которое помогало мне принимать свои взлеты и падения.

Но французы есть французы, и потому я подозреваю, что их литература вовсе не случайно столь многозначительна и судьбоносна. В конце концов, они заявляют о своих правах на множество важных вещей, имеющих куда большее значение, чем вино, сыр и секс. (А французы действительно заявляют о своих правах на эти вещи – и заявляют решительно, словно бы именно они и только они их придумали.) Годами французы утверждают, что у них самый прекрасный и самый выразительный язык, что им свойственна величайшая ясность мысли в человеческой истории, а еще, конечно, что именно они больше других предрасположены испытывать радость. Они описывают все это в мельчайших подробностях словами Вольтера, Руссо, Декарта и Монтеня. Но здесь достаточно и нескольких слов: «французский» – значит «лучший».

Интересно, не эта ли уверенность – даже заносчивость, если совсем честно, – привлекла меня к французскому языку, а вместе с ним и к французской литературе? Мышление французов не лишено тщеславия, которое не свойственно другим культурам. Если вы жаждете радости, чуда, счастья, жизни и света, то искать эти трудноуловимые вещи лучше в таком месте, которое, кажется, и правда знает, что делает, и где люди не боятся сообщать всем, что прекрасно знают, что делают, и очень счастливы заниматься именно этим. Французы никогда не стеснялись об этом заявлять. Разумеется, огромная жизнеутверждающая радость и élan («размах») есть также в жизни многих, многих других культур. Но будем честны. Если даже слова для обозначения этих вещей принадлежат французам, нам придется признать, что им удалось обогнать всех нас еще до начала гонки.

О списке книг

Почему я выбрала для своей книги именно эти произведения? И почему обошла вниманием Руссо, Вольтера, Бодлера, Нерваля, Аполлинера и любого другого вашего любимого писателя? У меня нет четкого ответа на эти вопросы. Здесь собраны лишь те писатели и произведения, которые мне особенно интересны, хорошо знакомы и которые мне хотелось перечитать. Об одних я узнала случайно, с другими меня кто-то познакомил – так, Мопассана нам читал на уроках мой школьный учитель французского языка мистер Харли. Другие стояли особняком в списке обязательной литературы в университете, некоторых я обнаружила позже. Упоминаемые на этих страницах произведения составляют, так сказать, костяк базового и банального введения во французскую литературу. Это не попытка составить альтернативный список для чтения: мой набор произведений, пожалуй, довольно старомоден и предсказуем. Я все еще пребываю под влиянием тех книг, которые узнала и полюбила в восемнадцать-девятнадцать лет, и в меньшей степени – тех, с которыми познакомилась позже (кстати, многие из них оказались даже интереснее и лучше первых). Конечно, меня слегка пугает, что в этом списке мало женщин, поскольку в своей книге я пытаюсь проанализировать притягательность тех произведений, которые давно считаются классикой. Но я не могу переписать историю и изменить то, как классики стали классиками. (См. раздел «О других писателях» на с. 247, где есть необходимая оговорка о писателях-женщинах и приводится более общая справка о писателях, которые не принадлежат к числу белых мужчин среднего возраста и среднего достатка, а также рекомендуется еще больше книг.)

Крайне важно, что все упоминаемые здесь книги заслуживают того, чтобы их хранили как вехи мировой культуры. Они расставлены не в случайном порядке: я расположила их, начав с той, которая с наибольшей вероятностью приведет вас к счастью, то есть от самой жизнерадостной (хотя она заканчивается, кхм, вероятным самоубийством) до наименее духоподъемной (а эта – казнью). Делая подборку классики, которая учит нас быть счастливыми, я обнаружила, что произведение может дарить мне «счастливые» эмоции вне зависимости от того, о чем оно. В этих книгах рассказывается о всевозможных несчастьях: от множества измен, приводящих к убийству («Красное и черное»), и гибели на поле боя («Сирано де Бержерак») до разрыва с человеком, которого любил больше всех на свете («Любовник»), и неудачной операции на деформированной стопе («Госпожа Бовари»). Не переживайте, все перечисленное не делает меня счастливой. Радость скрыта в другом: в словах, в обнажении «французскости», в преподаваемых нам уроках о жизни. Кроме того, перечитывая этих авторов, я поняла, что, хотя в их мирах были жизнеутверждающие черты (сплошь луковые блюда на ужин, коктейли с кампари и густые усы, едва ли не живущие собственной жизнью), в основном они страдали от депрессии и алкоголизма, распутствовали, вечно были загружены работой, ворчали и часто болели сифилисом. Я хотела написать любовное письмо своим любимым писателям, но в итоге на тумбочку легла книга «Гений, безумство и тайны сифилиса». Оказалось, что в некоторых случаях (Мопассан, это я о вас) энциклопедия болезней, передаваемых половым путем, лучше словаря годилась для того, чтобы разобраться во французской литературе. Прекрасно, конечно, попытаться овладеть искусством счастья. Но важно также понимать, что порой за него приходится платить.

Эта книга также выполняет корректирующую функцию. Порой меня тяготит мысль, что никому теперь нет дела до старых книг. В подростковые годы они были для меня воплощением гламура, роскоши, восторга, экзотики, взрослости и тайного знания. Мне нравится думать, что им еще под силу тягаться с цифровыми инновациями, ведущими борьбу за наше время. Но я знаю от своих университетских преподавателей, что сегодня восемнадцатилетние юноши и девушки читают меньше романов, чем когда-то читали мы. Я говорю об этом без осуждения, ведь если бы интернет изобрели на двадцать лет раньше, сомневаюсь, что вообще взяла бы в руки книгу. Но именно это и придает этим книгам особенную ценность. В социальных сетях мы проглатываем советы один за другим, узнавая, как лучше начинать свой день и сколько часов нам положено спать. Мы позволяем замусоривать свои экраны лайфхаками инфлюэнсеров. Заметьте, я опять же не осуждаю, поскольку и сама поглощаю такую информацию и часто испытываю при этом огромное наслаждение. Но возвращение к французской классике поражает – и обнадеживает – тем, что в ней содержится вся нужная нам мудрость о печалях и радостях идеальной жизни. Эти книги все время стоят на полках и ждут нас. Читать их в свое удовольствие, лежа в шезлонге (наяву или в мечтах), гораздо интереснее, чем гуглить «почему я чувствую себя таким подавленным» в три часа ночи. А еще, пожалуй, они оказывают на ваше благополучие более ощутимое и долгосрочное воздействие, чем поиск в интернете. Сужу по собственному опыту.

Вместе с тем нельзя приравнивать эти книги к священным, мистическим текстам, в которых содержится ключ к жизни. В них нередко встречаются изъяны. Порой их не щадит время. Иногда случается и то и другое. В последние годы я много думала о том, что такое классика и не стоит ли пересмотреть наши представления о ней в XXI веке. А если эти представления действительно изменятся, понравятся ли нам такие перемены? Очевидно, нам не под силу исключить какие-то произведения из списка «классики». Но я считаю, что в текущую эпоху мы начинаем по-другому оценивать подобные вещи, и не в последнюю очередь потому, что сейчас ведется столь ожесточенная борьба за наши время и внимание, а печатное слово занимает в культурной иерархии совершенно иное место, чем столетие или полтора столетия назад.

К несчастью, сегодня мы часто иначе подходим к книгам (и особенно к художественным произведениям), содержащим большие, важные идеи. Порой эти книги кажутся нам «обязательной программой», а не важным высказыванием о наших временах. Во многом это связано с переменой отношения к «проводникам» (издателям, редакторам, всевозможным законодателям мнений), которая произошла с пришествием интернета. А отчасти – с тем, что именно мы считаем значимым. Например, при жизни такие люди, как Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Франсуаза Саган и Марсель Пруст, играли особую роль, занимая место в самом сердце западной культуры. Не уверена, что к людям, которые сегодня играют аналогичные роли, относятся так же и что их произведения расходятся такими же тиражами. Порой я гадаю: а что, если бы они жили сегодня и просто сидели бы в твиттере, вместо того чтобы писать десятки книг? К примеру, Бальзак, этот первый диванный воитель, мог бы в реальном времени постить в своем микроблоге фрагменты 91 романа из цикла «Человеческая комедия».

В этой книге рассказывается о двенадцати классиках французской литературы, выбранных на мой читательский вкус. Поскольку мы все любим вещи, которые знакомы нам лучше всего, мой выбор кажется очевидным. Но я прекрасно понимаю, что кое-кто может разразиться горячим градом слез цвета сотерна⁶, когда не увидит здесь ни «Трех мушкетеров» Дюма, ни «Цветов зла» Бодлера, ни комедий Мольера. Я могла бы включить в свой список и других авторов, которых изучала в университете, – Жан-Поля Сартра, Луи-Фердинанда Селина, Симону де Бовуар. А еще драматургов – Жана Ануя и Эжена Ионеско, хотя с ними у меня связаны лишь ужасные воспоминания. В университетские годы я с огромным и искренним энтузиазмом играла в любительских франкоязычных постановках пьес «Жаворонок» и «Король умирает» – помнится, в обоих случаях роли были мужскими, и вполне возможно, что я выходила на сцену с нарисованными усами. Но полагаю, этот список представляет исчерпывающий и реалистичный канон французской литературы, который не слишком отличается от того, что я читала в университете, и остается доступным любому, кого не прельщает идея прочесть миллион с четвертью слов, входящих в роман Пруста À La Recherche du Temps Perdu («В поисках утраченного времени»).

