Kitabı oxu: «Следуя донесениям. Часть I. Багровое зарево»

Şrift:

Глава 1. Капкан

Холод каменного пола постепенно пробирался сквозь тонкую ткань брюк. Лиля Берестова подтянула колени к груди, обхватила их руками и прислонилась затылком к стене. Сколько они здесь просидели, она не знала. В помещении не было окон, а единственная лампа под потолком давала тусклый желтоватый свет, от которого лица казались мертвенно-бледными.

Рядом сидела Вера Морозова, старшая операционная медсестра. Она молчала, время от времени растирая замерзшие ладони и поглядывая на тяжелую дверь. За ней слышались шаги, обрывки немецкой речи, иногда приглушенный смех. Несколько раз кто-то останавливался у порога, звякал ключами, но дверь оставалась закрытой.

Их сумки с медикаментами отобрали сразу после пленения. Затем обыскали, забрали документы и привели сюда, велев ждать. Униформа, пропитанная потом, грязью и засохшей кровью, за время отступления превратилась в жалкие лохмотья. Лиля попыталась оттереть темное пятно на рукаве, но только размазала грязь по ткани. Она опустила руку и устало прикрыла глаза.

– Как думаешь, куда нас отправят? – негромко спросила Лиля.

Вера пожала плечами. Ответа у нее не было.

В замке неожиданно повернулся ключ. Обе подняли головы.

Вошедший немец окинул их равнодушным взглядом и коротко приказал подняться. Лиля ухватилась за стену, но затекшие ноги слушались плохо. Пришлось постоять несколько секунд, прежде чем она смогла сделать шаг. Вера поднялась следом, одернула измятую гимнастерку и первой направилась к двери.

Их провели по узкому коридору, пахнувшему сыростью, табаком. В конце находилась небольшая комната с письменным столом, двумя стульями и застекленным шкафом, на полках которого стояли медицинские склянки. Возле стола ожидал пожилой мужчина в белом халате. Он что-то спросил у сопровождавшего солдата, выслушал ответ и жестом подозвал Лилю.

Осмотр оказался коротким, но обстоятельным. Врач проверил глаза, горло, послушал дыхание, осмотрел руки и шею, задержав внимание на ссадинах и синяках. Заметив засохшую кровь возле виска, он раздвинул спутанные волосы и осторожно ощупал кожу. Лиля поморщилась.

Немец произнес несколько слов, которых она не разобрала, сделал запись и указал на соседний стул.

Веру осматривали дольше. Она сердито отвечала на вопросы, смысл которых понимала далеко не всегда, и раздраженно отдернула руку, когда врач попытался осмотреть запястье. Тот нахмурился, но спорить не стал. Закончив, он вымыл руки, вытер их полотенцем и обратился к солдату.

– Das wäre alles.

Два часа назад их окружили под канонаду. Солдаты отступали, мужественно прикрывая тыл, где спешно собирался госпиталь. Доктор Лебедев, оперируя последнего тяжелораненого, отпустил двух медсестер перетащить из дальней палатки, к которой подступали немцы, прооперированных бойцов. Они успели спасти двоих, а потом поблизости разорвался снаряд. Голая, измученная земля задрожала, надломилась, застонали и попадали деревья. Воспоминания нахлынули на Лилю:

Вокруг раздавался лязг и скрежет гусениц. Надвигались два танка, а за ними немецкие солдаты. Учащенное сердцебиение, дрожь в руках и сбитый ритм: взяла за руки, Вера за ноги и на носилки.

Ну же, еще немного! Дотащить бы, боже…

Показалась яма, и вскрикнула Вера, чудом не провалившись.

– Берестова! Тяни! Тяни же!

Она тащила, содрав пальцы в кровь; она тащила, превозмогая боль в спине; она тащила, не пригибая головы. Тащила даже тогда, когда последний отстреливающийся солдат упал замертво. Даже когда немецкая речь разнеслась недалеко, и в тумане замаячила вражеская каска. Она тащила, пока пуля не угодила в голову молодого лейтенанта, и кровь не брызнула ей на гимнастерку.

– Беги! – крикнула Морозова и рухнула лицом в землю от приклада в затылок.

Их снова вывели в коридор.

На этот раз путь оказался короче. За следующей дверью находилась умывальная с несколькими раковинами, железными кранами и большим зеркалом, потемневшим от времени. На деревянной скамье лежали тряпки, отдаленно напоминавшие полотенца, куски мыла и две стопки чистой одежды.

Солдат указал на раковины и, убедившись, что девушки поняли приказ, довольно кивнул в сторону мыла.

– Schnell! – указал второй оружием.

Берестова подняла голову и обвела взглядом помещение. Их захватила дивизия СС «Дас Райх». Вторая танковая дивизия СС. Они с Верой принимали участие в боях под Харьковом и прорывали рубеж Миус-фронта. По ним палила немецкая дивизия, они же вытаскивали из-под огня солдат. Они победили, прорвались, отбили позиции, сразу разбили госпиталь, и спустя время показались немцы. Они схватили, затолкали в машину и доставили на оккупированную территорию. Женщины знали – им не выжить, замучают. Они дрались, сопротивлялись, вырывались. Кончилось потерей сознания, а очнулись уже здесь.

Лиля подошла к ближайшему крану. Вода оказалась холодной, но после долгих часов в грязной одежде даже возможность умыться показалась неожиданным облегчением. Она несколько раз плеснула в лицо, смывая пыль, засохшую кровь и следы земли. Затем намылила руки, долго растирая почерневшие пальцы. Вода стекала в раковину мутными ручейками.

Вера молча умывалась рядом. На ее лице проступили усталость и глубокие тени под глазами. Когда она подняла голову, Лиля с трудом узнала в отражении ту самую женщину, которая всего несколько часов назад распоряжалась операционными сестрами и требовала от санитаров не мешкать с ранеными.

Одежда оказалась чужой, грубой, но чистой. Лиле достались серая рубаха, слишком широкая в плечах, и темная юбка, которую пришлось туго стянуть на талии. Вера переоделась быстрее и теперь стояла возле двери, прислушиваясь к голосам за стеной.

Лиля осторожно сложила свою гимнастерку. На рукаве темнело пятно крови, у самого ворота недоставало пуговицы. Она провела пальцами по вытертой ткани, но Вера негромко окликнула ее.

– Оставь. Все равно не позволят забрать.

Лиля не ответила. Положила гимнастерку поверх брюк, поправила ворот чистой рубахи и подошла к двери.

Немец, ожидавший в коридоре, внимательно оглядел девушек. Теперь, когда с их лиц была смыта грязь, следы пережитого проступили с пугающей отчетливостью. Под глазами залегли темные круги от бессонных ночей, проведенных возле операционных столов, щеки осунулись, губы потрескались от холода. У Лилии была рассечена нижняя губа, а на скуле Морозовой наливался фиолетовый кровоподтек. Обе выглядели измученными, и чистая одежда только подчеркивала их болезненную худобу.

Солдат коротко распорядился, и из соседнего помещения вышел второй немец. Лиля насторожилась, заметив, как они переглянулись. Один указал Вере в противоположный конец коридора, другой взял Лилию за локоть и потянул за собой.

Она не сразу поняла, что происходит.

– Подождите! – Лиля обернулась к Морозовой. – Вера!

Та остановилась, но сопровождавший ее немец нетерпеливо дернул за руку.

– Лиля!

– Нет! Мы вместе! – Лилия попыталась вырваться. – Пустите меня! Вера!

Солдат крепче сжал ее локоть и потащил к выходу. Она уперлась ногами в пол, ухватилась свободной рукой за дверной косяк, но немец с силой оторвал ее пальцы.

– Halt die Klappe! – рявкнул он.

Вера тоже сопротивлялась. Лиля видела, как та пыталась освободить запястье, как повернулась к ней через плечо и что-то крикнула. Слова заглушил грохот захлопнувшейся двери.

Они не были близкими подругами. За все время службы им редко удавалось поговорить о чем-либо, кроме раненых, операций и бесконечной нехватки медикаментов. Когда Лилия только попала на фронт, Морозова уже полгода ассистировала доктору Лебедеву. Именно ей он поручил обучать прибывших медсестер. Работоспособная, хладнокровная, требовательная к себе и другим, Вера пользовалась его безоговорочным доверием. Она умела сохранять спокойствие, когда под обстрелом рушились палатки, когда раненых приносили десятками, а руки от усталости переставали слушаться.

За прошедшие месяцы многое изменилось. Кто-то из девушек погиб, кого-то перевели в другие госпитали. Лилия и Вера остались. Совсем недавно Лилия получила звание лейтенанта и стала старшей медсестрой. Морозова поздравила ее сдержанно, без особенных нежностей, но в тот вечер впервые назвала равной себе.

И теперь их разлучали.

Лиля рванулась с такой силой, что солдат выругался и едва удержал ее. В дальнем конце коридора мелькнула серая рубаха Веры, послышались возмущенные крики, топот сапог, а затем все стихло.

– Вера! – закричала Лилия, чувствуя, как к горлу подступают слезы. – Вера!

Ответа не последовало.

Немец толкнул ее к другой двери. Лилия попятилась, вцепилась в его рукав и попыталась оттолкнуть. Она не знала, куда ее ведут, но слишком хорошо помнила, что оставалось после немцев в освобожденных деревнях. Тела женщин, найденные в погребах, сараях и на окраинах сожженных домов. Изуродованные лица, выколотые глаза, следы побоев и надругательств. Некоторые были совсем молодыми. Других находили рядом с детьми. Лилия видела их столько раз, что давно перестала считать, но привыкнуть не смогла. Даже Морозова, способная без дрожи ассистировать при самых тяжелых операциях, бледнела и отворачивалась.

Теперь Лилия думала о них с таким ужасом, что на мгновение перестала слышать немецкую речь.

Она вскрикнула и попыталась вырваться, но солдат схватил ее за волосы, заставив запрокинуть голову. Острая боль пронзила кожу. Лилия зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела занесенный кулак. Немец остановился в последний момент. Несколько секунд он смотрел на нее с откровенной злобой, тяжело дыша, затем разжал пальцы и что-то процедил сквозь зубы.

Лилия отшатнулась к стене.

Он указал на выход.

Она сделала шаг, другой, чувствуя, как за спиной движется конвоир. У двери остановилась. Немец нетерпеливо подтолкнул ее стволом оружия между лопаток.

Лиля обернулась.

– Куда вы меня ведете?

Вместо ответа последовал короткий приказ.

Она смотрела на него, пытаясь угадать намерения по лицу, но видела только раздражение. Он снова указал вперед.

Лилия не двинулась.

Страх сковывал все тело, однако вместе с ним поднималось упрямое, отчаянное сопротивление. Она не позволит над собой надругаться. Пусть лучше пристрелят здесь, у этой двери. Пусть изобьют, замучают, но добровольно она никуда не пойдет.

Немец, очевидно, потерял терпение. Он перехватил ее за запястья, резко завел руки за спину и поволок к выходу. Лилия упиралась, спотыкалась, пыталась вывернуться, но после нескольких бесплодных попыток почувствовала, как силы начинают оставлять ее.

На улице в лицо ударил холодный ветер.

Она успела заметить низкое серое небо, мокрую землю под ногами и часовых возле ворот. Немец тащил ее через двор, не обращая внимания на сопротивление. Увидев происходящее, один из патрульных направился навстречу и после короткого обмена словами подхватил Лилию с другой стороны.

Теперь ее вели двое.

Лиля снова закричала, но голос сорвался. Она пыталась упереться каблуками в землю, отчего солдаты вынуждены были то и дело останавливаться и перехватывать ее поудобнее. Со стороны казалось, будто они волокут преступницу, приговоренную к казни.

Проходившие мимо немцы оборачивались. Кто-то смеялся, кто-то отпускал замечания, которых она не понимала. Один солдат протянул руку, намереваясь схватить ее за подбородок, но конвоир раздраженно оттолкнул его и что-то объяснил. Тот усмехнулся и отступил.

Лилия почувствовала, как от унижения запылали щеки. Она ненавидела их всех: этих сытых, самодовольных мужчин, их смех, равнодушные взгляды, руки, бесцеремонно сжимавшие ее запястья. Ненавидела собственное бессилие и слезы, которые никак не удавалось сдержать.

Впереди показалось двухэтажное здание из красного кирпича. Окна первого этажа были занавешены, у входа стояли часовые. Над ступенями нависал небольшой козырек, под которым от ветра укрывались двое солдат с винтовками.

Лилию втащили на крыльцо. Один из часовых придержал дверь, пропуская конвоиров внутрь.

В нос ударил запах табачного дыма, сырой древесины и натертого пола.

Лиля быстро огляделась. Узкий коридор, голубые стены, дощатый пол, несколько закрытых дверей. Из-за одной доносились голоса, где-то работал радиоприемник. По всему было видно, что здание занимали военные. Посты у входа, вооруженные солдаты, постоянное движение в коридорах – вероятно, здесь разместился штаб или расположились старшие офицеры.

Но зачем привели ее?

На мгновение конвоиры остановились, чтобы удобнее перехватить девушку за руки. Лилия попыталась освободиться, однако один из немцев так сильно сжал ее запястье, что она вскрикнула.

Затем ее повели наверх.

Деревянная лестница жалобно скрипела под тяжелыми сапогами. Лиля подняла голову. Пролет изгибался вдоль стены, перила были гладкими, потемневшими от времени. Она смотрела на ступени и думала, скольких женщин уже провели здесь таким же образом. Скольких заносили наверх против воли? И удалось ли хоть одной спуститься обратно?

От этой мысли стало дурно.

На втором этаже находилось несколько комнат. У одной из дверей стояли четверо дежурных. При появлении конвоиров они выпрямились, а один, судя по всему старший, шагнул навстречу.

Немцы заговорили. Лилия различала отдельные слова, но общего смысла не понимала. Ее имя не прозвучало ни разу. Старший несколько раз посмотрел на девушку, затем перевел взгляд на сопровождавших и что-то переспросил.

Последовал короткий ответ. Один из дежурных усмехнулся. Лилия почувствовала, как холодеет все внутри. Конвоир дернул ее к себе и подтолкнул к ближайшей двери. Она уперлась, пытаясь заглянуть в лицо немцу.

– Что вам от меня нужно?

Он даже не взглянул на нее.

– Rein!

Дверь распахнулась.

Лилию с силой толкнули внутрь. Она споткнулась о порог, чудом удержалась на ногах и резко обернулась. За спиной уже закрывалась дверь.

Щелкнул замок. Лиля застыла, тяжело дыша, затем медленно повернула голову и нервно огляделась, стараясь понять, куда попала. Кабинет оказался просторным и светлым. Высокие окна выходили во двор, сквозь стекла проникал тусклый дневной свет. На массивном письменном столе царил безукоризненный порядок: бумаги лежали ровными стопками, рядом находились кожаная папка, несколько журналов. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, оставшиеся, по всей видимости, от прежних хозяев. За стеклянными дверцами теснились потемневшие от времени переплеты. У окна стояли два кресла, между которыми помещался небольшой столик, а на полу лежал большой ковер с затейливым восточным узором.

Лилия остановилась посреди комнаты, не решаясь пройти дальше. Она старалась дышать тихо, но сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался в висках. Ноги дрожали от усталости и страха. Девушка опустила глаза, рассматривая переплетение узоров на ковре, и прислушалась к голосам за дверью.

Неожиданно разговор оборвался.

Спустя несколько секунд раздался другой голос – низкий, властный, с резкими металлическими нотками. Мужчина отдавал распоряжения, не повышая тона, однако ему никто не возражал. Послышался торопливый ответ, затем стук каблуков.

