Kitabı oxu: «Тень на Невском»
Тень на Невском
Глава I. Снег, который не тает
«В случае подтверждения самоубийства дальнейшее производство признать нецелесообразным».
Из проекта ведомственного распоряжения. Зарегистрировано в 4 часа 10 минут.
Снег в Петербурге всегда обещал больше, чем мог исполнить.
Ночью он укрывал мостовые, дворы и крыши ровным белым слоем, скрывал навоз, угольную пыль, окурки и застывшую в колеях грязь. Утром город казался вымытым и почти невинным. Но стоило проехать первому экипажу, пройти дворнику с лопатой или оттепели дохнуть с Невы, как белизна разрывалась и наружу проступало всё, что снег лишь ненадолго спрятал.
Дмитрий Петрович Соболев не доверял снегу по той же причине, по которой не доверял слишком аккуратно составленным протоколам.
В половине восьмого утра он стоял у окна своего кабинета на Фурштатской и смотрел, как дворник сгребает снег к краю мостовой. На столе остывал чай, рядом лежали раскрытые часы с вынутым механизмом. Накануне они начали отставать на четыре минуты в сутки, и Соболев собирался посвятить им спокойное утро.
Спокойное утро закончилось, когда в прихожей раздался звонок.
Алексей Степанович прошёл открывать, негромко переговорил с кем-то и вернулся с плотным серым конвертом.
— Посыльный из канцелярии, — сказал он. — Велено передать лично и дождаться ответа. Судя по его лицу, ответ желательно получить ещё до того, как вы прочтёте письмо.
— В таком случае ему придётся проявить терпение.
— Я уже предложил ему чай. Он отказался с таким достоинством, словно отказался от взятки.
Соболев положил отвёртку и взял конверт. На сургуче был оттиснут знак Особой канцелярии. Внутри находились сложенный вдвое лист и небольшая фотографическая карточка.
Распоряжение было кратким:
«Статскому советнику Соболеву предлагается немедленно прибыть в дом присяжного поверенного Сергея Алексеевича Ровинского на Сергиевской улице. При утреннем осмотре кабинета обнаружено указание на производство № 47/1899, ранее проходившее при участии Д. П. Соболева. Надлежит установить, касается ли происшедшее интересов государственной службы, обеспечить сохранность относящихся к делу бумаг и представить отдельное заключение. Действия общей полиции не приостанавливать».
Под текстом стояла подпись управляющего канцелярией.
На карточке был снят угол письменного стола. Среди разбросанных листов виднелся обгоревший клочок бумаги, прижатый пресс-папье. На нём можно было разобрать только две цифры: 99.
Алексей Степанович не заглядывал через плечо. Он смотрел на разобранные часы.
— Дело?
— Возможно.
— Когда вы отвечаете «возможно», обычно это означает, что завтракать вы не будете.
— На этот раз уже позавтракал.
— Чай и половина сухаря не считаются. Но спорить сейчас бесполезно. Сколько времени вам дали на сборы?
— Судя по посыльному, нисколько.
Алексей Степанович взял со спинки стула сюртук.
— Тогда хотя бы наденьте тёплое пальто. К полудню снег станет мокрым.
Соболев снова посмотрел на распоряжение. Номер дела был знаком. Не потому, что он обладал исключительной памятью на канцелярские обозначения. Некоторые номера запоминались так же, как лица умерших: человек мог годами не вспоминать их намеренно, но стоило увидеть знакомое сочетание цифр — и прошлое возвращалось без приглашения.
Производство № 47/1899 он не открывал десять лет.
И не собирался открывать сегодня.
— Вы знаете этот номер, — произнёс Алексей Степанович.
Это не было вопросом.
— Когда-то знал.
— Старое дело?
— Закрытое.
— Закрытые дела не присылают за вами поутру.
Соболев сложил лист и спрятал во внутренний карман.
— Иногда присылают не дела. Иногда присылают напоминания.
— Напоминание можно оставить на столе. За человеком посылают, когда боятся, что без него не поймут написанного.
— Или когда хотят, чтобы он первым увидел то, что приготовили именно для него.
Алексей Степанович подал ему пальто и задержал руку на воротнике.
— Тогда смотрите не только на то, что вам показывают.
— Я постараюсь.
— Вы всегда так говорите перед тем, как начать смотреть только в одну сторону.
Соболев позволил ему поправить шарф, взял трость и вышел.
На Сергиевской снег уже потерял утреннюю чистоту. У дома Ровинского стояли две полицейские кареты, сани врача и закрытый экипаж без герба. Возле ворот переговаривались городовые. Дворник посыпал песком обледеневший тротуар, но делал это рассеянно, раз за разом проводя лопатой по одному месту.
Дом был трёхэтажный, каменный, с высоким бельэтажем и узким проездом во двор. Ровинский занимал второй этаж и часть помещений, выходивших в боковой флигель. Парадный вход смотрел на улицу, служебная лестница находилась со двора и соединялась с общей чёрной лестницей дома.
Соболева встретил пристав Андрей Павлович Гордеев — широкоплечий мужчина лет сорока пяти, с покрасневшим от мороза лицом и усталыми глазами. Он представился, хотя они встречались прежде на одном из служебных совещаний.
— Рад был бы увидеть вас при иных обстоятельствах, Дмитрий Петрович. Мне сообщили, что вы прибыли по распоряжению Особой канцелярии.
— Я не принимаю у вас производство, Андрей Павлович. Моё поручение касается бумаг Ровинского и возможной связи с закрытым делом. Всё, что относится к смертям, остаётся в ведении общей полиции.
Гордеев заметно выдохнул.
— Благодарю за ясность. С утра у меня уже побывали два чиновника, каждый говорил так, будто остальные должны немедленно покинуть дом.
— Кто именно?
— Один из Департамента полиции, фамилию записали. Второй не представился, но показал бумагу за подписью товарища министра. О ней я скажу отдельно. Здесь и без того достаточно странностей.
— Начните с того, что произошло.
Пристав посмотрел на городовых и предложил пройти во двор.
— В доме два покойника. Хозяин, Сергей Алексеевич Ровинский, найден в кабинете около семи утра. Предположительно застрелился ночью. Второй — его камердинер Павел Громов. Упал с чёрной лестницы и сломал шею.
— Когда обнаружили Громова?
— В четверть третьего.
Соболев остановился.
— Ночью?
— Да. Тело нашёл дворник, когда обходил двор после жалобы жильцов на шум.
— И до семи утра никто не вошёл к Ровинскому?
Гордеев поморщился, словно именно этого вопроса ждал.
— Чёрная лестница общая для флигеля и служебных помещений. Громов лежал на нижнем пролёте, возле выхода во двор. Ночная смена решила, что он оступился. Доктор установил перелом шейных позвонков, следов драки при первом осмотре не заметил. Кухарка опознала камердинера и сказала, что хозяин заперся в кабинете, велел его не беспокоить до утра. Взламывать помещения причин не увидели.
— Кто передал слова хозяина?
— Кухарка слышала их от самого Громова вечером. Ровинский ожидал посетителя и распустил прислугу раньше обычного.
— Посетителя видели?
— Пока никто не признался. Парадный швейцар утверждает, что после полуночи никого не пропускал. Дворник говорит, что через двор проходили жильцы, извозчик и какой-то господин, но лица он не разглядел.
— Во сколько Ровинский вернулся домой?
— Около полуночи. Может быть, на десять минут раньше.
— Следовательно, он не мог застрелиться до возвращения.
Гордеев посмотрел на него с недоумением.
— Разумеется.
— В таком случае время сейчас имеет большее значение, чем причина, по которой ночная смена не поднялась к нему.
— Врач полагает, что смерть наступила вскоре после полуночи.
— На чём основано предположение?
— В кабинете нашли остановившиеся часы.
— Часы имеют обыкновение останавливаться по разным причинам. Особенно если человеку нужно, чтобы они показали удобное время.
Пристав нахмурился, но возражать не стал.
Они вошли во двор. Снег здесь был истоптан сильнее, чем перед домом. У стены стояли мусорные ящики, ближе к флигелю темнел колодезный люк. Над служебным входом горела тусклая электрическая лампа.
— Тело Громова ещё не увезли? — спросил Соболев.
— Я распорядился оставить всё как есть после того, как нашли хозяина. До семи часов мы рассматривали падение отдельно. Теперь совпадение кажется мне слишком удобным.
— Хорошо, что вы не стали исправлять ночную ошибку новой поспешностью.
Гордеев принял замечание без обиды.
— Вы хотите сначала осмотреть лестницу?
— Сначала Громова. Мёртвый хозяин дождётся. Слуга уже ждал дольше, чем следовало.
У служебного входа стоял городовой. Внутри пахло камнем, влажной одеждой и карболкой. Чёрная лестница была крутой, с узкими ступенями и чугунными перилами. Между первым и вторым этажами, на площадке у стены, лежал Громов. Тело накрыли серым казённым полотном.
Рядом находился полицейский врач — сухой пожилой человек с небольшой седой бородой. Он назвался Павлом Игнатьевичем Левицким и сразу предупредил:
— Первоначальный осмотр проводил не я. Меня вызвали после обнаружения Ровинского. Запись ночного врача прилагается.
— Что в ней?
— Перелом шейных позвонков, ушиб затылка, вероятная смерть при падении. Я с выводом не спорю, однако падение могло быть вызвано не только неосторожностью.
— Почему ночной врач этого не отметил?
Левицкий пожал плечами.
— Его вызвали к человеку, лежавшему у подножия крутой лестницы. Запаха спиртного не было, но камердинер мог поскользнуться. Зимой подобные случаи происходят часто. Кроме того, наверху спал хозяин, который якобы запретил себя беспокоить. Когда очевидное объяснение удобно сразу всем присутствующим, врач тоже иногда перестаёт задавать вопросы.
— Вы говорите о коллеге с заметной откровенностью.
— Я говорю о человеческой природе. Она касается врачей не меньше, чем полицейских.
Гордеев сделал вид, что не услышал последней части.
Левицкий снял полотно.
Громову было около пятидесяти. Он лежал на левом боку, одна нога оставалась на нижней ступени, другая подвернулась под тело. Лицо было спокойным, если не считать ссадины возле виска. На затылке запеклась кровь. Правая рука лежала под грудью, левая была вытянута к перилам.
Соболев опустился на корточки.
— Тело перемещали?
— Ночной врач поворачивал его для осмотра, затем вернул приблизительно в прежнее положение, — ответил Гордеев. — Точной фотографии до перемещения нет.
— Значит, положение тела мы можем учитывать только с оговоркой.
Он осмотрел ступени. На ребре третьей снизу виднелся тёмный след. Выше на стене была содрана штукатурка. Чугунные перила казались целыми.
— Если он поскользнулся наверху, почему нет следов на промежуточных ступенях?
Левицкий указал на правое плечо покойного.
— Ушиб только здесь и на затылке. Он не катился по всей лестнице. Скорее перелетел через несколько ступеней или был толкнут возле нижнего поворота.
— Падения достаточно, чтобы сломать шею?
— Если удар пришёлся так, как я предполагаю, вполне. Но человек мог успеть ухватиться за нападавшего.
— За перила он не хватался?
— На ладони нет свежей ржавчины или пыли. Кисть была сжата, и ночной врач её не разжал. Посчитал, что началось окоченение.
Соболев посмотрел на Гордеева.
— Понятые поблизости?
— Двое дворников ожидают в кухне.
— Позовите их. Руку будем раскрывать при них и внесём всё найденное в протокол.
Пристав послал городового. Когда понятые пришли, Левицкий осторожно разогнул пальцы покойного. В ладони обнаружилась круглая тёмная пуговица с коротким обрывком нити. Между пальцами прилипли несколько шерстяных волокон.
Гордеев наклонился ближе.
— Пуговица могла оторваться от сюртука Громова при падении.
— Сравните, — предложил Соболев.
На одежде камердинера все пуговицы были на месте. Они оказались простыми, костяными и заметно меньше найденной. Чужая пуговица была обтянута матовой тканью, а на внутренней стороне металлического основания виднелись две крошечные насечки.
— Дорогая работа, — заметил Гордеев. — Не для камердинера.
— Цена пока не важна. Важно, что она чужая.
Левицкий пинцетом снял волокна и положил их на белую бумагу.
— Тёмно-серые, возможно, шерсть с примесью. Точнее скажет специалист.
— На одежде Громова такая ткань есть?
Врач осмотрел воротник, рукава и полы сюртука.
— Нет. Его пальто висит внизу, возле кухни. Оно коричневое и грубее.
Соболев попросил Гордеева продиктовать писарю описание находок. Пуговицу завернули отдельно, волокна поместили в бумажный пакет, края опечатали. Он следил, чтобы в протокол вошло не только место обнаружения, но и то, кто разжал пальцы, кто присутствовал и куда передали предметы.
Пристав наблюдал за ним с мрачным вниманием.
— Вы уже считаете, что Громова столкнули?
— Я считаю, что перед смертью он держал чужую пуговицу и волокна чужой одежды. Это может означать борьбу. Может — попытку удержаться. Может — событие, случившееся раньше. Если мы назовём вывод до проверки, то сделаем подарок человеку, который устроил эту сцену.
— Какую сцену?
— Пока только лестницу, удобную для несчастного случая.
Левицкий снова накрыл тело.
— Есть ещё одна подробность. На подошвах Громова мокрый песок, а на ступенях выше площадки песка почти нет. Он выходил во двор или на улицу незадолго до смерти.
— Кухарка утверждает, что он не покидал дома, — сказал Гордеев.
— Значит, кухарка не видела, как он уходил, — ответил Соболев. — Это не одно и то же.
Он поднялся и осмотрел служебный выход. У порога снег превратился в серую кашу. Следы множества ног уже перемешались. Здесь работали городовые, ходили дворник, врач и прислуга; искать отдельный отпечаток было поздно.
— Кто-нибудь проверил карманы Громова?
— Ночной городовой. Нашёл ключи, два рубля, платок и записную книжку. Всё передано мне.
— Книжку открывали?
— Только пролистали. Последняя запись сделана несколько дней назад.
— Ключи подходят к помещениям Ровинского?
— Один от служебного входа, второй от комнаты Громова. Есть ещё маленький ключ, назначение пока неизвестно.
— Опишите его отдельно. И не пробуйте все замки подряд. Следы на бородке могут пригодиться.
Гордеев кивнул писарю.
Они поднялись на второй этаж. У служебного входа в квартиру Ровинского собралась прислуга: кухарка, молодая горничная и пожилая экономка. Все трое выглядели так, словно с ночи отвечали на одни и те же вопросы, но ни разу не услышали объяснения.
Экономка представилась Варварой Кирилловной.
— Сергей Алексеевич велел не беспокоить его до восьми, — сказала она. — Он часто работал ночью. Мы не знали, что там случилось.
— Кто слышал распоряжение лично? — спросил Соболев.
— Павел передал.
— Сам Ровинский ничего вам не говорил?
— Нет. Он вернулся поздно и сразу прошёл в кабинет.
— Вы видели его?
— Издали. Я уже уходила в свою комнату. Павел принял пальто и портфель.
— В каком часу это было?
— Без четверти двенадцать или немного позже.
Горничная покачала головой.
— Позже, Варвара Кирилловна. На кухне часы пробили двенадцать, когда экипаж только подъехал.
Экономка посмотрела на неё строго.
— Кухонные часы спешат.
— На семь минут, — сказала девушка. — Павел сам проверял.
Соболев перевёл взгляд с одной женщины на другую.
— Значит, Ровинский вошёл в дом приблизительно без пяти двенадцать. Был один?
— Из экипажа вышел один, — ответила горничная. — Кучер уехал.
— После него кто-нибудь звонил?
— Я не слышала.
— А со двора?
— Служебный вход открывал Павел. Мы не следили за каждым его шагом.
Экономка недовольно добавила:
— В приличном доме прислуга не подслушивает у входа.
— В доме, где за одну ночь погибли хозяин и камердинер, привычные правила придётся ненадолго изменить, — сказал Соболев. — Когда вы видели Громова последним?
Кухарка перекрестилась.
— Около часу он вошёл на кухню. Был бледный, будто его напугали. Спросил, где его пальто. Я сказала, что внизу. Он взял его и ушёл.
— Куда?
— Не объяснил.
— Вы сообщили об этом ночному городовому?
Женщина опустила глаза.
— Он не спрашивал.
— А вы не сочли важным сказать, что человек перед падением куда-то выходил?
— Я тогда не знала, что он выходил. Думала, спустился за углём или проверить запор.
— В пальто?
— Ночью во дворе холодно.
Ответ был разумным, но слишком поздним.
— Когда Громов вернулся?
— Не видела. Я легла. Потом дворник поднял шум.
— Ровинский знал о смерти камердинера?
— Мы не будили Сергея Алексеевича. Павел передал, что до восьми нельзя входить ни при каких обстоятельствах.
— Даже если Павел погиб?
Экономка сжала губы.
— Ночной городовой сказал, что хозяина можно известить утром. Он решил, что несчастный случай уже понятен. Варвара Кирилловна боялась ослушаться, а я… — Кухарка запнулась. — Я не подумала, что они могут быть связаны.
— Именно поэтому я спрашиваю не о вашей вине, а о том, что вы видели.
Соболев повернулся к горничной.
— Кто вошёл в кабинет утром?
— Я. В семь часов принесла кофе. Постучала, ответа не было. Подумала, Сергей Алексеевич уснул. Потом увидела, что кабинет не заперт.
— Разве ночью его запирали?
— Обычно да. Изнутри.
— Сегодня замок был открыт?
— Я нажала ручку, и дверь подалась. Сергей Алексеевич сидел в кресле. Сначала я решила, что он спит. Потом увидела пистолет и кровь.
Девушка говорила без слёз, но сцепленные пальцы побелели.
— Вы входили?
— Сделала два шага. Поставила поднос на столик у стены и позвала Варвару Кирилловну.
— К телу подходили?
— Нет.
— Окно трогали, бумаги поднимали, оружие перемещали?
— Ничего не трогала.
Экономка подтвердила:
— Я вошла следом, увидела Сергея Алексеевича и сразу послала дворника за полицией. Пистолет лежал у кресла. В кабинете пахло гарью.
— Вдова где?
— Вера Сергеевна со вчерашнего вечера не возвращалась.
— Куда она уехала?
— Мне не сообщали.
— У супругов были отдельные комнаты?
Варвара Кирилловна посмотрела на пристава, словно решая, насколько допустимо обсуждать подобное.
— Последний год они жили каждый своей жизнью. Но внешне соблюдали приличия.
— Сейчас внешние приличия интересуют меня меньше внутренних обстоятельств. Когда Вера Сергеевна покинула дом?
— Около восьми вечера. Вызвала извозчика.
— Одна?
— Одна.
— Багаж был?
— Небольшой саквояж.
Гордеев тихо сказал:
— Её разыскивают.
Соболев попросил никого из прислуги пока не отпускать и прошёл в парадную часть квартиры.
Кабинет Ровинского находился в конце коридора. Перед входом стоял городовой. К ручке уже привязали бумажную ленту с печатью полиции. Гордеев разорвал её при понятых и первым вошёл внутрь.
Комната была просторной, с двумя окнами на Сергиевскую. Тяжёлые портьеры оставались задёрнутыми наполовину. Электрическая лампа на письменном столе горела, хотя дневной свет уже проникал сквозь стекло. Воздух был тяжёлым: табак, гарь, кровь и едва заметный запах оружейного дыма.
Сергей Алексеевич Ровинский сидел в кресле у стола. Голова была откинута вправо, на виске темнела входная рана. Правая рука лежала на подлокотнике, левая свисала. Пистолет находился на ковре возле правой ножки кресла, но не прямо под кистью, а ближе к столу, словно его отодвинули носком.
Соболев не стал подходить к оружию. Он обошёл кресло по краю ковра и остановился так, чтобы видеть тело сбоку.
Ровинскому было немногим больше пятидесяти. Даже смерть не лишила его лицо выражения сдержанного недовольства. На нём оставались жилет, белая рубашка и домашний пиджак. Галстук был ослаблен. Верхняя пуговица воротника расстёгнута.