Все упоминаемые здесь книги продаются по всему миру миллионными тиражами и – что важнее в нашем случае – сообщают нам нечто глубокое и значительное о французской культуре. Мне хотелось рассказать о книгах, которые обрели огромное число читателей и издавались массово. Разумеется, невозможно рассмотреть их под всеми углами и учесть все важные нюансы. Я также жалею, что не включила в свой список одну книгу, которая в XX веке добилась необыкновенного успеха в Париже. Как пишет Аньес Пуарье в книге «Левый берег. Искусство, страсть и возрождение Парижа в 1940–1950-х годах», в 1947-м наблюдался значительный рост продаж сочинения Жан-Поля Сартра «Бытие и ничто». Сартр выяснил, что женщины покупают книгу, поскольку она весит ровно один килограмм. Такая вещь была чрезвычайно полезна в хозяйстве в те времена, когда все медные гири переплавили для нужд фронта. (Засунь это в свое экзистенциалистское бессознательное, философ!)

Все издания, которые я использовала при подготовке, перечислены в списке рекомендованной литературы в конце книги. Я не выбирала особенные, любимые переводы, а брала то, что было под рукой. В основном я использовала именно переводы, потому что читать их и ссылаться на них оказалось быстрее и проще, чем работать с оригиналами. Я познала все крайности чтения на французском: когда-то продиралась через Марселя Паньоля, сверяя каждое пятое слово со словарем, а позже прочла Пруста в оригинале. Я провожу во Франции не так много времени, как хотелось бы, но вижу, что у меня не возникает проблем с чтением на французском, если я хотя бы время от времени беру в руки французскую книгу. Нелегко читать литературу на том языке, на котором она написана, если этот язык тебе не родной. Но я сумела довести свой французский до такого уровня, что это стало мне по плечу, и особенно легко чтение давалось, когда я жила во Франции, думала по-французски и видела французские сны. Теперь чтение на этом языке превратилось для меня в медитативное и приятное занятие, и меня радует, когда я могу прочесть какой-нибудь короткий и несложный текст, который еще не успели перевести на английский.

С другой стороны, я большая сторонница чтения в переводе. Перевод текста сам по себе требует мастерства, и многие из них обладают особой собственной красотой, отличной от оригинала. И все же неизменно (особенно у людей, которые не знают языка) возникает вопрос: можем ли мы быть уверены, что, читая перевод, понимаем все? Мне близок этот страх. Не хочется, чтобы возникало чувство, будто вы взяли на себя труд прочитать что-то, но в итоге поняли, что читаете все не так. Справедливости ради стоит сказать, что множество французских понятий, идей и слов не имеют точного соответствия в английском языке. Трудности возникли даже при переводе названия этой книги. Я хотела найти слова, которые выразят радость, игривость и приятную «французскость» фразы Bonjour Tristesse, подчеркнув, что в этой книге мне хочется избавиться от печали и поприветствовать радость. Казалось, что противоположный смысл заложен во фразе Au Revoir, Tristesse. Даже в голову не приходило сформулировать мысль иначе.

Затем я впервые за тридцать лет перечитала роман «Здравствуй, грусть!» и поняла, что он вдохновлен первой строкой стихотворения Поля Элюара, которое начинается словами Adieu, Tristesse. Этот перевод тоже точен. Какой из них лучше? Мне сразу вспомнилось, как в одиннадцать лет я впервые открывала для себя французский и злилась, что невозможно понять, когда говорить adieu, а когда – au revoir, но в силу собственной педантичности считала, что очень важно знать между ними разницу. Почему-то никто не сказал мне: «Adieu значит „прощай“. Когда ты в последний раз говорила человеку „прощай“?» В результате, осваивая в детстве французский, я считала себя страшно глупой, поскольку не видела разницы между двумя столь разными формами прощания⁷.

Долгое время я раздумывала над этим, и порой мне даже хотелось воспринимать эту разницу буквально и говорить французским мальчикам, которые давали мне понять, что не хотят становиться моими парнями, adieu (буквально – «к Богу», или, в моем представлении, «надеюсь, ты отправишься к Богу, то есть умрешь»). Французским мальчикам, которые были ко мне добры (или хотя бы не высмеивали меня), я говорила au revoir, или «До свидания». Именно такие нюансы мы и боимся упустить, читая переводы. Но нам и правда не стоит об этом переживать: если уж начистоту, когда кто-то говорит вам au revoir, у него в голове не возникает мысли: «Я уже планирую снова свидеться с этим человеком». Хотя я бы встревожилась, если бы кто-то сказал мне adieu. Так, на всякий случай… Вдруг этот человек знает что-то, чего не знаю я?

Попутно отмечу, что некоторые вещи, сдается мне, сказать можно только по-французски, а при переводе в них кое-что теряется. Стихотворение Поля Элюара, подарившее название роману «Здравствуй, грусть!», входит в сборник La Vie Immédiate («Сама жизнь»). Название сборника весьма радостно, но нет ничего печальнее названия стихотворения, в которое входит строка «Здравствуй, грусть!», – À Peine Défgurée («Слегка искалеченный»). Это депрессивное на первый взгляд, загадочное и исключительно французское стихотворение, где, казалось бы, говорится о человеке, с которым вам вовсе не хочется скоро увидеться снова.

Я удивилась, узнав, что название романа «Здравствуй, грусть!» – радостного, глубокого – взято из этого странного, пустякового произведения. Меня особенно задело название стихотворения. Мысль о том, что можно быть «слегка искалеченным», казалась мне жестокой и однозначной. В переводе стихотворение звучало очень резко. Но затем я попыталась прочитать его на французском и испытала совсем другие чувства. В нем говорится не о человеке, но о печали. Именно печаль в нем предстает человеком, только слегка искалеченным. Это прекрасно соответствует темам и идеям романа Франсуазы Саган. Элюар пишет, обращаясь к печали, как к человеку: «Тебе не быть чистым страданием, / Ведь самые жалкие губы способны изобличить тебя / Улыбкой». Это простая мысль, но в ней есть красота, ведь она открывает истинный смысл многих книг, упоминаемых на этих страницах. Сколько бы ни было в мире печали, она отступает в момент неожиданной встречи с другом… Печаль повсюду. Но ей всегда можно дать отпор.

Порядок действий

Нужно ли вам знать французский, чтобы читать эту книгу? Absolument pas. (Нет, не нужно.) Недавно мне напомнили, что французским владеют даже не все исключительно умные люди, к которым я отношусь с огромным уважением. Я привыкла полагать, что такие люди сплошь говорят по-французски, – так в моем случае проявляется склонность человека к подтверждению своей точки зрения. Cogito ergo sum⁸. Вы мне нравитесь, следовательно, должны говорить по-французски. Я просто ужаснулась, когда пришла на выступление Мишель Обамы в Париже, куда она приехала в рамках своего европейского книжного турне, и обнаружила, что она совершенно не знает французского. Я так ею восхищаюсь, что не могла допустить, чтобы Мишель не владела этим языком. Однако она не только не сказала даже «bonsoir» («добрый вечер») и «merci» («спасибо») сорока тысячам человек, которые пришли встретиться с ней (и пользовались при этом приложением для синхронного перевода, чтобы слушать ее через наушники), но и упомянула, что ела «crêpes fromage», отчего я чуть не расплакалась от разочарования. Нет никаких «crêpes fromage». Это как сказать, что съел панкейк с сыром. Я вполне уверена, что не найдется в мире ни британца, ни американца, который рискнул бы заказать себе панкейк с сыром. Я разозлилась из-за этого, полагая, что Мишель Обаме гнусно подсунули неправильный блинчик.

Так я получила важный урок: моя симпатия к человеку не наделяет его способностью бегло говорить по-французски. Дело в том, что многие люди не знают языков, которые хотели бы знать. Возможно, у кого-то не было возможности их выучить или учитель не смог их увлечь. Я вхожу в число счастливчиков: французский в моей школе являлся обязательным предметом с одиннадцати лет. Кроме того, у меня были прекрасные учителя, которые вдохнули в меня любовь к этому языку и этой стране. Впрочем, даже без знания языка можно многое получить благодаря переводам. Например, чтобы читать эту книгу, вам не нужно знать ни слова по-французски или даже любить французских писателей. Хотя я посвятила свою жизнь изучению французского, а знание иностранных языков стало одной из главных моих радостей, я не сужу людей, которые этим не хотят заниматься, у которых нет такой возможности, и даже тех, кто думает, что владение иностранными языками – удел неудачников.