Лиля похолодела.

Значит, это он. Тот, для кого ее привели сюда.

Дверная ручка опустилась. Щелкнул замок, и дверь с глухим стуком закрылась.

Лиля вздрогнула, невольно втянув голову в плечи. В глазах защипало. Она крепко сжала губы, стараясь не расплакаться. Все кончено. Теперь никто не придет ей на помощь.

Мужчина прошел несколько шагов, но внезапно остановился. Лилия почувствовала на себе взгляд и, не поднимая головы, еще сильнее стиснула пальцы. До нее донеслось короткое немецкое ругательство.

Она осторожно посмотрела из-под ресниц. Перед ней стоял высокий мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с правильными, несколько суровыми чертами лица. Черные волосы были аккуратно зачесаны назад, на висках серебрилась седина. На нем была тщательно подогнанная форма цвета фельдграу. Белая выпушка на погонах, три дубовых листа на петлицах, знаки различия, значения которых Лилия не знала, но по которым без труда догадалась о высоком положении незнакомца.

Никогда прежде ей не доводилось видеть так близко офицера подобного ранга.

Она попятилась и с шумом наткнулась на кресло. Немец нахмурился. Его темные, почти черные глаза скользнули по девушке, задержались на рассеченной губе, осунувшемся лице, слишком широкой одежде. Губы недовольно сжались. Он перевел взгляд на дверь, словно собирался немедленно потребовать объяснений, но почему-то передумал.

Лиля смотрела на него с растущим недоумением. Внешностью незнакомец совершенно не соответствовал тому образу светловолосого, голубоглазого арийца, который так усердно превозносила немецкая пропаганда. Темные волосы, смугловатая кожа, тяжелый взгляд. В его облике было что-то чуждое привычным представлениям о немецком офицере.

Он произнес несколько слов. Лиля не поняла ни одного. Как некстати отец настоял на изучении английского! Сейчас она отдала бы многое, чтобы понимать хотя бы простейшие немецкие команды.

Мужчина приблизился.

Она инстинктивно скрестила руки на груди, хотя ворот рубахи доходил до самого горла. Отступать было некуда: позади стояло кресло.

Незнакомец остановился в шаге от нее и слегка склонил голову, внимательно рассматривая девушку. Лилия не выдержала и отвела взгляд. Ей казалось, что он замечает каждую подробность: болезненную худобу, растрепанные волосы, дрожащие пальцы, искусанные от волнения губы.

Он протянул руку к ее лицу. Лиля резко отшатнулась. Немец прищурился и снова потянулся к ней. На этот раз она отмахнулась, не успев даже осознать собственного поступка. Ее запястье оказалось перехвачено прежде, чем ладонь достигла цели. Пальцы сомкнулись с такой силой, что Лилия едва не вскрикнула. Она подняла голову и встретилась с его глазами. В них не осталось ни тени прежнего равнодушия.

Несколько мучительно долгих секунд они смотрели друг на друга. Лилия чувствовала, как колотится сердце, как от страха подкашиваются колени, но заставила себя не отводить глаз. Она прекрасно понимала, что сделала, и ждала удара. Однако немец только приподнял черную бровь, разжал пальцы.

Лиля поспешно спрятала руки за спину, растирая больное запястье. Ладони вспотели, дыхание сбилось. Она не знала, чего ожидать от этого человека, и его неожиданная сдержанность пугала не меньше вспышки гнева.

Он заговорил по-немецки. Лилия молчала. Незнакомец повторил вопрос, затем, не получив ответа, произнес несколько фраз по-французски. Девушка растерянно моргнула. Тогда он перешел на английский. Берестова невольно подняла голову. Он говорил свободно, без пауз, с такой легкостью, словно пользовался этим языком каждый день.

– Понимаешь, – произнес мужчина, заметив перемену в ее лице. – Вижу.

Она промолчала.

– Ты не похожа на тех, кого обычно приводят из деревень.

Он снова приблизился и, взяв ее за подбородок, заставил поднять лицо. Лилия напряглась. От кожаных перчаток пахло выделанной кожей и табаком.

Мужчина внимательно осмотрел рассеченную губу, ссадину на щеке, затем отпустил ее.

– Ты не солдат. Иначе тебя бы здесь не было. – Он сделал небольшую паузу. – Медсестра?

Лилия вскинула на него голубые глаза, полные неприязни. Незнакомец заметил ее реакцию и отступил.

– Медсестра, – повторил он уже утвердительно. – Это меняет дело. Нам нужны медицинские работники. В последнем бою мы потеряли нескольких.

Лиля почувствовала, как к лицу приливает кровь. Сколько советских солдат погибло за последние сутки? Сколько раненых осталось в госпитале? Она хотела выкрикнуть ему все это, но мужчина, заметив ее намерение, предупреждающе покачал головой.

– Имя?

Лилия сжала губы.

– Я задал вопрос.

Она упрямо молчала. Немец некоторое время рассматривал ее, затем неторопливо снял перчатку.

– Предпочитаешь, чтобы вместо имени тебе присвоили номер?

Девушка побледнела.

– Лиля, – поспешно ответила она.

– Лилия, – произнес он, словно пробуя непривычное имя на слух.

После короткой паузы мужчина слегка склонил голову.

– Франц Клеменс фон Райхенбах.

В его движении сквозила почти насмешливая учтивость. Не дожидаясь ответа, он обошел девушку и направился к двери, ведущей в соседнюю комнату. На пороге остановился, бросил через плечо короткий взгляд и скрылся внутри, оставив дверь открытой.

Лилия осталась одна, медленно выдохнула, только теперь заметив, что все это время почти не дышала.

Поколебавшись, Лилия повернулась и на негнущихся ногах сделала несколько маленьких шагов. Немец стянул перчатки и бросил на кровать, застланную синим покрывалом. Помимо постели здесь еще стояли кресло и шкаф.

– Где я?

Его пальцы дрогнули на второй пуговице кителя, он нахмурился от дерзости, повернулся и вновь вскинул брови, пристально оглядывая:

– В моей комнате.

Лилия стиснула кулаки.

– У кого я нахожусь?

Райхенбах сузил глаза.

– У бригадефюрера.

Она с раздражением обнаружила, что он смеется над ней, оставаясь при этом внешне абсолютно невозмутимым. Зато теперь ей известно в каком он звании.

– Я ничего вам не расскажу.

– Конечно, ведь пока я ничего не спрашивал.

Райхенбах склонил голову в сторону и сощурился, изучая ее. В свою очередь Лиля тоже его разглядывала. Он выглядел расслабленным и не вел себя как животное, с которыми ей за сегодня пришлось не раз столкнуться. Он был выше ее почти на две головы и держался столь непринужденно, будто для него в порядке вещей находить советскую девушку в спальне. Хотя, все может быть… однако от Лилии не укрылось, как недовольно вытянулись в тонкую нить губы, стоило ему ее увидеть. Быть может, он ничего не сделает? Нет, слишком хорошо даже для этого бригадефюрера.

– Надеюсь, ты умеешь что-то большее, чем выносить горшки за лежачими?

Лилия нахмурилась, исподлобья кинув взгляд.

– Я могу отдать тебя своим солдатам, после ты будешь куда сговорчивее.

Он, не дождавшись ответа, повернулся к двери.

– Я не стану помогать вашим людям.

Он сделал медленный шаг.

– Разве на операционном столе не все равны? – Она захотела возразить, но Райхенбах продолжил тем же спокойным, безапелляционным голосом: – Впрочем, не имеет значения. Мои солдаты… – он замолчал, и Лилия напряглась.

В коридоре послышалось оживление, немецкая речь. Смерив взглядом, он подобрал с постели перчатки, крутанулся и хлопнул дверью. В кабинет вошли. Райхенбах с кем-то заговорил на повышенных тонах, не скрывая сочившегося раздражения. Ему попытались ответить, и бригадефюрер нетерпеливо прикрикнул. Лилия поежилась и обняла себя за плечи.

Она прислушалась и поняла, что осталась одна. Они ушли. Не зная, что делать и боясь услышать, как за ней пришли, Лилия нервно огляделась и подошла к окнам. Ей не сбежать. Окна выходили во двор, где патрулировали немцы, в коридоре – часовые.

Он оставил ее здесь, чтобы вернуться и закончить начатое. Лилия вздрогнула, понимая, что внезапное появление офицера только отсрочило неизбежное.

Глава 2. Медсестра

Она проснулась от боли, когда об ее ноги споткнулись и гневно зашипели, едва не растянувшись на полу. Лилия быстро отползла в дальний угол и поджала колени, сощурилась от света керосиновой лампы, наведенной на нее.

Райхенбах выглядел по меньшей мере удивленным, по большей – не в духе. Он словно забыл о ее существовании и никак не ожидал увидеть здесь снова, тем более, в час ночи в собственной спальне. Сначала Лиля не решалась сесть и наматывала круги по комнате, но через полчаса устала и прислонилась к стене, потом и вовсе сползла, а через пару часов уснула.

Немец поставил лампу на тумбочку и окинул Лилю ничего не выражающим взглядом. С ужасом она следила, как он потянулся к верхним пуговицам и принялся их расстегивать. Было так тихо, отчего звук шуршащей одежды напоминал ей по мощности вой пожарной сирены, как при эвакуации, вот только прятаться было некуда. С последней расстегнутой пуговицей раздался всхлип. Райхенбах приподнял бровь.

– Я не намерен слушать тебя всю ночь. Один звук, и ты вылетишь в коридор. Поняла?

Лилия настороженно кивнула, смотря во все глаза за его передвижениями. Он повесил форму в шкаф, вкрутил фитиль вовнутрь, и пламя лампы потухло. Наступила темнота. Она видела, как он залез под одеяло, вытянул руки под подушкой.

Ее рот приоткрылся от удивления. Что? Он не стал ее трогать? Лег спать? Неужели? По всей видимости, она вытащила лотерейный билет, если можно так выразиться о ситуации в целом. Лилия набрала в легкие воздуха и захотела резко выдохнуть, как вспомнила о предупреждении. В коридоре ничего хорошего ее не ждет и если хочет дожить до утра, то лучше не злить его.

Какое-то время она сидела, не шевелясь, и прислушивалась к любому шороху. Наверное, она могла бы попытаться его убить, вот только чем? Не раз она спасала бойцов и становилась свидетелем смерти раненых, прооперированных или оперируемых, но никогда не убивала. Могла ли у нее подняться рука на человека, даже если он немец? Вера могла, а она – нет. Наверное, Райхенбах раскусил ее, раз спокойно заснул.

Уловив, как дыхание немца выровнялось, Лилия вытянула ноги. Что бы он сделал, поднимись она сейчас? Проснулся и свернул шею? Не желая проверять, она облокотилась о стену, но уснуть не получилось.

Рассвет был встречен все в том же углу. Холод сковал все члены, озябшими пальцами Лилия плела и расплетала косу.

Она ненавидела немцев – они разрушили ее город, сожгли дотла дом, убили мать. Отец числился без вести пропавшим после Вяземской операции, дядя был убит зимой 1942. Они лишили ее всего, топчут ее родину, уничтожают целую нацию. И все равно она не могла убить и ненавидела себя за слабость.

Лилия задумчиво стянула косу серым куском ткани и подняла голову. Вздрогнула.

– Надо же, не попытала счастья придушить подушкой?

– Я не такое чудовище, как вы.

Уголки губ дрогнули, но черные глаза остались непроницаемы. Райхенбах, слегка сдвинув брови, изучал ее. Худая, с большими голубыми глазами и длинной, толстой косой. Она сидела, обняв острые колени и пристально смотрела на него, а потом с достоинством спросила:

– Можно мне воспользоваться уборной?

Темные брови взметнулись вверх. По правде, Лилия терпела из последних сил, и даже если бы немец ответил отрицательно, она бы все равно устремилась к туалету, однако он, поколебавшись, кивнул на другую дверь.

Когда она вернулась, он уже умылся и застегивал камуфляжную форму. Не замечая ее, прошел в кабинет, где на столике ждал завтрак. От голода у Лилии болел живот – в последний раз прием пищи был прошлым утром. Она топталась в спальне, когда долетел его голос:

– Подойди.

Лилия появилась в кабинете. Она почувствовала запах свежемолотого кофе и жареной картошки. Райхенбах очищал яйцо, читая свежие донесения. Он скосил на нее взгляд и вернулся к бумагам.

– Будешь помогать нашим медсестрам, – заговорил он, бегая глазами по строкам, – и я рекомендую не делать глупостей.

– Я не буду…

Он поднял глаза и перебил:

– Хочешь жить – будешь делать то, что тебе скажут. – Он откинулся на спинку кресла и оглядел с ног до головы. – Как зовут, напомни.

– Лилия.

Бригадефюрер посмотрел на поднос, взял одно из яиц и кинул. Лилия поймала. Слегка теплое, белое и чистое, оно согревало ладони. От одного только вида рот наполнился слюной.

– Спасибо.

Она откусила кусочек. Боже, как вкусно. Желток таял во рту, словно мороженое, вот только он был в разы слаще.

– Что ты умеешь?

– Я ассистирую хирургу при операциях.

– Еще?

– Что, по-вашему, делает медсестра? – Лилия доела яйцо. – Вытаскивает с поля боя раненых солдат, оказывает необходимую помощь.

Райхенбах отпил кофе и бесшумно поставил чашку на блюдце. Их разделяло несколько метров. Вот он – самый настоящий немец. Тот, кто пришел на их землю и ведет армию в бой. Вот он – смотрит на нее равнодушно-устало, без наслаждения завтракая и недовольно читая сводки последних новостей.

– Давно на фронте?

– Каждый день подобен месяцу, считайте сами.

Он оторвался от листов и смерил взглядом, уголки губ приподнялись в улыбке.

– Ты не из пугливых.

– Достаточно видела.

Война калечит женщин. Они перестают быть невинными, легкими. Их взгляды больше не полны наивности. Они смотрят жестко, враждебно. Они могут сами за себя постоять, а там, где беззащитны – беспомощны и мужчины. Раньше в душе царила гармония, а теперь – желание мести. Когда-то давно они были слабы, а сейчас быстро перезаряжают оружие и далеко закидывают гранаты, а ведь война – не женское ремесло.

– Знаешь, где находишься?

– Догадываюсь.

– Разведывательный батальон сжег ваш госпиталь и зачем-то прихватил с собой тебя.

– Не только меня.

– Неважно.

– Вы отступаете. Мы победим, – с вызовом сказала Лилия. – Даже если я спасу сотню, тысячу ваших солдат, вам все равно не выиграть.

По его губам скользнула улыбка. Чему здесь улыбаться? Райхенбах промокнул губы салфеткой и вышел из-за стола. Он двигался неторопливо, прекрасно зная, что ей некуда деться. Он подошел впритык и взял за подбородок.

– Да будет так, – вкрадчиво произнес немец, – сотня, тысяча спасенных моих солдат. Мы действительно отступаем и нам понадобятся такие самоотверженные медсестры. – Он кинул взгляд на поднос. – Впереди долгий день. Подкрепись.

С этими словами бригадефюрер взял за руку выше локтя и толкнул к стулу. Он усадил напротив своего кресла, налил кофе и придвинул тарелку.

– Окажите честь, Лилия… – пауза, – как по батюшке?

– Александровна.

Лилия проследила, как он сел обратно, закинул ногу на ногу и подпер рукой подбородок. В последний раз она пила кофе в июне 1941. Ей его заварил отец перед уходом на работу, а потом началась война.