Левицкий вошёл следом.
— Вы уже осматривали руку? — спросил Соболев.
— Только внешне. Я ждал вас и следователя.
— Что заметили?
— Выстрел произведён с близкого расстояния, но не вплотную. Окончательно скажу после исследования. На коже у раны есть следы пороха, однако расположение их не совсем обычное для самоубийства.
— Правая рука?
— Видимой копоти на пальцах нет. Это ещё не доказательство: оружие могло дать мало осадка, руку могли вытереть, покойный мог стрелять иначе. Но проверить необходимо.
Гордеев посмотрел на пистолет.
— Ровинский был правшой. В бумагах есть его подписи, прислуга подтверждает.
— Тогда оружие должно было выпасть ближе к кисти или к внешней стороне кресла, — сказал Соболев. — Здесь оно лежит у стола. Но и положение пистолета само по себе ничего не решает. Тело могли задеть при обнаружении.
Горничная утверждала обратное, но Соболев не собирался строить вывод на одном испуганном свидетельстве.
Он попросил фотографа снять общий вид, затем оружие, руки покойного и положение кресла. Только после этого пистолет подняли за рифлёную часть рукояти через чистую ткань.
— Один патрон израсходован, — сообщил Гордеев. — Остальные в барабане.
Оружие было небольшим револьвером иностранной работы. На рукояти имелась серебряная пластинка с инициалами С. Р.
— Принадлежал хозяину, — сказал пристав. — Экономка узнала.
— Где его обычно хранили?
— В правом ящике стола.
Ящик был выдвинут на ладонь. Замок не повреждён. Внутри лежала коробка патронов, несколько писем и пустой кожаный футляр.
— Если Ровинский решил застрелиться, он достал револьвер привычным образом, — рассуждал Гордеев. — Сел в кресло, написал записку и выстрелил.
— Где записка?
Пристав указал на лист, лежавший между чернильницей и пресс-папье.
На нём рукой Ровинского было написано: «Прошу никого не винить. Я принял решение добровольно».
Соболев прочитал, не касаясь бумаги.
— Почерк проверяли?
— Экономка считает, что его. Вызвали письмоведа.
— Чернила ещё не исследованы?
— Нет.
— Бумага из этого кабинета?
— На столе лежит такая же.
— Тогда пока это записка, найденная рядом с телом. Не больше.
Гордеев сдержал раздражение.
— Если каждую вещь называть только местом её обнаружения, мы до вечера не произнесём ни одного вывода.
— Зато к вечеру наши выводы не придётся забирать обратно.
Соболев наклонился к правой руке покойного. Пальцы были слегка согнуты. На коже не видно ни серого налёта, ни мелких точек ожога. Манжета чистая. Рука лежала слишком спокойно, будто её уложили после того, как она перестала принадлежать человеку.
— Снимите с пальцев и ладони всё, что сможете, — сказал он врачу. — И сравните с контрольным выстрелом из этого револьвера.
Левицкий кивнул.
Из жилетного кармана выглядывала цепочка. Соболев попросил фотографа сделать ещё один снимок, затем через платок осторожно вынул часы.
Золотая крышка была закрыта. На ней виднелась неглубокая свежая царапина. Соболев нажал кнопку. Стрелки показывали двадцать минут первого.
— Они остановились от выстрела? — спросил Гордеев.
— Карманные часы не обязаны останавливаться, когда их владелец умирает. Это привычка дешёвых романов, не механизма.
Он приблизил часы к свету.
На белом эмалевом циферблате, возле минутной стрелки, тянулся тонкий сероватый след. Стекло было цело, но стрелка сидела чуть ниже часовой и почти касалась поверхности. У отметки «четыре» виднелась короткая дуга, будто металл протащили по эмали.
— Видите? — спросил Соболев.
Гордеев наклонился.
— Царапина?
— След от минутной стрелки. Она была прижата к циферблату и прошла по нему, когда стрелки переводили. При обычном ходе такого быть не должно.
— Но часы могли повредиться раньше.
— Могли. Поэтому их осмотрит мастер. Пока запишем только состояние.
Он перевернул часы. Заводная головка была слегка влажной, хотя корпус успел согреться в комнате.
— Кто-нибудь брал их утром?
— Ночной чиновник из Департамента полиции, — ответил Гордеев. — Он посмотрел время и вернул часы в карман.
— Голыми руками?
— Вероятно.
— Его фамилия есть в протоколе?
— Пётр Аркадьевич Вельский.
— Попросите его не покидать город до разговора со мной.
Пристав невесело усмехнулся.
— Чиновник Департамента вряд ли сочтёт мою просьбу обязательной.
— Тогда передайте, что просьба исходит от Особой канцелярии. Обычно это улучшает слух.
Часы положили в отдельную коробку и опечатали.
Соболев выпрямился. Взгляд его остановился на камине. Огонь давно погас. Среди золы лежали обугленные края нескольких листов. Один лист сгорел почти полностью, другой почернел только по краям, словно его бросили в слабое пламя и не убедились, что огонь сделал своё дело.
— Запах гари почувствовала горничная?
— Да.
— Камин топили вечером?
Гордеев заглянул в свои записи.
— По словам прислуги, дрова положили около десяти. К полуночи огонь должен был почти погаснуть.
— Значит, бумаги жгли позднее, когда пламя уже ослабло. Или человек, бросивший их, торопился.
Он подошёл ближе, не касаясь золы. На уцелевшем фрагменте проступали машинописные строки. Верхняя часть исчезла. Внизу сохранились несколько цифр, обрывок фамилии и красная карандашная черта.
Фотография, присланная Соболеву, была сделана именно здесь.
— Это то, ради чего вызвали меня?
— Не только, — сказал Гордеев. — Под обгоревшим листом нашли картонную папку. На корешке стоял номер 47/1899. Папка пустая.
— Где она?
— В соседней комнате, под охраной. Я не позволил чиновнику Департамента её забрать.
— Он требовал?
— Сначала назвал просьбой. Потом показал распоряжение о прекращении проверки и заявил, что государственные бумаги должны быть немедленно переданы ему.
— Почему вы отказали?
Гордеев посмотрел на мёртвого Ровинского.
— Потому что распоряжение оказалось слишком быстрым. А быстрые бумаги иногда опаснее медленных людей.
— Покажите его.
Они вышли в малую гостиную, где писарь разложил протоколы. На отдельном столе лежала пустая серая папка с выцветшим номером. Соболев узнал тип картона и старый шифр канцелярии. Такие папки использовались десять лет назад для материалов особой важности. На внутренней стороне обложки сохранялся прямоугольный след от наклеенного перечня документов, но сам перечень был сорван.
Гордеев достал из кожаной папки официальный лист.
— Бумагу доставили около восьми. Подписано Алексеем Николаевичем Бекетовым, товарищем министра внутренних дел.
Соболев взял лист за свободный край.
Текст предписывал, «при отсутствии очевидных признаков преступного умысла и при подтверждении добровольного характера смерти присяжного поверенного С. А. Ровинского, дальнейшую проверку прекратить, бумаги служебного характера изъять и передать уполномоченному представителю Департамента полиции».
— Это не распоряжение о прекращении, — сказал Соболев. — Это условное предписание. Оно вступает в силу, только если самоубийство подтверждено.
— Вельский читал его иначе.
— Вельский торопился.
Внизу стояла подпись Бекетова и время окончательной резолюции: семь часов тридцать пять минут. Рядом имелся регистрационный штамп канцелярии. Но в верхнем левом углу сохранилась более ранняя отметка: «Проект № 18. Принято к изготовлению — 4 ч. 10 м.»
Соболев перечитал документ.
— Когда полиция впервые сообщила о смерти Ровинского?
Писарь открыл журнал.
— Телефонное донесение принято в семь часов двенадцать минут. В Департамент передали в семь семнадцать.
— О смерти Громова сообщали ночью?
— В полицейскую часть — да. В Департамент отдельного донесения не было. Его смерть проходила как несчастный случай.
Гордеев положил ладонь на край стола.
— Проект о самоубийстве Ровинского зарегистрировали за три часа до того, как его нашли.
— Проект, — поправил Соболев. — Не окончательную резолюцию.
— Разве это меняет суть?
— Для суда — меняет. Для нас — делает вопрос точнее. Кто-то заранее сообщил Бекетову, что Ровинский покончит с собой. Либо Бекетов верил в намерение Ровинского, либо знал, какую картину обнаружат утром.
— Вы допускаете, что Ровинский предупреждал о самоубийстве?
— Допускаю. Он мог послать письмо. Мог довериться знакомому. Мог заранее попросить избавить семью от огласки. Но тогда мы должны найти сообщение, назвать человека, который его получил, и установить время. Пока перед нами бумага, подготовленная ночью под ещё не обнаруженную смерть.
— Я поэтому и не отдал папку.
— Правильно сделали.
Гордеев понизил голос:
— Вельский сказал, что у меня будут неприятности.
— Они у вас уже есть. В доме два покойника, исчезнувшие документы и распоряжение, проект которого появился раньше события. На этом фоне недовольство господина Вельского — самая малая из неприятностей.
Соболев ещё раз осмотрел штамп.
Окончательная подпись была сделана другими чернилами, чем утренняя резолюция на полях. Бумагу действительно подготовили в четыре десять, а завершили после звонка полиции. Это устраняло невозможность приказа, подписанного до обнаружения тела, но не устраняло предвидение самой смерти.
— Я заберу копию, — сказал он. — Подлинник остаётся у вас и приобщается к материалам. Любая попытка изъять его без нового письменного распоряжения должна быть внесена в журнал.
— Даже если явится человек из министерства?
— Особенно если явится человек из министерства.
Пристав немного помолчал, затем спросил:
— Ваше поручение позволяет вам вести допросы?
— Моё поручение позволяет устанавливать связь происшедшего с производством 1899 года, осматривать относящиеся к нему бумаги и требовать их сохранения. По смертям официальные действия проводите вы. Я могу присутствовать, задавать вопросы и передавать вам свои замечания. Если потребуется расширение полномочий, канцелярия оформит его отдельно.
— Значит, вы не станете расследовать убийство?
— Пока убийство официально не установлено.
— А неофициально?
Соболев посмотрел в сторону коридора, ведущего к кабинету.
— Неофициально у нас есть револьвер в неудобном месте, рука без ожидаемой копоти, часы с повреждённым циферблатом, сожжённые бумаги, пустая папка и камердинер с чужой пуговицей в кулаке. Этого достаточно, чтобы не позволить закрыть проверку. Но недостаточно, чтобы назвать убийцу.
— Вы сказали «убийцу».
— Я сказал, что его пока нельзя назвать.
Они вернулись в кабинет.
Фотограф закончил работу. Левицкий собирался приступить к подробному осмотру тела. Соболев попросил ещё раз показать часы, но не открывал коробку. Двадцать минут первого могли быть настоящим временем смерти. Ровинский вернулся около полуночи; двадцати минут хватало, чтобы подняться, снять пальто, отпустить Громова и остаться одному.
Однако Громов около часу вошёл на кухню напуганным, взял пальто и вышел. Если хозяин уже был мёртв, камердинер либо видел тело, либо знал об опасности. Если Ровинский в это время оставался жив, часы лгали.
Соболев подошёл к письменному столу.
На промокательной бумаге отпечатались несколько зеркальных строк. Большая часть была неразборчива. Он различил слово «хранение», цифры и начальную букву фамилии. В левом углу стола отсутствовал один ящик: направляющие были пусты, на полировке сохранился светлый прямоугольник.
— Где ящик? — спросил он.
Гордеев сверился с утренней описью.
— При обнаружении тела его уже не было.
— Прислуга знает, когда он исчез?
— Экономка утверждает, что вчера днём ящик находился на месте.
— Сам ящик вынимается свободно?
Пристав проверил соседний. Тот упёрся в ограничитель.
— Нужно приподнять и потянуть.
— Значит, человек знал устройство стола или действовал не торопясь.
Под столом лежали несколько крупинок пепла. Они тянулись от камина к пустому месту, словно бумаги переносили охапкой и часть золы осыпалась обратно. Возле ковра Соболев заметил маленькое влажное пятно. Он коснулся его краем чистой бумаги. На белом остался серый след.
— Снег с обуви, — сказал Гордеев.
— Возможно. Ровинский вернулся с улицы, посетитель тоже мог войти в мокрых сапогах. Но возле кресла след один, а у входа ковёр почти сухой.
— Что это означает?
— Пока лишь то, что пятно нужно отметить на схеме, прежде чем оно высохнет и начнёт означать всё что угодно.
Соболев подошёл к окнам. Одно было закрыто, второе приоткрыто на ширину ладони. На подоконнике лежал чистый снег, занесённый ветром, но на полу воды почти не было.
— Форточку открыли после выстрела, — предположил Левицкий. — Чтобы вывести запах.
— Самоубийце запах уже не мешал бы.
— Мог открыть заранее.
— Мог. Или открыл человек, которому пришлось остаться в комнате после выстрела.
Гордеев медленно провёл рукой по усам.
— Вы собираете слишком много «мог».
— В начале хорошего расследования их всегда больше, чем «было». Ошибка начинается, когда следователь выбирает одно удобное «мог» и записывает его как факт.
На каминной полке стояли бронзовые часы. Они шли и показывали без десяти девять. Соболев сверил их со своими — отставание составляло две минуты. Значит, в комнате имелись исправные часы, и человек, остановивший карманные на двадцати минутах первого, не пытался просто сообщить окружающим время. Он создавал отдельное время, привязанное к телу.
Из коридора донёсся шум. Появился высокий чиновник в форменном пальто, сопровождаемый молодым секретарём. Гордеев тихо назвал его:
— Вельский.
Пётр Аркадьевич Вельский был лет тридцати пяти, гладко выбрит, тщательно причёсан и явно раздражён тем, что в доме продолжают действовать без его разрешения.
— Андрей Павлович, я просил подготовить бумаги к передаче, — начал он, но, увидев Соболева, остановился. — Дмитрий Петрович. Не ожидал встретить вас здесь.
— Я тоже не предполагал начать день в доме господина Ровинского.
— В таком случае вы уже знаете, что дело не представляет сложности. Ровинский покончил с собой. Несчастье с камердинером лишь добавило ненужной суеты.
— Два покойника за одну ночь действительно создают суету.
— Громов упал с лестницы. Не следует связывать события только потому, что они произошли под одной крышей.
— Почему же вы их не связываете?
Вельский снял перчатки.
— Потому что для связи нужны основания. У нас есть предсмертная записка Ровинского, его собственное оружие и часы, остановившиеся в предполагаемый момент смерти. У Громова — сломанная шея и лестница. Объяснения исчерпывающие.
— Настолько исчерпывающие, что проект распоряжения составили в четыре десять.
Вельский едва заметно изменился в лице.
— Бекетов получил конфиденциальные сведения о намерении Ровинского покончить с собой. Чтобы избежать задержки и газетного шума, было велено заранее подготовить условный документ.
— От кого поступили сведения?
— Источник служебный.
— Назовите его приставу.
— Я не уполномочен раскрывать источник общей полиции.
— Тогда назовите мне.
— Ваше присутствие здесь также требует объяснения.
Соболев достал распоряжение Особой канцелярии и позволил Вельскому прочитать верхнюю часть, не выпуская листа из рук.
— Моё присутствие объяснено. Теперь объясните ваше.
— Я представляю Департамент полиции.
— Это должность, а не объяснение. Почему Департамент направил вас в частный дом прежде, чем получил официальное сообщение о смерти хозяина?
— Я прибыл после сообщения.
— Но проект готовили раньше. Кто в четыре часа утра знал, что обнаружат в семь?
Вельский вернул распоряжение.
— Вы придаёте обычной предосторожности значение, которого она не имеет.
— Возможно. Тогда вам будет легко назвать человека, предупредившего Бекетова.
— Этот разговор следует продолжить в Департаменте.
— Продолжим там. Пока же часы, папка и все бумаги остаются под описью.
— Бумаги могут содержать государственные сведения.
— Именно поэтому Особая канцелярия поручила мне обеспечить их сохранность.
— Департамент не потерпит вмешательства в своё производство.
Гордеев напомнил спокойно:
— Производство по факту смерти ведёт полицейская часть. Департамент прислал условное распоряжение, а не постановление об изъятии.
Вельский повернулся к нему:
— Андрей Павлович, вы рискуете превратить простое дело в служебный конфликт.
— Простое дело уже оставило мне два тела, Пётр Аркадьевич. Третьего я не хочу.
Секретарь Вельского отвёл глаза.
Соболев подошёл ближе.
— Кто брал карманные часы Ровинского до фотографирования?
— Я посмотрел время, — ответил Вельский. — Это естественное действие.
— Вы открывали крышку и переводили стрелки?
— Разумеется, нет.
— Заводную головку трогали?
— Не помню. Возможно, проверил, идут ли часы.
— Голыми руками?
— Вероятно. В тот момент никто не предполагал, что вокруг обычного самоубийства устроят представление.
— Часы имеют след на циферблате. Если их переводили, мастер установит это.
— Намекаете, что стрелки перевёл я?
— Я устанавливаю, кто касался предмета после обнаружения. Вы входите в число таких людей.
Вельский надел перчатки.
— Я сообщу Бекетову, в каком направлении вы ведёте проверку.
— Сообщите также, что распоряжение не исполнено, потому что условие о подтверждённом самоубийстве пока отсутствует.
— Бекетов не оценит подобной придирчивости.
— Это избавит нас обоих от необходимости притворяться, будто мы стараемся ему понравиться.
Вельский вышел, не попрощавшись. Его секретарь поспешил следом.
Гордеев подождал, пока шаги стихнут в коридоре.
— Теперь неприятности стали официальными.
— Зато мы знаем, кто первым захотел забрать бумаги.
— Вы считаете, Вельский причастен?
— Я считаю, что он выполняет поручение и предпочитает не знать, откуда оно взялось. Иногда это безопаснее прямого участия, но полезнее для тех, кто отдаёт приказы.
Соболев вернулся к камину.
Обгоревший лист следовало извлечь до того, как движение воздуха разрушит края. Фотограф сделал крупные снимки. Затем при понятых под лист подвели тонкую металлическую пластину и перенесли его на стекло.
Бумага оказалась плотной, с машинописным текстом на одной стороне. Огонь уничтожил верх и левый край. Сохранились отдельные слова: «заключение», «изъять», «подлинник», «передано». Внизу виднелась дата, но прочитать удавалось только первые две цифры года: 18…
— Это может относиться к старому производству, — сказал Гордеев.
— Может. Папку с номером подложили рядом не случайно.
— Почему подложили?
— Чтобы мы связали смерть с делом 1899 года. Вопрос только в том, хотел этого Ровинский или тот, кто его убил.
Пристав впервые не стал спорить со словом «убил».
— Если убийца сжигал документы, зачем оставил папку?
— Пустая папка ничего не доказывает, но направляет внимание. Возможно, он не заметил её. Возможно, не успел. Возможно, хотел, чтобы искали старое дело и не заметили нынешнего мотива.
— Вы снова оставляете все дороги открытыми.
— До первой проверки. Потом начнём закрывать.
Левицкий подошёл к ним.
— Я могу сказать предварительно: выстрел произведён не вплотную. Между дулом и кожей оставалось расстояние. Для самоубийства положение руки возможно, но неудобно. Кроме того, канал идёт немного сверху вниз.
— Ровинский сидел?
— Судя по крови и положению тела, да.
— Стрелявший мог стоять?
— Мог. Но окончательное заключение дам после вскрытия и опытного выстрела.
— Время смерти?
— Пока широкий промежуток: между половиной первого и двумя часами. В комнате тепло, форточка открыта, это меняет охлаждение. Точнее обещать не стану.
Гордеев посмотрел на карманные часы в коробке.
— Значит, двадцать минут первого уже не совпадает.
— Не торопитесь, — сказал Левицкий. — Погрешность велика.
— Но смерть после половины первого вероятнее?
— По первому впечатлению — да.
Соболев спросил:
— Мог Ровинский быть жив около часу?
— Вполне.