Я столкнулась с этим в собственной семье. Моя бабушка была открыта новому и считала, что изучение языков прокладывает путь к социальной мобильности и дает возможность изменять свою жизнь (в моем случае так и получилось). Но дедушка был несгибаемым патриотом и считал, что позволять иностранным словам вторгаться в ваш рот равносильно государственной измене и может причинить вам физический вред. Мы смогли добиться от него лишь двух бессмысленных «французских» фраз: «inky-pinky parlez vou s» и «comm a pally tally vous»⁹. Справедливости ради стоит сказать, что он любил произносить эти слова и не упускал случая ими щегольнуть.

Как прекрасно знал мой дед, когда говоришь на иностранном языке, возникает проблема: твои навыки вполне могут показаться другим попыткой задрать нос. Иностранные языки часто используют, чтобы принизить окружающих и притвориться умнее, чем ты есть на самом деле, или попытаться обмануть людей. Мне снова вспоминаются мой любимый франкофон Фрейзер и сцена, в которой он и Найлз осторожничают с Эдди и говорят по-французски, чтобы пес не понял, что его везут к ветеринару. («Tu es celui qui va l’amener chez le médecin pour le snip-snip». – «Это ты отвезешь его к врачу, который сделает чик-чик».) Даже в американском телесериале «Друзья» есть эпизод, когда Джоуи Триббиани говорит что-то на «французском» языке, очень похожем на липовый французско-английский моего деда. Фиби, роль которой исполняет восхитительная Лиза Кудроу, прекрасно владеет французским и готовит Джоуи к кинопробам, где ему предстоит прочесть на этом языке несколько реплик. Он считает, что говорит по-французски, но на самом деле несет ахинею. Этот язык можно, пожалуй, назвать пьяным фальшивым французским: «Ша блю бла! Ми ла пи, омбра! Пу!» В конце концов Фиби вынуждена попросить режиссера похвалить Джоуи и мягко отказать ему в роли. Обрадованный Джоуи благодарит его на чистом французском: «Тут де ле фрут!» Иными словами, неважно, какой у вас уровень владения французским – беглый, инки-пинки или шаблюбла, – при чтении этой книги у вас не возникнет трудностей. Здесь я никоим образом не пытаюсь принизить вас, сбить с толку или облапошить, убедив, что вас ждет чудесное путешествие, когда на самом деле вы едете на операцию по удалению яичек. Мой дедушка, Эдди и даже Джоуи легко могли бы прочесть эту книгу.

Поможет ли она выучить французский? Нет. Но очень надеюсь, что с ней вы всерьез задумаетесь об этом. Как бы то ни было, хочу, чтобы читатели знали, что я не собираюсь поддаваться искушению parler français (говорить по-французски) при любом удобном случае. Полагаю, это было бы невыносимо. Я буду использовать французские слова, только когда сочту это крайне необходимым, и не стану вклинивать их в повествование, только чтобы добавить ему немного épicé (остроты). Видите, как это раздражает? Единственное исключение в том, что я использую оригинальные французские названия книг: во-первых, я так хочу, а во-вторых, они очень красиво звучат. Я оправдываю себя тем, что всем нам в жизни нужно то, что моя бабушка (совсем немного говорившая по-французски) назвала бы «капелькой у-ля-ля». А еще тем, что оригинальные названия этих книг так хорошо известны, что кажется бессмысленным обременять их тяжелыми и неуклюжими эквивалентами, которые не имеют никакого отношения к их авторам. À La Recherche du Temps Perdu? Вслушайтесь и скажите, какие чувства у вас пробудились. «В поисках утраченного времени»? Что это? Название одной из серий «Стартрека»?

В жизни я постоянно вставляю в свою речь французские слова, но обещаю избегать этого на страницах книги. Я знаю, это ужасно, но готова нести ответственность за эту привычку. Услышав речь какого-то несчастного и безобидного француза, я обязательно подойду к нему и спрошу (по-французски): «Простите, вы француз?» Вопрос, конечно, глуповат, ведь ответ на него очевиден. Но потом я попытаюсь завязать разговор с этим человеком. Мои дети и муж в такие моменты уже научились смотреть в пол и делать вид, что не имеют ко мне никакого отношения. Я приобрела эту привычку очень рано, последовав советам бабушки, когда росла в английской провинции, где почти никого не встречала и боялась, что никогда не смогу говорить на иностранном языке, просто потому что у меня нет практики. Что главное при изучении языка? Погружение, совершение тысяч ошибок и умение вовлечь человека в разговор, даже если он явно не расположен к беседе и надеется, что вы скоро от него отстанете. Последнее особенно верно в отношении французов, говорящих с британцами. Обычно я притворяюсь, что один из моих родителей – француз. Это ложь, но мне помогает.

Итак, хотя я уверена, что применять французский (особенно в окружении французов) чрезвычайно важно, я терпеть не могу эксклюзивность. Переходить на французский, чтобы казаться умным, – это сродни тому, чтобы во взрослом мире повторять слова родителей-аристократов, которые звучали, когда разговор становился острым: «Pas devant les enfants» («Не при детях»). Не хочу ни проявлять высокомерие, ни вызывать раздражение у читателей, которые французским не владеют. И уж точно не хочу никого оттолкнуть от изучения хоть парочки французских слов из-за своего стремления цитировать в оригинале полеты прустовской фантазии. Немного французского допустимо, но только un petit peu¹⁰. (Ладно, прекращаю.)

Attention aux spoil ers!¹¹

Да, знаю, я обещала не злоупотреблять французским, но здесь устоять не смогла. Очевидно, слово «спойлер» используется во французском не реже, чем в английском. Это не может не радовать. Если вы знаете слово «спойлер» и можете сказать его на манер «у-ля-ля», то уже говорите по-французски. Отлично! А как насчет спойлеров ко всем этим книгам, ведь некоторым из них по триста лет? В предисловии к переизданию романа Bonjour Tristesse в серии Penguin Modern Classics в 2008 году писательница Рейчел Каск делает оговорку: «Всех, кто читает роман впервые, предупреждаю, что в предисловии раскрываются некоторые сюжетные повороты». Да и зачем их скрывать, раз Bonjour Tristesse вышел пятьдесят лет назад? Это совершенно верно и для настоящего издания. Читатели всех мастей, знайте: в этой книге раскрываются совершенно все сюжетные повороты. Если вы всю жизнь мечтали прочитать какой-то роман и предпочитаете заранее не знать о нем совсем ничего… Что ж, в таком случае лучше пропустите соответствующую главу. Как говорит молодежь: жаль, мне не жаль.

Мне знакомо такое принятие спойлеров. Я написала книгу о русской литературе «Саморазвитие по Толстому. Жизненные уроки из 11 произведений русских классиков», и, несмотря на достаточное количество предуведомлений и оговорок о спойлерах, которых невозможно было избежать, несколько читателей пожаловались мне, что я испортила им удовольствие от чтения «Анны Карениной». На это я могу лишь ответить: ребята, она вышла в 1878 году. По этому роману сняли восемнадцать фильмов, поставили девять опер и пять балетов, и сегодня о поезде знают все. Учите матчасть.

Разумеется, мне от этого неловко. В идеальном мире мы могли бы обсуждать классику, не раскрывая важных сюжетных поворотов и нюансов характеров персонажей, чтобы не портить другим удовольствие от первого прочтения книги. Но нельзя получить все и сразу, и пришлось сделать выбор: я решила, что лучше говорить открыто и прямо, чем гадать, что читателям известно, а что – еще нет.

Как бы то ни было, плюс французских романов в том, что сюжет в них гораздо менее важен, чем, скажем, в великой классике русской и английской литературы. Во французском романе он часто очевиден с самого начала. Суть не в том, что происходит. Суть в том, как это происходит и почему. Именно поэтому эти книги столь богаты жизненной мудростью: в них объясняется, почему мы принимаем те или иные решения и почему психология человека заставляет его выбирать определенный путь в определенное время. Вы не умрете, если узнаете, что девушка из «Любовника» не выйдет за него замуж, что Эмму Бовари не ждет долгая и счастливая жизнь и что виконт де Вальмон и маркиза де Мертей (какими бы опасными ни казались их связи) так и не перейдут к делу, как бы сильно нам этого ни хотелось. Знаю, что такие откровения не понравятся некоторым читателям, но прошу, проявите снисхождение: на мой взгляд, невозможно обсуждать эти книги открыто и конструктивно, если не упоминать, что в них происходит. Думая о спойлерах, берите пример с пешехода с портфелем, идущего по парижской улице: все-таки лучше знать, что надвигается на тебя, чем безмятежно смотреть в другую сторону.