– Лилия Александровна, пейте, ну же.

Он смеялся над ней, и она не могла понять, хорошо это или плохо, когда бригадефюрер Второй танковой дивизии СС отпускает шутки.

Лилия медленно поднесла чашку и втянула запах ароматного кофе. На вкус он ничем не отличался – крепкий, горьковатый, только этот приготовил враг, а тот – любимый отец. Она отставила чашку и больше не коснулась.

– Вы не любите кофе?

Она уловила в словах насмешку, неприятно кольнуло «вы».

– Люблю.

– Отчего не пьете?

Райхенбах внимательно наблюдал. Улыбаясь уголком губ, он не терял бдительности. Утренний свет падал на лицо, и Лилия отчетливо видела морщины под глазами, седые виски. Сколько ему лет? Сорок пять? Пятьдесят? Или чуть больше? Как относится жена к тому, что муж убивает людей? Лилия поглядела на руку – кольца не было.

– Зачем вы это делаете?

Он нахмурился, и между бровями пролегла глубокая складка.

– Что именно?

– Ведете себя так, словно мы на светском рауте.

Война калечит женщин. Они перестают… перестают что? Ее руки в загрубевших и новых ранах лежали на коленях, а ведь если придется, они будут тащить раненых бойцов под обстрелом. Перевязывать, зашивать, спасать. В ее глазах сквозила решительность, на впалых щеках – гневный румянец. Сколько тебе лет, девочка? Сколько тебе было, когда грянула война?

– Вы убьете меня?

– Знание своей судьбы лишает желания бороться.

Лилия прищурилась, а затем насадила на вилку картошку и отправила в рот. Райхенбах рассмеялся.

– Борьба, – отсмеявшись, сказал он тягучим голосом, – заложена в любом из нас, ma chère. Не опускайте руки, тем более, когда в них будут нитка с иголкой.

Он встал и подошел к письменному столу. Она видела, как, просматривая документы, его спина напряглась. Он вышел в коридор, и Лилия поежилась от резкости, с которой бригадефюрер обратился к солдату.

В его отсутствие она спрятала кусок хлеба в карман платья. Когда же он вернулся, она стояла посередине кабинета.

– Тебя проводят.

С этими словами зашел неизвестный немец, заступивший на пост ночью. Райхенбах дал какие-то указания, после чего Лилию вывели в коридор и толкнули к лестнице.

На улице была слякоть, моросил дождь, она моментально продрогла и чуть не угодила в лужу, в последний момент широко переступив. Ее вели через всю дивизию, хотя, скорее всего, так только казалось. Вдалеке стояли машины, повсюду патрули. Госпиталь, разбитый две недели назад, принимал новых бойцов с передовой. Да, немцы отступали под натиском советских солдат.

Места раненым не хватало, палатки были переполнены, кто-то лежал под открытым небом. Ее подтолкнули к одной из палаток, где орудовала медсестра.

Женщина за тридцать нахмурилась и ополоснула руки в тазу, слушая и поглядывая на Лилию. Кивнув в третий раз, она отпустила немца и бросила на нее взгляд. Осмотрев сверху донизу, медсестра поманила за собой. Они вышли из палатки и двинулись к другой.

Там была Вера. Бледная, она, не церемонясь, зашивала рану на плече. На их приход она подняла голову и бросилась к Лилии.

– Слава Богу!

Они готовы были друг друга расцеловать. Одно дело, когда ты совершенно один противостоишь всем вокруг, другое – когда вас двое.

Немка начала объяснять чуть ли не на пальцах, медленно показывая, что нужно делать. Она смотрела на нее с недоверием, сомневаясь, сможет ли та осилить хотя бы перевязывание.

Водянистые глаза проследили, как Лилия сполоснула руки и взяла бинты. Принявшись рядом за другого солдата, немка искоса поглядывала за работой. Все это время девушки молчали, изредка перебрасываясь взглядами. Лилия сменила повязку на руке и с короткого согласия наложила новые швы.

– Как ты? – аккуратно поинтересовалась Лиля, когда медсестру позвали, и та, хмуро глянув, поспешила.

Вера поморщилась, припоминая события этой ночи. Живот болел, запястья ныли, на шее имелись кровоподтеки. Она глянула на Лилию и тихо прошипела:

– Ненавижу их! Ненавижу!

Лилия присела рядом, сосредоточенно перебирая чистые бинты. Боже… неужели ее? … они…?

– А что ты?

– Ничего.

Морозова недоверчиво посмотрела и пододвинулась.

– Ничего? – Она кивнула. – Совсем?

– Вера!

Та пожала плечами, взяла иголку с ниткой и продолжила сшивать.

– Так что все-таки было?

– Ничего.

– Он к тебе даже не прикоснулся? – Лилия мотнула головой. – Жаль, что я не сберегла себя, растратилась зазря. Может, мне бы повезло также.

Лилию всегда поражала беспринципность и открытость боевой подруги, назвать ее вульгарной не поворачивался язык. Столько раз она слышала откровенные разговоры о мужчинах в перекуры с санитарками и другими медсестрами. В такие минуты вяли уши и, смутившись, Лиля уходила раньше.

– С прошлого утра во рту маковой росинки не было.

– Тебя не кормили?

Морозова скользнула взглядом.

– А тебя?

Лилия сунула руку в карман и достала хлеб.

– Убери! – прошипела Вера. – Заметят – отнимут. – Хлеб спрятали обратно. – Откуда у тебя?

Лилия промочила тряпку и положила на лоб раненому.

– Взяла на завтраке.

– На завтраке? Он дал тебе еды?

Лилия сказала бы, что снизошел. Ответом служило уклончивое пожатие плечами. Морозова изогнула тонкую бровь и приподняла уголок губы. Старше на четыре года, она была красивой женщиной и весьма… общительной. Мужчины сворачивали шеи ей вслед и восхищенно перешептывались.

– Узнала к кому тебя отправили?

– Его зовут Райхенбах.

Вера оторвалась от перевязки и закусила губу, устремляя взгляд вдаль.

– Говорят, он подонок.

Лилия нагнулась к солдату и промокнула рваную рану на ноге от осколка снаряда. Парнишка вздрогнул, с губ сорвался болезненный стон. Совсем мальчишка…

– Кто говорит?

– Наши.

– Откуда ты знаешь?

Карие глаза выразительно посмотрели. Вера имела связь с подполковником и часто была в курсе событий, знала, куда их скоро перебросят, помнила поименно высший командный состав немцев и имела некоторые поблажки.

– Ты знала, что Гитлер отправил его сюда из Италии в июле?

– Из Италии? Чем он там занимался?

– Этого мне не докладывали. – Она помолчала. – Слышала, он способный военачальник.

– Но ведь мы прорываем фронт…

– Они отступают, да. Заметила, как складываются. Нам нужно бежать. – Морозова пронзительно посмотрела.

– Сейчас?

– Либо они нас убьют, либо возьмут с собой. Отсюда нам не сбежать, попытаемся в дороге. Видела, как утром вернулась разведка. Лица не очень счастливые.

– Ты давно здесь?

– Часа полтора.

– Как далеко мы от своих?

Вера пожала плечами.

– Не знаю, даже не помню, сколько мы ехали.

– Около двух часов?

Лилия сосредоточенно оглядывала торчащий из ноги осколок, думая, как к нему подступиться.

– С чего ты взяла? Бьюсь об заклад, в разы больше. Они неплохо обжились, значит, находятся на приличном от нас расстоянии.

– Он сказал, нас забрал разведывательный батальон.

– А вы нашли с ним общий язык, – процедила Вера.

– Да, английский.

– Он у нас полиглот.

– Я долго думала…

– В самом деле? – перебила Морозова.

Лилия промолчала, занятая осколком. Подцепив инструментом, она медленно потянула, и темная кровь потекла по ноге. Парень застонал.

– Помоги мне. Я буду тянуть, а ты…

– Вот еще, – огрызнулась та, – всади ему осколок до конца. – Вера оторвалась от пациента и заметила растерянность на лице. – Ну, что смотришь?

Не успела Лилия открыть рта, как Морозова ударила по ноге, и осколок вошел до кости. Кровь брызнула на руки. Немец вскрикнул, не приходя в себя.

– Не смотри на меня так, будто я совершила преступление. Забыла все их злодеяния? – Лилия качнула головой. – Хорошо. Всегда помни.

Морозова откусила нитку и перешла к другому бойцу. Лилия смотрела на неровный черный шов, топорщившиеся концы и бледное лицо немца, затем перевела взгляд на своего подопечного. Лоб покрылся испариной, из сухих, окровавленных губ вылетало тяжелое дыхание. Скольких он убил? Есть ли кто-то, кто ждет его дома? Быть может, мать с мокрыми глазами, что денно и нощно ожидает письма от сына? Лилия закусила губу, смочила тряпку водой и очистила участок кожи от крови.

Они чудовища и им неведомо милосердие. Любой из этих солдат убил бы ее, но она – не они. Ее пальцы с силой сжали пинцет, и голова склонилась над ногой.

Она не ела весь день и к вечеру валилась от усталости. Кусок утреннего хлеба Лилия разделила на двоих, отдав большую часть Вере – ей нужнее, та голодала дольше. Из этого и состоял их обед. Когда же на землю опустились сумерки, появились солдаты. Их снова увели в разные стороны, Лилию обратно. Ее платье было выпачкано в чужой крови, ноги заляпаны в грязи. На первом этаже выдали таз с водой и отвели в одну из комнатушек, после отвели в кабинет. Гудели ноги, ныла поясница. Минут через двадцать пришел солдат и зажег свет, не удостоив взглядом.

В одиннадцать вечера появился Райхенбах. Нетерпеливо стаскивая черную перчатку и закрывая ногой дверь, он поднял голову и замер.

– Что ты здесь делаешь?

Лилия смотрела в окно и на его вопрос развернулась всем корпусом. Она стояла босая, оставив туфли у двери и чувствуя сквозняк ледяными ступнями.

– Меня сюда привели.

Бригадефюрер закрыл глаза и сжал на мгновение переносицу с таким страдальческим видом, словно его приговорили к уборке улиц. Только сейчас у него в руке Лилия заметила папку.

Немец прошел мимо, швырнул на стол документы и налил воды. Он сделал пару глотков перед тем как обратиться к ней:

– Многих спасла?

– Хотите подсчитать сколько вернется в строй?

Он усмехнулся и налил еще воды, приблизился.

– Хочу понять, стоит ли тебя кормить, – он протянул воду.

Лилия с подозрением приняла стакан, но поняв, что отбирать и насмехаться не собираются, тремя большими глотками осушила. Она не пила весь день.

– Спасибо.

Райхенбах кивнул и повернулся спиной, взял со стола журнал и начал штудировать. Лилия не видела, как он нахмурился, но услышала резкий выдох, хлопок тетради. Плохие вести для немцев? Красная Армия приближается?

В дверь постучали. Принесли ужин. Он повернулся и убрал за спину руки, глаза недобро вспыхнули.

– Храбрость часто граничит с безрассудством, – вдруг сказал бригадефюрер и одарил проницательным взором.

– О чем вы?

По губам немца зазмеилась странная улыбка.

Глава 3. Отступление

Лиля пробудилась ото сна и подскочила от ревущих моторов, скрежета гусениц и отборной немецкой брани. Она подбежала к окну, желая только одного – увидеть наступление Красной Армии, однако перед глазами предстала картина сборов. По земле стелился туман, небо затянуло серой пленкой. Немцы грузили снаряжение, провиант, укладывали по грузовикам раненых. В кишащем муравейнике отчетливо выделялась высокая, невозмутимая фигура Райхенбаха. Стоя возле бронемашины, он держал какие-то бумаги, затем, не отрываясь, поднял руку и махнул. Подбежал штурмбаннфюрер. Немец вытянулся, приложил руку к козырьку. На капоте бригадефюрер развернул карту, и пальцы, обтянутые тонко выделанной черной кожей, заскользили по отмеченным участкам.

Лилия отвлеклась на шум в кабинете. Трое солдат выносили вещи командира. Она и не думала, что отступление начнется сегодня утром, еще вчера вытаскивала осколок из ноги парня, а сегодня дивизия снималась с позиций. На нее не смотрели, аккуратно укладывали бумаги. В коридоре сновали солдаты с ящиками. Штаб покидал здание. Она всегда была по другую сторону и, приходя на освобожденную землю, видела лишь пепел и могла только догадываться, как выглядела подготовка к отходу.

На столе лежал ломоть хлеба, два картофеля в мундире, и стоял стакан молока. Видимо, для нее. В тот момент, когда пальцы потянулись к молоку, внезапно стало тихо – немцы в немом удивлении прекратили работу, а один из них, роттенфюрер, оскалился, подлетел и схватил за локоть. Широкая ладонь взметнулась вверх, и Лилия рефлекторно сжалась, но пощечины не последовало. Она услышала голос Райхенбаха, вдруг возникшего на пороге, и открыла глаза.

Он стоял в дверях и с интересом поглядывал на разыгравшуюся сцену. Бровь вопросительно приподнялась, и роттенфюрер отступил на шаг. Между ними завязался короткий разговор. Лилия бегала глазами от одного к другому. Светловолосый солдат возмущенно чеканил фразы, Райхенбах слушал с тем особым вниманием, с которым командир принимает доклад подчиненного о чрезвычайной ситуации. Наконец, он прервал пламенную речь поднятой ладонью, сказал несколько слов, и солдаты удалились, заваленные ящиками с бумагами.

Бригадефюрер сцепил за спиной руки, неторопливо оглядел Лилю и усмехнулся.

– Мои солдаты – настоящие невежи, – вздохнул он. – Боятся, вы их объедите, – весело продолжил Райхенбах и подошел к столу.

Он повернулся спиной и принялся перебирать документы, которые еще не унесли.

– Можно молоко?

Райхенбах обернулся. Лилия увидела на шее Рыцарский крест с дубовыми листьями.

– Угощайся.

Он вновь отвернулся. Парное молоко всколыхнуло детские воспоминания: вот она заболела ангиной, и мама принесла от соседки литр молока, налила в любимую кружку с цветочками, и Лилия выпила за несколько глотков. Потом папа читал сказки, а мама лежала рядом и гладила по голове. Теперь нет ни мамы, ни папы, кончились сказки, да и она не ребенок. А молоко? У какой семьи отобрали корову? Что с ними стало?

– Полагаю, на этом все.

Бригадефюрер задумчиво поправил фуражку с изображением орла, думая явно о своем.

– Что ты имеешь в виду?

– Имею в виду свою смерть.

Он недовольно прицокнул, вытащил из нагрудного кармана камуфляжной куртки карандаш и перечеркнул половину листа.

– Ты работоспособная, – не отрываясь, медленно ответил немец, – а я не привык раскидываться тем, что пригодится самому.

– Самому?

Он перевел на нее взгляд холодных глаз.

– Да, ты правильно поняла, я не ошибся в формулировке. Поедешь с нами.

– Куда вы отступаете?

Райхенбах улыбнулся уголком губ.

– Любопытство – один из женских пороков.

– Нет такого порока.

Бригадефюрер вскинул брови, и впервые с их знакомства в его глазах промелькнул интерес.

– Действительно, я ввел вас в заблуждение, Лилия Александровна. Заблуждение – один из страшных пороков, вам так не кажется? – Он приблизился. – Человек может всю жизнь во что-то верить, лгать и убивать за свою веру, а потом окажется, он заблуждался. – Он взял ее за подбородок. – А какой порок кажется вам наихудшим?

– Значит ли это, что вы часто заблуждаетесь?