Тогда рассказ кухарки приобретал иной смысл. Громов вошёл на кухню бледным, взял пальто и вышел. В этот момент хозяин мог ещё жить. Или уже был смертельно ранен, но камердинер не поднял тревогу, а отправился выполнять поручение.
— Нужно установить, куда ходил Громов, — сказал Соболев. — Немедленно опросите ночных извозчиков, постовых и дежурных в ближайших учреждениях. Он вышел около часу и вернулся до четверти третьего. Пальто было мокрым, на подошвах песок. Значит, он побывал дальше двора.
— Что мог делать камердинер ночью?
— То же, что любой испуганный человек: искать помощь, прятать вещь, передавать сообщение или спасаться. Пока проверим все четыре возможности.
Гордеев отдал распоряжение помощнику.
Соболев снова посмотрел на обгоревший лист. Под стеклом тот лежал неподвижно. На лицевой стороне больше ничего нельзя было разобрать. Он попросил принести второе стекло и тонкую кисть. Вместе с фотографом осторожно расправил загнувшийся край.
— Оборот чистый? — спросил Гордеев.
— Не уверен.
На обратной стороне проступали бледные фиолетовые следы. Вероятно, лист лежал под копировальной бумагой или соприкасался с влажным документом. Прямой свет почти ничего не давал. Соболев попросил поставить лампу сбоку.
Сначала проявилась одна буква, затем ещё две. Ниже тянулась строка, часть которой уничтожил огонь.
Фотограф подвинул лампу ближе.
— Теперь лучше?
Соболев не ответил.
Он узнал почерк. Не весь — только характерный наклон заглавной буквы и способ соединять «б» с последующей гласной. Так писал чиновник, составлявший десять лет назад итоговую опись производства № 47.
Гордеев стоял с другой стороны стола и видел перевёрнутые строки.
— Что там?
Соболев медленно повернул стекло.
На обороте обгоревшего листа сохранилась часть старой регистрационной пометы:
«…статскому советнику Д. П. Соболеву…»
Ниже, у почерневшего края, проступала дата:
«1899».
Несколько секунд Соболев смотрел на собственную фамилию, написанную рукой человека, который давно умер.
Потом поднял глаза на пристава.
— Андрей Павлович, — произнёс он, — с этой минуты ни один лист из дома не должен исчезнуть.
— Теперь вы считаете эти смерти связанными со старым делом?
— Теперь я знаю, что кто-то очень хотел, чтобы я так подумал.
За окнами снег продолжал падать на Сергиевскую, закрывая следы на мостовой.
Но этот след был оставлен не ночью.
Он ждал Соболева десять лет.
Глава II. Подпись до смерти
«Проект условного распоряжения по делу поверенного Ровинского изготовить к утру. Основание — устное указание А. Н. Б.»
Из журнала исходящих бумаг
К десяти часам утра снег над Сергиевской сделался редким и мокрым. Он больше не укрывал город, а только добавлял воды к грязи, скопившейся возле тротуаров. Извозчичьи полозья резали потемневший наст, экипажи разбрасывали серую кашу на стены домов, и белое утро окончательно уступало место обычному петербургскому дню.
В кабинете Ровинского продолжали работать фотограф и врач. Пристав Гордеев составлял перечень бумаг, подлежащих опечатыванию, а Соболев сидел в малой гостиной перед тремя документами: телефонным журналом полицейской части, копией ведомственного распоряжения и листом из книги доставки.
На первый взгляд всё было ясно.
В семь часов двенадцать минут дворник дома Ровинского сообщил в полицейскую часть, что хозяина нашли застреленным в кабинете. В семь семнадцать дежурный чиновник передал сведения в Департамент полиции. В семь тридцать пять Алексей Николаевич Бекетов поставил окончательную подпись под условным распоряжением. В восемь часов четыре минуты документ доставили приставу.
Если читать только эти строки, никакой невозможности не существовало. Между звонком полиции и подписью прошло восемнадцать минут. Для срочного распоряжения высокопоставленного чиновника срок короткий, но не невероятный.
Невозможность начиналась раньше.
Проект документа был зарегистрирован в четыре часа десять минут — за три часа до того, как горничная вошла в кабинет Ровинского.
Гордеев положил перед Соболевым ещё один лист.
— Писарь снял копию с телефонного журнала. Подлинник останется в части.
— Кто дежурил ночью?
— Помощник пристава Шубин и телефонный служитель Клюев. Оба утверждают, что до семи часов о Ровинском никто не сообщал.
— А о Громове?
— В два часа двадцать две минуты дворник передал, что на чёрной лестнице найден человек без признаков жизни. Через четыре минуты послали за врачом. Фамилию погибшего записали позднее, после опознания прислугой.
— Имя Ровинского при этом упоминалось?
— Только как имя хозяина камердинера. Ночной чиновник спросил, следует ли разбудить домовладельца. Экономка ответила, что Ровинский запретил входить к нему до утра. На этом разговор закончился.
Соболев перечитал запись. Она была сделана другим почерком и более бледными чернилами:
«2 ч. 22 м. Из дома № 18 по Сергиевской сообщено о падении человека с лестницы. Предположительно служащий жильца Ровинского. Направлены городовой и врач».
— Из этой строки нельзя узнать, что сам Ровинский мёртв, — сказал он.
— Нельзя. Но Бекетов мог получить сведения не от полиции.
— Мог. Именно это нам и предстоит установить.
Гордеев придвинул стул.
— Вы по-прежнему не считаете проект доказательством?
— Доказательством чего?
— Что Бекетов заранее знал об убийстве.
— Он заранее знал, что утром может понадобиться распоряжение о самоубийстве. Между этими утверждениями большое расстояние. Его можно пройти, но нельзя перепрыгнуть.
— Если человек готовит бумагу о смерти до обнаружения тела, что ещё это может означать?
— Ровинский мог предупредить его о намерении покончить с собой. Мог оставить письмо. Мог сообщить через посредника. Кто-то мог услышать выстрел, войти в кабинет и вместо полиции позвонить Бекетову. Наконец, сам проект могли зарегистрировать задним числом.
— Зачем?
— Чтобы создать видимость предусмотрительности или скрыть другое распоряжение. Пока мы не увидим подлинный журнал ведомства, время четыре десять существует только в штампе на одном листе.
Гордеев недовольно откинулся на спинку стула.
— Вы умеете испортить даже хорошую улику.
— Хорошая улика выдерживает проверку. Плохая требует, чтобы в неё поверили до проверки.
— Допустим, штамп подлинный. Тогда Бекетов остаётся среди подозреваемых?
— Тогда он становится человеком, который ждал смерти Ровинского. Этого достаточно для вопросов, но не для обвинения.
Пристав посмотрел на пустую папку производства 1899 года.
— А старая история?
— Пока связана с нынешней смертью только местом обнаружения и обгоревшим листом. Кто-то оставил мой след в кабинете Ровинского, но мы ещё не знаем, хотел ли он помочь расследованию или направить его по ложной дороге.
— Вы говорите так, будто Ровинский мог подготовить всё сам.
— Он собирал документы и ожидал ночного посетителя. Если опасался за свою жизнь, мог оставить указание. Но тогда возникает вопрос, почему он доверил его огню.
Гордеев провёл пальцем по краю стола.
— Возможно, сжигал не он.
— Тогда возникает другой вопрос: почему тот, кто сжигал, не довёл дело до конца.
В гостиную вошёл писарь с небольшой запиской.
— Андрей Павлович, из части сообщили: господин Вельский уже отбыл в Департамент. Перед отъездом потребовал копию утреннего протокола.
— Получил?
— Только расписку о том, что протокол составляется.
Гордеев одобрительно кивнул.
Соболев сложил документы.
— Мне понадобится сопровождающий из вашей части. Мы поедем сначала к телефонной станции, затем в ведомственную канцелярию.
— Думаете, журналы покажут больше, чем чиновники?
— Журнал не боится потерять место. Поэтому иногда говорит точнее человека.
— Если его не успеют переписать.
— Тем более следует поспешить.
Телефонная станция помещалась в большом доходном доме на Литейном. Внутри было жарко, пахло нагретым металлом, пылью и мокрой шерстью. За стеклянной перегородкой девушки в одинаковых тёмных платьях соединяли абонентов, быстро переставляя шнуры в гнёздах. Голоса сливались с треском аппаратов.
Заведующий станцией, чиновник с воспалёнными глазами, сначала заявил, что сведения о соединениях выдаются только по письменному требованию. Соболев показал распоряжение Особой канцелярии и объяснил, что его интересуют не разговоры, а время соединений между полицейской частью и Департаментом.
— Содержание разговоров мы всё равно не записываем, — предупредил заведующий. — Только номер, время начала и продолжительность.
— Этого достаточно. Покажите все соединения полицейской части с полуночи до восьми утра.
Чиновник велел принести книгу. Записи подтвердили журнал Гордеева: в два часа двадцать три минуты часть вызвала городского врача; в семь часов семнадцать минут соединилась с Департаментом полиции. До этого прямых разговоров между ними не было.
— Теперь все ночные соединения дома Ровинского, — сказал Соболев.
Заведующий посмотрел на него поверх очков.
— Частный абонент?
— Номер указан в справочнике. Сергиевская, дом восемнадцать.
Книгу принесли через несколько минут. Дом Ровинского имел отдельную линию, проведённую в кабинет. Последнее вечернее соединение было отмечено в десять часов сорок три минуты: Ровинский звонил в контору на Галерной. После полуночи исходящих вызовов не зарегистрировано.
Входящих оказалось два.
Первый — в двенадцать часов восемь минут. Звонили из ресторана при гостинице «Европейская». Разговор продолжался меньше минуты.
Второй — в три часа пятьдесят две минуты. Соединение запросили из служебного помещения Департамента полиции. Ответа в доме Ровинского не было.
Соболев попросил повторить запись.
— В три пятьдесят две Департамент звонил Ровинскому?
— Запрашивал соединение, — уточнил заведующий. — Абонент не ответил. Девушка держала линию почти две минуты.
— Кто заказал разговор?
— Это должно быть отмечено в служебной книге Департамента. У нас только номер.
— А первый вызов? Из «Европейской».
— Соединение состоялось.
— Можно установить, кто заказывал?
— В гостинице ведут собственные записи. Если разговор служебный или оплачивался отдельно, фамилия могла сохраниться.
Соболев переписал оба времени.
Помощник Гордеева, сопровождавший его, спросил уже на лестнице:
— Почему из Департамента звонили мёртвому человеку почти в четыре утра?
— Возможно, хотели проверить сведения тайного источника.
— Или убедиться, что он действительно не ответит.
— Это тоже возможно. Но сначала узнаем, кто снял трубку в «Европейской» в двенадцать восемь.
— Там мог звонить Бекетов?
— Мог. А мог любой гость ресторана. Не будем раздавать фамилии раньше телефонистки.
Из станции они направились в Департамент полиции. Соболев хорошо знал это здание и не любил его по причинам, которые трудно было объяснить человеку, не служившему внутри государственной машины. Здесь каждый коридор имел два назначения: официальное и настоящее. По одному посетителя проводили к нужному столу, по другому — к человеку, который решал, что окажется на этом столе.
В приёмной Бекетова сообщили, что Алексей Николаевич занят и сможет принять Соболева не ранее полудня.
— Мне пока не требуется сам Бекетов, — сказал Соболев. — Я начну с регистрационной части.
Секретарь поднял брови.
— Журналы ведомства не предъявляются по устной просьбе.
— Поэтому я принёс письменное поручение.
Он показал распоряжение, не отдавая его в руки секретарю.
Тот прочитал первые строки и попросил подождать. Через четверть часа появился начальник регистрационной части Николай Антонович Серебряков — полный человек с тщательно подстриженными бакенбардами. По его лицу было видно, что за эти пятнадцать минут он успел получить несколько взаимоисключающих указаний.
— Дмитрий Петрович, журнал исходящих бумаг содержит сведения, не относящиеся к смерти Ровинского. Я готов предоставить заверенную выписку.
— Выписку готовили вы?
— Мои служащие.
— После моего приезда?
— Разумеется.
— Тогда сначала я посмотрю строку в подлиннике, а затем возьму выписку.
Серебряков вздохнул.
— Вы ставите меня в затруднительное положение.
— Его создал не я. Проект распоряжения зарегистрирован ночью, а смерть обнаружена утром. Мне поручено установить, когда и на каком основании появилась бумага.
— Основание указано: устное распоряжение товарища министра.
— Тем более журнал подтвердит ваши слова.
Начальник регистрационной части провёл его в комнату, где вдоль стен стояли высокие шкафы. Журнал принесли в сопровождении двух чиновников. Книга была прошнурована, скреплена печатью, страницы пронумерованы. Выдернуть лист или заменить его незаметно было трудно.
Запись под номером восемнадцать занимала три строки:
«3 ч. 58 м. По устному указанию А. Н. Б. подготовить проект условного распоряжения по делу поверенного Ровинского на случай подтверждения сведений о добровольной смерти. Изготовить к утру. Передать на подпись немедленно после официального донесения».
Ниже стояла отметка:
«Проект исполнен и зарегистрирован в 4 ч. 10 м.»
Соболев перечитал запись несколько раз.
Формулировка была составлена осторожно. В ней не утверждалось, что Ровинский уже умер. Не говорилось даже, что он намерен умереть. Упоминались некие «сведения», которые ещё предстояло подтвердить.
— Кто сделал запись? — спросил Соболев.
Один из чиновников назвал фамилию ночного регистратора.
— Он на службе?
— Отдыхает после дежурства, — ответил Серебряков. — Можем вызвать.
— Вызовите. А пока покажите черновик проекта и все сопроводительные листы.
Начальник регистрационной части раскрыл тонкую папку.
Черновик был написан рукой секретаря Бекетова. Вверху стояло время: три часа пятьдесят пять минут. Текст почти полностью совпадал с окончательным распоряжением. Отличалась одна фраза. В черновике говорилось:
«Ввиду ожидаемого сообщения о самоубийстве поверенного Ровинского…»
В окончательном варианте её заменили более осторожной:
«При подтверждении добровольного характера смерти…»
— Кто исправил начало? — спросил Соболев.
— Алексей Николаевич утром, перед подписью.
— Значит, ночью ожидали не сообщение о смерти вообще, а сообщение о самоубийстве.
Серебряков поправил пенсне.
— Черновик составлялся поспешно. Секретарь мог выбрать неточную формулу.
— Он придумал фамилию Ровинского сам?
— Разумеется, нет.
— Следовательно, кто-то продиктовал ему и фамилию, и предполагаемую причину смерти.
— Устное распоряжение исходило от Бекетова.
— Лично?
— Насколько мне известно.
— Где он находился в три пятьдесят пять?
Серебряков замялся.
— Алексей Николаевич присутствовал на официальном ужине, затем вернулся домой. Поручение мог передать по телефону.
— Из дома?
— Это следует спросить у его секретаря.
— Спрошу. Кто в три пятьдесят две звонил из Департамента в дом Ровинского?
В комнате стало заметно спокойнее — тем особым спокойствием, которое возникало, когда несколько людей одновременно решали ничего не говорить.
Серебряков посмотрел на чиновников.
— Найдите книгу ночных разговоров.
Книгу принесли не сразу. В ней была запись о заказе соединения с домом Ровинского. Звонил дежурный секретарь Бекетова, коллежский асессор Руднев.
— Для чего? — спросил Соболев.
— Здесь цель не указана, — ответил Серебряков.
— Вызовите Руднева вместе с ночным регистратором.
Обоих нашли через сорок минут. Регистратор оказался сонным пожилым чиновником, который отвечал осторожно, но без явного страха. Он подтвердил время записи и рассказал, что секретарь Руднев принёс черновик незадолго до четырёх.
Руднев был моложе, бледен и с самого начала старался смотреть только на Серебрякова.
— Кто поручил вам подготовить проект? — спросил Соболев.
— Алексей Николаевич.
— Каким образом?
— Передал указание через домашнего телефониста.
— Во сколько?
— Около половины четвёртого.
— Что именно сказал?
— Что получены сведения о намерении Ровинского лишить себя жизни. Следовало подготовить условное распоряжение на случай подтверждения.
— Почему в черновике написано «ввиду ожидаемого сообщения о самоубийстве»?
— Я сократил формулу.
— Вы ожидали сообщение?
— Если получены сведения о намерении, сообщение о самоубийстве возможно.
— Возможно. Но вы написали так, будто оно неизбежно.
Руднев покраснел.
— Это неточность канцелярского языка.
— Канцелярский язык редко бывает неточным случайно. Кто велел вам позвонить Ровинскому в три пятьдесят две?
— Я решил проверить сведения.
— Самостоятельно?
— Алексей Николаевич сказал, что прежде окончательного оформления желательно убедиться.
— Убедиться в чём?
— Что Ровинский дома.
— Если бы он ответил, что вы собирались сказать?
Руднев сжал руки на коленях.
— Я не продумал.
— Вы позвонили человеку, который, по вашим сведениям, собирался застрелиться, и не продумали, что скажете, если он поднимет трубку?
— Я хотел услышать голос. Возможно, спросить, всё ли в порядке.
— Вы сообщили полиции?
— Нет.
— Послали городового?
— Это не входило в мои полномочия.
— Предупредили прислугу?
— Нет.
— Значит, ваше беспокойство было достаточно велико, чтобы ночью подготовить ведомственное распоряжение, но недостаточно, чтобы попытаться спасти человека.
Руднев поднял глаза.
— Я исполнял указание.
— Вы исполняли только ту часть указания, которая касалась бумаги.
— Мне приказали приготовить проект.
— А звонить Ровинскому вы, по вашим словам, решили сами.
Секретарь понял ловушку и замолчал.
Соболев не стал усиливать давление. Руднев вряд ли знал больше. Такие люди существовали именно для того, чтобы каждое отдельное действие выглядело безобидным: один принимал звонок, другой составлял черновик, третий ставил штамп, четвёртый утром приносил готовый лист на подпись. Никто не закрывал дело до смерти Ровинского. Никто не приказывал полиции признать самоубийство. Каждый всего лишь подготовил нужную бумагу, а вместе они создали коридор, по которому расследование должно было пройти, не сворачивая.
— Кто сообщил Бекетову о намерении Ровинского? — спросил Соболев.
— Мне не сказали.
— В котором часу Алексей Николаевич вернулся домой?
— Не знаю.
— Он звонил вам лично?
— Его домашний телефонист соединил меня с кабинетом.
— Вы уверены, что говорили именно с Бекетовым?
Руднев впервые посмотрел прямо.
— Я служу при Алексее Николаевиче пять лет. Его голос я узнаю.
— Какие ещё указания он дал?
— Никаких. Велел оформить всё условно и ждать официального донесения.
— Упоминал смерть Громова?
— Нет.
— Дело 1899 года?
— Нет.
— Пустую папку?
— Нет.
Соболев отпустил обоих, попросив письменные объяснения. Серебряков закрыл журнал.
— Вы нашли то, что искали?
— Я установил, что время четыре десять подлинное. Это важно.
— Но запись не доказывает преступления.
— Именно поэтому она опаснее прямого приказа.
Начальник регистрационной части насторожился.
— Не понимаю.
— Прямой приказ можно оспорить. Условная бумага никого ни к чему не обязывает, пока нужное условие не признано состоявшимся. Но если человек Бекетова первым прибывает на место, называет смерть самоубийством и требует прекратить проверку, условие создаёт тот же чиновник, который затем ссылается на него. Бумага не маскирует преступление. Она создаёт порядок, в котором преступление перестают искать.
— Вы предполагаете умысел там, где могла быть обычная предусмотрительность.
— Предусмотрительность направляют на то, чего опасаются. Здесь опасались не смерти Ровинского, а расследования после неё.
Серебряков больше не возражал.
Когда Соболев вернулся в приёмную, Бекетов уже был готов его принять.
Кабинет товарища министра отличался от комнаты Ровинского почти демонстративным отсутствием личных вещей. На столе лежали только две папки и серебряный письменный прибор. На стене висел портрет государя. Окна выходили во внутренний двор, где снег оставался белее, чем на улице.
Алексей Николаевич Бекетов поднялся ему навстречу. Он был невысок, строен, с аккуратной седеющей бородой и внимательными глазами. В его движениях не было ни поспешности, ни показной медлительности.