1. «Здравствуй, грусть!» – Франсуаза Саган

Не судите себя за молодость и глупость…

Или о том, как вмешательство

в любовную жизнь отца может привести

к катастрофическим последствиям

Восхитительно безразличное выражение лица Франсуазы Саган, не заметившей, как она секунду назад задела своим автомобилем чей-то портфель, стало последней каплей, что окончательно укрепила мою тягу к Франции и «французскости». А еще этот момент подтолкнул меня обратиться к творчеству Саган и роману Bonjour Tristesse, бестселлеру 1954 года, который она написала в семнадцать лет, опубликовала в восемнадцать и превратила в международный хит уже к девятнадцати. В мире продано пять миллионов экземпляров этой книги, переведенной на двадцать два языка. Выкуси, Джоан Роулинг! (На самом деле в мире продано пятьсот миллионов экземпляров книг о Гарри Поттере, переведенных более чем на восемьдесят языков. Но ведь и Джоан не написала их за пару месяцев, когда ей было семнадцать лет…) Какой урок счастья преподает эта книга? Молодость – прекрасная пора. Вот только мы редко понимаем это, пока молоды. Я не стану писать: «Молодость молодым не впрок». Так частенько с грустью говорила моя бабушка, что всегда меня раздражало. Это правда. Но в юности эти слова тоже не впрок.

Саган показывает пример юношеского безразличия. Про себя я называла безрассудное вождение Саган Le Grand Bof, намекая на вышедший в 1973 году фильм La Grande Boufe («Большая жратва»), в котором несколько друзей решили объесться до смерти. Я решила, что Франсуаза Саган была королевой bof в стране, где вы обречены слышать это слово по несколько десятков раз в день. В словаре его не найти. Если кто-то ни разу не слышал, как французы говорят bof, знайте: это междометие может значить что угодно, от «мне просто нет до этого дела» до «никому на свете нет до этого дела» и даже «мне настолько все равно, что я не могу поверить, чтобы кому-то было до этого дело». Bof – высшая степень равнодушия. В ресторане это может значить: «У нас не осталось картошки фри, и оправдываться за это мы перед вами не обязаны». (Bof.) В отношениях это может значить: «Мне плевать, жив ты или мертв». (Эх, bof.) В мироощущении Саган это может значить: «Кажется, я только что чуть не сбила мужчину? Да какая разница!» (Тройное bof.) Порой – и даже довольно часто – умение сказать bof становится ключом к благополучной жизни. Саган нравилась мне главным образом потому, что была на сто процентов bof. У многих из нас в разные моменты жизни загорается лампочка – наступает момент ясности, который привязывает нас к месту или личности. К другим он приходит через литературу, прекрасный обед, а может, через бокал вина или чудесную музыку. А еще, бывает, эта лампочка загорается, когда восхищаешься человеком, которому плевать на дорожные происшествия.

В романе Bonjour Tristesse рассказывается о девушке-подростке, чья жизнь идет под откос, когда однажды летом она уезжает из Парижа. Саган стала живым воплощением этой особенной радости жизни, что оказалось для нее и благословением, и проклятием. Британский писатель Себастьян Фолкс в 1998 году написал в статье для журнала The New Yorker, что Саган показывает «идеализированную версию французской жизни». Не исключено, что именно это стало одной из причин успеха Bonjour Tristesse у критиков и читателей, ведь тон этой книги звучал за границей не хуже, чем дома. Это был роман о красивой семнадцатилетней девушке, которая в лучах солнечного света занимается сексом на пляже (или, по крайней мере, неподалеку от пляжа) на юге Франции. Кому такое не понравится? Да и написал этот роман не какой-то противный старикашка, а настоящая семнадцатилетняя девушка. Молодость, внешность (и, будем честны, пол) Саган – а также тот факт, что роман был интересным и откровенным, – определили, что внимание оказалось сосредоточено не столько на самом произведении, сколько на личности автора. Вскоре пошли слухи, что если спросить французов, кто такая Франсуаза Саган, то они ответят: «Кинозвезда». Не по своей вине и не по своей воле она стала прежде всего знаменитостью. Саган вспоминала: «В 1954 году мне предложили выбрать одну из двух ролей: скандальной писательницы или приличной школьницы. Ни одна из них мне не подходила. Я предпочла бы быть скандальной школьницей и приличной писательницей». Она также отмечала, что в то время решила выбрать единственный путь, который увидела перед собой, и просто делать что хочется. Для нее это значило заходить «слишком далеко», принимая излишества.

Одной из сфер, где ей спокойно и безобидно удавалось предаваться излишествам, была ее речь, и она часто дразнила журналистов и интервьюеров, делая эпатажные заявления, которых они жаждали, а затем полностью противоречила себе. Эта женщина подарила нам прекрасную фразу: «Что толку от платья, если оно не вселяет в мужчин желание снять его с вас?» И еще: «Может, счастье и не купишь за деньги, но я уж лучше буду плакать в „ягуаре“, чем в автобусе». Иногда она говорила в шутку или посмеивалась над собой. Иногда раскрывала, возможно, больше, чем намеревалась. Когда ее попросили составить собственный некролог, она написала: «Ее смерть обернулась скандалом лишь для нее самой». Можно ли представить себе нечто более грустное?

Сложно читать о жизни Саган, не представляя ее своеобразной карикатурой. Приходится гадать (как будет и далее, когда мы перейдем к Маргерит Дюрас и Колетт, двум писательницам, которые стали «брендами» XX века), где заканчивалась ее личность и начиналась «писательница, созданная на потребу публике», и не слились ли две эти сущности в нечто неузнаваемое. Превращение писателей в «фигуры» свойственно любой культуре, но я помню, как сильно удивилась, когда, начав понимать французскую болтовню о знаменитостях и писателях, обнаружила, насколько французы любят посплетничать. Я полагала, что в этой сфере нет никого хуже британцев, поэтому меня поразило, что французов ничуть не меньше, чем моих соотечественников, привлекают рассказы о бесчинствах, наркотиках, изменах и смертях от случайно упавшего в ванну фена. Первую серьезную проверку моих навыков французского мне устроила подруга по переписке, которая принялась объяснять мне, кто такой Клод Франсуа: «Mais comment ça se peut? Tu ne connais pas Claude François? Il est mort dans sa baignoire». – «Как? Неужели ты не знаешь Клода Франсуа? Он умер в ванне». Так я начала понимать, что делает людей знаменитыми. Клода Франсуа представили мне не как прекрасного певца и не как национальное достояние: мне просто сказали, что он человек, который умер в ванне. Французы и правда ничем не лучше нас…

Впрочем, я понимаю, почему Саган порой путают с вымышленной героиней или кинозвездой. В конце концов, она сама подталкивала людей к этому. Уж очень тонка грань между Франсуазой, беспечной и веселой девушкой, написавшей роман, и Сесиль, беспечной и веселой антигероиней, которая с первой же страницы романа Bonjour Tristesse показывает свою одержимость поиском признаков, отличающих счастье и грусть. «В то лето мне минуло семнадцать и я была безоблачно счастлива». Позже грусть кажется ей настолько далеким и невероятным чувством, что становится «странной» и «новой». Сесиль сама рассказывает свою историю. Вместе со своим отцом Реймоном она проводит лето на арендованной вилле на юге Франции. Отношения Сесиль и Реймона необычны: мать Сесиль умерла, когда девочка была совсем маленькой, и Реймону пришлось растить ее в одиночку. Несмотря на это, Сесиль не чувствует себя обделенной. Эта деталь – единственный аспект романа, который кажется мне несколько неправдоподобным. Впрочем, я полагаю, что Сесиль многое не готова принимать, а потому может не принимать и тот факт, что ее отец довольно безответственно ведет себя по отношению к ней. Возможно, суть романа как раз и заключается в этом отказе понимать, что и кого на самом деле нужно винить во всем происходящем.

Есть еще отцовская любовница Эльза, которая всего лет на десять старше Сесиль. Они, кажется, нравятся друг другу, но особой близости между ними нет. Судя по всему, Сесиль считает Эльзу довольно забавной и немного глуповатой. Вдруг – совсем неожиданно – появляется Анна, давняя подруга семьи, которая была знакома с матерью Сесиль. Она пытается проявлять по отношению к Сесиль материнскую строгость, но девушке это не нравится. Вскоре, впрочем, становится понятно, что у Анны есть виды на Реймона, а потому она не позволит Эльзе перейти ей дорогу. Анна великолепно владеет собой и – что особенно важно – работает модельером, поэтому знает, как одеться, чтобы увести мужчину у соперницы помоложе. Во всяком случае, таково мое прочтение. Я представляю Анну пухлогубой дамочкой с укладкой, этакой миссис Робинсон в исполнении Энн Бэнкрофт. У Эльзы нет шансов.

Реймон и Анна объявляют о помолвке, и Эльза, разозлившись, убегает. Сесиль приходит в ужас, особенно когда Анна начинает читать ей нотации об отношениях с Сирилом, летним увлечением Сесиль (с которым она занимается сексом, что не дает ей учиться, хотя, если уж начистоту, даже без всякого секса маловероятно, чтобы девушка тем летом взялась за книги). Вмешательство Анны раздражает Сесиль все сильнее, и особенно ей ненавистно грядущее возвращение в Париж в статусе «семьи». У нее рождается план. Сесиль находит Эльзу и уговаривает ее снова соблазнить Реймона. Она устраивает так, чтобы Анна стала свидетельницей их встречи. Шокированная, Анна уезжает. Позже – внимание, важный спойлер! – Реймон и Сесиль узнают, что она погибла в автокатастрофе, о чем рассказывается в последних абзацах романа.