Райхенбах удивленно моргнул, и Лилия почувствовала, как пальцы сильнее стиснули подбородок.

– Сначала нужно решить, что для вас вера, а для меня – заблуждение.

– Моя вера исходит из вашего заблуждения.

– Разве мы решили, что я заблудшая душа? – усмехнулся немец. – Сильная вера сродни глухому заблуждению, Лилия Александровна. – Он отступил на шаг и кивнул на еду. – Приятного аппетита. У вас десять минут.

С этими словами бригадефюрер покинул комнату, вскоре пришли солдаты за оставшимися ящиками.

Лилия съела картофелину, забрала вторую с куском хлеба и вышла во двор. Райхенбаха нигде не было, и она поспешила к палаткам в поисках Веры, но и большую часть палаток уже убрали, а те, что остались, пустовали. Она огляделась, не зная, куда идти, и боясь думать о худшем. Что, если Вера мертва? Какие зверства с ней могли учинить этой ночью? Лиля обняла себя за плечи, дрожа то ли от холода, то ли от страха. Она вздрогнула от сигнального гудка и отскочила в сторону, пропуская грузовик.

Вдали виднелась бесконечная шеренга танков, при виде которой пробирал холодный пот. Все эти танки, сейчас мирно стоявшие, в дальнейшем должны были палить по советским солдатам. Линия машин заканчивала построение. Раненые и кухня должны были замыкать строй. До Лилии не долетали приказы офицеров, но она могла видеть, с какой слаженностью танки развернулись в одном направлении, как тронулись машины. Лиля снова была свидетелем отступления Второй танковой дивизии СС – они побеждали ее с февраля 1943, вели кровопролитные бои за каждый километр, и вот теперь она вновь имеет счастье лицезреть очередное бегство «Дас Райх».

Последние машины покидали обжитую территорию. Немцы подожгли дом. Доски затрещали, заскрипели. Повалил дым. Огонь перекинулся на остальные избы. Лилия спрятала лицо в ладонях, не желая этого видеть. Она стояла посередине пожарища, ветер раздувал пламя, унося с собой запах гари. Слезы обжигали щеки. Вылетели окна, и осколки обрушились на близстоящие голые яблони.

Лилия вскинула голову. Конструкция дома рассыпалась на глазах. Языки пламени лизнули балку, дерево протяжно застонало, надломилось и полетело вниз.

– Берестова!

Ее толкнули в бок, и она повалилась на землю. Балка упала рядом, полыхнул огонь. Лилия закашлялась, не в силах встать, придавленная Верой. Та приподняла голову, руками уперлась ей в грудь и встала.

– Помереть удумала? – зашипела она, подавая руку.

– Я думала, тебя убили.

– И решила в знак солидарности наложить на себя руки, благо, дом горит?

– Не могу я, Вера, не могу…

– Не можешь? – Морозова стиснула ее до боли, словно хотела достучаться. – А быть изнасилованной несколькими и на следующий день спасать этих подонков, можешь? – Вера встряхнула Лилию. – Что, было что-нибудь ночью? – Берестова мотнула головой. – Тогда чего ревешь? Живешь как у Христа за пазухой, еще и кормят! – Женщина глянула на последний грузовик с ранеными, который вот-вот должен был отправиться. – Давай поторопимся, я не хочу тащиться пешком.

Лилия подняла покрасневшие глаза и впервые посмотрела на Морозову. С разбитой губой и новой ссадиной на подбородке, темными кругами под глазами, она смотрела на нее в упор.

– Мы можем убежать сейчас.

– От них, поди, убеги здесь, – она кивнула в сторону немцев, сжигающих все вокруг. – Шевелись.

Лилия взяла ее за руку и побрела к грузовику.

– Еда есть?

– Да, картошка и хлеб.

Морозова кивнула.

Они запрыгнули в машину, не встретив сопротивления со стороны медсестры и шофера. Раненых было пять человек, и все они были без сознания.

– Не дотянут, – диагностировала Морозова, поджав ноги.

Они сидели на полу напротив друг друга и с напряжением поглядывали вокруг. Через несколько минут их грузовик нагнал остальных, и они увидели вереницу машин, а впереди танки, танки. Бесчисленное количество. Закладывало уши от скрежета гусениц, рева двигателей и гула моторов.

Лилия вытащила картошину и протянула.

– Держи, позавтракай.

Вера откусила с кожурой и на мгновение прикрыла глаза.

– Только сейчас поняла, что человечество не придумало ничего вкуснее картошки!

Лиля улыбнулась.

– Если мы даже растянем хлеб до вечера, завтра нам нечего будет есть.

– Надеюсь, завтра мы будем далеко от них.

– Куда мы едем?

Морозова вытерла рот тыльной стороной ладони и выглянула из машины.

– Они стягивают силы в одну точку, да?

– К Днепру, скорее всего. У них построены там оборонительные укрепления, так что эта дивизия направляется именно туда.

– Что еще ты знаешь?

Вера поудобнее уселась.

– Да ничего, меня не приглашали на разработки операций Красной Армии.

Лилия задумалась, покусывая нижнюю губу.

– Мне кажется, они прикрывали чей-то отход.

– Знать бы, как далеко наши и в каком направлении нам двигаться.

– Тшш!

– Они не понимают.

Морозова подвинулась, и Лилия смогла вытянуть ноги.

– Было бы неплохо, сделай немцы днем привал. Мы смогли бы улизнуть.

Словно в знак протеста застонал один из раненых. Лилия дала воды и проверила повязку на плече.

– Оставь, не трать воду. У него начался сепсис.

– Я проверила рану, чистая.

– Эта – да, а на ноге?

Лилия проследила за взглядом и нахмурилась, однако, когда немец спустя время попросил воды, смочила ему губы.

– Сколько мы едем?

– Не знаю, но надежда на привал тает.

Лилия закрыла глаза. За столько часов она привыкла к шуму танков. Дивизия растянулась на километры, они ехали одни из последних. За весь день не было сделано ни одной остановки.

Грузовик замедлился с приходом сумерек. Женщины вытянулись и переглянулись. Немецкая медсестра кинула с переднего сидения на них взгляд и отвернулась.

Машина остановилась. Снаружи уже были установлены палатки, разводились костры, где-то далеко вовсю работала полевая кухня. Лиля оглянулась, когда грузовик отъехал.

– Что нам делать?

Приехав последними, сейчас они находились в гуще лагеря. Кипела немецкая солдатская жизнь.

– Есть предложения?

Они топтались до тех пор, пока одна из бронемашин не отъехала, и Лилия не увидела березку на пригорке, позади и вокруг которой, правда, суетились немцы.

– Пошли?

Они взялись за руки и побрели мимо солдат, занятых благоустройством спальных мест. Их окликнула на полпути одна из медсестер. Лиля кивнула Морозовой и пошла обратно.

Немка привела к одному из раненых и указала на бинты. Перевязка заняла почти час. Сначала Лиля сняла окровавленные бинты, затем очистила рану и только потом перебинтовала. Ею остались довольны и подвели еще к двоим. Ополаскивая после руки, Лилия смыла с лица и шеи дорожную пыль, огляделась в поисках мензурки, и вдруг нашла небольшую бутылочку, в которую перелила воду.

Возвращалась она спустя два с половиной часа. Чудом нашла дорогу и перешла на мелкий бег, завидев Веру под деревом.

– Лилия Александровна! – усмехнулась Морозова. – Располагайтесь, проходите. У нас здесь очень даже сносно – есть, к примеру, одеяло.

Лилия округлила глаза при виде темного покрывала, в которое завернулась Вера. Настоящее богатство в такое время года!

– Откуда у тебя?

– Не поверишь, дала та медсестра.

– Правда?

– Да-а, видать, с сестрами дело дрянь, раз нам даже покрывало выделили.

Лилия присела на краешек и накрыла ноги, чувствуя теплое тело Морозовой, та в свою очередь придвинулась поближе; теперь они походили на цыплят, жмущихся друг к дружке в холодную ночь.

– Где ты была? Я искала тебя.

– Перевязывала. Я принесла воды.

Вера сделала несколько торопливых глотков и усмехнулась.

– Никогда бы не подумала, что Лилия Берестова будет добывать еду.

– А я бы не подумала, что окажусь в плену. С тобой.

Лилия с улыбкой облокотилась на березу, Морозова положила голову ей на плечо. Вокруг раздавалась неторопливая немецкая речь, сдобренная редкими смешками. Солдаты курили, отдыхали, грелись у костров. Танки, громыхавшие днем, сейчас неподвижно стояли и, казалось, больше никогда не придут в движение. Две советские женщины могли наблюдать воочию за бытом врагов. Про них словно забыли, и они сидели под березой, и каждая опасалась, что про них вспомнят.

Лилия достала остатки хлеба и поделила. Отрывая по крохотному кусочку, они медленно жевали. От усталости слипались глаза, и первой сдалась Вера. Она натянула покрывало, обняла Лилию и закрыла глаза.

Далеко зашумели солдаты, оживление прокатилось по рядам, и Морозова встревоженно вскинула голову, а Лилия вытянула шею. Там, где предположительно расположилась разведка, загорелись фонари и осветили плащ-палатку, возле которой стояло несколько офицеров.

– Это он!

Вера привстала, пытаясь разглядеть бригадефюрера.

– Который? Тот, что бешено жестикулирует или у которого на лице написано, как ему все осточертело?

Лилия выглянула из-за плеча.

– Я бы сказала, на лице застыло выражение внимания, но никак не безразличия.

– Какая кислая мина! – Лиля промолчала, продолжая его разглядывать. – Наверняка прохлаждался все это время в Италии, пока фюрер не призвал и не направил сюда.

– В каких сражениях он участвовал? Бои за рубеж на реке Миус?

– Да, я слышала, как вторая танковая дивизия была переброшена в конце июля из-под Харькова и направлена на Миус-фронт. Мы долго не могли пробиться, но и немцев полегло немало. – Вера повернулась к Лилии. – Какой он, этот эсэсовец?

– В общении?

– Я чего-то все-таки не знаю?

– Мне кажется, твои знания о нем лучше моих.

– Не я провела с ним две ночи подряд.

Лилия натянула покрывало до подбородка. В холодную октябрьскую ночь жар костра не дотягивался до них.

Райхенбах стоял и слушал приводимые доводы гауптштурмфюрера 1-ой роты разведывательного батальона против аргументов гауптштурмфюрера 3-ей роты. Каждый из них старался убедить в своей правоте бригадефюрера, губы которого были плотно сжаты.

– Я спала на полу, возле окна, – тихо произнесла Лилия, – от пола тянуло холодом, к утру я не чувствовала пальцев ног.

– Знаешь, – заговорила Морозова после долгого молчания, – что они делают с нашими медсестрами? Была девочка, восемнадцати лет, низенькая, с рыжими косами. Добрая, отзывчивая, а потом пропала в одном из мартовских боев. Говорили, немцы схватили. – Вера прикрыла глаза, прогоняя слезы. – Мы нашли ее… через месяц. Замученную. Я никогда не сталкивалась с такой жестокостью. Я не знаю, кем нужно быть, чтобы так издеваться над людьми, женщинами…

– О ком ты говоришь? Я не помню ее. Вы были подругами?

– Всех не упомнишь. Сколько их было – юных девочек, молодых матерей, жен… – Она поглядела на Лилию. – По великой случайности мы еще живы. За кого-то из нас на небесах хорошенько попросили и если учесть, что из всех бед тебе выпало спать на голом полу, то просили точно не за меня.

Лилия снова посмотрела на Райхенбаха. На этот раз говорил уже он, возвышаясь над подчиненными. Она видела точеный профиль и не имела ни малейшего представления, с какой интонацией он отдавал приказы. Вдруг он выпрямился, гауптштурмфюрер подозвал младшего по званию. В роте пошло брожение.

– Никак выступаем?

– Надеюсь, нет. Пусть даст отдохнуть, раз самому не спится.

Морозова поудобнее устроилась на плече Лилии.

– Ложись. Еще немного, и он почувствует, что за ним наблюдают. У военных глаза на затылке.

– Я бы не сказала, что он добр ко мне.

Вера издала тихий смешок.

– Перестань в мужчинах искать благородство, тогда разочарование не будет таким горьким. Добр, как же! Не будь ты болезненного вида с соломой вместо волос, можно было бы порассуждать о его доброте.

Лилия опустила взгляд на Веру, та приподняла брови, и они обе рассмеялись. От такого смеха обычно начинают плакать навзрыд. Смеха, когда тебе вовсе не весело, но ты пытаешься ухватиться за что-нибудь, чтобы остаться на плаву.

– А что твои кошмары? Мне самой снилось по первости. Наш убитый старшина с развороченным животом. Он умирал почти час, все просил добить… – Вера замолчала, сглатывая подступивший комок к горлу. – Такие сны… нормальны. Главное, чтобы не начали приходить призраки, – усмехнулась она горько в небо, не заметив, как вздрогнула Лилия.

Глава 4. Попытка

Отец любил готовить уху. Видеть Александра Олеговича на кухне было привычней, нежели Елену Ивановну. Мать готовила скверно и долго, единственное, что у нее вкусно получалось – овсяная каша. Зато женщина была прекрасным помощником, когда требовалось подать половник или завязать мужу фартук. Вот и сейчас приготовив кастрюлю, Елена Ивановна села на стул, поглядывая на лук и морковь – быть может, почистить? Но словно прочтя мысли, Александр Олегович покачал указательным пальцем. Лиля улыбнулась, оторвавшись на мгновение от книги. В теплом доме ей почему-то было зябко. Она согревалась странным пледом, взявшимся не пойми откуда. Куталась в него с ногами, но никак не могла согреться.

Александр Олегович опустил рыбу в кастрюлю и принялся за овощи. Он нарезал картофель ровными кубиками, лук – кольцами.

– Лиля, – позвал отец, и дочь подошла.

В мужской руке блеснул нож – аккуратный, острый. Берестов вложил в ее ладонь и посмотрел в глаза.

– Порежь морковку.

Лиля мелко нарезала, вслушиваясь в разговор родителей. Отец рассказывал об отличиях немецких танков от советских, Елена Ивановна со знанием дела заявила, что если зениток будет мало или их уничтожат штурмовики, то дивизии придет конец. Нож соскочил и порезал палец. Капля крови упала на доску.

– Кончено!

Дочь обернулась на вскрик побелевшей матери.

– Лиля!

Александр Олегович тряхнул ее, и она клацнула зубами.

– Лиля!

Взгляд опустился на залитые кровью, дрожащие руки, на подол некогда серого платья, а теперь – темно-красного.

– Лиля!

Тускнели лица родителей, голос отца слабел, и она уже не чувствовала крепких рук на своих плечах. Ей было холодно, болела поясница. Откуда-то доносилось жужжание.

Лилия проснулась. Ей часто снились кошмары – реалистичная, яркая смерть отца, словно она была с ним на передовой. Она видела стрелявших в него немцев, знала, куда его ранили, смотрела, как, умирая, его взгляд застыл на небе. И хоть похоронка так и не пришла, и числился Берестов среди пропавших, Лилия знала правду. С ужасом она проснулась, когда погиб дядя, известие о смерти которого пришло лишь через месяц. Она знала, как убили мать. Были ли это обычные кошмары или что-то большее?

Лиля вздрогнула и огляделась. Вера спала, повернувшись спиной, и ветер щекотал растрепавшиеся грязные волосы. Немцы торопливо складывались. Танки с машинами были уже заправлены и готовы для следующего рывка.