— Дмитрий Петрович, — произнёс он, указывая на кресло. — Я слышал, вы начали утро весьма деятельно. Осмотрели дом, задержали бумаги, допросили моих чиновников и едва не объявили ведомственный журнал орудием убийства.
— Последнего я не делал.
— Рад, что сведения преувеличены. В последнее время это происходит часто.
Соболев сел, не снимая перчаток.
— Кто сообщил вам, что Ровинский намерен покончить с собой?
— Человек, заслуживающий доверия.
— Имя.
— Источник связан со службой и не подлежит разглашению.
— Он говорил с Ровинским?
— Насколько мне известно, да.
— Когда?
— Вчера вечером.
— Лично или по телефону?
Бекетов чуть улыбнулся.
— Вы предлагаете мне пересказать секретное сообщение по пунктам, а затем сделать вид, что источник остался тайным.
— Человек умер. Если ваш источник знал о намерении и не сообщил полиции, его молчание требует объяснения.
— Не всякое намерение следует немедленно превращать в полицейское дело. Ровинский был человеком нервным, склонным к угрозам и театральным жестам. Он не впервые говорил о самоубийстве.
— Раньше вы тоже готовили распоряжения ночью?
— Раньше он не собирался передавать в печать документы, способные вызвать государственный скандал.
Ответ прозвучал слишком прямо.
— Значит, вас беспокоила не только его жизнь.
— Меня беспокоила возможность шума после его смерти. Ровинский много лет собирал бумаги, толкование которых в неумелых руках могло причинить вред людям и учреждениям.
— Каким людям?
— Вам, например.
Соболев не изменил положения.
— Почему мне?
— Вы видели номер старого производства. Не притворяйтесь, будто он ничего для вас не значит.
— Дело 1899 года было закрыто.
— При вашем участии.
— Я исполнял служебное поручение.
— Именно. — Бекетов откинулся в кресле. — И проявили тогда редкое для молодого чиновника понимание государственной необходимости. Вы не позволили частному несчастью стать поводом для разрушительного разбирательства.
— Я подписал сокращённый протокол.
— Вы подписали документ, соответствовавший принятому решению.
— Из документа убрали часть показаний.
— Показания, не имевшие отношения к официальному предмету проверки.
— Они имели отношение к людям, которые давали распоряжения.
Бекетов посмотрел на него без улыбки.
— Десять лет назад вы не были столь щепетильны в различии между людьми и учреждениями.
— Десять лет назад я решил, что порядок важнее нескольких вырванных листов.
— И оказались правы. Государство сохранило устойчивость, вы — службу, а дело завершилось без бесполезных жертв.
— Одна жертва уже была.
— Она существовала до вашего протокола. Вы не могли вернуть покойника.
— Зато мог не позволить живым спрятаться за его смертью.
Бекетов на несколько секунд перевёл взгляд на лежавшую перед ним папку.
— Вы пришли обсуждать прошлое или смерть Ровинского?
— Вы сами связали их.
— Связал их Ровинский. Он разыскивал старые документы, покупал копии, встречался с людьми, которые превратили торговлю служебными тайнами в ремесло. Теперь в его камине нашли номер вашего дела, и канцелярия немедленно направила вас. Удобное совпадение.
— Для кого?
— Для человека, который хотел втянуть вас в историю до того, как вы успеете подумать.
— Вы считаете, Ровинский приготовил эту сцену для меня?
— Я считаю, что мёртвые редко действуют без помощи живых.
— В этом мы согласны.
Бекетов сложил пальцы.
— Тогда позвольте дать совет. Не принимайте пустую папку и обгоревший лист за исповедь. Ровинский умел раскладывать бумаги так, чтобы каждый увидел в них собственный страх.
— Чего боитесь вы?
— Газетной кампании, дипломатического осложнения, бессмысленных отставок и торжества людей, которые называют разрушение правдой.
— Поэтому вы ночью подготовили прекращение проверки.
— Условное распоряжение. Его смысл прост: если самоубийство подтверждено, нет причин превращать частную смерть в публичное следствие.
— А подтверждать самоубийство отправили Вельского.
— Он должен был обеспечить передачу бумаг.
— Он потребовал прекратить осмотр до заключения врача.
— Вельский иногда понимает поручения шире, чем следует. Это недостаток усердных людей.
— Удобный недостаток для начальника.
Бекетов не ответил сразу.
— Вы хотите услышать признание в том, что я заранее знал о смерти Ровинского. Хорошо. Я ожидал дурного известия. Мне сообщили, что он близок к самоубийству и может оставить после себя опасные материалы. Я велел подготовить законную условную бумагу и подписал её только после официального донесения. Где здесь преступление?
— Преступления в этих действиях пока нет.
— «Пока»?
— Вы ожидали не попытки, не скандала и не исчезновения Ровинского. Вы ожидали именно сообщения о самоубийстве. Ваш секретарь записал это прежде, чем осторожная редакция изменила смысл.
— Секретари часто пишут точнее, чем думают, и хуже, чем слышат.
— В три часа пятьдесят две ваш секретарь звонил Ровинскому. Ответа не получил. Почему после этого вы не направили полицию?
— Потому что мой источник просил не вмешиваться до утра.
— Источник распоряжался вашими действиями?
— Я оценил обстоятельства и принял решение.
— Человека можно было спасти.
— Если он в тот момент ещё был жив.
Фраза прозвучала спокойно, но Соболев почувствовал в ней неосторожность.
— Вы знаете, когда он умер?
— Предполагаемое время указано в утреннем протоколе.
— Вы его уже читали?
— Вельский доложил.
— Часы показывают двадцать минут первого.
— Значит, около этого времени.
— Врач называет более поздний промежуток.
Бекетов едва заметно нахмурился.
— Врачи редко бывают согласны даже с собственными вчерашними выводами.
— А часы редко выбирают для остановки момент, когда подозреваемый находится среди десятков свидетелей.
— Вы называете меня подозреваемым?
— Я называю вас человеком, который заранее ждал смерти и подготовил для неё порядок действий.
— Осторожная формула.
— Я учусь у ваших секретарей.
Бекетов поднялся и подошёл к окну.
— Вчера вечером я находился на официальном ужине в «Европейской». Там присутствовали чиновники министерств, представители городской управы, банкиры и иностранные гости. Я произносил речь после полуночи. Если вы намерены выяснять, где я был в момент смерти Ровинского, советую начать со списка приглашённых.
— Я так и сделаю.
— Сделайте. А затем вспомните, что подозрение, построенное на совпадении времени, иногда говорит больше о следователе, чем о подозреваемом.
Соболев тоже поднялся.
— Назовите источник, и совпадение получит объяснение.
— Не назову.
— Тогда я буду искать его среди людей, которые знали и о намерениях Ровинского, и о вашем ночном распоряжении.
— Вы уже однажды искали слишком широко, Дмитрий Петрович. Потом вам пришлось выбирать между правдой, которую нельзя было доказать, и порядком, который можно было сохранить.
— На этот раз выбор может оказаться другим.
Бекетов обернулся.
— Люди редко меняют выбор. Они только придумывают для него новые слова.
— Вы очень уверены в моей прежней покорности.
— Я видел вашу подпись.
— Подпись подтверждает действие, а не причину.
— Для учреждения этого достаточно.
— Для убийства — нет.
Они несколько мгновений смотрели друг на друга.
Бекетов первым отвёл глаза.
— Будьте осторожны со словом «убийство». Пока у вас нет ни обвиняемого, ни доказанного преступления.
— Зато есть два покойника.
— Один застрелился. Второй упал.
— Это ваша версия или сведения тайного источника?
Бекетов вернулся к столу.
— Разговор окончен.
— Тогда передайте распоряжение сохранить все ночные записи, черновики и телефонные журналы. Если хоть один лист исчезнет, я отмечу это в заключении.
— Вы угрожаете ведомству?
— Я предупреждаю о порядке, Алексей Николаевич. Вы сами придаёте ему большое значение.
Соболев вышел из кабинета, не дожидаясь ответа.
В коридоре его ждал секретарь управляющего Особой канцелярией с запечатанной запиской. В ней подтверждалось право Соболева получать копии документов, относящихся к производству 1899 года и смерти Ровинского. Ни слова о расширении полномочий не было. Канцелярия хотела, чтобы он смотрел, но пока не давала права задерживать.
Он спрятал записку и направился в «Европейскую».
Официальный ужин проходил в отдельном зале второго этажа. К полудню там уже накрывали столы для другого приёма, но метрдотель сохранил вчерашний план рассадки, счета и лист подачи блюд. Услышав фамилию Бекетова, он стал заметно осторожнее.
— Алексей Николаевич присутствовал весь вечер, — сообщил он. — Прибыл около десяти и занимал место рядом с главой иностранной депутации.
— Когда ушёл?
— После окончания ужина.
— В котором часу?
— Я не смотрел на часы.
— Но время подачи блюд записано.
Метрдотель раскрыл книгу.
Последнее горячее подали в двенадцать часов пять минут. В двенадцать двадцать Бекетов произнёс короткую речь. Отметка была сделана карандашом на полях, чтобы музыканты знали, когда прекратить игру.
— Почему время указано так точно? — спросил Соболев.
— Алексей Николаевич заранее предупредил, что начнёт говорить в двадцать минут первого. Иностранные гости должны были уехать на вокзал, программа была расписана.
— Речь действительно началась вовремя?
— Да. Оркестр закончил вальс, распорядитель поднял руку, и Алексей Николаевич встал.
— Сколько продолжалась?
— Минут десять. Возможно, двенадцать.
— Он оставался в зале до речи?
— Я видел его за столом незадолго до полуночи и потом, когда подали горячее.
— Отлучался?
— Гости выходили в курительную комнату, пользовались телефоном, разговаривали в коридоре. Я не могу следить за каждым.
— В двенадцать восемь минут из гостиницы звонили в дом Ровинского. Кто мог заказать разговор?
Метрдотель позвал ночного телефониста. Тот просмотрел свою книгу.
— Звонок оплатил господин Вельский, — сказал он. — Соединение заказал из служебной комнаты. Разговор длился сорок секунд.
— Кто говорил?
— Трубку взял сам господин Вельский. Но рядом находился ещё один человек.
— Кто?
Телефонист задумался.
— Кажется, Алексей Николаевич. Я не могу утверждать. Он стоял у окна, а потом вошёл в кабину после разговора.
— Бекетов говорил с Ровинским?
— Не слышал. Кабина закрывается. В книге записан только плательщик.
— Вельский вернулся в зал?
— Да.
— А Бекетов?
— Тоже. К речи он был на месте.
Соболев попросил список гостей.
В нём значились сорок три человека. Среди них были чиновники, промышленники, два депутата городской думы, представители банков и иностранной торговой миссии. В двадцать минут первого Бекетов действительно стоял перед ними и произносил речь. Его видели десятки людей, а время было закреплено программой вечера, записью метрдотеля и работой оркестра.
Слишком много свидетелей для случайного алиби.
Соболев прошёл в телефонную комнату. Небольшая кабина стояла возле служебного коридора. Отсюда можно было позвонить Ровинскому, вернуться в зал и через двенадцать минут подняться для речи.
Если в двенадцать восемь с Ровинским говорил Вельский, Бекетов мог находиться рядом. Если разговор длился сорок секунд, в нём едва ли обсуждали сложное дело. Скорее передали короткое требование, получили отказ или убедились, что Ровинский дома.
В двадцать минут первого Бекетов появился перед гостями.
Карманные часы Ровинского остановились на том же времени.
Совпадение было слишком точным.
Соболев вернулся к метрдотелю.
— Текст речи сохранился?
— В типографии печатали несколько экземпляров для иностранных гостей. Один, вероятно, остался.
Ему принесли тонкую брошюру. На первой странице стояло: «Начало речи — 12 часов 20 минут».
— Кто составлял программу?
— Канцелярия Бекетова прислала её днём.
— Значит, время его выступления было известно заранее.
— Разумеется. Такие ужины нельзя проводить без расписания.
Соболев взял заверенные копии списка гостей, листа подачи блюд и телефонной записи.
Теперь ранний проект ведомственного распоряжения выглядел иначе.
Бекетов не мог находиться в кабинете Ровинского в двадцать минут первого. В это время его видели десятки людей. Следовательно, если часы показывали настоящее время, он не был непосредственным убийцей. Но если стрелки перевели после смерти, выбор двадцати минут первого защищал именно его.
Можно было подобрать любой час: полночь, половину первого, без четверти час. Убийца остановил часы на отметке, подтверждённой не одним слугой и не случайным извозчиком, а официальным ужином с программой и списком гостей.
Ложное время не просто скрывало настоящее.
Оно создавало Бекетову публичное алиби.
На улице начался дождь со снегом. Соболев отказался от экипажа и несколько кварталов прошёл пешком. Ему нужно было отделить факты от впечатления.
Факт первый: Бекетов в половине четвёртого распорядился подготовить условный проект на случай сообщения о самоубийстве Ровинского.
Факт второй: источник Бекетова не назван.
Факт третий: ночью секретарь звонил Ровинскому, но, не получив ответа, не попытался вызвать полицию.
Факт четвёртый: в двенадцать восемь из «Европейской» Ровинскому звонил Вельский; рядом мог находиться Бекетов.
Факт пятый: в двадцать минут первого Бекетов произносил речь перед десятками свидетелей.
Факт шестой: часы на теле Ровинского показывали то же время и имели след, похожий на повреждение при переводе стрелок.
Эти факты не доказывали, что Бекетов убил Ровинского. Напротив, официальное время смерти исключало его присутствие на месте.
Но оно исключало слишком уверенно.
Управляющий Особой канцелярией принял Соболева ближе к пяти. Выслушав доклад, он долго перелистывал копии и остановился на журнале исходящих бумаг.
— Вы считаете ночное распоряжение частью подготовки убийства?
— Пока нет.
— Утром вы говорили иначе.
— Утром я видел только время регистрации. Теперь знаю формулировку проекта и порядок подписи. Бекетов оставил себе законное объяснение: сведения о возможном самоубийстве и условный документ, подписанный после полицейского донесения.
— Значит, нарушение отсутствует?
— Формальное — возможно. Но он заранее ожидал определённого результата и приготовил механизм, который должен был признать этот результат достаточным.
— Выражайтесь проще, Дмитрий Петрович.
— Бекетов не приказал закрыть дело до смерти Ровинского. Он создал бумагу, по которой дело можно было закрыть сразу после признания самоубийства. А его чиновник прибыл на место и попытался добиться именно такого признания.
Управляющий постучал пальцем по столу.
— Этого мало для обвинения.
— Для обвинения — мало. Для продолжения проверки — достаточно.
— А часы?
— Если мастер подтвердит, что их переводили, ложное время будет работать в пользу Бекетова. В двадцать минут первого он находился в «Европейской».
— Возможно, убийца намеренно подозревает его.
— Возможно.
— Возможно, Ровинский сам остановил часы.
— Возможно.
— Вы не очень продвинулись.
— Я исключил одну ошибку. Проект в четыре десять не является подписью под смертью до её обнаружения. Окончательная подпись поставлена после донесения. Если бы я продолжил утверждать обратное, Бекетов уничтожил бы всё расследование одной страницей журнала.
Управляющий посмотрел на него внимательнее.
— Вы впервые за день говорите как человек, который не хочет поймать Бекетова любой ценой.
— Я хочу установить, чего именно он ждал ночью.
— Вы понимаете, насколько это опасный вопрос?
— Он напомнил мне о деле 1899 года.
— Прямо?
— Достаточно прямо. Бекетов знает содержание сокращённого протокола и считает мою подпись доказательством покорности.
— Она действительно там стоит.
— Я не отрицаю.
— Тогда будьте готовы, что её предъявят раньше, чем вы найдёте недостающие листы.
Соболев убрал копии в папку.
— Мне нужны полномочия проверить архив производства 1899 года.
— Не сегодня.
— Почему?
— Потому что исчезновение старых документов ещё не доказано. Вы нашли пустую папку в доме человека, торговавшего копиями. Это не основание вскрывать закрытый архив.
— Тогда кто-то другой вскроет его раньше меня.
— Возможно. Но если я подпишу распоряжение сейчас, Бекетов узнает через час, что вы ищете.
— Он уже знает.
— Знать ваше намерение и увидеть официальный запрос — разные вещи. Пока продолжайте нынешнюю проверку. Найдите источник сведений Бекетова, установите путь Громова и дождитесь заключения по часам.
— За это время старое дело могут очистить.
— Если его начали очищать десять лет назад, один день уже ничего не изменит.
Соболев поднялся.
— Иногда последний оставшийся лист исчезает именно в тот день, когда следователь решает подождать.
— Вы говорите о деле или о себе?
— В данном случае разница становится всё меньше.
Домой он вернулся после девяти.
В прихожей пахло горячим хлебом и табаком Алексея Степановича. На вешалке висело пальто Соболева, которое он утром сменил на более тёплое, на столике лежали почта и свежая вечерняя газета.
Алексей Степанович вышел из столовой.
— Я уже решил, что вы останетесь ночевать в канцелярии.
— Там неудобные кресла.
— Значит, только это спасло вас от подобной глупости. Ужин ещё тёплый. Сегодня я не стану спрашивать, будете ли вы есть. Я просто поставлю тарелку и прослежу.
— Вы всё больше напоминаете пристава.
— Пристав хотя бы имеет право отдавать распоряжения. Мне приходится полагаться на здравый смысл, а с вами это ненадёжный инструмент.
Соболев снял мокрое пальто.
— Кто-нибудь приходил?
— Днём заходил посыльный из канцелярии, принёс подтверждение ваших полномочий. Потом был часовщик: вы вчера просили забрать настенные часы из спальни. Больше никого.
— Часовщик входил в кабинет?
— Нет. Часы я вынес заранее. Что случилось?
Соболев посмотрел в сторону своего кабинета.
— Ничего. Почему вы спрашиваете?
— Потому что вы перестали снимать перчатки и смотрите на коридор так, будто там кто-то спрятался.
— Утомительный день.
— Тогда сначала еда. Утомлённый человек принимает тревогу за наблюдательность.
За ужином Соболев почти не говорил. Алексей Степанович не расспрашивал его о покойниках и документах. Он рассказал, что в соседнем доме лопнула водопроводная труба, что дворник снова поссорился с угольщиком и что булочник на углу поднял цену, уверяя, будто виновата плохая мука.
Эти мелочи возвращали миру нормальный размер. В ведомственных кабинетах каждый лист казался способным изменить судьбу государства. За домашним столом выяснялось, что государство по-прежнему зависело от хлеба, горячей воды и людей, которые не забывали вовремя принести уголь.
Когда ужин закончился, Соболев прошёл в кабинет.
На первый взгляд всё оставалось как утром. Раскрытые часы лежали на зелёном сукне. Отвёртка находилась рядом. Книги стояли в прежнем порядке. Окно было закрыто.
На письменном столе, поверх чистого листа промокательной бумаги, лежал серый конверт.
Соболев остановился.
— Алексей Степанович.
Тот появился почти сразу.
— Этот конверт вы положили?
— Нет. Утром его не было.
— Посыльный оставлял что-нибудь, кроме служебной записки?
— Записку он передал мне в прихожей. Я положил её на столик, не сюда.
— Часовщик?
— В кабинет не входил.
— Вы сами заходили после моего отъезда?
— Дважды. Около полудня закрыл форточку. Потом принёс почту. Конверта не видел.
Соболев не прикоснулся к нему.
— В квартире кто-нибудь ещё был?
— Кухарка до пяти. Горничная приходила убирать спальню и столовую. Обе служат давно.
— Кабинет запирали?
— Утром вы оставили его открытым.
— Значит, войти мог любой человек, которого впустили в квартиру.
Алексей Степанович посмотрел на конверт.
— Или тот, кого не впускали.
— Замок в прихожей цел?
— Проверю.
— Ничего не трогайте до моего осмотра.
Соболев подошёл к столу сбоку. На конверте не было марки, печати или имени адресата. Бумага дешёвая, продававшаяся в десятках лавок. Клапан не заклеен.
Он надел тонкие рабочие перчатки, взял конверт за угол и осторожно вытряхнул содержимое.