Особенно любопытно, что некоторые писатели сочли бы такое заключение скорее завязкой и стали бы описывать последствия происшествия, имевшего непредвиденный исход. В этом запредельная дерзость романа, который, вероятно, мог написать лишь очень молодой (и самонадеянный?) человек: он ведет читателя вперед в тумане сигаретного дыма, с бокалом вина на закате и ароматом солнцезащитного крема на теплой коже, а затем сбрасывает со скалы и оставляет умирать. Саган поступает с читателем точно так же, как судьба (или Сесиль?) поступает с Анной.

Предательство ли это? Или мы все время лишь на это и надеялись? В конце концов, разве столь беззаботное отношение Сесиль к жизни не кажется невыносимым? Почему на ее долю выпадает столько счастья, хотя она вообще-то не очень хороший человек? Трудно сделать однозначный вывод. Можно сказать, что она понесла заслуженное наказание за свою беззаботность и всю оставшуюся жизнь Сесиль будут преследовать призраки ее поступков и этого трагического события. Но возможно, что на нее это вообще не повлияет (я, правда, считаю, что курить она станет больше), а единственной пострадавшей останется Анна, самый симпатичный – а также самый заботливый и невинный – персонаж во всей книге. А еще можно сказать, что в этой ситуации нет правых и виноватых. Даже если бы Сесиль была менее жесткой и расчетливой, Анна все равно могла бы сорваться на машине с обрыва. Остается вопрос: «Как жить, когда знаешь, что мог стать причиной страданий другого?»

Урок о молодости – главный, хотя и неоднозначный. Возможно, Сесиль остается под защитой своей юношеской глупости: она может притвориться, что все в порядке, ведь Анна никогда ей особо не нравилась. А возможно, в финале книги ее юность разбивается на осколки. Пока нас подводят к гибели Анны, мы наблюдаем, какую идиллическую жизнь ведет Сесиль: она может делать что хочет, быть кем хочет и плевать на последствия. Она даже не понимает, насколько у нее все хорошо, пока не становится слишком поздно. Эта тема часто проскальзывает во французских изречениях о счастье. У поэта Жака Превера, современника Поля Элюара (того, чьи слова вдохновили название романа Bonjour Tristesse), есть знаменитая строка: «Я узнаю счастье по звуку, который оно издает на прощание». Или, как сказал однажды другой человек, который не был корифеем французской поэзии, «никогда не знаешь, что у тебя есть, пока это не потеряешь».

В литературном смысле роман задает другой вопрос – и он, пожалуй, повлиял на восприятие Bonjour Tristesse и произведенный этой книгой фурор: «Можно ли писателю сохранять недосказанность, описывая ужасные события?» Саган оставляет на суд читателя вопрос о том, была ли гибель Анны случайностью, самоубийством или своего рода непреднамеренным убийством. А может, неудачной комбинацией всего перечисленного? Да, Сесиль не становится непосредственной виновницей ее гибели, но можно сказать, что она создала для нее все условия. Кажется, что в финале на самом деле рассказывается не о счастье в жизни, а совсем о другом. Но там действительно поставлен глубокий вопрос: «Кто в ответе за наше счастье?» Сесиль пытается установить полный контроль над собственным счастьем и ничего не оставляет на волю случая. Она старается построить свою судьбу и судьбу своего отца. Но это приводит к катастрофическому провалу и, несомненно, создает ситуацию, последствия которой Сесиль будет ощущать всю жизнь. Может быть, после смерти Анны ей будет еще хуже, чем если бы та стала ее мачехой? Саган каким-то образом создает атмосферу, в которой вердикт остается невынесенным. Мы прощаем Сесиль ее попытки манипулировать людьми. Она была молода. Что еще ей оставалось делать?

Хотя Саган неизменно хвалят за блестящее описание юношеского безрассудства (и Bonjour Tristesse считается одним из лучших романов воспитания), любопытно, что ей великолепно удаются и портреты людей раннего среднего возраста. Герои, о которых пишет Саган, воплощают подлинную «французскость» d’un certain âge (определенного, то есть среднего, возраста), и сама я заметила это в конце 1980-х годов, когда впервые приехала во Францию. Там люди за сорок и за пятьдесят казались мне моложе их ровесников, живущих в Великобритании. Они больше заботились о своей внешности. Женщины укладывали волосы. Все курили. Однажды я наблюдала, как чрезвычайно элегантная француженка, тетя моей подруги, вдруг вышла из себя, потому что с каминной полки примерно на полчаса пропала ее пачка «Житана». Я усвоила урок: если ты француз, то даже в возрасте тебе позволено порой вести себя как избалованный ребенок. Капризы сохраняют молодость.

Роман Bonjour Tristesse, который в рецензии, опубликованной в журнале Spectator в 1955 году, назвали «вульгарной, скучной книжкой», был написан, когда Саган еще училась в школе; она даже говорила, что писала его вместо учебы. Она назвала свое сочинение «простой историей о девушке, которая занимается любовью с юношей и сталкивается с некоторыми трудностями». Позже Саган призналась, как рассказала всем друзьям, что пишет роман, хотя на самом деле ничего не писала, а «соврав об этом, действительно написала его». Она отправила рукопись в два издательства. Éditions Julliard ответило телеграммой, потому что телефон у них был сломан: «Срочно свяжитесь с Julliard». Саган пришла в издательство, ей сделали предложение, она выпила большой бокал коньяка. Ей пришлось заверить издателя, что «в [ее] жизни никакой подобной мрачной истории не случалось» (иными словами, что у нее нет цели опозорить какого-то изменника из собственной семьи) и что роман не автобиографичен. Впрочем, позже она сказала: «Бывают ли вообще другие романы?» Узнав, что дочь официально стала писательницей, ее мать заметила: «Лучше бы ты научилась не опаздывать к ужину и хотя бы иногда причесываться». Отец лишь рассмеялся.

В статье в Le Figaro Франсуа Мориак, которого в то время многие считали величайшим французским писателем, назвал Саган «очаровательным маленьким чудовищем». Вскоре ей стали претить дурная слава и идея о «le phénomène Sagan, le mythe Sagan» («феномене Саган, мифе Саган»): «Всем хочется, чтобы их считали нормальными людьми, чтобы с ними нормально разговаривали и чтобы им без конца не задавали вопросы о том, любят ли они лапшу, и прочей чепухе». Саган говорила, что ее тяготит проявляемый к ней интерес, а «фотографы возмущают». Ее особенно раздражало, что на каждом интервью от нее ожидают повторения забавных анекдотов. В результате она стала держать рот на замке и прослыла печальной, хотя печальной вовсе не была.

Справедливости ради стоит отметить, что общественности и прессе того времени, должно быть, трудно было составить мнение о Франсуазе Саган. Ее роман остается необычным и бунтарским даже через шестьдесят пять лет после создания. Это описание до странности безнравственной, эгоистичной вселенной, которую при этом трудно судить: она кажется особенно соблазнительной, ведь все мы помним, каково быть самовлюбленным подростком и считать, что знаешь больше всех. Роман поражает своей красотой, и перечитывать его можно не раз (не в последнюю очередь потому, что читается он очень быстро). Становясь взрослыми, мы понимаем, какими глупыми были в том возрасте, но вместе с тем немного жалеем, что не можем сохранить непреклонность и слепую веру в себя, свойственные нашей юности. Истинная привлекательность рассказчика Саган, семнадцатилетней Сесиль, кроется в ее гедонизме: она делает что хочет, чтобы доставлять себе удовольствие. Она знает и принимает это: «Жажда удовольствий, счастья составляет единственную постоянную черту моего характера». Именно поэтому название романа кажется мне ироничным, игривым, даже немного извращенным. Сесиль притворяется, говоря: «Здравствуй, грусть!» На самом деле ничто не омрачает ее жизни. Неясно даже, скажется ли гибель Анны на любви Сесиль к удовольствиям и переживанию счастья.

Мне нравится, как прямо Франсуаза Саган выражает свои мысли в романе. Сесиль выходит у нее настоящей стервой. Она, например, считает, что ее отец в некоторой степени идиот, потому что презирает уродство. Из-за этого он много общается с глупцами. Дело в том, что, по мнению Саган, красота и ум друг с другом не уживаются. Я часто гадаю, не должны ли мы сделать какой-то вывод о малом уме – и, следовательно, большой красоте – отцовской любовницы Эльзы, когда выясняется, что она приехала на юг Франции в разгар лета, не взяв с собой солнцезащитный крем, и потому уже через несколько дней ее кожа покраснела и стала шелушиться. Сесиль говорит об Эльзе: «Она постаралась представить в наиболее выгодном свете свои выгоревшие на солнце волосы и облезшую кожу, но ее похвальные усилия увенчались сомнительным успехом. К счастью, она этого, по-видимому, не понимала».