Бутылка с водой наполовину опустела, Лилия подняла голову и поднесла горлышко ко рту, как заметила в небе черные точки, стремительно приближавшиеся. Она встала. Точки, напомнившие мелких птиц, приближались и увеличивались.

Шум моторов разбудил Морозову. Сморщившись, она захотела выругаться, как над ней пронеслись три советские эскадрильи. Вера подскочила на ноги, глазами провожая самолеты. Двенадцать бомбардировщиков синхронно выполнили разворот и нанесли удары.

Земля задрожала, по ногам пошла вибрация. Вдалеке поднялись клубы пыли. Полыхнул огонь. Послышались крики.

– Ложись!

Пикирующие бомбардировщики уничтожали танки, машины и оставшиеся зенитки. Вся дивизия была как на ладони. Немцы в панике бежали. Земля взрывалась. Стонала техника. Падали деревья. Душераздирающие крики разрезали густой воздух.

Одна из бомб угодила в грузовик с ранеными, которых вчера перевязывала Лилия. Все вокруг грохотало, разрывалось от снарядов.

Самолеты растянулись по всему флангу, методичными бомбардировочными ударами они не оставляли шанса на спасение. Позади взорвалась бронемашина, пожар перебросился на другую. Удар пришелся поблизости и в ушах заложило. Вера что-то прокричала, дернула за руку, и они побежали, а через несколько секунд береза разлетелась в щепки. Они бежали мимо горевшей бронетехники, обезображенных огнем людей.

Бум. Бум. Беспрерывный грохот. А над головой родные самолеты. Спасались солдаты, прятались медсестры и раненые.

Лиля зажмурилась, пригибаясь к земле. Она не надеялась выжить в этой мясорубке. Бомбы падали со всех сторон. Она вдруг вспомнила про Райхенбаха – он тоже прячется, сравнявшись с землей, или уже мертв?

Но вдруг звук подбитого самолета заставил вскинуть голову. В небе теперь вместо трех было шесть эскадрилей. Подбитый бомбардировщик летел вниз, оставляя за собой черный след.

– Люфтваффе, – прошептала с ужасом Лилия, и Морозова подняла голову.

Немецкая авиация нагрянула в тот момент, когда немцам было впору начинать молиться. Эскадрильи схлестнулись. Люфтваффе с ожесточением обороняли дивизию. Сейчас Люфтваффе были единственной надеждой сухопутных войск выжить и прорваться к Днепру.

Небо потемнело. Самолеты кружили, гудели, падали, загорались, но ни одна из сторон не сдавала позиций. У советской авиации был прямой приказ нанести как можно больший урон остаткам Второй танковой дивизии СС, у люфтваффе – сберечь любой ценой. Они маневрировали и сбивали друг друга.

Лиля на мгновение опустила глаза и увидела сквозь дым Райхенбаха. Он стоял, заложив за спину руки, и смотрел в небо. По его лицу невозможно было понять, о чем он думал. Слегка нахмурившись, он достал из внутреннего кармана куртки портсигар, вытащил сигарету и закурил, продолжая изучать воздушный бой. Ей на секунду показалось, что вся его поза говорит о нетерпении, будто для него удивительно, почему советские самолеты все еще в небе. Делая очередную затяжку, бригадефюрер переместил взгляд на уцелевшую технику. Лилия увидела линию танков, нетронутых бомбами и огнем, и снова посмотрела на Райхенбаха. Их взгляды встретились. По его губам скользнула улыбка, вытащив изо рта сигарету, он коснулся двумя пальцами фуражки и склонил голову в знак приветствия.

– Да он издевается! – прошипела Лиля, как только отвернулась.

– Кто? – Вера подняла лицо и сдула с лица волосы.

Лилия кивнула в сторону бригадефюрера. Теперь уже он полностью отвернулся и сосредоточился на сражении. Медленно выпуская сигаретный дым, немец усмехнулся собственным мыслям.

– Все еще считаешь, что у него кислая мина?

– Я считаю, – заговорила Морозова и тут же смолкла, прерванная ревом сбитого самолета. Люфтваффе встретился с землей через считанные секунды и загорелся. – Я считаю, – продолжила она, – что у него отсутствует инстинкт самосохранения.

Берестова снова обратила взор на Райхенбаха. Единственный, кто не бежал и не прятался, он непроизвольно приковывал к себе заинтересованные взгляды. Именно в этот момент, когда его фигура возвышалась над пепелищем, Лиля поняла, что он доведет свою дивизию до Днепра чего бы ему это ни стоило. Нет, это не было «глухим заблуждением», о котором он вчера говорил, когда Лилия попыталась уличить его в ошибочности суждений.

Он зажал в зубах сигарету, следя за сбитым немецким истребителем. Бой за воздушное господство не прекращался. Лилии было сложно сказать на чьей стороне теперь преимущество. Самолетов значительно поубавилось, обстрелы дивизии прекратились. Снаряды разрывали небо.

– Хоть бы пригнулся ради приличия, – проворчала Морозова.

Райхенбах затушил сигарету каблуком сапога и вернулся к созерцанию боя. Лилия поколебалась и села. Палить по ним давно перестали, оставалось ждать, кто одержит победу.

– Как ты?

Вера не рискнула сесть, обвела взглядом горящую технику и стряхнула с груди землю.

– Жива. Что у тебя там?

Берестова разжала руки, и они обе ахнули.

– Как это ты не сберегла плед? Пей.

Она и сама не знала, как бутылка осталась в руках. Настоящее чудо. Они по очереди отпили, продолжая всматриваться в небо. Неосознанно ее взгляд постоянно к нему возвращался. Ей хотелось знать, о чем он думал и что собирался предпринять. Земля сотряслась от очередного разбившегося самолета. Райхенбах проследил за траекторией падения и кого-то подозвал. Буквально через минуту, отряхиваясь, подбежал штурмбаннфюрер. Выслушав приказ, тот скрылся.

– Мы пробежали половину лагеря?

– Видимо, да. Не думаю, что командный состав расположился в хвосте неподалеку от госпиталя, – усмехнулась Вера. – Наши хорошо поработали.

– Они отступают, – тихо ответила Лилия, и Морозова вскинула голову.

Действительно, советские эскадрильи, потеряв несколько самолетов, разворачивались. Несмотря на возможность пуститься в погоню, люфтваффе остались прикрывать дивизию. Как только советские самолеты исчезли, выглянули немцы. Многих ранило, и кто-то не мог идти. Они лежали, истекали кровью и звали сестер. С техникой дело обстояло не лучше – какие-то танки и машины оказались полностью уничтожены, другие догорали, третьи – искорежены. Из своих укрытий показались офицеры. Не теряя времени, они начали отдавать распоряжения. Заводили танки, садились по машинам. Тяжелораненых не грузили.

– Они их оставляют.

Вера хмыкнула.

– Зачем они им? Никакого толка. Присмотрись, большинство умрет в дороге.

– После такого налета немцы не будут делать остановок.

Они встали и осмотрелись. Некогда многотысячная дивизия, наводящая страх, на данный момент насчитывала тысяч восемь солдат. Бои за Харьков истощили «Дас Райх», поражение на реке Миус и последовавшие отступления измучили. Райхенбах принял на себя командование в тяжелые дни, когда больше всего Вторая танковая дивизия нуждалась в соединении с другой.

– Куда ты?

Вера не обернулась, а наоборот ускорилась. Подбежала к мертвому немцу, перевернула на спину и сняла «сухарку» с фляжкой.

– Ему больше не понадобится, – сказала она и высыпала содержимое.

Лилия глотнула из фляжки, глядя на консервы, сигареты, миску для еды, ложку, вилку, перочинный ножик. Полтора часа назад они чуть не погибли, а сейчас обзавелись настоящим богатством.

– Вера!

– Не только тебе быть добытчиком.

Они съели сухари. Лилия доедала, пока Вера укладывала вещи. Морозова огляделась, сощурилась и скользнула в перевернутую машину.

– Что ты делаешь?

В ответ Лиля услышала возню. Она опустилась и просунула голову в окно. Вера ползла с чем-то в руках.

– Возьми.

Куртка! Теплая, большая куртка. Морозова вылезла и подошла к немцу, чья сумка теперь принадлежала им. Она скинула туфли, натянула найденные шерстяные носки и сняла с него сапоги.

– Нужно найти еще одну куртку и сапоги, – сказала она и посмотрела по сторонам. – Пошли.

Лилия кивнула, хоть ей и не нравилась идея стаскивать с мертвого немца обувь, но она так замерзла за последние дни… на ней не было ничего, кроме платья и туфель.

Найти сапоги не составило труда, правда, на четыре размера больше и маленькая ножка Лилии так и норовила вылететь. Кожа сотрется в кровь через несколько часов такой ходьбы, однако, идти в туфлях поздней осенью было в разы хуже.

– Я возьму себе, ты совсем в ней утонешь, – сказала Вера, отряхивая вторую куртку.

Морозова убрала «сухарку» и застегнулась на все пуговицы.

– Спрячемся в лесу, в такой суматохе они не заметят нашего исчезновения. Будем держаться дороги.

Лилия кивнула и проводила глазами проехавшую машину. Пехота строилась. Дивизия выдвигалась. Женщины свернули в противоположную сторону и поспешили к лесу. Вчера перед сном они продумали план, а внезапное появление самолетов оттянуло побег. Они оббежали танки и скрылись за грузовиками. Нужно было пробежать поле, отделявшее их от леса, а перед этим умудриться пройти незамеченными. Морозова думала перекатиться за куст, как их окликнула медсестра, та самая, с которой они ехали.

– Проклятье! – прошипела Вера и резко развернулась, сжав в кулаке нож.

Женщина округлила глаза, поджала губы и огляделась, явно недовольная видом советских пленных в немецкой форме. Морозова провела пальцами по лезвию – можно было легко убить ее, но не пройдет и тридцати секунд, как немцы заметят и расстреляют их. Зная о нерасторопности Берестовой, нечего было и говорить о таком раскладе. Секунды показались вечностью, прежде чем медсестра затараторила, показывая рукой на грузовик с новыми ранеными. Она махнула им и развернулась.

Вера выругалась.

– Что нам делать?

К тому времени их заметили другие. Несколько солдат отделились от толпы и направились к ним. Немка повернулась на крики мужчин и пошла навстречу. Тыча пальцами в девушек, они решали вопрос об их судьбе. Те, кто оставались прикрывать отход дивизии, настаивали, чтобы женщин отдали им. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не подоспел гауптштурмфюрер. Именно он отдал приказ сопроводить пленниц к раненым.

Попытка побега провалилась.

У них не отняли одежду, в отличие от «сухарки». Проверив содержимое сумки и карманов курток, обеих запихнули в грузовик.

Они снова были в дороге. Лилия видела, как основная часть немцев шла пешком. Их миновала такая участь только потому, что они оказывали первую помощь пострадавшим.

– У нас была такая возможность!

– Будет другая.

Вера зло вскинула голову.

– Ты, видно, не понимаешь. Нас скорее прикончат, чем выпадет второй шанс.

Лилия выпустила из рук бинты и обняла.

– Мы что-нибудь придумаем. Мы живы. Мы вместе.

Морозова недоверчиво приобняла в ответ и зашептала:

– Еще раз скажешь подобную ерунду про «живы» и «вместе», и я съем часть твоего пайка, поняла?

Лилия улыбнулась и отстранилась.

– Только если ты пообещаешь не вешать нос.

Она щелкнула ей по носу, и Вера недовольно скривилась.

Дивизия беспрерывно двигалась. Весь день они провели в пути. Ближе к вечеру медсестра угостила их консервами и дала фляжку с водой.

– Как думаешь, долго нам? – поинтересовалась Морозова, подкрепившись.

– Едем с самого утра. Солнце село.

– Я хочу спать, – зевнула Вера и положила голову на колени Лилии.

Лиля сама хотела спать. Целый день в дороге утомил, она видела растянувшуюся линию солдат, некогда ровного строя. Веки налились свинцом, и глаза закрылись.

Она проснулась на рассвете, разбуженная стоном раненого, перевязку которому делала Вера. И снова они провели день в дороге, сделав небольшой привал в полдень. Лишь к вечеру, в сумерках, Лилия увидела вдалеке правый берег Днепра.

С потерями, но дивизия дошла.

Вера спрыгнула на землю, Лилия зашаркала в сапогах. Линия обороны простиралась на километры. Кругом землянки, дзоты, палатки. Бессметное количество немцев. Лиля нащупала руку Веры и сплела пальцы.

– А ведь вчера мы могли сбежать, – сказала Морозова.

– Не могли.

Из грузовиков вылезали медсестры и сбивались в кучу. К ним подошла женщина и куда-то повела.

– Пошли за ними.

Они шли на расстоянии и вывернули к реке. На этой части не было мужчин, женщины стирали одежду и подняли головы на приход.

Одна из медсестер опустила пальцы в воду и отскочила. Морозова усмехнулась и скинула куртку.

– Уверена?

– Предлагаешь ходить грязной?

Под ошарашенные взгляды она сняла платье и нырнула. Ей кинули кусок мыла, по всей видимости, приняв за одну из своих. Лиля последовала примеру. От ледяной воды застучали зубы, не слушались пальцы. Немки переглянулись, однако лишь немногие рискнули войти в реку.

Через несколько минут они уже наскоро вытирались, дрожа всем телом. Медсестра, с которой они ехали два дня, положила перед ними два комплекта мужской одежды.

– Платья постираем, не пропадать же добру, – озвучила общие мысли Морозова.

Они управились быстро. Медсестры старались не смотреть на них. Правда, когда их всех привели к землянкам, немки разделились на группы. Катрина, как позже узнала Лилия имя той медсестры, кивнула им и зашла в землянку еще с пятью девушками.

– Мы что же, будем жить с ними?

– Ты сама говорила – нехватка сестер.

В землянке было сухо и тепло. Катрина, как главная, выделила одну из нар, куда девушки сразу залезли. Они накрылись куртками и наблюдали из своего укрытия за немками.

Прошло около двух часов, когда в землянку спустился солдат и, выяснив, где советские медсестры, велел выйти той, которую зовут Лилия.

– Нет! – шикнула Морозова, но Лиля только мотнула головой и слезла с нар.

Ее вытолкали наружу и повели вдоль землянок к блиндажу. Она не хотела думать к кому и зачем ее ведут. Спрятав руки в карманы, она старалась не смотреть по сторонам, дабы не привлекать лишнее внимание. Наконец, солдат остановился возле блиндажа, отрапортовал, их пропустили.

При виде нее Райхенбах вышел из-за стола и галантно поклонился.

– Лилия Александровна, доброй ночи. – Он кивком отпустил солдата, а затем указал на скамью. – Прошу.

Лиля медленно подошла и с беспокойством села.

– Позвольте. – Он помог снять верхнюю одежду. – Как вы добрались?

– Смеетесь?

Райхенбах хмыкнул и сел напротив.

– Видите ли, война лишила меня привычного общества.

– Сожалею.

– Так как вы единственная женщина, младше сорока и не побывавшая в койках моих солдат, я посчитал возможным пригласить вас за свой стол.

Лилия со злостью почувствовала, как вспыхнули щеки, и поджала губы. Бригадефюрер подался вперед, сцепил пальцы и с ухмылкой оглядел девушку.

– Вы раздели моего солдата.

– Мертвым не нужна одежда, а без куртки невозможно осенью.

Он издал тихий смешок.

– Должен заметить, вам к лицу немецкая форма. Я могу распорядиться и вам выдадут униформу медсестры.

– Это ни к чему.