На стол легли два сложенных листа.
Первый оказался фотографической копией протокола 1899 года. Соболев узнал заголовок, номер производства и собственную подпись внизу последней страницы.
Но копия была полной.
В ней сохранялись строки, которых не было в официальном экземпляре: показания свидетеля, имя чиновника, передавшего устное распоряжение, и отметка об изъятии трёх приложений.
Соболев медленно развернул второй лист.
На нём была напечатана одна фраза:
«Вы уже однажды выбрали порядок. Не заставляйте других напоминать вам почему».
Ни подписи, ни даты.
Только внизу, под строкой, кто-то поставил красным карандашом время:
«00:20».
Глава III. Крейн
«В доме покойного обнаружены следы уничтожения бумаг, способных вызвать широкий общественный интерес».
Из вечерней газетной хроники
Серый конверт пролежал на столе до полуночи.
Соболев не убирал его в сейф и не позволял Алексею Степановичу касаться ни бумаги, ни письменного стола. Он осмотрел замок входной двери, окна, коридор и кабинет, затем вызвал пристава Гордеева. Тот приехал вместе с писарем и городовым, недовольный не поздним часом, а тем, что неизвестный человек сумел войти в квартиру следователя по особым поручениям.
— В прихожей следов нет, замок не повреждён, прислуга ничего подозрительного не заметила, — сказал Гордеев, закончив осмотр. — Остаётся предположить, что конверт принёс кто-то из тех, кого здесь привыкли видеть.
— Или тот, кого приняли за привычного посетителя.
— Часовщик?
— Алексей Степанович утверждает, что часовщик в кабинет не входил.
— Посыльный из канцелярии?
— Передал бумагу в прихожей.
— Горничная?
— Служит здесь несколько лет. Если решила напугать меня старым протоколом, она слишком долго скрывала знакомство с государственными архивами.
Гордеев посмотрел на Алексея Степановича, стоявшего у окна.
— Вы уверены, что днём не отлучались?
— Выходил на четверть часа к булочнику, — ответил тот. — Кухарка оставалась в квартире. Потом она ушла, а горничная закончила уборку около шести.
— Значит, кабинет некоторое время был без присмотра.
— Кабинет в собственном доме обычно и не требуется охранять.
— С сегодняшнего дня потребуется, — заметил Гордеев.
Соболев осторожно разложил на чистой бумаге содержимое конверта. Полная копия протокола 1899 года выглядела старой. На сгибах появились потёртости, в левом верхнем углу проступило пятно от ржавой скрепки. Фотографическим способом её изготовили недавно, но снимали документ, который много лет хранился сложенным.
— Подлинник мог сохраниться, — сказал Гордеев.
— Могла сохраниться и старая копия.
— В официальном деле этих строк нет?
— Когда я видел его последний раз, уже не было.
— Что именно изъяли?
Соболев прочитал сохранившийся абзац:
— Показания курьера о передаче устного распоряжения. Имя чиновника, получившего пакет. Перечень трёх приложений — записки, врачебного заключения и копии расходной ведомости.
— Кто распорядился убрать их?
— В протоколе этого не сказано.
— Но вы подписали сокращённую версию.
— Подписал.
Гордеев ждал продолжения. Соболев не стал оправдываться.
— Кто знал, что вы увидели этот документ? — спросил пристав.
— Бекетов напомнил о моей подписи. Управляющий канцелярией знает, что я собирался запросить старое дело. В ведомственной регистрационной части слышали наш разговор. Кроме того, в кабинете Ровинского нашли пустую папку с номером производства.
— Половина Петербурга к вечеру могла догадаться, что вы заинтересуетесь 1899 годом.
— Но не могла изготовить полную копию протокола.
— Вы считаете, её прислал Бекетов?
— Если бы он хотел заставить меня отступить, ему незачем было показывать строки, доказывающие, что официальный экземпляр сокращён. Такая копия опасна прежде всего для людей, которые уничтожили приложения.
— Тогда это не угроза, а помощь.
Соболев указал на напечатанную фразу:
«Вы уже однажды выбрали порядок. Не заставляйте других напоминать вам почему».
— Помощь не требует повторить прежний выбор.
— Возможно, один человек прислал копию, а другой добавил записку.
— Возможно. Но конверт один, и пока разумнее считать его единым посланием.
Гордеев наклонился к красной отметке «00:20».
— Время на часах Ровинского. Отправитель знает о нём.
— К утру его знали полиция, врач, Вельский, Бекетов и прислуга.
— И убийца.
— Если часы переводил он.
— После разговора с Бекетовым вы всё ещё сомневаетесь?
— Я сомневаюсь в каждом выводе, который слишком быстро делает удобным следующего подозреваемого.
Гордеев выпрямился.
— На вашем месте я бы усилил охрану.
— Если человек хотел меня убить, он выбрал странный способ. Оставил бумагу и ушёл.
— Зато показал, что может войти в квартиру.
— Это важнее угрозы.
Алексей Степанович от окна произнёс:
— Он показал не только это. Он заранее знал, где Дмитрий Петрович положит полученные бумаги.
Соболев посмотрел на него.
— Объясните.
— Конверт находился в кабинете, а не в прихожей. Если его принёс обычный посыльный, он не мог быть уверен, что бумага дойдёт до вашего стола. Значит, человек либо вошёл сам, либо договорился с тем, кто имел доступ в комнаты.
Гордеев кивнул:
— Проверю горничную, кухарку, посыльного и часовщика.
— Без задержаний и громких допросов, — предупредил Соболев. — Если кто-то из них помог передать конверт, он мог не знать содержимого.
— Вы опасаетесь спугнуть отправителя?
— Я хочу понять, почему он не воспользовался обычной почтой. Ему требовалось, чтобы мы заметили сам факт проникновения.
Копию, записку и конверт описали, поместили в отдельные пакеты и опечатали. Гордеев уехал около часа ночи. Алексей Степанович принёс Соболеву свежий чай и сел напротив.
— В этот раз вы хотя бы не можете сказать, что дело не касается вас лично.
— Оно касалось меня лично ещё до появления конверта.
— Потому что на обгоревшем листе была ваша фамилия?
— Потому что десять лет назад я позволил чужому решению стать своим.
— Вы не хотите рассказать, что произошло?
Соболев посмотрел на тёмное окно.
— Пока не знаю, сколько из того, что помню, действительно произошло, а сколько я позднее придумал, чтобы с этим жить.
— Странный ответ для человека, привыкшего требовать точности от других.
— Именно поэтому я не хочу заменять факты исповедью.
Алексей Степанович не стал настаивать.
— Тогда скажите только одно. Протокол, который вам принесли, настоящий?
— Подпись моя. Формулировки совпадают. Изъятые строки я помню.
— Значит, настоящий.
— Значит, копия сделана с документа, существовавшего до сокращения. Подлинность самой копии ещё нужно проверить.
— Когда речь идёт о других, вы различаете вещь и доказательство. Когда о себе — используете это различие как щит.
Соболев невесело усмехнулся.
— Сегодня вы второй человек, который считает, что хорошо понимает мой прежний выбор.
— Я не понимаю его. Поэтому и не напоминаю, каким он был.
Алексей Степанович ушёл, оставив чай.
Соболев снова взглянул на пустое место, где лежал конверт. Красная надпись «00:20» не была ни доказательством, ни объяснением. Она соединяла старый протокол с карманными часами Ровинского и делала это слишком нарочито.
Кто-то строил для него дорогу.
Оставалось решить, следует ли идти по ней или искать человека, который расставляет указатели.
Утром Гордеев сообщил, что ночная проверка дала мало.
Посыльный Особой канцелярии подтвердил: он передал служебный конверт Алексею Степановичу и не проходил дальше прихожей. Часовщик забрал настенные часы и ушёл. Горничная убирала спальню и столовую, в кабинет не заходила. Кухарка отлучалась на рынок, но до её возвращения квартира некоторое время оставалась под присмотром дворника, пришедшего проверить трубу отопления.
— Дворник? — переспросил Соболев.
— Ваш постоянный. Служит в доме шесть лет. Утверждает, что в кабинет не входил.
— Кто сообщил о трубе?
— Горничная пожаловалась, что батарея в столовой холодная.
— Она действительно была холодной?
— Да.
— Значит, предлог не выдуман.
— Человек мог передать конверт любому из них, попросив положить на стол. Но все отрицают.
— Тогда пока оставьте их в покое.
— Есть ещё новость. В конверте не нашли ничего, что указывало бы на отправителя. Бумага продаётся повсюду. Машинка обычная, лента изношенная. Красный карандаш тоже самый простой.
— Я и не ожидал визитной карточки.
— Зато вам оставили настоящую.
— Какую?
— Около девяти в часть пришёл мальчишка. Передал пакет на ваше имя и сказал, что господин велел доставить через полицию, чтобы послание не потерялось.
— На этот раз отправитель решил быть осторожнее?
— На этот раз подписался.
Гордеев протянул небольшой конверт. Внутри лежала карточка:
«Лев Маркович Крейн».
На обороте было написано:
«Сегодня, два часа. Отдельный кабинет ресторана у Английской набережной. Вы ищете архив Ровинского. Я знаю, почему он собирал его и кто должен был получить бумаги после его смерти».
Ниже следовал адрес.
— Вы знаете Крейна? — спросил Гордеев.
— Знаю о нём.
— Это не одно и то же.
— С Крейном никто не бывает знаком в обычном смысле. Несколько лет он служил в Особом отделе, потом исчез из официальных списков. Одни говорили, что его уволили за торговлю сведениями, другие — что он продолжает работать, только без жалованья и мундира.
— Чем занимается сейчас?
— Тем же, чем раньше. Выясняет, что люди хотят скрыть, а затем решает, кому выгоднее это сообщить.
— Ему можно доверять?
— Вопрос поставлен неверно. Крейну можно верить только в том, что он не делает ничего бескорыстно.
— Возьмёте людей?
— Наружное наблюдение. В кабинет войду один.
— Он может быть причастен к смерти.
— Поэтому и назначает встречу в людном месте, где сможет убедить меня в обратном.
Гордеев убрал карточку в протокол.
— А если он не придёт?
— Значит, ему было важно, чтобы я пришёл.
К двум часам мокрый снег сменился холодным дождём. Ресторан занимал первый этаж старого дома неподалёку от Английской набережной. В общем зале сидели несколько чиновников, пожилой купец и двое иностранцев. Отдельные кабинеты располагались за узким коридором.
Крейн ждал за столом, накрытым на двоих. Перед ним стояли чайник, две чашки и нетронутая тарелка с холодной закуской.
Он был ниже, чем помнил Соболев, худощав, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами. Волосы почти полностью поседели, хотя ему едва исполнилось пятьдесят. Одет он был скромно, но добротно.
— Дмитрий Петрович, — произнёс Крейн. — Благодарю, что пришли без формы и без шума.
— Формы я не ношу. Шум оставил в коридоре.
Крейн посмотрел на закрытую дверь кабинета.
— Пристав Гордеев поставил двух людей у входа и ещё одного во дворе. Он осторожнее, чем о нём говорят.
— Вы пригласили следователя, связанного с двумя смертями. Было бы обидно, если бы полиция проявила небрежность.
— Вы уже называете себя следователем по этому делу?
— Я этого не говорил.
— Но думаете.
Соболев снял перчатки и сел.
— Вы обещали рассказать об архиве Ровинского.
— Сначала чай.
— Если чай важнее двух покойников, я ошибся адресом.
Крейн налил ему чашку.
— Чай важен потому, что разговор будет длиннее, чем вы предполагаете. Кроме того, люди, которые сразу переходят к делу, обычно хотят скрыть, что встреча была подготовлена заранее.
— Она была подготовлена заранее?
— Разумеется. Я ждал, когда Ровинский либо заговорит, либо умрёт.
— Вы ожидали его смерти?
— В последние месяцы её ожидали многие. Различались только причины.
— Какие были у вас?
— Ровинский перестал понимать разницу между страховкой и угрозой. Пока человек собирает документы, чтобы защититься, он опасен ограниченному кругу. Когда начинает назначать цену, круг быстро расширяется.
— Он кого-то шантажировал?
— Он называл это обеспечением безопасности.
— Кого?
— Чиновников, банкиров, двух бывших полицейских, одного врача и по меньшей мере трёх людей, чьи имена вы пока всё равно не сможете произнести вслух.
— Я способен произнести любое имя.
— Произнести — да. Внести в протокол — не всегда.
Соболев не притронулся к чаю.
— Вы назвали встречу не для обмена общими рассуждениями.
Крейн достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил на стол.
— Узнаёте?
Это была фотографическая копия врачебного заключения. Документ датировался 1906 годом и относился к смерти инженера железнодорожного ведомства Ардатова. В тексте говорилось, что повреждения на теле могли возникнуть до падения с набережной и что в крови обнаружено вещество, вызывающее потерю сознания.
Соболев знал это дело по служебной сводке. Официальное заключение признавало смерть несчастным случаем: Ардатов якобы поскользнулся, упал в воду и захлебнулся.
— Откуда копия?
— Из архива Ровинского.
— Я спрашиваю, как она попала к вам.
— Ровинский передал.
— Подлинник?
— Существовал на момент изготовления копии.
— Где он сейчас?
— Не знаю.
— Кто заверил соответствие?
— Никто.
Соболев вернул лист.
— Тогда это не доказательство.
— Вы даже не прочитали до конца.
— Я прочитал достаточно. Фотографическая копия неизвестного происхождения может быть точной, изменённой или полностью изготовленной. Пока я не найду подлинник, регистрационную запись или человека, составлявшего заключение, лист годится только как указание для проверки.
Крейн улыбнулся.
— Поэтому Ровинский и выбрал вас.
— Он меня не выбирал.
— На сгоревшем листе была ваша фамилия. В доме лежала папка производства 1899 года. Кто-то прислал вам полный протокол. Если это не выбор, то весьма настойчивое совпадение.
— Вы знаете о конверте в моей квартире.
— Теперь знаю.
— Откуда?
— Вы только что подтвердили.
Соболев посмотрел на него.
— Я сказал лишь, что мне прислали полный протокол.
— Чего я до этой минуты не утверждал.
Крейн с удовольствием откинулся в кресле.
— Значит, рассказ о вашей осторожности не преувеличен.
— А рассказ о вашей склонности собирать чужие слова вместо собственных тоже оказался точным.
— Собственные слова опаснее. От них труднее отказаться.
Соболев постучал пальцем по копии врачебного заключения.
— Этот документ можно проверить?
— Регистрационный номер подлинный. Заключение составлял доктор Черницкий. Он живёт на Васильевском острове и до сих пор уверен, что его окончательный текст подменили после передачи в ведомство.
— Почему он молчал три года?
— Потому что после первой жалобы ему напомнили о долгах брата и службе сына.
— Ровинский разговаривал с ним?
— Дважды.
— Вы присутствовали?
— Нет.
— Тогда откуда знаете?
— Я устроил первую встречу.
— Хорошо. Это уже проверяемая связь.
Крейн перестал улыбаться.
— Вы делите всё на пригодное и непригодное для протокола. Мир устроен сложнее.
— Преступник рассчитывает именно на это. Чем сложнее мир, тем легче спрятать ложь среди правды.
— А государственный чиновник рассчитывает на обратное: если бумага оформлена правильно, остальное можно не замечать.
— Мы пришли обсуждать Ровинского, а не мои недостатки.
— В данном деле это почти одно и то же.
Крейн поднял копию и развернул к свету.
— Ровинский собрал десятки подобных документов. Незаконные распоряжения, изменённые врачебные заключения, подменённые экспертизы, закрытые уголовные производства, списанные выплаты, исчезнувшие свидетельские показания. Он не искал одно большое преступление. Он собирал мелкие действия, которыми преступление превращали в законное решение.
— Где архив?
— Разделён.
— На сколько частей?
— По меньшей мере на три. То, что хранилось дома, было рабочим собранием: копии, выписки, письма, списки имён. Наиболее важные оригиналы он держал вне квартиры. Ещё один комплект предназначался для передачи после его смерти.
— Кому?
— Это зависит от того, какую часть вы имеете в виду.
— Начните с той, о которой написали на карточке.
Крейн взял чашку.
— Ровинский заключил договор специального хранения. Не обычная ячейка с ключом, как любят писать в дешёвых романах. Банк принимал запечатанный пакет и выдавал его при выполнении условий, указанных в договоре.
— Какой банк?
— Название мне неизвестно.
— Не верю.
— Ваше право.
— Вы знаете, что архив разделён, знаете вид договора и порядок выдачи, но не знаете банка?
— Я видел копию одного листа без реквизитов отделения. Ровинский не был настолько глуп, чтобы дать мне всё.
— Кто должен получить пакет?
— Его жена.
— Вера Сергеевна?
— Другой жены у него не было.
— Где она сейчас?
— Если бы знал, уже предложил бы вам адрес.
— Почему Ровинский доверил архив женщине, с которой жил раздельно?
— Он не доверял ей. Он использовал её.
— Каким образом?
— Пока Вера оставалась единственным лицом, способным получить пакет, люди, заинтересованные в бумагах, должны были сохранять ей жизнь и возможность действовать. По крайней мере, так рассуждал Ровинский.
— После его смерти это делает её мишенью.
— Сергей Алексеевич чаще думал о собственной безопасности, чем о чужой.
— Вера знала о договоре?
— Знала, что существует пакет. Условий могла не знать.
— Кто ещё?
Крейн помедлил.
— Громов.
— Камердинер?
— Он выполнял поручения Ровинского и носил бумаги. Не все слуги ограничиваются одеждой и кофе.
— Громов знал банк?
— Возможно.
— Вы говорили с ним?
— Один раз. Он не доверял мне.
— Разумный человек.
— Был.
Соболев не отреагировал на последнее слово.
— Кто ещё знал о хранилище?
— Посредник, оформлявший договор. Банковский управляющий или доверенный служащий. Вера. Ровинский. Возможно, человек, которому Сергей Алексеевич собирался продать часть архива.
— Бекетов?
— Бекетов хотел получить бумаги, но покупать их не любил.
— Откуда знаете?
— Ровинский жаловался, что ему предложили государственную защиту в обмен на добровольную передачу документов.
— Кто предложил?
— Человек Бекетова.
— Вельский?
— Имя не называлось.
— Вы видели письмо?
— Нет.
— Значит, это пересказ покойного.
— Да.
— Который мог повышать цену, выдумывая покупателей.
— Мог.
— Вы неожиданно легко согласились.
— Потому что в отличие от вас не обязан изображать каждую догадку доказанной истиной.
— Я как раз отказываюсь считать доказанными ваши слова.
Крейн поставил чашку.
— Вы изменились, Дмитрий Петрович. Десять лет назад вам хватило правильно оформленного протокола.
— Вы знали о деле 1899 года?
— Я служил там, где знали обо всём, что сначала объявляли государственной необходимостью, а потом прятали от государства.
— Видели подлинный протокол?
— Видел список изъятых приложений.
— Где?
— В архиве Ровинского.
— Значит, у него находился документ, которого нет в официальном деле.
— Или копия.
— Кто дал её Ровинскому?
— Не знаю.
— Вы помогали собирать архив?
— Иногда знакомил его с людьми. Иногда передавал сведения. Иногда удерживал от покупки откровенной фальшивки.
— За деньги?
— Деньги — самый понятный способ определить границы взаимных обязательств.
— Сколько он вам заплатил?
— Меньше, чем обещал.
— Это мотив.
— Для раздражения, не для убийства.
— Людей убивают и за меньшие суммы.
Крейн спокойно выдержал его взгляд.
— В ночь смерти Ровинского я находился в доме на Миллионной. Там было достаточно свидетелей.
— На официальном ужине?
— Нет. В карточном обществе, которое полиция наблюдает уже полгода. Если потребуете отчёт наружного наблюдения, получите подтверждение с точностью до четверти часа.
— Удобное алиби.
— В последнее время у всех удобные алиби. Возможно, это новая петербургская мода.
Соболев подумал о двадцати минутах первого.
— Кто стоит выше Бекетова?
Крейн не ответил.
— Вы несколько раз дали понять, что он исполняет чужую волю. Назовите человека.
— Я сказал только, что Бекетов редко действует ради собственной выгоды.
— Не уклоняйтесь.
— Вы знаете устройство власти не хуже меня. Товарищ министра может подписывать распоряжения, закрывать проверки и перемещать чиновников. Но есть люди, которым не требуется подписывать ничего. Их пожелание приходит вниз уже в виде готового понимания.
— Фамилия.
— Её пока нет в моих бумагах.
— В ваших словах она есть.
— Слово без документа вы сами отказались считать доказательством.
— Я не прошу доказательство. Я устанавливаю направление проверки.
— Направление может привести вас туда, откуда не возвращаются с прежней должностью.
— Вы беспокоитесь о моей службе?
— О своей. Люди, стоящие выше Бекетова, не любят, когда посредники становятся свидетелями.
— Значит, такой человек существует.
— Такие люди существуют всегда.
— Один из них связан с Ровинским.
Крейн провёл пальцем по краю блюдца.
— Сергей Алексеевич называл его хозяином чужих подписей.
— Что это означает?
— Он редко ставил собственную. Приказы передавали секретари, письма подписывали подчинённые, решения оформляли ведомства. Бекетов был одним из тех, кто придавал чужой воле законную форму.
— Имя.
— Не сегодня.
— Тогда зачем вы назначили встречу?
— Чтобы вы не приняли Бекетова за вершину и не остановились, когда докажете его участие.
— Его участие пока не доказано.
— Но часы уже работают на него.
Соболев не изменил выражения лица.
— Вы знаете, что они показывали.
— Весь город скоро узнает.
— Пока это не опубликовано.
— Значит, скоро опубликуют.
— Откуда вам известно о следе на циферблате?
Крейн чуть приподнял брови.
— О каком следе?
— Не пытайтесь сделать вид, что я сообщил вам лишнее. Вы сказали, что часы работают на Бекетова. Это можно понять только в том случае, если время на них совпадает с его алиби.
— Вельский слишком много говорил утром. Его люди уверены, что Бекетов был на ужине в момент смерти.
— С кем он говорил?
— Петербург — город с хорошим слухом.
— И с плохой памятью, когда требуется назвать источник.
— Источники живут дольше, если не превращать их в имена.
Соболев отодвинул от себя чашку.
— Вы сообщили мне достаточно, чтобы проверить доктора Черницкого, договор хранения и связь Громова с архивом. Остальное остаётся рассказом человека, заинтересованного в моём движении по определённой дороге.
— Вас не устраивает дорога?
— Меня интересует, почему вы стоите рядом и указываете направление.
— Потому что архив без следователя станет товаром. Со следователем у него есть шанс стать доказательством.
— Вы могли обратиться в полицию раньше.
— Полиция получила бы одну копию, проверила регистрационный номер, сделала запрос в ведомство и получила ответ, что подлинник отсутствует. После этого доктор Черницкий отказался бы от собственных слов, а Ровинского нашли бы мёртвым на неделю раньше.
— Удобное объяснение вашего молчания.
— Осторожное. Вы должны ценить такие объяснения после разговора с Бекетовым.
— Я ценю только проверяемые.
— Тогда проверьте копию.
— Проверю. И вас тоже.
Крейн улыбнулся без веселья.
— Если бы вы не собирались этого делать, встреча была бы напрасной.
Соболев встал.
— Копию я возьму под расписку.
— Нет.
— Вы пригласили меня и показали документ, относящийся к возможной подмене заключения.
— Я дал возможность переписать номер и фамилию врача. Сам лист останется у меня.
— Почему?
— Это единственный способ добиться второй встречи.
— Или сохранить возможность продать копию другому.
— Одно не исключает другого.
— Тогда я отмечу, что вы отказались добровольно передать материал.
— Отмечайте. Но если попробуете изъять, завтра о документе узнают три газеты и два иностранных корреспондента. Мне не хочется превращать старую смерть инженера в международную историю, однако ваши методы могут вынудить.
— Это угроза?
— Страховка.
— Ровинский тоже называл так шантаж.
— Поэтому мы понимали друг друга.
Соболев записал регистрационный номер и фамилию врача.
— Когда вы в последний раз видели Ровинского?
— Три дня назад.
— Где?
— В конторе на Галерной.
— Той самой, куда он звонил в десять сорок три вечером перед смертью?
Крейн на мгновение задержал взгляд.
— Вы уже проверили телефонные записи.
— Вы не ответили.
— Да, в той конторе.
— Кому она принадлежит?
— Номинально — поверенному по торговым делам Гольдбергу. Фактически Ровинский пользовался задней комнатой для встреч.
— О чём вы говорили три дня назад?
— Он хотел узнать, можно ли быстро сделать несколько заверенных копий.
— Каких документов?
— Не показал.
— Для кого?
— Сказал, что готовит последнюю страховку.
— Упоминал Веру?
— Спросил, связывалась ли она со мной.
— Связывалась?
— За неделю до его смерти. Хотела узнать, существует ли отдельный пакет, который муж может получить без её участия.
— Что вы ответили?
— Что не знаю.
— Это было правдой?
— Наполовину. Я знал о пакете, но не знал условий получения.
— Вера опасалась, что Ровинский оставит её без доступа?
— Вера Сергеевна опасалась многого. Бедности — меньше всего.
— Чего больше?
— Что архив исчезнет раньше, чем она успеет им воспользоваться.
— Для чего?
— Спросите у неё.
— Сначала нужно найти.
— Она найдёт вас сама.
— Почему вы уверены?
— Потому что после смерти мужа только вы можете помешать Бекетову забрать бумаги. А Вера умеет приходить к людям, когда они становятся полезны.
Соболев надел перчатки.
— Вы слишком хорошо знаете её намерения.
— Я хорошо знаю людей, которых связывает общий страх.
— Чего боитесь вы?
— Что Ровинский оставил после себя не архив, а несколько приманок, и каждый из нас уже выбрал свою.
Соболев задержался у выхода.
— Кто прислал копию протокола в мою квартиру?
Крейн не удивился.
— Если бы знал, предложил бы более высокую цену, чем вы.
— Отметку «00:20» сделали красным карандашом.
— Красный цвет любят редакторы, цензоры и люди, которым важно, чтобы их заметили.
— У вас в кармане красный карандаш.
Крейн достал его и положил рядом с копией врачебного заключения.
— Возьмите. Проверите дерево, грифель, фабричную метку. Потом обнаружите, что такие карандаши продаются в любой писчебумажной лавке.
— Вы могли выбрать его именно поэтому.
— Мог. А мог специально показать, чтобы вы потратили время.
— В таком случае вы слишком стараетесь казаться человеком, способным на всё.
— Это безопаснее, чем казаться безвредным.
Соболев вышел.
Гордеев ждал в экипаже через два дома. Увидев Соболева, он открыл дверцу.
— Разговор оказался полезным?
— Крейн показал копию подменённого врачебного заключения, сообщил об архиве Ровинского и специальном банковском хранении.
— Назвал банк?
— Нет.
— Получателя?
— Веру.
— Значит, нужно разыскать вдову раньше людей Бекетова.
— Люди Бекетова, вероятно, ищут её со вчерашней ночи.
— А Крейн?
— Уверяет, что не знает адреса.
— Вы верите?
— Верю, что он хочет, чтобы мы нашли Веру. Это не то же самое.
Гордеев постучал по крыше, и экипаж тронулся.
— Что за заключение?
Соболев рассказал об инженере Ардатове и докторе Черницком.
— Вы взяли копию?
— Крейн отказался отдать.
— Тогда я могу получить разрешение на обыск.
— И к утру содержание листа окажется в газетах. Он заранее приготовил защиту.
— Вы позволили ему диктовать условия?
— Я получил номер документа и имя врача. Этого достаточно для первой проверки. Если Черницкий подтвердит подмену, копия станет нужна. Если не подтвердит, обыск только предупредит Крейна.
— Он связан с убийством?
— У него есть мотив, доступ к сведениям и знание об архиве. Алиби обещает подтвердить отчётом полицейского наблюдения.
— Отчётом?
— В ночь убийства он находился в карточном обществе, за которым следила полиция.
Гордеев тихо присвистнул.
— Разумный человек выбирает место для алиби.
— Или пользуется тем, которое у него оказалось.
— Вы никогда не позволяете хорошему подозрению спокойно пожить хотя бы час.
— Крейн именно этого и добивается. Он дал достаточно правды, чтобы мы приняли предложенную им версию, и оставил достаточно пробелов, чтобы пришлось вернуться.
— Какую версию?
— Ровинский собирал архив против высокопоставленных чиновников. Бекетов пытался забрать бумаги, а над Бекетовым стоит человек, не ставящий собственных подписей. Вера должна получить банковский пакет. Крейн всего лишь помогает правде не исчезнуть.
— Красиво.
— Слишком последовательно для разговора, который будто бы возник из желания помочь.
— Думаете, он заранее подготовил ваши выводы?
— Он заранее подготовил не только встречу.
Соболев достал из кармана карточку Крейна.
— Послание доставили через полицейскую часть, чтобы оно попало в протокол. Крейн хотел, чтобы его приглашение стало официальным фактом.
— Зачем?
— Возможно, создаёт собственное алиби. Если с ним что-нибудь случится, полиция будет знать, о чём он собирался говорить.
— Или хочет, чтобы Бекетов узнал о встрече.
— Именно.
В полицейской части их ожидали два сообщения.
Первое пришло от врача Черницкого. Он соглашался принять Соболева на следующий день, но просил не направлять официальный вызов в больницу.
Второе касалось Крейна. Наружное наблюдение подтвердило: в ночь смерти Ровинского он вошёл в карточное общество на Миллионной около одиннадцати и оставался там до трёх часов десяти. Его видели агенты полиции, швейцар и несколько посетителей.
— От дома Ровинского до Миллионной можно доехать быстро, — сказал Гордеев. — Но в двадцать минут первого он находился в обществе?
— В половине первого агент видел его за карточным столом. Для убийства Ровинского это неудобно. Для передачи распоряжения другому человеку — не мешает.
— Значит, Крейн остаётся подозреваемым?
— Не в том, что лично стрелял. В том, что управляет движением сведений и людей.
В кабинет вошёл писарь с газетой.
— Андрей Павлович, вечерний выпуск. Там о Ровинском.
Гордеев взял номер. Заметка находилась на второй полосе под заголовком:
«Загадочная смерть на Сергиевской».
Он начал читать вслух:
— «Как стало известно редакции, известный присяжный поверенный Сергей Алексеевич Ровинский найден мёртвым в своём кабинете. Первоначальная версия самоубийства вызывает сомнения. В доме обнаружены следы поспешного уничтожения бумаг, способных вызвать широкий общественный интерес…»
Гордеев опустил газету.
— О сожжённых бумагах в официальном сообщении не было ни слова.
— Читайте дальше.
— «По сведениям нашего источника, из письменного стола покойного исчез отдельный выдвижной ящик, где могли храниться документы о закрытых административных и уголовных производствах».
Пристав посмотрел на Соболева.
— Про ящик знали мы, врач, фотограф, прислуга и люди Бекетова.
— И тот, кто видел стол до убийства или после него.
Гордеев продолжил:
— «Особое внимание привлекает смерть камердинера Павла Громова, произошедшая той же ночью. Полиция пока рассматривает падение как несчастный случай, однако не исключено, что Громов располагал сведениями о последних посетителях хозяина».
— О пуговице?
— Не написано.
— Значит, источник дозировал сведения.
— Здесь ещё один абзац. — Гордеев приблизил газету к лампе. — «Ожидается, что в ближайшее время вдова покойного, Вера Сергеевна Ровинская, предъявит банковскую квитанцию, подтверждающую существование особого вклада или хранения, связанного с бумагами мужа».
Несколько секунд они молча смотрели на текст.
— Крейн сообщил вам о банке два часа назад, — сказал Гордеев.
— Номер вышел раньше.
— Но в продажу поступил только сейчас.
— Чтобы заметку успели набрать, вычитать и поставить в полосу, сведения передали редакции до нашей встречи.
Гордеев перечитал абзац.
— Вера ещё не приходила к вам?
— Нет.
— В полицию?
— Нет.
— Тогда откуда газета знает, что именно она предъявит квитанцию?
— От человека, который знает её следующий шаг.
— Крейн?
— Вероятнее всего. Но важно не только имя источника. Он заранее сообщил мне об архиве, заранее передал те же сведения газете и теперь ждёт, чтобы вдова подтвердила его слова.
— Зачем?
— Чтобы банковское хранение перестало быть тайной. После публикации его нельзя будет тихо забрать или уничтожить, не вызвав вопросов.
— Выходит, Крейн защищает архив?
— Или повышает его цену.
Соболев взял газету.
Деталь исчезнувшего ящика не могла появиться из общих слухов. Утром её зафиксировали при осмотре, но в сводку не внесли. Вельский видел пустое место у стола. Люди Бекетова могли получить его доклад. Крейн мог узнать через полицейского, фотографа, прислугу или самого Вельского. Возможностей было достаточно.
Однако предсказание о банковской квитанции меняло положение.
Крейн не просто рассказывал о событиях. Он заранее размещал сведения там, где они должны были сработать: приглашение — в полицейской части, копию — перед Соболевым, банковскую линию — в газете.
Он создавал не версию прошлого.
Он готовил следующий ход.
Соболев дочитал последнюю строку заметки:
«По имеющимся сведениям, Вера Сергеевна намерена обратиться к представителю особой канцелярии до конца завтрашнего дня».
Он медленно сложил газету.
— Теперь мы знаем, почему Крейн был уверен, что Вера найдёт меня сама.
— Он договорился с ней?
— Или хочет, чтобы я так подумал.
— Что будем делать?
Соболев посмотрел на часы.
— Ничего.
Гордеев удивился:
— Совсем?
— Крейн назначил Вере мой следующий шаг, не спросив меня. Если мы бросимся искать её по газетной подсказке, он получит именно то движение, которое подготовил.
— А если люди Бекетова найдут её первыми?
— Продолжайте обычный розыск и наблюдайте за банками, связанными с Ровинским. Без шума. Я буду ждать.
— Вы уверены, что она придёт?
Соболев положил газету рядом с карточкой Крейна.
— Нет. Но человек, передавший эту заметку в печать, уверен.
В этот момент дежурный городовой заглянул в кабинет.
— Дмитрий Петрович, в приёмной дама. Отказывается назвать цель визита приставу.
— Имя назвала?
— Вера Сергеевна Ровинская.
Глава IV. Вдова
«Предъявление дополнительного опознавательного знака не освобождает получателя от удостоверения личности и проверки образца подписи».
Из условий специального банковского хранения
Накануне Вера Сергеевна пробыла в полицейском присутствии меньше трёх минут.
Она вошла в приёмную сразу после того, как Соболев дочитал газетную заметку, предсказывавшую её появление. На ней было чёрное пальто без траурной креповой отделки, словно вдова ещё не успела или не захотела привести одежду в соответствие с положением. Лицо под густой вуалью казалось неподвижным.
— Дмитрий Петрович Соболев?
Он поднялся.
— Да.
— Я пришла по делу мужа.
Пристав предложил пройти в отдельную комнату, но Вера Сергеевна даже не повернула головы в его сторону.
— Здесь я говорить не стану. Газеты знают о моих намерениях раньше меня самой. Значит, либо эти стены слишком хорошо слушают, либо кто-то заранее пишет для меня роль.
Она протянула Соболеву сложенный вчетверо листок.
— Завтра, в три часа. Если вы действительно хотите узнать, чего боялся мой муж, придите один.
— Почему не сейчас?
— Потому что сейчас вы будете задавать вопросы, ответы на которые через час прочтёт весь Петербург.
Она ушла, не сняв перчаток и не назвав адреса. Адрес был написан на листке: Императорская Публичная библиотека, вход со стороны площади, зал каталогов.
Ниже стояли два слова: «Без полиции».
На следующий день Соболев пришёл за четверть часа до назначенного времени.
Снег, выпавший ночью, у городских тротуаров уже превратился в серую рыхлую массу. С крыш капало, хотя мороз держался. На углу Невского два дворника скалывали лёд железными ломами, и размеренные удары далеко разносились по площади.
Соболев задержался у витрины книжной лавки, наблюдая за входом в отражении стекла. Он не заметил ни Вельского, ни кого-либо из чиновников Бекетова. За ним самим от дома также никто не шёл — по крайней мере, достаточно умело, чтобы он этого не обнаружил.
В библиотеке пахло мокрой шерстью, старой бумагой и угольным отоплением. Посетители сдавали верхнюю одежду, получали номерки и расходились по залам. Здесь говорили негромко, но полного безмолвия не было: стучали каблуки, шуршали листы, скрипели выдвижные ящики каталогов.
Вера Сергеевна уже ждала его у высокого окна. Сегодня вуали на ней не было. Соболев впервые рассмотрел её лицо: узкое, бледное, с прямыми бровями и тёмными глазами, под которыми бессонная ночь оставила неглубокие тени. Ей было около тридцати пяти. Она держалась с той собранностью, которую легко принять за бесчувствие, если не видеть, как сильно её пальцы сжимают край кожаной папки.
— Вы пришли один? — спросила она.
— Таково было ваше условие.
— Условия иногда соблюдают лишь для того, чтобы удобнее было нарушить главное.
— В таком случае вам следовало выбрать место, где можно заметить слежку.
— Поэтому я и выбрала библиотеку. Здесь нельзя долго стоять без дела, не привлекая внимания. А человек, открывший книгу вверх корешком, заметнее человека, прячущегося за газетой.
Она коротко взглянула на пожилого посетителя у каталожного шкафа. Тот действительно держал книгу небрежно, но читал, водя пальцем по строке. Соболев не нашёл в его поведении ничего подозрительного.
— Пройдёмте, — сказала Вера Сергеевна. — В читальном зале слишком тесно.
Они устроились в боковой галерее, где вдоль стены стояли скамьи, а на противоположной стороне находились застеклённые шкафы с библиографическими изданиями. Проход был открыт с двух концов. Любой желающий мог увидеть их, но подслушать разговор, не приблизившись, было трудно.
Соболев сел так, чтобы наблюдать оба выхода.
— Вчера вы сказали, что хотите рассказать, чего боялся ваш муж.
— Я сказала: если вы действительно захотите это узнать, вам придётся прийти одному. Это не обещание назвать имя.
— Почему?
— Потому что имя без доказательств даст вам повод вызвать человека на допрос. Ему будет достаточно одного вопроса, чтобы понять, кто заговорил. После этого я не доживу до второго допроса.
— Вы полагаете, что полиция не сможет вас защитить?
— Я полагаю, что распоряжение прекратить проверку начали готовить раньше, чем полиция сообщила о смерти Сергея.
Соболев посмотрел на неё внимательнее.
— Откуда вам это известно?
— Из вчерашней газеты.
— В газете нет времени регистрации распоряжения.
— Зато там написано, что самоубийство не вызывает сомнений у лиц, знакомых с обстоятельствами. Когда чиновник спешит назвать причину смерти прежде врача, часы регистрации уже не имеют большого значения.
Ответ был разумным, но слишком гладким, словно Вера Сергеевна обдумывала его заранее.
— Вы читали только вечерний выпуск?
— Утренний тоже. Сегодня газеты уже знают, что мой муж будто бы был подавлен, страдал от денежных затруднений и сжёг перед смертью личные письма. Ни одного из троих репортёров, напечатавших это, я прежде не видела.
— У вашего мужа были денежные затруднения?
— Нет.
— Он передал вам деньги?
Её пальцы ослабили край папки.
— Передал.
— Когда?
— За четыре дня до смерти. Наличными и двумя переводными свидетельствами. Сумма достаточная, чтобы я могла несколько месяцев прожить за границей.
— Несколько месяцев или несколько лет?
— Это имеет отношение к убийству?
— Имеет отношение к намерениям вашего мужа. Человек, готовящий бегство на несколько месяцев, рассчитывает вернуться. Человек, обеспечивающий жену на годы, допускает, что возвращаться будет некуда.
— На годы этих денег не хватило бы.
— Он объяснил, зачем их передаёт?
— Сказал, что мы можем покинуть Петербург.
— Вместе?
Вера Сергеевна отвела взгляд к окну. За стеклом медленно падали крупные хлопья, сразу таявшие на каменном карнизе.
— Сначала я, потом он.
— Куда вы должны были ехать?
— Он не назвал окончательного места. Предлагал Финляндию, затем Швецию. Говорил, что даст точные указания через несколько дней.
— Вы согласились?
— Нет.
— Почему?
— Потому что муж не просил меня уехать. Он ставил передо мной уже принятое решение, а я хотела знать причину. Сергей ответил, что причина касается его дел и моего имени в них быть не должно.
— Однако ваше имя оказалось в договоре банковского хранения.
Вера Сергеевна резко посмотрела на него.
— Кто вам сказал?
— Вы пришли вчера после того, как газета предсказала банковскую квитанцию. Сегодня принесли папку, которую с самого начала не выпускаете из рук. Предположение не требует тайного источника.
— Это не предположение. Вы сказали «договор», а не «квитанция».
— Квитанцию предъявляют для получения ценностей, внесённых на обычное хранение. Если банк обязан проверить личность определённого получателя и дополнительный знак, условия записывают в договоре.
Она несколько секунд изучала его лицо, затем положила папку на колени.
— Лев Маркович Крейн говорил с вами.
Это прозвучало не вопросом.
— Вы знакомы с Крейном?
— Сергей был с ним знаком. Я встречала его дважды.
— Ваш муж доверял ему?
— Сергей пользовался его услугами. Это не одно и то же.
— Какими услугами?
— Крейн умел находить бумаги, которых официально не существовало, и людей, забывших то, чему прежде были свидетелями. Иногда он приносил сведения. Иногда устраивал встречи. Иногда предлагал слишком много и слишком рано.
— Почему вы решили, что он говорил со мной?
— Потому что только Крейн называет банковскую бумагу договором, не видя её. Он любит показывать, что знает правильные слова.
Соболев не стал подтверждать догадку.
— Газетная заметка появилась до моего разговора с ним.
— Это ничего не доказывает. Крейн мог передать её утром, а встретиться с вами вечером. Он никогда не сообщает новость одному человеку, если можно продать её троим.
— Он продал сведения о вас?
— Не знаю. Но я никому не говорила, что приду в полицию. Я и сама не знала этого до тех пор, пока не прочла статью.
— Статья заставила вас прийти?
— Да. Автор слишком уверенно обещал мой следующий шаг. Я решила сделать этот шаг раньше, чем он успеет придумать следующий.
— Значит, кто-то управлял вами с помощью газеты.
— Только до дверей участка. Место нашей встречи выбрала уже я.
Соболев кивнул на папку.
— Покажите договор.
— Сначала я хочу понять, на кого вы работаете.
— На государственную канцелярию.
— Именно этого ответа я боялась.
— Тогда зачем назначили мне встречу?
— Потому что мой муж оставил вашу фамилию.
Соболев не изменил позы, лишь положил ладонь на трость, стоявшую между коленями.
— Где?
— Среди имён, которые велел мне запомнить.
— Сколько их было?
— Четыре.
— Назовите остальные.
— Нет.
— При каких обстоятельствах он назвал мою фамилию?
— Три недели назад. Сергей вернулся поздно, запер кабинет и долго перебирал бумаги. Утром он спросил, слышала ли я когда-нибудь о деле тысяча восемьсот девяносто девятого года. Я ответила, что нет. Тогда он сказал: «Если всё пойдёт дурно, найди Соболева. Он поймёт, почему второй раз молчать нельзя».
— Именно так?
— Почти дословно.
— Почему же вы не нашли меня сразу после смерти?
— Я не знала, можно ли вам доверять. Сергей не сказал, какую роль вы играли в том деле. После газетной заметки я решила, что выбирать всё равно придётся.
— И выбрали человека, чья прежняя роль вам неизвестна?
— Я выбрала того, кого попытались заставить признать самоубийство. Если бы вы подчинились, мы бы сейчас не разговаривали.
— Вы слишком быстро узнали, что я не подчинился.
— Если бы подчинились, газеты не спорили бы с полицией. Они напечатали бы короткое сообщение и забыли Сергея к утру.
В её словах была логика, но Соболев ощущал в ней пропуски. Вера Сергеевна не лгала открыто. Она делала нечто более осторожное: выбирала из правды те части, которые могли направить его в нужную ей сторону.
— Договор, — напомнил он.
Она расстегнула папку и достала сложенный лист плотной кремовой бумаги. На сгибах проступили потёртости. Документ был составлен на бланке Северного торгового банка. Внизу стояли две подписи, печать и гербовая марка.
Вера Сергеевна не отдала лист, а держала его за края.
— Читать можете. Из рук я его не выпущу.
— Почему?
— Потому что это единственное доказательство моего права на пакет.
— Нет. Ваше право записано в банковской книге. Этот лист лишь подтверждает условия.
— Значит, вам он не нужен.
— Напротив. Мне нужно понять, чего вы опасаетесь больше: лишиться пакета или позволить мне прочесть договор полностью.
Она протянула бумагу.
— Читайте.
Соболев положил лист на скамью между ними.
Договор был заключён двадцать второго января. Сергей Алексеевич Ровинский внёс в специальное хранилище запечатанный пакет, содержание которого банку не объявлялось. Первым получателем значился он сам. Вторым — Вера Сергеевна Ровинская. Её право возникало в случае смерти вкладчика либо при неполучении пакета первым получателем до указанной даты.
Дата была вписана от руки: пятнадцатое февраля.
До неё оставалось пять дней.
— Ваш муж собирался уехать до пятнадцатого? — спросил Соболев.
— Я так поняла.
— Он говорил, что произойдёт, если к этому дню останется в Петербурге?
— Нет.
— Значит, срок мог быть не связан с отъездом.
— Мог.
— Вы были в банке при заключении договора?
— Да.
— Почему раньше сказали, что муж старался не связывать ваше имя со своими делами?
— Потому что он так говорил. А потом сам нарушил это правило.
— Или договор не имеет отношения к его обычным делам.
— Я на это надеюсь.
Соболев продолжил читать.
Второй получатель обязан был явиться лично, предъявить документ, удостоверяющий личность, и поставить подпись, подлежавшую сверке с карточкой, заранее оставленной в банке. Далее следовал отдельный пункт о дополнительном опознавательном знаке: фамильном перстне с гербом Ровинских.
— Карточку подписи вы заполняли сами?
— Разумеется.
— В присутствии банковского служащего?
— В присутствии управляющего отделением и нотариуса.
— Перстень также предъявляли?
— Сергей предъявлял. Управляющий снял оттиск на сургуче и сделал описание.
— Значит, одного перстня недостаточно. Человек не сможет принести его вместо вас и получить пакет.
— Не сможет.
— И вы не сможете получить пакет, послав поверенного.
— Нет.
— В случае несходства подписи или отсутствия перстня выдача приостанавливается?
— До выяснения обстоятельств. Это записано ниже.
Соболев прочёл соответствующий пункт. Банк принимал на себя обязанность задержать выдачу на десять дней и уведомить нотариуса, удостоверившего договор. Перстень не являлся ключом. Он не открывал ячейку и не заменял личность получателя. Это был дополнительный знак, придуманный вкладчиком, чтобы затруднить выдачу подложному лицу.
— Разумная предосторожность, — сказал Соболев. — Но неудобная.
— Почему?
— Потому что человек, желающий помешать вам получить пакет, может не похищать договор и не подделывать подпись. Ему достаточно забрать перстень.
— При отсутствии перстня пакет не переходит другому. Его лишь задержат.
— Десять дней — долгий срок, если содержимое пакета кому-то угрожает.
Вера Сергеевна забрала документ и сложила его по прежним сгибам.
— Сергей считал, что десяти дней хватит.
— Для чего?
— Он не объяснил.
— Где перстень?
— У меня его нет.
— Где он находился после заключения договора?
— У мужа.
— Он носил его?
— Иногда.
— На теле перстня не обнаружили.
— Значит, в тот вечер он его не надел.
— Или перстень снял убийца.
Вера Сергеевна убрала договор в папку.
— Тогда убийца не читал условий. Без меня перстень бесполезен.
— Для получения пакета — да. Для задержки выдачи — весьма полезен.
— Вы повторяетесь, Дмитрий Петрович.
— Потому что вы избегаете простого ответа. Где перстень?
— Я не знаю.
— Но вчера вы пришли в полицию не с договором.
— Я вообще ничего не принесла.
— Вы пришли, чтобы понять, известно ли нам о перстне.
На лице Веры Сергеевны впервые появилось заметное выражение — не страх, а досада.
— Вы придаёте слишком большое значение трём минутам в приёмной.
— За эти три минуты вы успели увидеть, что газета не ошиблась в главном: полиция действительно ждёт банковский документ. После этого вы перенесли разговор сюда, где вам легче уйти, не отвечая на вопросы.
— Если бы я хотела уйти, то не показывала бы вам договор.
— Вы показали его, потому что сами получить пакет не можете.
Она прижала папку к коленям.
— Почему вы так решили?
— В тексте отсутствует номер хранения.
— Он мог быть на второй странице.
— Второй страницы нет. Внизу стоит запись нотариуса: «Составлено в двух однолистных экземплярах». Ваш экземпляр подлинный, но строка после слов «принят на хранение под номером» оставлена пустой.
— Номер записан в банке.
— Конечно. Однако без него служащие сначала должны установить, к какой книге относится договор. Это займёт время и привлечёт внимание. Кроме того, здесь не названо отделение. Указано только правление Северного торгового банка.
— Мы были в главной конторе.
— Нет.
— Вы обвиняете меня во лжи?
— На печати обозначено Василеостровское отделение. Вы либо не читали договор, либо хотите направить меня по неверному адресу.
Вера Сергеевна опустила взгляд на папку. Когда она снова заговорила, голос стал холоднее.
— Я знала, что печать отделения сохранилась.
— Тогда зачем солгали?
— Чтобы проверить, читали ли вы документ или только разглядывали моё лицо.
— Проверили?
— Да.
— И каков результат?
— Вы опаснее, чем я надеялась.
— А вы осведомлённее, чем хотите казаться. Почему номер хранения не вписан в ваш экземпляр?
— Сергей настоял. Управляющий возражал, но муж сказал, что номер должен находиться отдельно. Без него договор подтверждает право, однако не указывает на конкретный пакет.
— Где отдельная запись?
— Не знаю.
— Вы снова лжёте.
— На этот раз нет.
— Ровинский не стал бы создавать хранилище, назначать вас вторым получателем и скрывать единственное сведение, позволяющее отыскать пакет. Он должен был предусмотреть способ передать вам номер.
— Предусмотрел.
— Какой?
Вера Сергеевна провела большим пальцем по застёжке папки.
— Через Громова.
Это имя она произнесла впервые.
— Вы знали Громова?
— Знала, что он служит мужу. Сергей не приводил его в дом, но дважды я видела их вместе.
— Где?
— Один раз у нотариуса, второй — возле банка.
— Громов присутствовал при заключении договора?
— Он ждал на улице.
— Что должен был передать вам?
— Запечатанный конверт.
— Когда?
— Если Сергей не появится к утру после той встречи.
— Какой встречи?
— О ней я и пришла рассказать.
Соболев немного подался вперёд.
— Ваш муж ждал кого-то после полуночи?
— Да.
— Кого?
— Он не назвал фамилии.
— Но вы знаете.
— Я догадываюсь.
— Это тот человек, которого он боялся?
— Возможно.
— Мужчина или женщина?
— Мужчина.
— Чиновник?
Вера Сергеевна посмотрела в сторону дальнего прохода. Молодой библиотечный служитель катил тележку с книгами. Колёса глухо постукивали на стыках паркета.
— Я не стану отвечать.
— Вы назначили встречу, чтобы сообщить, чего боялся ваш муж. Пока вы сообщили, что он собирался уехать, оставил пакет в банке и ждал неизвестного мужчину. Всё это позволяет строить предположения, но не проверять их.
— Я не обещала облегчить вам работу. Я пытаюсь остаться в живых.
— Тогда назовите человека. Пока убийца не знает, что вы говорили, у него остаётся причина наблюдать за вами. Когда он поймёт, что его имя известно следствию, вредить вам станет бессмысленно.
— Или необходимо.
— Необходимость убить свидетеля возникает, когда свидетель остаётся единственным. Поэтому имя следует записать в нескольких протоколах и передать разным лицам.
— Как бумаги моего мужа? Он тоже полагал, что множество копий защищает человека.
— Его убили не из-за множества копий, а потому, что кто-то не знал, где находятся оригиналы.
Она резко повернулась к нему.
— Почему вы так уверены?
— Из кабинета исчез ящик. Убийца искал бумаги, но не нашёл того, что хотел. Поэтому вы ещё живы. Он надеется, что пакет приведёт его к остальным документам.
— Или надеется, что я сама принесу ему перстень.
— Значит, вы знаете, где перстень.
Вера Сергеевна поняла, что сказала лишнее. На несколько мгновений её лицо стало беспомощным, почти молодым. Затем привычная собранность вернулась.
— Я знаю, где Сергей мог его оставить.
— Где?
— Если назову место, вы пошлёте людей.
— Пошлю.
— А за вашими людьми придут люди Бекетова.
— Почему вы назвали Бекетова?
— Его фамилию печатают газеты.
— Газеты пишут о ведомстве, но не связывают с распоряжением лично Алексея Николаевича.
— Мой муж связывал.
— Ровинский боялся Бекетова?
— Он говорил, что Бекетов опасен не тогда, когда угрожает, а когда становится любезен.
— Это наблюдение или признание страха?
— Наблюдение человека, который слишком долго имел с ним дело.
— Бекетов приходил в ваш дом?
— Дважды за последний год. В первый раз говорил с Сергеем в столовой. Во второй — в кабинете.
— Когда состоялся второй разговор?
— В декабре.
— О чём они говорили?
— Я слышала только конец. Бекетов сказал: «Не принимайте осторожность за слабость». Сергей ответил: «А вы не принимайте должность за бессмертие».
— После этого муж решил собирать документы?
— Он собирал их раньше. После этого перестал скрывать, что занимается чем-то опасным.
— Человеком, которого он ждал после полуночи, был Бекетов?
— Я не назвала фамилии.
— Но и не удивились.
— После разговора с Крейном вы всё равно подозреваете Бекетова. Моё удивление ничего бы не изменило.
Соболев не ответил сразу. Вера Сергеевна умела замечать направление вопроса и отступать прежде, чем он замыкал её слова в доказательство. Это требовало не только ума, но и привычки. Возможно, последние месяцы рядом с Ровинским научили её говорить так, будто каждую фразу однажды прочтёт следователь.
— Почему встреча была назначена после полуночи? — спросил он.
— Муж сказал, что человек не может прийти раньше.
— В доме были слуги.
— Сергей отпустил камердинера и горничную. Кухарка спала в нижнем этаже. Швейцару велел не подниматься и не записывать гостя.
— Это необычно?
— Он иногда принимал людей без записи, но не ночью.
— Вы должны были оставаться дома?
— Нет. Он попросил меня уехать к тётке на Литейный.
— Попросил или настоял?
— Сказал, что разговор будет неприятным и моё присутствие поставит гостя в затруднительное положение.
— Когда вы уехали?
— В половине одиннадцатого.
— Кто может это подтвердить?
— Кучер, швейцар, моя тётка, её компаньонка и двое слуг.
— Когда вы вернулись?
— После восьми утра. За мной прислали из дома.
— До отъезда вы видели мужа?
— Да.
— В каком состоянии он был?
— Собранном. Он переоделся, распорядился подать в кабинет коньяк и два стакана. Потом проверил бумаги в письменном столе.
— Был вооружён?
— Револьвер хранился в верхнем ящике.
— Он доставал его при вас?
— Нет.
— Мог взять позже?
— Мог.
— Собирался ли он покончить с собой?
Вера Сергеевна посмотрела на Соболева без возмущения, словно ждала этого вопроса.
— Нет.
— Каждый близкий родственник отвечает так.
— Я могу объяснить. Сергей боялся смерти. Не в отвлечённом смысле, а телесно. Он вызывал врача из-за боли, которую другой человек не заметил бы. Проверял окна в вагоне, избегал лошадей с норовом, не ел грибов в чужих домах. Такой человек может решиться на самоубийство, но не станет готовить побег, вносить пакет в банк и назначать срок его получения.
— Иногда подготовка дел бывает подготовкой к смерти.
— Тогда он оставил бы письмо.
— Возможно, письмо сожгли.
— Он написал бы мне отдельно.
— Вы уверены?
— Да.
Уверенность прозвучала резче, чем предыдущие ответы.
— Ваш брак был счастливым? — спросил Соболев.
— Это вопрос следователя или любопытного мужчины?
— Следователь обычно вынужден задавать вопросы, которые воспитанный мужчина оставил бы при себе.
— Тогда запишите: наш брак был удобным.
— Для кого?
— Для обоих. Сергей получил дом, в котором ему не задавали лишних вопросов. Я получила свободу, которой не имела в семье.
— Вы жили раздельно?
— В одном доме, но каждый своей жизнью.
— У вашего мужа была другая женщина?
— Возможно.
— Вас это не интересовало?
— Пока она не влияла на наши дела — нет.
— В последние недели влияла?
— Я не знаю.
— Он получал письма?
— Получал постоянно.
— Были письма без подписи?
— Два. Он сжёг их.
— Вы видели почерк?
— Печатные буквы с наклоном влево. Чернила синие.
— Содержание?
— Первое начиналось словами: «Вы неверно поняли условие». Больше прочесть не успела.
— Когда оно пришло?
— За неделю до смерти.
— А второе?
— В день убийства. Сергей вскрыл его при мне, прочитал и положил в карман.
— Конверт сохранился?
— Я не видела его среди вещей, которые мне показал пристав.
— Письмо могло быть тем листом, который нашли обгоревшим в камине.
— Могло.
— На обороте обгоревшего листа было моё имя.
Вера Сергеевна медленно повернула голову.
— Значит, Сергей писал вам.
— Или собирался.
— Вы не получали от него письма?
— Нет.
— Тогда он не успел закончить.
— Почему вы так решили?
— Если бы письмо было закончено, он запечатал бы его и передал Громову.
— Вы много знаете о поручениях Громова.
— Я знаю только то, что Сергей сам сказал мне в тот вечер.
— Повторите его слова.
— Перед моим отъездом он проводил меня до передней. Сказал: «Если завтра я не пришлю за тобой до семи, оставайся у тётки. Громов передаст тебе всё необходимое». Я спросила, что именно. Сергей ответил: «Номер и знак».
— Номер хранилища и перстень?
— Я так поняла.
— Значит, перстень был у Громова.
— Возможно.
— В его карманах перстня не нашли.
— Значит, его забрал тот, кто убил Громова.
— Или Громов успел передать пакет раньше.
Вера Сергеевна замерла.
Соболев наблюдал за ней. Удивление выглядело настоящим, но он не исключал, что она ожидала именно этих слов и лишь позволила ему увидеть подходящую реакцию.
— Передать кому? — спросила она.
— Вам.
— Вы знаете, что это неправда.
— Почему?
— Если бы он передал пакет мне, я не спрашивала бы, где перстень.
— Вы можете спрашивать, чтобы убедить меня в обратном.
— Тогда нам не о чем говорить.
Она поднялась. Соболев не удерживал её, лишь сказал:
— Громов был жив в час двадцать семь минут.
Вера Сергеевна осталась стоять.
— Откуда вам известно?
— Его видели.
— Где?
— Пока я не могу сказать.
— Он был ранен?
— Свидетель этого не заметил.
Она снова села, но теперь держалась ближе к краю скамьи.
— Если Громов был жив в час двадцать семь, Сергей мог быть ещё жив.
— Почему?
— Встреча должна была начаться после полуночи. Громов должен был ждать окончания.
— Где?
— Сергей не сказал.
— Откуда Громов узнал бы, что нужно передать вам номер и знак?
— Муж собирался послать ему условный знак.
— Какой?
— Не знаю.
— Если встреча проходила в доме, Громов мог ждать поблизости. Убийца Ровинского вышел через чёрную лестницу и столкнулся с ним.
— Тогда Громов узнал этого человека.
— Вероятно.
— И успел уйти?
— На некоторое время.
Она медленно провела ладонью по закрытой папке.
— Вы нашли у него конверт?
— При нём не было ни банковского договора, ни перстня.
— Я спросила о конверте.
— Почему вы решили, что он должен быть запечатан?
— Сергей всегда запечатывал поручения Громову.
— Раньше вы сказали, что видели Громова дважды и почти не знали его.
— Я не знала его лично. Но видела конверты, которые муж оставлял для него в передней.
— С какой печатью?
— С личной. На ней были весы и латинские буквы.
— Не герб Ровинских?
— Нет. Гербовой печатью Сергей почти не пользовался.
— Кто ещё знал об этих поручениях?
— Камердинер. Иногда швейцар.
— Крейн?
— Не знаю.
— Вы говорили ему о договоре?
— Нет.
— Он утверждает, что ваш муж назначил вас получателем банковского хранилища.
Вера Сергеевна сжала губы.
— Тогда Крейн видел документы Сергея или слышал разговор, для него не предназначенный.
— Он также знает, что хранилище связано с перстнем.
— Этого он не мог узнать от меня.
— От мужа?
— Сергей не доверил бы ему такую подробность.
— От Громова?
— Громов боялся Крейна.
— Почему?
— Однажды я видела их у ворот. Крейн что-то сказал, и Громов схватил его за рукав. Сергей вышел из экипажа и приказал им разойтись. Позже я спросила, что произошло. Муж ответил: «Лев Маркович хотел купить то, что ему уже обещали показать бесплатно».
— Что именно?
— Он не объяснил.
— Когда это было?
— В начале января.
Соболев мысленно отметил дату. К тому времени договор специального хранения ещё не был заключён, но Ровинский уже мог готовить пакет.
— Почему вчерашняя газета назвала банковскую бумагу квитанцией, если источник видел договор? — спросил он.
— Потому что источник не видел его. Он знал, что существует хранилище, но не знал условий.
— Это исключает Крейна?
— Нет. Крейн часто знает половину и продаёт её как целое.
— Вас не удивляет, что заметка точно описала пропажу ящика из письменного стола?
— Удивляет.
— Ящик вынули после убийства. Об этом знали полиция, люди Бекетова и тот, кто побывал в кабинете до нашего приезда.
— Или тот, кто заранее знал, что именно будут искать.
Соболев посмотрел на неё.
— Вы считаете, ящик похитили не ради документов?
— Я считаю, Сергей мог сам убрать содержимое, а убийца забрал пустой ящик, чтобы заставить вас поверить в поиски бумаг.
— Зачем?
— Чтобы вы расследовали архив, а не убийство.
— Кто мог этого хотеть?
— Человек, которому выгодно направить вас против Бекетова.
— Крейн?
— Возможно.
— Тогда зачем Крейну убивать Ровинского, который снабжал его сведениями?
— Чтобы стать единственным человеком, знающим, где эти сведения находятся.
— Вы полагаете, Крейн мог быть ночным гостем?
— Я этого не говорила.
— Он находился в карточном обществе с одиннадцати до трёх.
— У него есть люди.
— Как и у Бекетова.
— Как и у вас, Дмитрий Петрович.
— У меня нет людей, которые убивают на чёрных лестницах.
— У канцелярии есть. Возможно, вы просто не называете их своими.
Соболев принял удар спокойно.
— Ваше недоверие к государству не мешает вам искать у него защиты.
— Я ищу не защиты. Я пытаюсь понять, какая часть государства убила моего мужа, а какая ещё способна расследовать его смерть.
— И к какой части отнесли меня?
— Пока не решила.
— Но фамилию человека, которого боялся Ровинский, всё же не назовёте?
— Нет.
— Тогда хотя бы скажите, почему вы решили, что он его боялся.
Вера Сергеевна помедлила.
— За два дня до смерти Сергей получил приглашение на официальный ужин в «Европейской». Он отказался, сославшись на болезнь. Вечером я спросила, почему. Он сказал: «Мне хотят устроить алиби в присутствии сотни человек».
Соболев выпрямился.
— Он употребил слово «алиби»?
— Да.
— Для себя?
— Я тоже так подумала. Спросила, в чём его собираются обвинить. Сергей ответил: «Не мне устраивают. Мне показывают».
— Что показывают?
— Что в нужную минуту определённый человек будет находиться среди свидетелей.
Перед глазами Соболева возник зал ресторана, поднятые бокалы и Бекетов, начинающий речь точно в двадцать минут первого.
— Ровинский назвал эту минуту?
— Нет.
— Он знал, что встреча назначена на время ужина?
— Вероятно.
— Почему же согласился принять человека после полуночи?
— Потому что встреча была ему нужна.
— Для передачи документов?
— Или для обмена.
— Что он мог получить?
— Гарантию выезда. Паспорт. Имена людей, которых не следовало трогать. Я могу только предполагать.
— Что собирался отдать?
— Часть архива.
— Бекетову?
— Я не называла его.
— Но именно Бекетов находился в «Европейской» в двадцать минут первого.
Вера Сергеевна опустила глаза.
— Значит, Сергей не ошибся.
— Откуда вам известно про двадцать минут первого?
— Вы только что сказали.
— Сейчас — да. Но вы не удивились.
— После ваших вопросов трудно удивляться каждой подробности.
— Кто сообщил Ровинскому расписание ужина?
— Приглашение.
— В приглашении указывают начало, а не минуту произнесения речей.
— Он мог узнать у распорядителя.
— Или у самого Бекетова.
— Возможно.
Соболев достал записную книжку, но не открыл её.
— Вы сказали, что муж каждый день проверял часы.
Она насторожилась.
— Я ещё ничего не говорила о часах.
— Сказали в участке. Перед уходом вы спросили пристава: «Карманные часы Сергея нашли?» Он ответил, что вещи опечатаны.
— Значит, вы хорошо запоминаете чужие слова.
— Это моя обязанность. Почему вас интересовали часы?
— Потому что Сергей дорожил ими.
— Только поэтому?
— Они принадлежали его отцу.
— Какая марка?
— «Бреге». Золотой корпус, две крышки, тонкая цепочка. На внутренней стороне была выгравирована дата.
— Какая?
— Двадцать первое мая тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года.
— Часы часто останавливались?
— Никогда.
— Любые часы могут остановиться.
— Эти — нет, если их завели.
— А если не завели?
— Сергей заводил их каждое утро. Полного завода хватало больше чем на сутки.
— Вы проверяли?
— Он проверял. Такие вещи были для него важны.
— Насколько точно они шли?
— Отставали примерно на минуту за двое суток. Раз в несколько дней он переводил стрелку.
— По каким часам сверял?
— По напольным в передней. Перед каждым выходом Сергей останавливался возле них, открывал крышку и проверял время. Иногда звал камердинера, если расхождение превышало минуту.
— В вечер убийства он выходил из дома?
— После обеда ездил к нотариусу, потом вернулся. Перед выходом, как всегда, сверил часы.
— Во сколько?
— Около шести.
— Вы видели показания?
— На карманных — нет. Напольные пробили шесть, когда он уже надевал пальто.
— После возвращения часы оставались при нём?
— Да.
— Он мог перевести стрелки перед встречей?
— Зачем?
— Чтобы оставить указание.
— Сергей не стал бы портить механизм ради загадки.
— Перевод стрелок не портит исправные часы.
— Если пользоваться заводной головкой. Но на этих часах стрелку переводили отдельным рычажком под передней крышкой. Нужно было открыть корпус, отвести рычаг ногтем и только тогда вращать головку. Сергей терпеть не мог, когда это делали небрежно: на ободке оставались царапины.
Соболев вспомнил тонкий свежий след возле циферблата.
— Вы хорошо знаете устройство.
— Я подарила ему эти часы после ремонта. Механизм восстанавливали почти два месяца.
— Когда?
— Прошлой весной.
— Кто ремонтировал?
— Мастер Кольбе на Морской.
— Крышка открывалась легко?
— Внешняя — да. Внутренняя пружинила. Человек, не знающий часов, стал бы поддевать её ножом.
— Или ногтем.
— Ногтем было трудно.
— Что произошло бы, если перевести стрелки без рычажка?
— Можно погнуть ось или оставить след на циферблате.
Соболев наконец раскрыл книжку.
— Вы видели часы после смерти мужа?
— Нет.
— Вам показывали опись вещей?
— Только перечень. Без описания механизма.
— В кабинете вы входили?
— Утром меня не пропустили дальше порога. Тело уже закрыли, а часы к тому времени изъяли.
— Врач с вами разговаривал?
— Сказал лишь, что смерть наступила ночью.
— Пристав сообщал, на какое время указывали часы?
— Нет.
— Камердинер?
— Он не видел их после смерти.
— Газеты?
— В газетах времени нет.
— Тогда откуда вы знаете, что механизм повреждён?
Вера Сергеевна не ответила. По галерее прошли две студентки с кипами книг. Одна из них бросила любопытный взгляд на чёрное платье вдовы, но тут же отвернулась.
Соболев закрыл записную книжку.
— Вы не спросили, остановились ли часы. Вы сразу сказали, что они не могли остановиться сами.
— Потому что знала их состояние.
— Исправный механизм может остановиться от удара.
— На муже не было следов борьбы.
— Вам не показывали заключение врача.
— Вы сами сказали, что убийство инсценировали.
— Я сказал только, что не считаю смерть самоубийством.
— Значит, следы борьбы могли скрыть.
— И всё же вы уверены, что часы не остановились. Более того, вы объяснили, каким образом можно оставить царапину на циферблате. О царапине вам также никто не сообщал.
— Я рассуждала.
— Нет. Вы описали то, что произошло.
Вера Сергеевна встала, но Соболев продолжал говорить негромко, не касаясь её руки.
— Ваш муж ежедневно сверял часы. Вечером они были исправны. После убийства кто-то открыл крышку, неумело перевёл стрелки и оставил свежий след. Вы знали об этом до нашей встречи.
— Я знала привычки Сергея.
— Привычки объясняют, почему показание часов ненадёжно. Они не объясняют, откуда вам известно само показание.
Она застегнула папку.
— Мне пора.
— Сядьте, Вера Сергеевна.
— Вы обещали прийти без полиции. Я обещания дать себя задержать не давала.
— Я вас не задерживаю. Но если вы уйдёте сейчас, следующий разговор состоится в канцелярии и будет записан от первого до последнего слова.
— Тогда мне следовало вовсе не приходить.
— Напротив. Вы пришли именно затем, чтобы я узнал о банке, Громове и ночной встрече. Всё остальное вы рассчитали. Кроме одного.
— Чего же?
— Я ни разу не назвал время, которое показывали часы вашего мужа.
Она стояла перед ним, прижимая папку к груди. Теперь страх в её глазах был явным.
— Назвали, — произнесла она. — Когда говорили об ужине.
— Я сказал, что Бекетов начал речь в двадцать минут первого. Я не сказал, что часы Ровинского показывали то же самое.
Её губы дрогнули.
— Это очевидно. Иначе вы не спрашивали бы об алиби.
— Очевидно лишь человеку, который уже знает, что время на часах подделано.
— Вы сами подвели меня к этому выводу.
— Тогда ответьте: какое время они показывали?
Вера Сергеевна оглянулась на дальний проход. Там никого не было. Библиотечный служитель с тележкой исчез, пожилой читатель ушёл к каталогам, а за высокими окнами снег сделался плотнее.
— Я не обязана отвечать.
— Не обязаны. Но вы уже ответили.
— Когда?
— Несколько минут назад. Вы сказали: «Сергей не позволил бы им остановиться в двадцать минут первого».
Она побледнела.
— Я не говорила «двадцать минут первого».
— Говорили.
Соболев произнёс это уверенно, хотя на самом деле она не называла времени. Он видел, как Вера Сергеевна пытается восстановить разговор, перебирая собственные ответы. Если бы она ничего не знала, то возмутилась бы уловкой. Вместо этого её взгляд метнулся к папке.
Там находился не только договор.
— Кто сообщил вам показание часов? — спросил Соболев.
Она отступила на шаг.
— Никто.
— Вы видели их до того, как приехала полиция?
— Нет.
— Тогда вы видели человека, который их перевёл.
— Нет.
— Или получили от него весть.
— Вы ошибаетесь.
— Возможно. Покажите остальные бумаги в папке.
— Здесь больше ничего нет.
— Тогда откройте её.
Вера Сергеевна удерживала его взгляд ещё несколько мгновений. Затем повернулась и быстро пошла к лестнице.
Соболев не последовал за ней.
У выхода из галереи она остановилась, будто хотела вернуться. Рука в чёрной перчатке легла на перила.
— Дмитрий Петрович, — сказала она, не оборачиваясь, — если Громов действительно был жив в час двадцать семь, ищите не того, кто пришёл к Сергею. Ищите того, к кому Громов успел уйти.
— Он оставил запечатанный пакет в полицейском дежурном отделении.
Вера Сергеевна резко обернулась.
Теперь Соболев увидел то, чего не было ни при упоминании Крейна, ни при имени Бекетова, ни при разговоре о смерти мужа.
Настоящее потрясение.
— Когда? — спросила она.
— В час двадцать семь минут. Пакет зарегистрирован на ваше имя.
Её рука соскользнула с перил.
— Перстень был внутри?
— Пакет ещё не вскрыт.
— Не вскрывайте его без меня.
— Почему?
— Потому что так велел Сергей.
— Когда он успел вам это сказать?
Вера Сергеевна поняла ошибку, но было поздно.
Соболев подошёл ближе.
— Вы утверждали, что не знали, успел ли Громов получить поручение. Не знали, где номер хранилища. Не знали, у кого находится перстень. Теперь вы требуете не вскрывать пакет, о существовании которого услышали минуту назад, и ссылаетесь на волю мужа.
— Я догадалась.
— Как догадались и о часах?
Она отступила к лестнице.
— Вы хотите сделать меня подозреваемой.
— Вы стали ею раньше, чем вошли в библиотеку.
— Тогда почему позволили уйти вчера?
— Я хотел увидеть, куда вы меня приведёте.
— И куда же я вас привела?
— К договору без номера, перстню, которого словно бы ни у кого нет, и часам, которых вы будто бы не видели.
Вера Сергеевна медленно подняла вуаль. Её лицо снова стало спокойным, но теперь Соболев знал цену этому спокойствию.
— Не вскрывайте пакет до моего приезда, — повторила она. — Если печать повреждена, не верьте ничему, что найдёте внутри.
— Чья печать должна быть на конверте?
— Сергея.
— С весами и латинскими буквами?
— Да.
— Какие буквы?
Она посмотрела на него так, словно решала, не станет ли ответ смертным приговором.
— Не его инициалы.
— Чьи?
Вера Сергеевна опустила вуаль.
— Человека, который должен был прийти после полуночи.
Она начала спускаться.
— Вы так и не назвали его, — сказал Соболев.
— Пока нет.
— А время на часах?
Вдова остановилась на нижней ступени.
— Двадцать минут первого, — произнесла она. — Именно это вы нашли.
После чего вышла в вестибюль, не дожидаясь ответа.
Соболев остался у лестницы.
О времени не сообщали газеты. Его не было в описи, показанной вдове. Врач с ней не говорил, пристав не позволил пройти к телу, а часы изъяли до её возвращения.
Однако Вера Ровинская знала не только то, что стрелки переведены.
Она знала, куда именно их поставили.
Глава V. Два времени
«Определение часа смерти не может основываться на показании часов, найденных при умершем, пока не доказана исправность их механизма».
Из наставления по судебно-медицинскому осмотру
Когда Соболев вернулся с Фурштатской улицы после встречи с Верой Ровинской, на часах в передней было без четверти девять.
Алексей Степанович принял у него пальто, стряхнул с воротника мокрый снег и сообщил:
— Из полицейского дежурного отделения дважды присылали посыльного. Пакет Громова уже доставлен приставу. Наружную печать описали, конверт не вскрывали.
— Вера Сергеевна не появлялась?
— Нет. Но звонил человек, назвавшийся её поверенным. Спрашивал, когда пакет передадут вдове.
— Имени не оставил?
— Сказал, что позвонит снова. Голос молодой, образованный. Говорил вежливо, однако всё время торопил, будто боялся, что разговор прервут.
Соболев прошёл в кабинет. На письменном столе лежали копия старого протокола 1899 года и записка с угрозой. Алексей Степанович не убирал их после осмотра полиции, лишь накрыл чистым листом бумаги.
— Пакет оставить у пристава до моего распоряжения, — сказал Соболев. — Вскрывать будем при свидетелях, с полным описанием печатей. Веру Сергеевну известите через её дом, но времени пока не называйте.
— Вы ей не доверяете?
— Она знает о смерти мужа то, чего знать не должна. Это ещё не доказывает её участия, но даёт основание не торопиться.
Алексей Степанович поставил на стол поднос с поздним ужином.
— Доктор Костров прислал записку. Просил вас приехать утром к девяти. Пишет, что предварительный вывод о времени смерти неверен.
— Насколько неверен?
— Этого не объяснил. Только подчеркнул слово «время» дважды.
Соболев достал записную книжку и на чистой странице написал четыре строки:
«00:20 — часы Ровинского.
00:20 — речь Бекетова.
После 01:00 — Громов ещё действовал.
01:27 — пакет принят дежурным отделением».
Алексей Степанович прочёл через его плечо.
— Выходит, двадцать минут первого нужны только одному человеку.
— Тому, кто в эту минуту находился среди сотни свидетелей.
— Бекетову?
— Пока — его алиби. Не он сам.
— Разве есть разница?
— Алиби можно устроить человеку без его ведома. Можно воспользоваться чужим алиби. Можно, наконец, заставить следствие смотреть на того, кто слишком хорошо защищён. Разница исчезнет лишь тогда, когда мы узнаем настоящий час смерти.
Он закрыл книжку.
— Костров, вероятно, уже узнал.
Утром мороз усилился. Ветер гнал по Литейному сухой колючий снег, который забивался под воротники прохожих и собирался белыми полосами у цоколей домов. Извозчичьи сани шли медленно: под свежим слоем снега скрывался лёд.
Судебно-медицинское отделение размещалось во дворе больничного корпуса. В коридоре пахло карболкой, влажным камнем и печным дымом. Доктор Павел Андреевич Костров ждал Соболева в маленькой комнате рядом с секционной. На нём был серый халат с закатанными рукавами, а на столе перед ним лежали исписанные листы, два стеклянных сосуда и револьвер Ровинского в открытом ящике.
Кострову было около пятидесяти. Он носил коротко подстриженную бороду и говорил обстоятельно, будто заранее представлял, какие слова могут быть потом повторены в суде.
— Я вызвал вас прежде, чем составил окончательное заключение, — начал он. — Не хочу, чтобы вы строили дальнейшие действия на времени, указанном при первом осмотре.
— В первом заключении вы написали: смерть могла наступить около полуночи.
— Я написал осторожнее: между полуночью и двумя часами. При осмотре на месте сузить промежуток было невозможно. Теперь я могу утверждать, что Ровинский умер не ранее часа ночи.
— Насколько позднее?
— Вероятнее всего, между часом десятью и часом сорока минутами. За пределы этого промежутка я не выйду, даже если начальство потребует назвать одну точную минуту.
— Почему вы изменили вывод?
Костров поправил очки.
— Я его не изменил, а уточнил. В кабинете было прохладно, камин погас, окна плотно закрыты. Температуру комнаты измерили лишь после нашего приезда, поэтому охлаждение тела само по себе даёт слишком широкий промежуток. Однако состояние мышц, трупные пятна, свёртывание крови и содержимое желудка указывают в одну сторону.
— Объясните без медицинских выражений.
— В восемь часов утра тело ещё сохраняло тепло в глубине, но мышцы шеи и нижней челюсти уже начали уплотняться. Пятна на спине частично менялись при надавливании. Кровь в ране и на ковре свернулась, однако края большого пятна ещё оставались влажными. При смерти в двадцать минут первого картина должна была быть иной, особенно в прохладной комнате.