В некотором роде характер героини Bonjour Tristesse даже напоминает о портрете Патрика Бэйтмана из «Американского психопата»¹². Сесиль говорит, что ей важно лишь счастье, но вместе с тем складывается впечатление, что она наблюдает за психологическими состояниями словно бы издалека, как бы считая их пантомимой. Она пишет об Анне и Реймоне: «Оба улыбались счастливой улыбкой. Это произвело на меня впечатление – счастье всегда было в моих глазах залогом правоты и удачи». Иногда она, кажется, копирует чужие мысли и чувства: «Понемногу она превратит нас в мужа и падчерицу Анны Ларсен, то есть в цивилизованных, хорошо воспитанных и счастливых людей. Ведь она и вправду даст нам счастье».

Итак, очевидно, что в некоторой степени это безнравственная книга. Сложно, впрочем, считать ее дурной или шокирующей. В одном из последних переводов Bonjour Tristesse на английский (Penguin Modern Classics, это я о вас) читателю радостно сообщают, что из первого англоязычного издания были вырезаны «откровенные сексуальные сцены». Но теперь «нерецензированный текст» может быть опубликован «без купюр». Здорово! Вот только это неправда… Я даже представить себе не могу, что вообще подвергалось цензуре. Да, понятно, что семнадцатилетняя героиня занимается сексом со своим парнем, которого, как на грех, зовут Сирил. Но никаких подробностей о сексе в тексте нет, да и вообще в романе не найти ничего более пикантного, чем сделанное Флобером описание того, как экипаж госпожи Бовари раскачивался из стороны в сторону, проезжая по мощеным руанским улицам.

Скажу пару слов о Сириле, который, несмотря на свое неудачное имя, остается прекрасным персонажем. Вот только зачем его назвали Сирилом? Французам почему-то его имя не кажется чудным. Не знаю, как обстоят дела в американском английском, но у британцев оно явно не входит в список самых сексуальных имен. Вспоминается, как Гарри из комедии «Когда Гарри встретил Салли»¹³ рассуждал о Шелдоне: «Шелдон рассчитает за тебя подоходный налог. Если нужно вырвать зуб, обращайтесь к Шелдону. Но в любовных утехах Шелдон не силен». У меня такое ощущение, что у Сирила те же проблемы… Однако Франсуаза Саган, очевидно, не согласна со мной, и мне остается лишь догадываться, что о сексуальных французах она знает гораздо больше моего.

Раз уж этот роман кажется автобиографическим и интимным, сложно не посмотреть на близких Саган и не задуматься, не о них ли она написала. Сюжет и обстоятельства, несомненно, вымышлены, но напряжение и дискомфорт реальны. Боюсь, у нас есть все основания полагать, что семья Франсуазы Саган была невыносимой. Подозреваю, как и она сама. Франсуаза Куаре родилась в Кажаре в департаменте Ло на юго-западе Франции. Фамилию «Саган» она взяла, когда сказала отцу, что хочет опубликовать Bonjour Tristesse, а он ответил, что не позволит ей выпустить роман под настоящим именем. Она как раз читала Пруста, и ей на глаза попалась строчка «мимо проехал в карете герцог Саган».

Семью писательницы обычно причисляют к богатой буржуазии. Ее отец Пьер был промышленником, предки которого сколотили состояние на севере Франции, а мать Мари Лобар происходила из семьи землевладельцев с французского юга. Франсуаза родилась в 1935 году, и часто ее называют «третьим ребенком». На самом деле она появилась на свет четвертой. Ее сестра Сюзанна родилась в 1924 году, а брат Жак – в 1927-м. Но был и еще один мальчик, Морис, который умер в младенчестве. Много лет спустя Сюзанна сказала в интервью, что появление Франсуазы на свет после потери малыша сочли чудом, поэтому ей никогда ничего не запрещали. Пожалуй, это многое объясняет. Сама Саган говорила, что в детстве была «очень счастлива, очень избалована и при этом очень одинока».

В сборнике интервью Je Ne Renie Rien, куда вошли беседы, состоявшиеся с 1954 по 1992 год, Саган заявляет прямо: «Если бы мне пришлось начать все сначала, я бы начала с того, что обошлась бы без некоторых незначительных происшествий: без автокатастроф, без госпитализаций, без любовных разрывов. Но я ни от чего из этого не отказываюсь…» Фраза «je ne renie rien» («ни от чего не отрекаюсь») имеет религиозный подтекст, поскольку одна из главных вещей, от которых человека можно призвать renier, – это дьявол. Название сборника намекает, что Саган берет на себя всю ответственность за свои дьявольские дела. Она была плодовита, написала более сорока романов, а также множество очерков и пьес. Легендарная автокатастрофа, случившаяся в 1957 году, – та самая, в которой она, по ее же словам в телеинтервью, переломала все кости, – не убила Саган, но подорвала ее силы. От этого происшествия она никогда в полной мере не оправилась и считала, что именно оно подтолкнуло ее к злоупотреблению транквилизаторами, алкоголем и наркотиками.

Любопытно, как литература пересекается с известностью. Франсуаза Саган стала предвестницей современной одержимости славой и на собственном примере продемонстрировала, как популярность может сказываться на писателях. Часто говорят, что гордость не доводит до добра писателей, которые добиваются успеха очень рано. Именно поэтому раздел о поздней жизни Саган во французской «Википедии» включает скорбные слова «une fn désenchantée» («печальный конец»). В начале 2000-х Саган осудили за уклонение от уплаты налогов и приговорили к году тюремного заключения условно. В 2004-м, в возрасте 69 лет, она скончалась от легочной эмболии.

В одном некрологе ее назвали «импульсивным, избалованным» ребенком, и, на мой взгляд, быть таким ребенком лучше всего (да и бывают ли другие дети?). Если нельзя быть импульсивным и избалованным в детстве, то когда же можно? Вопрос в том, остается ли человек таким же, став взрослым. Раз об этом говорится в некрологе Саган, наверное, во взрослой жизни она такой и осталась. Однажды полиция пришла к ней домой, чтобы искать кокаин. Ее пес показал, где лежит наркотик, и принялся его лизать. «Видите? Он тоже любит кокаин», – бросила Саган. Поговаривали, что ее фокстерьер получил передозировку, просто понюхав ее носовой платок. Подозреваю, это сама Саган пустила такой слух шутки ради. Кстати, не исключено, что она ответственна за появление всех таких историй, в которых высмеивает собственные зависимости.

Однажды Саган пояснила, что видит вещи со светлой стороны, потому что пестует свое чувство юмора. Мол, всякий раз, смотря фильм о Жанне д’Арк (которую – внимание, спойлер! – сжигают на костре), думает: «Ох, она как-нибудь выберется». Саган говорила, что думает то же самое о Ромео и Джульетте. Она была оптимисткой по жизни, даже если соприкасалась с историями, в которых трагический конец был предопределен. Мне кажется, ее жизнь была не слишком легкой. Но катастрофой она тоже не обернулась, хотя авария на «Астон Мартине» стала лишь первой из многих. Саган позволяли жить так, как ей хотелось, и делать (как она и намеревалась) что хотелось. В своем документальном фильме Клайв Джеймс сказал: «Французский писатель – это национальное достояние. Французской писательнице простили бы что угодно».

На самом деле Саган не отличалась от нас. Однажды в телепередаче ей задали вопрос, который запал ей в душу. «Если бы у вас была восемнадцатилетняя дочь, вы хотели бы, чтобы она жила так же, как вы?» Саган решила, что если бы у нее была дочь (у нее был один ребенок – сын, рожденный во втором браке), то ей хотелось бы, чтобы в 18 лет она полюбила мужчину, который тоже ее полюбил бы, и они умерли бы в один день, держась за руки, когда им стукнуло восемьдесят. «Можно ли представить себе что-то более романтичное? Но грустная правда в том, что обычно жизнь совершенно лишена романтики и потому такое происходит очень редко. Люди ломают свои отношения. Ну или что-то ломается у них внутри…»

Саган – воплощение счастья, которое напоминает о словах Леонарда Коэна, что трещины есть во всем. («Так внутрь проникает свет»¹⁴.) Это счастье несовершенно и неидеально, и все же оно настоящее. Таков французский тип счастья в стиле Саган: быть молодой (или упрямо сохранять молодость души) и не заботиться, что не ценишь свою молодость. Суть в том, чтобы жить в моменте, жить сегодня, брать от жизни все и обсасывать все ее косточки. Однажды я беспечно заказала в ресторане в Дордони телячий спинной мозг и узнала, что съела, только когда добралась домой и заглянула в словарь. Как ни странно, меня не вырвало. Однако мне снились кошмары о коровьем бешенстве. Страшно сказать, но вообще-то было очень вкусно…

Иногда юношеское безрассудство вознаграждается, о чем не преминула бы сказать вам Сесиль, даже если бы у нее в ушах еще не стих тот скрежет, с которым машина ее будущей мачехи летела с обрыва вниз. Bonjour Tristesse – коварный и умный роман. Когда Саган писала его, она, возможно, не вполне осознавала вкладываемый в текст посыл. Слова просто излились из нее, когда ей было семнадцать, и она не осуждала Сесиль, не винила ее и не оправдывала ее поступков. Она рассказала о жизни Сесиль тем летом предельно честно, не скрывая, какой та была безмятежной, несмотря на ужас, подстерегающий за углом. Сам этот ужас неоднозначен: ведь все могло случиться и само собой. Это не перечеркивает радости. Возможно, нам стоит меньше судить себя и вместо этого держаться за мгновения счастья?

2. «В поисках утраченного времени» – Марсель Пруст

Когда нахлынут воспоминания, предайтесь им…

Или о том, как найти повод полакомиться любимым пирожным

Свобода и самовлюбленность Сесиль, семнадцатилетней рассказчицы Саган, пожалуй, кажутся знакомыми читателям, воспитанным в англоязычной традиции. Все мы знаем, каким бывает подростковое самозабвение – или надежда на него. Мы знаем все о рассказчиках, от лица которых ведется повествование в романах воспитания. Но есть нечто особенно французское в этой героине и в том, как она воспринимает мир: как солнце ласкает ее кожу, как она наблюдает за сигаретным дымом, который, клубясь, поднимается вверх, как описывает глоток вина. Визитная карточка Саган – намеренное воплощение юности, и всем нам это кажется знакомым. Визитная карточка Пруста – нечто необычное и субъективное: непроизвольная память. В моменты, когда Пруст терялся в грезах, он частенько прикусывал усы и начинал пожевывать их. Каждому из нас свойственны подобные реакции: выражение лица, которое появляется у нас, когда мы сосредоточены, или особый взгляд при неожиданном воспоминании. Вот важный урок, преподанный нам Прустом: не противьтесь юности, не противьтесь ностальгии. Истинная радость жизни заключена в моментах, когда мы забываем себя и непроизвольно переносимся в другое время и место. Это удивительный фокус путешествий во времени, которые мы совершаем, даже не желая того, и которые не можем совершить, сосредоточившись. Все случается само собой, и мы никак не можем на это повлиять. Пруст воспевает моменты, когда мы невольно выходим за собственные рамки.

На мой взгляд, идея о французском лете в духе Сесиль – это то, что теперь называют своего рода «прустовским» воспоминанием. Мне достаточно уловить запах дыма определенной марки сигарет или пожевать пластиковую соломинку, которая болтается в алюминиевой банке (в моем случае это все равно что прикусить усы), и меня переносит в те летние дни, что я проводила в компании молодых француженок – девушек, похожих на Сесиль, на самом пике юности. В некотором роде они отличались от меня: умели владеть собой, были не лишены безумия и казались взрослыми не по годам, хотя и не усталыми от жизни. А еще – мамочки мои! – у них были роскошные тела. Загар к ним так и прилипал! Эти девушки напоминали прекрасные гибкие орешины, если бы орешины обрели тело и были сложены как Памела Андерсон в «Спасателях Малибу» начала 1990-х. Я была неуклюжа, чуть полновата, невинна до глупости – и вообще напоминала омара в человеческой оболочке. Омара, плоть которого начинала шипеть, как только на нее падал самый слабый солнечный лучик. Я была глубоко немодной и наивной в сравнении с этими девушками, которые собирали волосы в шиньоны и вечерами пили какой-то розовый пивной коктейль «un Monaco» (светлое пиво и сироп гренадин). Я считала за счастье, что умею заказывать «un chocolat» (горячий шоколад), а не «un chocolat chaud» (точность выдает в вас иностранца). Пляжи на атлантическом побережье – Порник, Порнише, Ла-Боль – напоминали о Bonjour Tristesse, хоть и находились в Бретани. Но чувства, которые пробуждаются во мне всякий раз, когда я вспоминаю об этом, приходят прямиком из À La Recherche du Temps Perdu. Если уж решился на поиски утраченного времени, разве не выберешь именно то, которое сильнее всего хочется пережить заново?

Прустовское счастье обладает чудесной двойственностью. С одной стороны, счастье – это побег из настоящего, попытка ухватить нечто уже исчезнувшее. С другой стороны, невозможно сделать это, не присутствуя в моменте всецело. Такое впечатление, что Пруст стремится к странной сверхъестественной медитации, когда позволяешь себе качаться в прошлом на волне чего-то такого, что едва ощущаешь в настоящем. Пруст интересен и уникален тем, что вдохновляет на занятие, не имеющее ничего общего с чтением: он подталкивает нас осознавать непроизвольные воспоминания. Непроизвольные воспоминания – внезапные, неожиданные, приходящие к нам, когда мы не пытаемся ничего вспомнить, – одна из главных радостей нашей жизни. Вот, например, воспоминание, которое относится к моменту, когда я впервые узнала о Прусте, приходит ко мне нечасто, но каждое его появление сопровождается волшебством. Я провела несколько летних каникул на пляже в компании друзей моей французской подруги по переписке – парней и девушек в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет. Мы загорали (француженки – только топлес, но я себе такого никогда не позволяла), выкуривали миллионы легких сигарет «Филип Моррис» (табака в них было так мало, что оставалась чуть ли не одна бумага) и пили «Оранжину» из банок.

У девушек были такие имена, как Натали, Сандрин и Мерседес. Имя Мерседес я часто встречала во Франции и Испании в конце 1980-х и начале 1990-х годов, и оно всегда казалось мне смешным. Мой отец ездил на скромном «Форде Кортине», поэтому для меня называть себя Мерседес было все равно что называть себя Феррари. Впрочем, все знакомые мне француженки и испанки носили столь необычное имя с изяществом, как героини фильмов Педро Альмодовара. Их друзей звали Гийомами, Эрве и Кристофами. Был даже один Сирил (ему не удалось избавить меня от неприязни к этому имени): он носил свитеры с V-образным вырезом, смотрел на мир печальными полуприкрытыми глазами, вечно дергал носом и совсем не походил на загорелого Ромео из Bonjour Tristesse. Он был худощав и точно не смог бы сравниться с мертвым конем, если бы лег на вас. Разве что с мертвым голубем… А это, как ни странно, еще менее сексуально.

Можно подумать, что с моим именем мне не составило труда вписаться в эту группу. Но нет… Меня назвали не в честь какой-нибудь интересной, но малоизвестной французской поэтессы и даже не в честь Вивьен Ли (пусть и слегка переиначив ее имя). Хотя, если вспомнить, я, кажется, даже пробовала утверждать обратное. Нет, ни одна из этих прекрасных отсылок в моем имени не звучит. Мне говорили, что меня назвали в честь жены шотландского гольфиста Сэнди Лайла. (Мои родители не только ездили на «Форде Кортине» в 1970-х, но и очень любили – и по-прежнему любят – гольф. Но это запретная тема.) Много позже я поняла, что такого быть не может: когда я родилась, Сэнди Лайлу было пятнадцать. Впоследствии он женился на Джоланде, а затем на Кристине, и обе эти женщины прекрасно вписались бы в компанию на пляже в Порнике. Как бы то ни было, меня зовут Вивьенн, и это имя звучит вполне по-французски, но французам кажется неправильным. Они называют меня Вивиан или Вивианна. Это совсем другие имена. Мне приходилось дружить либо с педантами, которые произносили мое имя подчеркнуто правильно, всем своим видом показывая, что они знают, как надо, или же с людьми, которые и не пытались выучить правильное произношение и называли меня Вивиан, а это казалось мне настолько непривычным, что часто я забывала, как в их устах звучит мое имя, и потому не откликалась на него. Ни один из вариантов меня не прельщал. И все же грех жаловаться – ведь у меня особенное имя, и это на всю жизнь вселило в меня сочувствие к людям с необычными именами, а также чувство тайной, внутренней, немного неверно написанной «французскости». Имена имеют значение. Мои родители не учились в университете и не владеют иностранными языками, но дали мне иностранное имя, возможно, надеясь, что я пойду дальше или хотя бы проживу жизнь, которая будет не такой, как у них. Это было своего рода заявление о намерениях, и оно сработало.

У Пруста имена имеют особенно большое значение, поскольку отражают изменения статуса, происходящие со временем в романе, где ход времени играет самую важную роль. Они также дают ключ к пониманию Пруста просто потому, что их очень много. Должно быть, он придумывал их целую вечность. Сложности добавляла необходимость сильно (или не слишком сильно) маскировать многие из них, так как у его героев есть реальные прототипы. В жизни и работе Пруста имена были критически важны. Имена сообщали об общественном положении и жизненных обстоятельствах людей, которые двигались вверх и вниз по социальной лестнице. Согласно Le Fou de Proust, одному из самых подробных сайтов, посвященных роману, в нем 2511 персонажей, и каждый из них упомянут в алфавитном списке, где можно легко найти любого – от аббата (монастыря Мон-Сен-Мишель) до Юрбелетьевой (княгини). В реальной жизни даже Пруста не называли его настоящим именем: при крещении его нарекли Валентен Луи Жорж Эжен Марсель Пруст. Мама звала его Волчонком. В общении со своим другом Антуаном Бибеско он предпочитал пользоваться именем Лесрам («Марсель» наоборот). Как ни удивительно, учитывая одержимость Пруста именами, имя рассказчика – Марсель – появляется лишь в пятом томе À La Recherche du Temps Perdu, что явно показательно, но даже там лишь делается намек на то, каким могло бы быть его имя, если бы рассказчик был тезкой автора. Возможно, это самый рекурсивный намек на имя персонажа в истории. Молодец, Волчонок!

Добравшись до пятого тома «романа» (а скорее, семи романов), читатель преодолевает более половины пути. И здесь мы сталкиваемся с огромным препятствием, мешающим нам читать Пруста: люди в большинстве бегут от него, потому что им его слишком много. Когда я изучала французскую литературу в университете, Пруста считали главным испытанием из списка для чтения. Помнится, меня очень удивляло, что студентам, учившим немецкий, предлагался целый курс, посвященный одному писателю – Гете. Подозреваю, на кафедре английского точно так же особняком стоял Шекспир. Его просто нельзя было отправить в одну кучу с другими писателями. Но в моем университетском курсе Пруст был лишь одним из десятков авторов «французской литературы XX века», и наши преподаватели словно бы нарочно не обращали внимания на то, что он написал больше слов, чем все остальные писатели, вместе взятые. Плодовитость Пруста сравнима с плодовитостью Бальзака в XIX веке. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что если пересчитать слова, то Бальзак написал больше всех. Но репутация Пруста и его статус литературного гиганта, пожалуй, позволяют ему легко затмить Бальзака. Если ввести в гугле запрос: «Кто самый известный французский писатель?» – первую строчку займет Пруст. (Верхние позиции в таких списках регулярно занимают Жюль Верн, Руссо, Вольтер, Золя, Расин и маркиз де Сад, ни один из которых не упоминается в этой книге, за что я могу лишь попросить прощения. Ничего против них не имею.)

Когда один писатель из вашего списка литературы написал роман длиной более 3200 страниц (и значительно больше в переводе), это непросто. Это было бы непросто, даже если бы других писателей в вашем списке и вовсе не было. Я сумела прочитать Пруста, только периодически погружаясь в него на протяжении последних 25 лет и перемежая знакомство с романом чтением биографий и эссе. Знаю людей, которые потратили три года, чтобы прочесть весь роман от начала до конца. Подозреваю, что его можно осилить и гораздо быстрее, если действительно задаться такой целью. Писательница Гретхен Рубин подробно рассказывала в своем блоге о том, как выбрала Пруста для чтения на лето. Однако, зная, как я читаю, сомневаюсь, что смогла бы много усвоить, если бы попыталась прочитать роман быстрее.

В некотором роде трудности возникают из-за того, что велико искушение осилить семитомное сочинение Пруста в один присест. На самом деле это все равно что прочесть всего Шекспира от корки до корки. Такое летнее чтение удовольствия не принесет. В полном собрании сочинений Шекспира около 800 тысяч слов. Это меньше, чем в À La Recherche du Temps Perdu. Предлагаю вам поступить следующим образом: разбить роман на части, а затем то погружаться в повествование, то отрываться от него. Уверена, Пруст предпочел бы, чтобы вы предавались собственным воспоминаниям, чем читали всё, что он написал. Позвольте мне сказать прямо: вовсе не обязательно читать все слова, написанные Шекспиром, чтобы получить наслаждение от «Гамлета» и иметь возможность его обсудить. Почему же тогда нам кажется, что именно это необходимо в случае с Прустом? Может быть, достаточно прочитать один-два из семи романов или хотя бы погрузиться в главу о мадленке и изучить биографию писателя?

Решив не читать Пруста полностью, вы окажетесь в хорошей компании. Не знаю, можно ли раскрывать эту тайну теперь, 25 лет спустя, но в университете наш чуткий преподаватель сжалился над нами и сказал, что достаточно прочитать только первый и последний тома À La Recherche du Temps Perdu. Это было сказано шепотом, между делом, и потому я не спешу признаваться в этом даже сейчас, ведь мне не хочется навлекать неприятности на эту добрую душу. В любом случае его совет пришелся весьма кстати: именно так я сумела осилить эту «книгу» (по крайней мере, две седьмые ее части), а еще, помнится, решила схитрить и прочитать хотя бы частично (или полностью?) третий том, «У Германтов», просто потому что мне понравилось его название. Должно быть, второй том я решительно отвергла исключительно из-за неприязни к заглавию. («Под сенью девушек в цвету». Пруст! О чем ты думал?) Много лет спустя я ужаснулась, поняв, что последние три тома Пруст не успел довести до конца и потому их составлял из отдельных фрагментов его брат. Получается, что вообще-то было бы логичнее прочитать первые два романа вместо первого и последнего. Но в любом случае теперь уже слишком поздно. Вот вам моя невежественная рекомендация: читайте первый и последний тома. Если же вы решите прочесть все – милости прошу, вас ожидает более миллиона слов.

Думаю, с Прустом вы имеете право читать избирательно, потому что к сюжету он подходит довольно нетрадиционно. Не вдаваясь в детали, скажу: вы ничего не упустите. В романе нет ни настоящего сюжета, ни настоящего финала, да и сам роман Пруст так и не дописал, поэтому можно утверждать, что он, возможно, и вовсе не хотел, чтобы его опубликовали в таком виде. Нет, на самом деле стоит прочесть именно первый и последний тома, потому что благодаря этому вы останетесь влюбленным в Пруста, заинтригованным им и поистине завороженным, не страдая от осознания, что он захватил всю вашу жизнь. А если вы думаете: «Это позорно. Все должны прочесть роман целиком» (хотя сами этого не сделали) – то, прошу, не забывайте, что я передаю вам совет, адресованный студентам Кембриджского университета, посвятивших свою жизнь изучению французского языка и свободно им владеющих. Я просто пытаюсь подтолкнуть как можно больше людей, которые не стали бы читать Пруста, прочесть из него хоть немного.

Если же вы и слышать не хотите о том, чтобы вообще браться за этот роман, позвольте мне попытаться совершить невозможное и пересказать À La Recherche в пяти предложениях. Первые сорок страниц рассказчик вспоминает, как он лежал и ждал, когда его мама придет поцеловать его на ночь. На этих сорока страницах (а еще, но уже гораздо подробнее, в последующих семи томах романа) у него перед глазами проходят пятьдесят лет его жизни, пропущенные сквозь его память. Эта жизнь полна друзей, близких, знакомых аристократов, несчастных романов и неожиданных воспоминаний о смоченных в чае пирожных. Сначала рассказчик переживает, что невозможно вернуть ушедшее время, но к концу понимает, что время живет в нашем бессознательном. Кажется, я уложилась в четыре предложения. Мало? Возможно. Но, оказывается, вполне выполнимо. Я бы сказала, что Пруст – это занятие, целый опыт. Его сочинения сродни медитации: чтобы понять их, нужно в них погрузиться.

Это уникальная черта Пруста: его невозможно читать так, как кого-либо или что-либо еще. Репутация Пруста превратила его в сверхписателя. Романтический, неопределенный, импрессионистский характер его сочинений делает их в высшей мере французскими. Но при этом Пруст оказывается еще и писателем для писателей (многие из них его обожают) и писательским идеалом XX века: эксцентричным, взбалмошным гением. Даже если вы совсем мало знаете о Прусте, вам наверняка известно, что он редко вставал с постели, за тринадцать лет написал роман из семи томов и внешне напоминал карикатуру на писателя начала XX века. Скорбный вид. Локон, упавший на лоб. Подкрученные усы. Его легко запомнить и легко представить.

Феномен Пруста также вмещает в себя две идеи, которые приобрели огромную важность во второй половине XX века. Во-первых, Пруст – писатель, который более всего ассоциируется с почти кинематографическим или фотографическим воплощением детства и памяти, особенно через образ мадленки. Достаточно сказать «мадленка» – и некоторое количество людей, не говорящих по-французски, поймет, что речь идет о Прусте. При этом они могут даже не знать, как выглядит мадленка – маленькое, очень ароматное бисквитное пирожное, напоминающее закрытую ракушку. Во-вторых, что тоже важно, Пруст, пожалуй, стал первым в XX веке заметным писателем с мировым именем, который хотя и не был (и в то время не мог быть) открытым гомосексуалом, но его гомосексуальность ни для кого не была тайной. В его книгах множество гомосексуальных и бисексуальных героев. Мне не хочется делать пошлые заявления вроде «Пруст – кумир геев», но, в сущности, так и есть, даже если бы ему самому такое определение и не понравилось.