– Предпочитаете закатывать рукава и носить штаны на десять размеров больше какого-то пленника? К чему этот надутый патриотизм? – Райхенбах взял нож и отрезал кусок сочного мяса. – Попробуйте. Приготовлено недурно. – Взгляд темных глаз остановился на лице. – Скажете, что не голодны? Консервы из сумки эсэсовца нравятся больше?

– Чего вы хотите?

– Вы напряжены, – усмехнулся Райхенбах. – Думаешь, я собираюсь выведать секретную информацию о планах вашей армии? Ты ничего не знаешь, по крайней мере, то, что было бы мне интересно.

– Вы всегда уверены в своих силах?

– Мне казалось, разрабатывая операции, медсестер не приглашают или постойте, Лилия Александровна, – он вдруг приподнял вилку, замер на секунду, – управлять государством может кто угодно? – тонкие губы исказила очередная насмешка. – Ешьте. Смелее.

Лилия не шелохнулась, продолжив сидеть прямо, вытянувшись, как струна.

– Как вам угодно, – бригадефюрер пожал плечами, – я не сторонник насилия над женщинами, даже когда они валятся в обморок от голода, и все равно отказываются есть.

Лилия решила, что ослышалась.

– Против насилия и устраиваете карательные операции? Убиваете мирное население, сжигаете дома.

Райхенбах прислонился к стене. В тусклом свете его черные глаза пугали, она не выдержала и отвела взгляд.

– Война – это всегда потери и приказы, которым нужно неукоснительно следовать.

В ней проснулось желание поддеть его:

– Всегда делаете то, что вам говорят?

Уголки губ чуть дрогнули в улыбке, а глаза прищурились.

– Я всегда, – подчеркнул он, – выполняю приказы. Если каждый будет делать то, что захочет, победы никогда не одержать.

– Вы верите в свою победу?

– Я верю в победу государства на службе которого нахожусь. – Он помолчал, оглядывая ее. – Так как давно вы на фронте?

– Зачем вы меня позвали?

– Поговорить.

– О чем?

– О чем, по-вашему, могут говорить мужчина и молодая, – он запнулся, смерив взглядом, – девушка?

Лиля промолчала. В другой ситуации, в параллельном мире, где они не были бы врагами, она сочла бы его голос приятным. Ей пришлось признать, что ее завораживало титаническое спокойствие, исходившее от него.

– Отбивали Харьков?

Его упрямство разговорить удивляло или это было безразличие к чужим чувствам?

– Да. Приехали к нам из Италии?

Бригадефюрер приподнял бровь, губы вытянулись в улыбке.

– Кто вам сказал?

– Слухами земля полнится.

Он приблизился, с интересом разглядывая лицо, отчего краска залила щеки, и Лилия потупилась.

– Чего вы боитесь? – мягко спросил немец и пробежал взглядом по шее, плечам, рукам. – Боитесь получить похоронку на мужа?

– У меня нет мужа.

– Тогда кого-то из родственников?

– Мой отец погиб под Москвой, – глухо ответила Лиля.

– Мать?

– Расстреляли за пособничество партизанам.

Он ничего не ответил, и она подняла голову. Райхенбах поглаживал подбородок и задумчиво смотрел. Лилия решила, что если он захочет принести свои соболезнования, то это остывшее мясо угодит ему прямо в холеное, сытое лицо.

– У вас никого не осталось?

– Никого, кроме Веры.

– Веры?

Лилия и сама удивилась. Так просто и честно она призналась в сокровенном. За эти дни Морозова стала ей дороже всех на свете, на двоих они делили хлеб, воду, плед. Их страхи и надежды были так похожи, словно они смотрели в одно зеркало.

– Нас вместе захватили.

– Ах, эта та девушка, которая была с вами при обстреле? Тоже медсестра и надо полагать весьма способная, раз ее оставили.

Лилия вновь не ответила, на что Райхенбах хмыкнул.

– Так сколько вы на фронте? Вас еще может удивить человеческая жестокость и напугать мучительная смерть.

– Вы наблюдали за мной?

– Порой смотреть в небо было утомительно. Не с начала войны, как ваша подруга?

Лилия удивилась. Вера действительно была на фронте с лета 1941. Отсюда и хладнокровие, и большой опыт сестринского дела.

– С января этого года.

Он кивнул.

– Вы можете спросить что-то у меня.

Лилия открыта рот, чтобы сказать, как он ей неинтересен, но зацепилась взглядом за Рыцарский крест.

– За что вас наградили?

– Балканская кампания.

– Я думала, вы были все время в Италии.

– В самый решающий момент, увы, я там не был. Я покинул Италию в конце июня. Фюрер посчитал, что ситуация здесь куда сложнее.

Райхенбах ухмыльнулся, заметив, с каким вниманием его слушают. Лилия хотела задать вопрос, как в дверь постучали. Бригадефюреру принесли бумаги. Он что-то сказал и посмотрел на Лилию.

– Прошу простить, Лилия Александровна. Вынужден прервать нашу приятную беседу. Продолжим в другой раз.

Засим он отдал приказ офицеру, забрал листы и вышел из-за стола.

Глава 5. Барышня

Прошло четыре дня с их последнего разговора. Той ночью Лилия видела Райхенбаха в последний раз. С тревогой она ждала следующего вечера, и когда солнце скрылось за горизонтом, она сидела, затаив дыхание, и вздрагивала от каждого звука. Было непонятно, что ее так пугало – встреча с ним или его контроль над ситуацией? Она совершенно не знала этого человека и не понимала, чего от него ждать, и эта неизвестность страшила. Но за ней не пришли, не пришли и на следующий вечер, и последующий.

Заканчивался очередной длинный, пасмурный день. В животе было пусто. Закусив губу, Лиля сидела, склонившись над одеждой, и втыкала иголку с ниткой.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась Вера.

– Ушиваю штаны, не видно?

– Честно, шьешь ты так же, как зашиваешь раны.

– Не правда, мои швы всегда ровные! Это ты зашиваешь, будто до войны была мясником.

Морозова спустила ноги на пол.

– Тогда мне нечего удивляться, ведь всему тебя научила я.

– Перед отправкой на фронт я окончила курсы, – напомнила Лилия, одарив Веру сердитым взглядом.

Та достала из заначки сухари и захрустела, снова прислонившись спиной к стене. Немки сидели полукругом и что-то бурно обсуждали. Они почти не замечали их, лишь делились едой ровно столько, сколько хватало не умереть с голода, но благодаря Морозовой у них вот уже второй вечер подряд имелось что пожевать. Лилия старалась не думать, каким способом Вера добывала эти крохи.

– Держи, – она протянула ей сухарь, – тебе еще мои штаны штопать.

– Хочешь об этом поговорить? – аккуратно спросила Лилия, беря еду.

– Нет, – отрезала Морозова и на время воцарилась тишина, прерываемая монотонным хрустом с двух сторон.

Лилия уколола палец и отдернула руку.

– Как продвигается?

– Долго будешь подшучивать?

Морозова отряхнула руки и подсела.

– Ты так и не рассказала, – напомнила Вера.

Лилия склонилась над штаниной.

– Что между вами?

– Он хотел поговорить.

– Это я слышала. – Вера приблизилась и сжала руку Лилии. – Не забывай, кто он. Он убьет тебя, как только ты станешь бесполезна.

– Я всегда помню. – Она помолчала и тихо спросила: – Вера?

– Да?

– Для нас все кончено?

– Кончено будет, когда твой труп даже не потрудятся закопать.

– Ты видела хотя бы одного, кому удалось сбежать из немецкого плена?

– Нет. Но я слышала о таких.

Лилия вскинула голову и с надеждой посмотрела.

– Правда?

– Да. Пообещай мне…

– Все, что угодно!

– Никогда не соглашайся, пока не узнаешь, что тебе предлагают, – в раздражении ответила Морозова. – Если тебе…– ее голос дрогнул, – если тебе удастся выжить… ты будешь помнить меня…

У Лилии увлажнились глаза. Она потянулась, чтобы обнять, но вспомнила о неприятии Верой всех этих нежностей.

– Даю слово.

– Спасибо.

– А ты… будешь меня помнить?

– Тебя попробуй забудь, – хмыкнула Морозова. – И принесла же его к нам нелегкая.

– Он пока не успел себя проявить.

– Он оборонял реку Миус.

– И мы все равно взяли этот рубеж.

– Какой ценой… я не спала два дня – не отходила от раненых.

– Казалось, еще чуть-чуть и я сойду с ума, – продолжила Лилия, и Вера согласно кивнула.

– А помнишь…

– Да…

Их взгляды встретились, и Лилия, поколебавшись, обняла Морозову, а та положила голову ей на плечо.

В землянку зашел солдат, и девушки сжались. Немки обернулись, Катрина что-то сказала и вернулась к разговору. Веру забрали в очередной раз.

Лилия шила, не отвлекаясь ни на что вокруг. Она всегда дожидалась ее, как-то просидела до семи утра, не сомкнув глаз. Вот и сейчас уже давно все спали, и она лежала с закрытыми глазами, укрывшись курткой. В землянке было так тихо, даже неуютно. Этой ночью почти не стреляли.

Морозова вернулась под утро, и Лиля сразу подскочила. Как обычно, Вера оттолкнула ее и залезла под куртку, свернулась калачиком. Когда же Лилия попыталась погладить по плечу, та дернулась и послала ее к черту.

Лиля покинула землянку, не в силах там находиться. Она никак не могла помочь Вере или же облегчить ее страдания. Да и что она могла сделать? Сказать «все хорошо» или «все будет хорошо»? «Мы вместе, мы живы» – совсем не то, что хотела слышать Вера, да и хотела ли она сейчас что-то слушать?

Начинался рассвет. Ледяной октябрьский ветер трепал выбившиеся пряди. Распустив по дороге волосы, Лилия заплетала их в косу. Немцы не обращали на нее внимания, разве что только единожды кто-то свистнул вслед. Она уже не боялась ходить одна, все, кто были в радиусе нескольких сот метров, знали ее и почему-то не трогали, тогда как Веру задирал каждый, пока один из штурмбаннфюреров не приметил для себя. Сейчас же и подавно всем было не до нее.

Лилия поежилась от холода и спустилась к берегу. Это было единственное уединенное место, которое она открыла для себя на второй день пребывания. В первый раз она забрела сюда случайно, петляя между землянками. Небольшой выступ, сокрытый деревьями. Она раздвинула руками ветви и замерла. У воды, к ней спиной, на ее любимом месте стоял бригадефюрер. Спутать было невозможно. Он стоял ровно и оглядывал Днепр. Вдали послышались одинокие выстрелы, а он лишь задумчиво сделал очередную затяжку. Лилия ступила назад, прикидывая свои возможности покинуть территорию незамеченной, как Райхенбах произнес:

– Лилия Александровна.

Вот так двумя словами была пресечена попытка к бегству. Нехотя пришлось выйти из своего укрытия. Деревья скрыли их от посторонних глаз, будто отделив от мира, погрязшего в жестокости и крови.

– Как вы догадались?

Лилия услышала, как он усмехнулся. Стараясь не издать лишнего звука, она подошла ближе, но не вровень.

– Сейчас, полагаю, половина пятого, – неожиданно мягко сказал он. – Я обычно просыпаюсь в это время. Возраст, – с улыбкой пояснил Райхенбах и впервые бросил на нее взгляд. – А вы-то что? У молодых обычно в это время самый сладкий сон.

По большей части ей всегда казалось, что он насмехался над ней или специально вел себя так, будто никакой войны нет. Всего-то немецкий генерал стоит на правом берегу Днепра и любуется природными красотами суверенного государства.

– Мне тоже не спится.

– Тяжело уснуть рядом с врагом. Приходится постоянно быть начеку, – рассуждал он. – Некоторые наши медсестры свирепее солдат.

Медсестры действительно держались отстраненно и надменно, но Лилия с Верой и не думали любезничать, поэтому вынужденное военное положение в землянке, к счастью, устраивало всех.

– Мы никогда здесь с вами не встречались, – зачем-то нарушила тишину Лиля, хотя и не чувствовала неловкости из-за возникшего между ними молчания.

Его взгляд переместился с водной глади на нее.

– А вы хотели?

За дни, которые они не виделись, Лилия решила, что его назначили командовать другой дивизией, потому что куда бы ее ни направили за это время, они ни разу не пересеклись, тогда как даже во время бомбардировки им каким-то образом удалось встретиться.

– Я только удивлена – из всех мест вы выбрали это.

Он затушил сигарету носком высокого сапога.

– Отсюда хорошо видно огневые точки. – Райхенбах замолчал, и Лилия проследила за его взглядом – немцы ожидали в любой момент нового форсирования реки. – Упрямство – поразительная вещь. У Германии, увы, нет такого неиссякаемого живого ресурса и нам приходится считать каждого солдата. Видите, я был даже вынужден обратиться за помощью к советским медсестрам.

– Догадываюсь, чего вам это стоило.

– Вас кормят?

– Вас это волнует? – удивленно спросила она.

– Когда человек голоден, он слаб и не в состоянии нормально выполнять работу. Сегодня мы выступаем, впереди нас ждут кровопролитные бои. Сотни раненых.

– Выступаем? Но разве вы не дошли, куда хотели? К чему был тогда рывок?

– Рывок… мы шли три дня, – вздохнул бригадефюрер. – На утро второго нас хорошенько потрепало и это с учетом, что дивизия снялась раньше положенного из-за донесений разведки. У меня приказ выдвинуться на подкрепление. Дивизию укомплектовали.

Лилия обошла его и встала напротив.

– Почему вы со мной делитесь?

Райхенбах скользнул по ней взглядом и достал портсигар.

– Не курю.

– В самом деле? На войне все курят. Как хотите. – Он убрал обратно. – Вы пытались сбежать.

– Нет, – солгала она.

– Я не спрашивал. Знаете, даже если бы вам удалось сбежать и набрести на своих, вас бы судили. – Он повернулся к ней с небрежной улыбкой. – Вы были в немецком плену и смогли выжить. Значит, вы предали родину.

– Нет, я…

– Разумеется. Мы с вами знаем, что все ночи со мной вы до утра по памяти пересказывали труды Маркса и Энгельса, а также письма Ленина, но, боюсь, вам не поверят.

– Я спала с вами всего два раза.

Райхенбах хрипло рассмеялся, и только тогда Лилия поняла всю двойственность фразы.

– Вы поняли меня, – вспыхнула она.

– Но ведь это можно легко исправить.

Лилия побледнела. Райхенбах снова засмеялся.

– Так правда, что о вас говорят.

Он перестал смеяться и с интересом прищурился.

– И что обо мне говорят?

– А вы не знаете?

– Готов послушать, тем более, моему самолюбию льстит то рвение, с которым вы собираете обо мне слухи.

– Называют чудовищем, – у Лилии крутилось на языке другое слово, но она посчитала его чересчур резким.

– Вы согласны?

– Вам интересно мое мнение?

– Мне интересно, насколько вы подвержены чужому.

– Важно, что скажете вы, а не я.

Бригадефюрер оказался рядом, и Лиля сделала шаг назад, что не осталось незамеченным.

– Важно понимать, какой смысл вы вкладываете в это слово.

– Здесь нет двойного смысла.

Его губы дрогнули в насмешке, он провел пальцем вдоль ее подбородка, отчего все тело словно сковало льдом.

– Двойной смысл есть во всем. Взять хотя бы нас с вами. Ради чего вы воюете? Только не говорите про мирное небо над головой, – быстро добавил он, заметив, с какой решительностью Лилия захотела дать ответ.

– Ради своей страны, своих детей.

– Они у вас есть?

– Будут. И они будут свободными, будут жить на своей земле. Если выживу, – добавила негромко Лилия.

Он поморщился.

– Боже, свобода, земля… В вас говорит дочь крестьянина. Как это…

– Наивно? – перебила она.

– Предсказуемо, – ответил немец и отстранился.

– Может быть. – Он приподнял бровь, ожидая объяснения. – Вот только почему вы назвали меня крестьянской дочерью?

На секунду в глазах загорелось любопытство.

– Лавочника? Или я говорю с дочерью разоренного купца I гильдии?

– По-вашему, я не могу быть дочерью дворянина? – Лилия весело улыбнулась.

– Дворянина? – бригадефюрер пристально ее оглядел. – Чушь. В вас нет ни грамма от барышни.

– Знавали много барышень?

Он промолчал, продолжая всматриваться в черты лица, словно увидел Лилю впервые. Она усмехнулась, довольная его сомнением.

– Ваш отец не принадлежал к высшему сословию.

Лилия лишь пожала плечами.

– Вы правы, но он принял революцию душой и сердцем.

– Мало того, принял, так сумел выжить.

– Родину не выбирают.

– Очень высокопарно. Кто вас надоумил или так вопит молодость, ma chère?

– Вы бы предали родину?

Уголки губ приподнялись в насмешке.

– Должен заметить, что в палитре красок, помимо белого и черного, существуют другие цвета.

– Добро всегда будет добром, а зло носит исключительно негативный оттенок. Здесь нет двойных смыслов.

Он смотрел на нее очень внимательно, словно хотел понять, действительно ли она верит в сказанное.

– Заметил, от голода у человека мутнеет рассудок. Полагаю, границы добра и зла устанавливаете вы сами?

Лилия нахмурилась. Она понимала, что ее попытки переубедить его окажутся тщетными, и желание спорить пропало, однако не попытаться оставить за собой последнее слово, не могла.

– Что для вас война?

– Я должен выбрать из белого и черного?

– Предали бы Германию, оказавшись в плену?

– Что вы понимаете под предательством? Ношение вражеской формы?

Лилия покраснела против воли, но продолжила смотреть в лицо.

– Сотрудничество.

– Стало быть, вы – предательница.

– Нет, я…

– Да. Вы сотрудничаете со мной. Я оставил вас в живых, и взамен вы спасаете моих людей. Едите наш хлеб, носите нашу одежду. Если вы попадете к своим, то они не станут разбираться, с каким стыдом и волнением, превозмогая внутреннюю борьбу, вы съели первый немецкий завтрак. – Он сократил между ними расстояние. – Я окрасил вас в черный цвет по вашей логике. – Его тяжелый взгляд прожигал насквозь. – Я же не вижу ничего дурного в спасении собственной жизни. Она у нас одна, Лилия Александровна. Если вы можете выжить, спасая немцев, почему нет? В конце концов, вы не раскрыли стратегических замыслов Красной Армии и не убили ни одного советского солдата.

– Вы оправдываете предательство, – еле слышно отозвалась Лилия.

– Я оправдываю ваше сотрудничество. Женщина не создана для войны. Хранительница очага, муза, мать… Вам пришлось защищать свой дом, видеть смерть. Вы напуганы.

Подул ветер, и Лилия вздрогнула от холода или от его неожиданного прикосновения к пальцам? Она почувствовала гладкую кожу его перчатки. Райхенбах склонился и прильнул теплыми, сухими губами к ее замерзшей руке.

– Лилия Александровна, – сказал он на прощанье, выпрямившись, и улыбка искривила губы.

Она медленно кивнула и проводила взглядом, следя за каждым движением, пока он не скрылся за деревьями.

В полдень Вторая танковая дивизия СС выдвинулась на подкрепление.

Глава 6. Выбор

Лилия вылезла из грузовика и размяла спину. Они были в дороге два дня.

– Черт бы побрал всех немцев! – зашипела Вера, выпрыгивая. – Нас возят, как цирковых уродцев!

Она раздраженно отряхнула новую одежду, в которую их насильно переодели перед отправкой, отчего ночные попытки ушить штаны выглядели пустой тратой времени. Теперь на их одежде красовалась эмблема Красного Креста.

– На этот раз мы точно на месте, – ответила Лиля, осматривая полевой госпиталь.

Катрина разговаривала с одной из медсестер, которая собиралась ввести в курс дела вновь прибывших. Немка как раз снимала запачканный кровью фартук, когда ее обступили. Она поправила белую шапочку, местами серую от застирывания, и пустилась в объяснения.

Лилия в свою очередь с волнением осматривалась. Кругом многочисленные палатки с ранеными, которых привозили с передовой. Почти каждый день происходили в районе Кривого Рога мелкие бои. Немцы удерживали город и стягивали силы. Дивизия Райхенбаха не стала исключением.

К ноябрю 1943 года немцы обладали Никопольским плацдармом. Красная Армия неоднократно пыталась завладеть Никополем и затем дойти до Киева. Форсировавшие Днепр части советской армии прорывались к Никополю, когда их атаковала Вторая танковая дивизия СС, направлявшаяся к Кривому Рогу. Шестая армия потерпела поражение. Когда безнадежно раненые немцы умоляли их забрать и довести до госпиталя, Лиля ничего не чувствовала, а Вера, наоборот, злорадно скалилась и ее можно было понять, и Лилия понимала.

Подошли другие полевые медсестры и началось деление на группы. Катрина кивком подозвала к себе. По-видимому, она негласно взяла их под патронаж. Лилия сжала Вере руку и та, закусив губу, сплела их пальцы. Похоже, она попросту смирилась с телячьими нежностями.

Они шли вдоль многочисленных палаток с ранеными, слышали крики в операционных и стоны прооперированных. Они видели, как хирург ампутировал ногу и как суетилась рядом операционная медсестра, совсем как Лилия с Верой до плена. Они синхронно отвернулись от мальчика, потерявшего глаз. Война калечила всех. То же самое они видели в своем госпитале, также кричали и мучились солдаты, также лишались конечностей.

Они шли дальше и с удивлением понимали, что впервые за последние недели не слышали звуков разрывающихся снарядов и пулеметных очередей – их закинуло в самый тыл врага, куда не докатывались оружейные залпы.

Их привели в одну из палаток, выдали фартуки, шапочки и дали указания. Лилия занималась перевязкой, с ужасом обнаружив, как к некоторым не подходили несколько дней, из-за чего бинты прилипли и начали гноиться. Вера возилась с выдачей лекарств.

Так прошел день. Выданный паек они разделили, предусмотрительно оставили часть на черный день. Поздно ночью, вымотанные, добрели до отведенной для них палатки и без сил уснули.

Проснулись с рассветом и снова на перевязку. Ближе к полудню их отметила старшая операционная медсестра и увела с собой. Лиля ассистировала молодому, только окончившего обучение, хирургу. Вера была где-то неподалеку.

Все время, пока Лилия помогала, она находилась в напряжении. Ей казалось, за любой проступок последует жестокое наказание. Она не боялась смерти, но страшилась боли. На войне к смерти привыкаешь. Она уже не кажется чем-то ужасным, наоборот, смерть представляется избавлением от страданий. Не раз красноармейцы умоляли добить, хватали за руки и просили: «Сестричка… милая», а Лилия глотала слезы и качала головой. Теперь она читала такую же просьбу в глазах немцев, и для большинства старуха с косой действительно была избавлением.

Она не видела Райхенбаха с последнего разговора. Лишь раз, на второй день похода, Лилия заметила вдали командирский ганомаг. Она не знала, сведет ли их судьба еще раз.

Лилия собиралась присесть в тот самый момент, когда по рядам пошло брожение. Санитары спешили к грузовикам, отправлялись медсестры. Впопыхах они скидывали фартуки и хватали сумки.

Вера приближалась с Катриной с сумкой наперевес. Немка протянула Лилии вторую и кивком указала в сторону грузовика.

– Что происходит?

Лиля залезла в машину, следом Морозова. Они покинули госпиталь и ехали к передовой, где развернулся очередной бой. Красная Армия пыталась взять плацдарм Веселые Терны и несла потери.

Райхенбах, скорее всего, был в штабе в километрах семи от развернувшихся боевых действий и отдавал приказы. Теперь именно он был ответственен за оборону этой линии, после того, как отбил наступление на Никополь.

– Скорее бы наши взяли город, – произнесла Вера.

Грузовики свернули, и Лилия выглянула. Кругом траншеи и дзоты. Слышна редкая стрельба. Бой окончен, им придется вытаскивать с поля раненых.

Санитары взялись за носилки и скрылись в траншеях. Некоторые медсестры остались принимать, другие, с которыми были Лилия и Вера, последовали за мужчинами-санитарами.

Лилия вылезла из траншеи и оглянулась. Кругом трупы, по большей части, красноармейцев. Солдаты безуспешно пытались прорвать линию огня и те немногие, которые прорывались, вступали в бой с немцами. Лиля медленно ступила. Как? Спасать врагов, когда свои нуждаются в помощи? Она вздрогнула от выстрела и обернулась – немец добил умирающего. Веру толкнули в спину, заметив ее нерасторопность, и напомнили, почему она до сих пор жива. Морозова прошипела ругательства и остановилась у первого попавшегося немца. Скинув сумку, она присела и проверила пульс.

Лилия отвернулась. Ее взгляд встретился со взглядом красноармейца. Сердце пропустило удар. Мужчина смотрел прямо на нее, но не просил о помощи. Лилия кивнула то ли ему, то ли себе и аккуратно подошла. Опустилась рядом.

– Все хорошо, я помогу вам, – сказала она и потянулась за бинтами.

Солдат недоверчиво оглядывал девушку в чужой форме, уверенно говорившую на русском. Наверное, он решил, что бредит. Лилия достала бинты и вскрикнула от выстрела, и брызнувшей на нее крови. Немец возвышался за ее спиной, он толкнул прикладом, и Лилия едва не упала на уже мертвого солдата. На нее закричали, пнули ногой в живот и показали на окровавленного неподалеку немца.

Лиля сморгнула слезы и перебралась к раненому. Она наложила жгут и подозвала санитара. Затем перешла к другому, потом еще к одному, уходя от траншей. Она двигалась от одного к другому, отрывала бинты, накладывала жгут, не обращая внимания на усталость. Лилия закончила перебинтовывать голову и перевела взгляд на лежащего в метре мужчину, машинально потянулась за бинтами и замерла.

– Что ты копаешься? – прокричала вдруг Вера, на мгновение оторвавшись от перевязки.

Лилия дрожащими пальцами нащупала пульс и громко выдохнула. Живой! Она воровато оглянулась – не заметил ли кто из немцев? Нет, другие медсестры оказывали первую помощь, санитары таскали носилки, вооруженные немцы ходили и добивали раненных красноармейцев.

Морозова приподняла бровь на взволнованный взгляд Лилии, огляделась и, пригнувшись, подбежала.

– Что у… – она замолчала, увидев советского солдата. Руки опустились, лямка сумки упала с плеча. – Жив? – тихо спросила Вера.

– Да, – также ответила Лилия и с надеждой посмотрела. – Что нам делать?

Морозова подняла голову и переместила взгляд на немцев. Те и не думали оборачиваться в их сторону, они ушли довольно далеко, и стелившийся туман играл девушкам только на руку. Вера проверила пульс и оббежала взглядом мужчину. Его ранило в бедро и плечо. Судя по погонам, он находился в звании майора. Побелевшие тонкие губы были плотно сжаты. На правом виске и щеке имелась кровь.

– Мы не можем взять его с собой, – наконец, сказала Вера.

– Ты хочешь оставить его?

– Есть предложения? Он умрет от кровопотери. Нужно оперировать.

– Ты ассистировала Лебедеву. Ты знаешь как. – Морозова упрямо поджала губы, и Лилия заметила: – Ведь его не ранило в бедренную артерию. Достанем пулю.

– Прямо здесь? Посреди трупов?

– Оттащим его в лес.

– Ты сошла с ума. Наше отсутствие скоро заметят и начнут искать.

Лилия кинула взгляд на мужчину. Наверное, ему не больше сорока. Жесткие темные волосы с легкой проседью, нос с горбинкой.

– Но он – свой… Мы должны, Вера…

Морозова посмотрела за спину Лилии – до леса ползком минут пятнадцать, с раненым все полчаса.

– Если мы и сумеем дотащить, он может не выдержать операции. Полная антисанитария.

– Нужно попытаться. Давай наложим жгут.

Когда Лилия замедлила кровотечение, Вера отдала ей свою сумку.

– Полпути я, потом ты.

Морозова взяла под плечи, и офицер жалобно простонал, на что она сразу же шикнула и встревоженно огляделась.

– Попроси своего ангела-хранителя, чтобы наша авантюра удалась.

Лиля с двумя сумками легла на живот и поползла, беспрестанно поглядывая назад и вздрагивая от каждого слова, долетавшего до них. Вера тяжело дышала, ее волосы растрепались и прилипли к мокрому лбу. Сделав последний рывок, она замерла и тяжело вздохнула. Они проделали ровно половину пути. Передав сумки, медсестры поменялись местами.

– Как он там? Жив?

– Да, – отдышавшись, ответила Лилия.

Ее пальцы увязли в густой, горячей крови русского солдата.

Они доползли до леса и пристроили раненого за деревьями, положили на наспех собранные ветки.

Темнело. Лилия разорвала штанину и полила рану водой. Тем временем Морозова засучила рукава и выкладывала все то, что могло хоть как-то пригодиться: бинты, спринцовку, воду, йод.

– Чем мы будем доставать пулю?

Вера усмехнулась и вытащила из-за пазухи пинцет.

– Положи его прямо, – скомандовала она. – Вот, сядь рядом со мной. Мне нужно, чтобы ты зафиксировала тело. Правильно. Заткни рот, не дай бог на его крики сбежится вся рота.

Морозова тщательно промыла пинцет и руки. Пуля чудом не задела артерию, но разорвала мышцы и, скорее всего, пробила кость. Было безумием соглашаться и единственное, что удержало от грубого ответа: «Он – свой. Мы должны». Мы должны попытаться. Берестова была права, однако, не ей предстояло корячиться над раненым. Столько раз ассистировать, но никогда самой не вынимать пулю. Вера лишь знала, как это делается в теории и, если кто из них двоих и мог провернуть подобное, то точно не Лилия.

Она полностью избавила ногу от одежды и промыла конечность, протерла кожу вокруг рваных краев раны йодом. Затем взяла спринцовку.

– Держи крепко.

Вера оттянула края раны и спринцовкой начала отсасывать кровь. Мужчина дернулся, и Лилия налегла всем телом. Он застонал, но стон заглушила тряпка. Пальцем Морозова нащупывала пулю и продолжала дренировать.

– Проклятье! Бесполезно, слишком много крови.

– Давай попробуем. Проделать такой путь и повернуть обратно, ради чего?

Вера снова принялась нащупывать, не обращая внимания на стоны. Наконец, палец уперся в пулю. Она взяла пинцет, развела края раны.

Лилия с замираем сердца следила. Казалось, время остановилось. Она увидела пулю, схваченную пинцетом, и не смогла сдержать облегченного вздоха. Морозова очистила рану, промыла и наложила стерильные бинты, после чего перешла к плечевому ранению. Здесь она справилась быстрее – пуля прошла навылет, оставалось только промыть и наложить повязку. Лилия напоила майора.

Вера прислонилась к дереву и прикрыла глаза. Не было сил даже ополоснуть руки. Она извлекла пулю и осколок, туго перевязала плечо. Больше ничего нельзя было сделать. Оставалось ждать. Если он переживет эту ночь, значит, старания не напрасны. Она вздрогнула, когда почувствовала прикосновение к ладоням, и открыла глаза. Лилия смывала кровь.

– У тебя получилось.

Холодная вода омыла руки, и Морозова устало потерла виски. Лилия отползла обратно к мужчине и дала попить.

– Проверь медальон.

Лилия сняла с шеи и достала вкладыш с кратким перечнем информации. Прочтя, она передала Вере.

– Пора возвращаться, – напомнила она, и Морозова кивнула, свернула бумажку и отдала обратно.

– Ты ведь осознаешь, что кто-то из нас должен будет завтра сюда вернуться. Иначе все это, – Вера кивнула на майора, – не имеет смысла.

– Да.

– Если он протянет эту ночь, то родился под счастливой звездой. – Морозова смерила его внимательным взглядом. – В нашем полку прибыло. Добро пожаловать, Виктор Алексеевич.

Глава 7. Свидание

Лилия огляделась в последний раз, пригнулась и побежала в сторону леса. Она рисковала, в любой момент немцы могли заметить ее отсутствие, а Веру как на грех оставили в госпитале. Новая атака способствовала переброске медсестер на передовую, не пришлось ломать голову под каким предлогом навестить подопечного.

Да, было сумасшествием оперировать в таких условиях, да еще с ранением в бедро. Они сделали все возможное и оставалось уповать на выносливость мужского организма. Переживет эту ночь – переживет все последующие.

Лилия скрылась за деревьями. На дне сумки лежали украденные лекарства. Медсестрам выдавали необходимый минимум – главная задача довезти раненого, а уж все необходимое для операции и дальнейшего выхаживания находилось в госпитале. Они даже разделили паек – один съели, а второй сложили к медикаментам. Лиля сильно нервничала, когда за ней пришла Катрина. Вдруг, та бы решила проверить сумку? Но если Вере удалось выкрасть пинцет, а сегодня лекарства, то уж Лилии точно нужно было все довезти до места назначения. А место назначение – Громов Виктор Алексеевич. Неизвестно, жив он или…

– Выходи!

Жив.

Все-таки Вера – блестящая медсестра. С золотыми руками.

Лилия медленно вышла из-за деревьев и остановилась. На нее наставили пистолет, и она уже начала поднимать руки вверх, как офицер, внимательно оглядев, опустил оружие.

Они заговорили одновременно, он на немецком, она – на русском. И вместе замолчали. Тяжело откинув назад голову, мужчина сощурился, и в его голубых глазах сверкнул холодный металл. Она же смотрела то на ногу, то на его лицо. Бинты, которые они вчера наложили, давно следовало поменять. Пустой правый рукав тулупа болтался, пальцами перевязанной руки майор поправил ворот. Судя по тому, что Громов находился в полутора метре от места, где они его оставили, то он пытался скрыться.

– Я хочу помочь.

– Немка? – его голос был хриплым, несмотря на выплюнутое со злостью слово.

– Своя.

– Своя? – он снова навел курок левой рукой. – Встречал я таких, как ты. Служишь фашистам, спасая собственную шкуру. Чудовище.

Вот оно – то, о чем говорил Райхенбах. Свои же ее и расстреляют. Как она вчера сказала Вере? «Но он – свой». Для нее Громов свой, а она для него – предательница.

– Я? Вы настоящих чудовищ не видели.

Ей вдруг захотелось уйти, убежать. Чего им с Верой стоило спасти его, под страхом смерти добыли они лекарства, с трудом Лиля улизнула в лес и вот она – благодарность. Чудовище! Она! Да будь на ней хоть три немецких формы – ничего это не значит. Теперь Лилия понимала. Она – советская медсестра и долг свой знает. С присущим ей мужеством она сделала ему навстречу шаг, и когда не последовало выстрела, еще несколько. Громов настороженно следил, пока Лилия вытаскивала из сумки вещи. Без колебаний она протянула еду и он, поразмыслив, принял с видом, будто сам Папа Римский даровал ей прощение.

Она нахмурилась, думая, как бы поступила Вера и, решив, что не очень хорошо, начала обрабатывать рану. Определенно, не все так плохо. Доводилось лечить случаи куда сложнее, и люди выживали. Кость не задета, кровотечение остановлено, гноения нет. Конечно, слабость, потеря крови, но не аппетита. Сильные морозы не ударили, есть шанс избежать обморожения.

Под гнетущую тишину Лилия делала все от нее зависящее. Громов с ледяным спокойствием переносил перевязку. Теперь она совсем не ждала слов признательности. Не выстрелит в спину – и на том спасибо. Ее порадовал вид раны, нужно будет рассказать Вере. Если они выживут, она отправит ее учиться на врача. Такой талант и прозябает в медсестрах.

– Вы спасли меня, – напряженно сказал Громов.

От неожиданности Лилия вздрогнула, но твердым голосом ответила:

– Я была не одна.

– Так вас таких много?

У такого человека своя правда, и он считает себя самым правым. В отличие от споров с Райхенбахом, здесь Лилия не собиралась ничего доказывать. Она сделает, как считает правильным и уйдет, а потом придет еще, и еще – столько, сколько потребуется для выздоровления.

– Сколько? – его тон стал требовательнее.

Лилия промолчала.

– Зачем вы это делаете?

– Мы не коллаборационисты, – она подняла на него светлые, пронзительные глаза.

Громов сдвинул к переносице густые брови и закусил сухую губу, когда Лилия нанесла мазь.

– Вы нашли этому другое определение?

Лилия опять промолчала. Он хотел уличить ее в измене, и чтобы она оправдывалась. Или это она так понимала его вопросы? А на самом деле он пытался ее понять? Хотя навряд ли человек с пистолетом наготове желает узнать твою точку зрения.

Разобравшись с ногой, Лилия переместилась к плечу. Громов приподнял голову, позволяя стянуть тулуп. Повязка давно окрасилась в красный цвет, местами потемнела от грязи. Она чувствовала, как сосредоточен майор, словно ожидал нападения.

Их взгляды встретились. Его глаза были не такого яркого голубого цвета, как ее собственные. Он смотрел на нее враждебно, как смотрела Лилия на Райхенбаха в первую встречу.

– Я не причиню вам вреда, – сказала она и в знак подтверждения аккуратно сняла повязку.

– Зачем вы меня спасли?

– У нас с вами один враг.

– Уверены?

– Вы воюете против Германии. Я тоже.

Громов недоверчиво обвел ее взглядом.

– Как вы оказались в дивизии?

– Меня и еще одну медсестру взяли в плен.

– Когда?

Лилии не нравилось, как проходил разговор, похожий на допрос. Если бы он не был ослаблен, кто знает, что бы учудил? И Райхенбах, и Громов пугали ее. Первый – своей непредсказуемостью и властью над ней. Второй – нежеланием понять, выслушать, а ведь он олицетворял если не всех, то превалирующее большинство солдат Красной Армии. Неужели и другие будет к ней так относиться?

– Почти как месяц.

– Вы не попытались сбежать.

О, они пытались! Но ему она не станет исповедоваться.

– Вы тоже.

Лилия намочила бинты и попыталась вытереть запекшуюся кровь с лица, но майор дернулся, сморщился.

– Дайте сюда. Сам.

Он пренебрежительно забрал бинт и провел по уставшему, изможденному лицу. Волосы у него были жесткие, виски посеребрила седина. Губа разбита. Дышал Громов тяжело и с неохотой позволил Лилии застегнуть тулуп.

– Должен вас поблагодарить, – резко сказал он, смотря куда-то вдаль. – Как вас зовут? – он повернул к ней голову.

– Лилия.

– Виктор.

– Знаю.

– Проверили мои документы?

– Хотели знать, какие части прорывают оборону.

– Доложили?

Лилия отпрянула, схватила вещи и побросала в сумку. Вскочила.

– Не приходите, – отрезал он.

– Без меня вы не выживете, – бросила она на прощанье.

Он считает ее шпионкой! По его логике она спасла его, чтобы выведать информацию. Какая возмутительная наглость! Лиля от бессилия топнула ногой и быстро сообразила, что пора пригнуться и ползком возвращаться. Сколько она пробыла в лесу? Не меньше часа. В следующий раз пойдет Вера. Уж она не будет прятать глаза от пронзительного, яростного взгляда и ломать голову, как наладить контакт.

Лилия незаметно вернулась к окопам. Встала в полный рост и демонстративно принялась складывать бинты в сумку. Не сразу поняла, что вокруг тихо. Подняв голову и обведя все вокруг, она не нашла ни санитаров, ни медсестер. Только солдаты.

С ужасом она бросилась к траншеям, перелезла, не обращая внимания на мужчин, и поспешила к машинам. Вот только грузовиков нигде не оказалось. Лилия оглянулась, чувствуя, как кровь отливает от лица. Должно быть, она перепутала и свернула не туда. Неужели она вышла не там и заблудилась? Да нет же, вон – те солдаты, которые их встречали. На земле следы от колес. Она не ошиблась.

О, боги… Они уехали без нее!

Лиля едва не застонала с досады.

– Лилия Александровна?

От неожиданности она оступилась, поскользнулась и полетела спиной в лужу, как вдруг ее подхватили под локоть и рванули на себя. Райхенбах притянул к груди, Лилия подняла голову и встретилась со смеющимся взглядом. Давно они не виделись. На войне день идет за три. Она уже и не думала, что когда-то увидит его вновь.

– Какая вы неуклюжая.

Он медленно осмотрел ее сверху донизу, разжал пальцы и отступил.

– Я полагал, все раненые давно отправлены. Что вы здесь делаете?

Лилия судорожно сглотнула. Ей показалось, что он может догадаться. Бригадефюрер смерил внимательным взглядом, отчего она занервничала и опустила глаза на… нагрудные нашивки СС и НСДАП.

– Мне пришлось задержаться, меняла повязку солдату. В окопе.

Капля пота скатилась за шиворот, уголок рта нервно дернулся. Поймет, почувствует ложь в ее наспех состряпанном оправдании. Лилия скользнула взглядом по его лицу.

– Не могу найти сестер.

Райхенбах сощурился, что-то обдумывая.

– Они уехали как с полчаса. В лучшем случае, машины придут завтра. В худшем – после еще одной безуспешной атаки. Итак?

– Итак?

– Вас забыли.

– Получается, да.

– Что вы намерены предпринять?

В ответ она лишь пожала плечами. Из-за Громова остаться одной на передовой. Как будет нервничать Вера, когда вернутся машины!

– Что вы делаете сегодня вечером?

Лилия вскинула тонкие брови.

– Раз все уехали, то ничего. Однако вижу, вы уже нашли мне занятие?

– Не могу перестать восхищаться вашей самоотверженностью. Везде-то вы хотите помочь, всегда за правду.

Она закусила губу.

– Вам не понять.

Ее глаза вспыхнули от его короткого смешка, и Лиля заметила, как недалеко от них образовалась толпа, с интересом наблюдавших солдат.

– Отчего же? По-вашему, я лишен чувства справедливости или даже сострадания? Ах да, ведь Лилия Александровна с легкой руки окрасила меня в черный цвет!

– В цвет вашей формы.

– Которой? – усмехнулся он.

Лилия нахмурилась, обдумывая вопрос, а Райхенбах продолжил:

– Что же, тогда я обязан пригласить вас на ужин, – его губы изогнула улыбка. – Не обещаю вам хорошего французского вина и утки под соусом, но вот надоевших консервов точно не будет.

Лиля посмотрела на него с недоверием, словно он только что свалился с Луны или в лучшем случае был контужен. Она подозрительно окинула его взглядом, затягивая с ответом и выжидая с присущим женским любопытством, что же будет дальше. Однако Райхенбах тоже молчал, а через пару секунд и вовсе переместил взгляд на солдат за ее спиной. Военные сразу вернулись к своим делам, и Лилия почувствовала себя более комфортно, если это слово вообще можно было применить к немецкому плену.

– Вот что, вас отвезут. Мне же еще нужно уладить кое-какие дела.

Райхенбах повернулся, ища кого-то в толпе. Он приподнял руку, намереваясь подозвать, как Лилия схватила за локоть.

– Нет! Я… я подожду вас здесь.

Нужно было непременно отказаться, вот только куда бы она пошла? Да и ехать одной ей совершенно не хотелось.

– Боитесь? – уголок рта приподнялся в улыбке.

– Не надейтесь.

Он усмехнулся и сощурился.

– Будьте здесь. Я не могу взять вас с собой. – Он развернулся, взмахнул рукой одному из солдат и отдал приказ. – За вами приглядят, не бойтесь.

Бригадефюрер коснулся пальцами фуражки и зашагал. К нему сразу же присоединились оберфюрер и штандартенфюрер, стоявшие все это время в стороне.

Лилия оглянулась в поисках места, где можно было бы посидеть. Немцы периодически посматривали, но не трогали. Когда уже забрезжил закат, и Лиля решила, что про нее забыли, она услышала голос Райхенбаха, а через несколько секунд перед ней выросла его тень. Продолжая разговор с оберфюрером, он кивком головы подозвал ее к себе. Лилия предусмотрительно держалась на расстоянии. Райхенбах шел на шаг впереди оберфюрера и говорил, не терпя возражений. В ответ ему согласно кивали.

Они подошли к ганомагам, и бригадефюрер повернулся к Лилии.

– Прошу, – он галантно указал рукой на командирский. – Дамы вперед.

Лилия обвела взглядом бронетранспортер, прикидывая, как залезть. Она подошла поближе, наконец, нашла небольшой выступ и поставила ногу. За спиной послышались смешки. Явственно она представила картину, как неуклюже взбирается по ганомагу в юбке. Лилия ухватилась рукой за прожектор, и смешки стали громче.

– Бога ради, Лилия Александровна, куда вы полезли?

Щеки вспыхнули, и она оглянулась. Райхенбах, посчитав, что пулемет и прожекторы ему еще пригодятся, подошел, обвил рукой ее за талию и опустил на землю.

– Хочу заметить, что здесь есть дверь, но вас не смутило даже отсутствие ступеньки. Вы решительно собирались взбираться по крыше.

– Вы это специально! – возмутилась она и высвободилась из кольца его рук.

– Помилуйте. Я всегда считал, что если есть дверь, то нужно заходить через нее.

– Вы… ну, знаете ли!

Она развернулась, обошла ганомаг и увидела распахнутую дверцу. Устроившись поудобнее, Лилия отвернулась. Райхенбах сел рядом, и они поехали. Он расстегнул куртку, прикрыл глаза. Она кинула на него взгляд и, словно почувствовав, бригадефюрер разлепил веки.

– Нашли общий язык в госпитале?

– Никто не говорит по-английски.

Райхенбах прислонился спиной к стенке.

– Немецкие девушки прекрасно обучены. Попытайтесь. Хоть одна, но сможет рассказать, как у нее дела.

– Но мне неинтересно.

– Верю. Однако если вы наладите хоть с одной из них контакт, ваша жизнь станет проще.

– Сотрудничество.

Он поморщился.

– Вы хотите выжить? – Лилия кивнула. – Тогда перестаньте вести себя так, словно у вас девять жизней.

– Перестаньте вести себя так, словно вы мой друг, – парировала она и сложила на груди руки.

Бригадефюрер тихо рассмеялся.

– Вы бы предали родину?

Райхенбах приподнял бровь.

– Этот вопрос не дает вам покоя. Спрошу еще раз – что для вас предательство?

– Вы не говорите «нет».

Pulsuz fraqment bitdi.

4,96 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
05 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
310 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: