Kitabı oxu: «Москва Михаила Булгакова»

Глава 1. Дом Мастера

После приезда в Москву осенью 1921 года Булгаков и его жена Татьяна Лаппа жили на птичьих правах в квартире № 50 дома № 10 на Большой Садовой, у сестры Булгакова, Надежды Земской. Увы, домком отказал семье Михаила Афанасьевича в прописке. К счастью, Булгакову удалось устроиться в литературный отдел Главполитпросвета (ЛИТО). Но если бы не участие в его судьбе руководительницы Главполитпросвета Надежды Константиновны Крупской, пришлось бы будущему классику возвращаться в Киев.

1

904 г. Дом № 10 на Большой Садовой. На заднем плане – церковь Ермолая, расположенная недалеко от места, где Берлиоз попал под колёса трамвая.

До революции 1917 года дом № 10 на Большой Садовой принадлежал Илье Пигиту. Свою карьеру Илья Пигит, перебравшийся в Москву из Керчи, начал рабочим на табачной фабрике другого выходца из Крыма, караима Самуила Габая. Прошло время, и Пигит стал одним из директоров предприятия Габая, а в 1891 году основал торговый дом «И. Пигит и К°» и табачную фабрику «Дукат» – в начале прошлого века она размещалась в Чухинском переулке (ныне улица Гашека) поблизости от Триумфальной площади. Торговый дом Пигита открыл несколько магазинов в Москве – на Большой Никитской, на Кузнецком Мосту в пассаже Солодовникова, где торговал Садук Пигит, в Петровских линиях, на Петровке и на Арбате. На внутренней части Садового кольца, неподалёку от сада «Аквариум» в начале прошлого века Илья Пигит задумал построить ещё одно фабричное здание. Однако городские власти наложили запрет на промышленное строительство в этом месте, и в 1903 году здесь появился пятиэтажный доходный дом, известный москвичам как дом Пигита.

1923 г. Рабкоммуна в бывшем доме Пигита.

В этом доме жила семья владельца торгово-посреднической конторы Артура Борисовича Манасевича. Его сын, Владимир Лёвшин, которому в 1921 году было семнадцать лет, стал детским писателем. Вот что он вспоминал о жизни в доме Пигита:

«Бельэтаж с длинными балконами на улицу занимал сам Пигит. Компаньон его, владелец гильзовой фабрики Катык («Покупайте гильзы Катыка!»), разместился на четвертом этаже второго корпуса. Кто же ещё? <…> Главным образом здесь квартировала интеллигенция: врачи, художники, адвокаты, артисты. С домом Пигита связаны имена известные, иногда – замечательные. <…> Я жил тогда временно в квартире 34, в том самом подъезде, где помещаются студии…»

Владимир Лёвшин пишет и о жизни в этом доме уже в советское время:

«Постановлением районного Совета из дома выселены «классово чуждые элементы». Взамен исчезнувших жильцов появились новые – рабочие расположенной по соседству типографии. Одни расселились в опустевших помещениях, другие заняли комнаты в квартирах оставшихся. Оставшиеся – это интеллигенты, из тех, кто либо сразу принял революцию, либо постепенно осваивался с ней. К этому времени относится знаменательное событие в послереволюционной истории дома: он становится первым в Москве, а может быть и в стране, домом – рабочей коммуной. Управление, а частично и обслуживание его переходят в руки общественности. … Наша семья жила здесь с самого основания дома (он моложе меня всего двумя годами). Мы занимали квартиру 34, и в 19/20 гг. в ней тоже появились новые жильцы. В жизнь вошло не слишком приятное слово «уплотнение». В моей судьбе оно обернулось неожиданной радостью: зимой 1922/1923 года в комнате по коридору налево поселился Михаил Булгаков».

А вот какое «открытие» сделал Лёвшин:

«В бюрократической фантасмагории «Дьяволиада» под номером 302 значится некая совершенно неуловимая комната, где помещается Бюро претензий. В «Театральном романе» число 302 превращается в номер страницы, на которой издатель Рудольфи предлагает Максудову вычеркнуть слово «дьявол»… Вот оно что! Стало быть, это число обладает в глазах автора совершенно определённой «дьявольской» образностью, и не случайно он пометил им дом, где поселил Воланда».

Разгадка «дьявольской образности» оказалась удивительно проста (см. книгу «Дом Маргариты», опубликованную в 2011 году), стоило посмотреть на номер телефона квартиры княгини Киры Алексеевны Козловской, возлюбленной Михаила Булгакова в 1916-1917 годах:

Три цифры в память о несчастной любви, да ещё это «бис» в номере дома на Большой Садовой (дом № 302-бис), не вполне эквивалентная замена семёрке. Сочетание тех же самых цифр мы находим и в телефонном номере Булгакова в то время, когда он жил на Пироговке – 2-03-27. Булгаков на волне своей популярности после постановки «Турбиных» в МХАТ добился, чтобы ему дали телефон именно с таким номером, во всяком случае, содержащим требуемые цифры:

До революции в доме Пигита обитали весьма интересные персоны. Здесь работали в своих студиях художники Пётр Кончаловский и Аристарх Лентулов, соседствуя с Николаем Рябушинским, самым непутёвым из восьми сыновей фабриканта Павла Рябушинского.

К 1905 году Николай отошёл от дел и полностью отдался своим увлечениям. Сначала организовал журнал «Золотое руно», затем – выставку российских художников-символистов. В 1908 году Рябушинский, изрядно поистратившись, не в силах пережить личную душевную драму, предпринял попытку самоубийства, по счастью, неудачную – это случилось в его квартире, даже остался след на потолке от пули.

Жил в доме и поднадзорный инженер-марксист Герман Борисович Красин, брат самого Леонида Красина, будущего дипломата и совпреда. А в конце 20-х годов прошлого века в доме появился не менее примечательный жилец, Вениамин Яковлевич Тарсис, работник «Госиздата». Неудачливый литератор не подозревал, что в послевоенные годы ему суждено стать известным диссидентом. Здесь же, следуя фантазии писателя, поселился Михаил Берлиоз, лишённый впоследствии жилплощади в результате действий шайки Воланда. Однако в этом доме обитали фигуры не менее зловещие, чем Фагот или Азазелло. Племянник бывшего владельца дома, Давид Садукович, состоял в партии левых эсеров, а его сестра Анна за участие в «Боевой организации» оказалась на каторге, в печально известных Нерчинских рудниках. В 1918 году накануне покушения на Ленина в их квартире жила Фанни Каплан.

1933 г. Большая Садовая, дом № 10.

На Триумфальной площади, в которую упирается Большая Садовая, есть и другие места, связанные с жизнью Булгакова и его творчеством.

Первое примечательное здание появилось на Триумфальной площади стараниями Шарля Омона. В 1891 году его антреприза имела успех на французской выставке в Москве, и предприимчивый иностранец продолжил дело на сцене театра, располагавшегося в доме Лианозова в Камергерском переулке, предлагая публике программу парижского кафешантана. А в 1902 году на углу Тверской улицы возникло здание театра «Буфф», который добропорядочные москвичи называли не иначе как «вертеп Омона». В 1907 году француз разорился, и владельцем дома стал Игнатий Зон, присвоивший театру оперетты собственное имя. Традиция продолжилась и в советское время, когда на углу Тверской и Триумфальной обосновался ГосТиМ – государственный театр имени Мейерхольда, до этого размещавшийся в помещении бывшего пассажа Лидии Постниковой на углу Тверской и улицы Белинского (ныне Никитского переулка). В 1938 году на Триумфальной площади было построено новое здание для театра, но в связи с его закрытием и арестом самого Мейерхольда, здание отдали Московской филармонии под Концертный зал имени Чайковского.

1920-е годы. Вид на Триумфальную площадь со стороны Большой Садовой улицы. Театр Мейерхольда в здании бывшего театра «Буфф» и справа от него – Мюзик-холл в здании бывшего цирка Никитиных.

Булгаков невзлюбил Мейерхольда – возможно, завидовал его популярности и уж наверняка не разделял авангардистских взглядов театрального новатора. Вот какую едкую характеристику Булгаков дал любимцу тогдашней публики: «Этот человек беспринципен настолько, что чудится, что на нём нет штанов». Для столь образного описания Мейерхольда были основания – Булгаков презирал приспособленцев.

До октября 1917 года Всеволод Мейерхольд считался вполне успешным театральным режиссёром – особой популярностью он пользовался в Европе. Поэтому многие были удивлены, когда Мейерхольд вместо того, чтобы эмигрировать, вдруг записался в партию большевиков, надел кожаную куртку, фуражку с красной звездой и провозгласил «Театральный Октябрь». Именно так эти события описывали современники. К первой годовщине революции он поставил знаменитую комическую оперу «Мистерия-буфф» по пьесе Маяковского. Оказавшись в кресле руководителя театрального совета при Наркомпросе, Мейерхольд намеревался решительно реформировать театр: «Скоро не будет зрителей, все будут актерами, и только тогда мы получим истинное театральное искусство».

Театр для Мейерхольда стал площадкой для воплощения самых смелых, неожиданных идей. Одной из них стал синтез традиционного актёрского искусства с тем, что принято называть биомеханикой. Вот фрагменты из доклада «Актёр будущего и биомеханика», сделанного Мейерхольдом в 1922 году:

«Рассматривая работу опытного рабочего, мы отмечаем в его движениях: 1) отсутствие лишних, непроизводительных движений, 2) ритмичность, 3) правильное нахождение центра тяжести своего тела, 4) устойчивость… Процесс работы опытного рабочего всегда напоминает танец, здесь работа становится на грань искусства. Зрелище правильно работающего человека доставляет известное удовольствие. Это всецело относится и к работе актера будущего театра».

Булгаков откликнулся на нововведение фельетоном «Биомеханическая глава»:

«В общипанном, ободранном, сквозняковом театре вместо сцены – дыра (занавеса, конечно, нету и следа). В глубине – голая кирпичная стена с двумя гробовыми окнами. А перед стеной сооружение. По сравнению с ним проект Татлина может считаться образцом ясности и простоты. Какие-то клетки, наклонные плоскости, палки, дверки и колеса. И на колесах буквы кверху ногами "сч" и "те". Театральные плотники, как дома, ходят взад и вперед, и долго нельзя понять: началось уже действие или еще нет. <…> Действие: женщина, подобрав синюю юбку, съезжает с наклонной плоскости на том, на чем женщины и мужчины сидят. Женщина мужчине чистит зад платяной щеткой. Женщина на плечах у мужчины ездит, прикрывая стыдливо ноги прозодеждной юбкой.

– Это биомеханика, – пояснил мне приятель. Биомеханика!! Беспомощность этих синих биомехаников, в своё время учившихся произносить слащавые монологи, вне конкуренции. И это, заметьте, в двух шагах от Никитинского цирка, где клоун Лазаренко ошеломляет чудовищными salto! …

– Мейерхольд – гений!! – завывал футурист.

Не спорю. Очень возможно. Пускай – гений. Мне всё равно. Но не следует забывать, что гений одинок, а я – масса. Я – зритель. Театр для меня. Желаю ходить в понятный театр.

– Искусство будущего!! – налетели на меня с кулаками.

А если будущего, то пускай, пожалуйста, Мейерхольд умрёт и воскреснет в XXI веке. От этого выиграют все, и прежде всего он сам. Его поймут. Публика будет довольна его колесами, он сам получит удовлетворение гения, а я буду в могиле, мне не будут сниться деревянные вертушки…»

В повести "Роковые яйца", написанной в 1924 году, Булгаков также не обошёл вниманием популярного режиссёра:

«Театр имени покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году, при постановке пушкинского «Бориса Годунова», когда обрушились трапеции с голыми боярами».

Надо признать, что существование театра Мейерхольда было бы невозможным без поддержки Троцкого и Луначарского. Рассчитывая на покровительство власти, Мейерхольд даже сформировал при театре художественно-политический совет из партийно-правительственной верхушки во главе с тем же Троцким. «Первому красноармейцу» он посвятил и свой спектакль с весьма впечатляющим названием «Земля дыбом», но здесь причина была чисто утилитарная – Троцкий помог оформить постановку, выделив военную амуницию, полевые телефоны, мотоцикл и даже прожектора.

Как известно, судьба в лице НКВД не пощадила театрального новатора.

1933 г. Здание Мюзик-холла на Триумфальной площад.

Когда-то в здании, где в 1920-1930-х годах размещался Мюзик-холл, давал представления цирк Никитиных. Братья Никитины были выходцами из крестьянской семьи. Вместе с отцом выступали в балаганах и цирках. Отец – шарманщик, Дмитрий – атлет и солист на балалайке, Аким – жонглёр и рыжий клоун, Пётр – шпагоглотатель и гимнаст на трапеции. Сын Акима, Николай, был жонглёром на лошади. В 1886 году братья Никитины купили пустовавшее круглое здание «Панорамы Плевны», стоявшее на Цветном бульваре вплотную к цирку Саламонского, и начали здесь представления «Русского цирка братьев Никитиных». Представления Никитиных пользовались огромным успехом. Но Саламонскому конкуренты были совершенно ни к чему, он выкупает у них здание цирка, а также вынуждает подписать договор, на основании которого Никитины обязуются уехать из Москвы и впредь не открывать в ней цирков. Однако через год Никитины снова возвращаются в Москву и открывают цирк, на этот раз, на Воздвиженке. Разгневанный Саламонский подаёт в суд, однако проигрывает дело. Тем не менее, вскоре Никитины покинули Москву и стали работать вновь в провинции, по-прежнему пользуясь у публики успехом. Благодаря этому на торжества по случаю коронации Николая II в 1896 году приглашают именно их цирк. Вернулись они в первопрестольную только в 1911 году с тем, чтобы открыть цирк на площади Старых Триумфальных ворот. Аким Александрович оставался его директором вплоть до 1917 года.

В 1920-х Булгаков часто играл в казино, которое размещалось в этом здании. Здесь же происходил сеанс чёрной магии с разоблачением из романа «Мастер и Маргарита»:

«Выход мага с его длинным помощником и котом, вступившим на сцену на задних лапах, очень понравился публике.

– Кресло мне, – негромко приказал Воланд, и в ту же секунду, неизвестно как и откуда, на сцене появилось кресло, в которое и сел маг. – Скажи мне, любезный Фагот, – осведомился Воланд у клетчатого гаера, носившего, по-видимому, и другое наименование, кроме «Коровьев», – как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?

Маг поглядел на затихшую, пораженную появлением кресла из воздуха публику.

– Точно так, мессир, – негромко ответил Фагот-Коровьев.

– Ты прав. Горожане сильно изменились, внешне, я говорю, как и сам город, впрочем…»

Всем известно, как закончился сеанс чёрной магии в варьете. Впрочем, Владимир Лёвшин (Манасевич) настаивает, что никакого варьете здесь не было:

«Как старый московский театрал могу вас заверить, что Варьете (во всяком случае, большого и известного) в те, 20-е, годы в Москве не было. Но был Мюзик-холл на Большой Садовой, в доме 18. Его открыли в 1926 году в здании 2-го Госцирка, которое прежде принадлежало цирку Никитиных. Теперь оно перестроено, и там Театр сатиры…»

А между тем, варьете здесь появилось ещё в первые годы прошлого века. На площади Старых Триумфальных ворот, на углу Большой Садовой, располагался дом купца Алексея Гладышева. Поначалу здесь был устроен трактир, а позже ресторан и варьете под впечатляющим названием «Альказар». Вскоре после революции в «доме Гладышева» обосновался Театр Эстрады, затем Театр Сатиры, а там дело дошло и до Театра «Современник». Однако никто так и не прижился, и, видимо, поэтому дом снесли.

А вот что пишет Валентин Катаев в книге «Алмазный мой венец», опубликованной в 1979 году, – это рассказ о посещении казино, располагавшегося в здании Мюзик-холла:

«Денег, конечно, не было. Тогда происходило следующее: синеглазого [Булгакова] и меня отправляли на промысел. Складывали последние копейки. Выходило рубля три. В лучшем случае пять. И с этими новыми, надёжными рублями, пришедшими на смену бумажным миллионам и даже миллиардам военного коммунизма, называвшимися просто «лимонами», мы должны были идти играть в рулетку, с тем чтобы выиграть хотя бы червонец – могучую советскую десятку, которая на мировой бирже котировалась даже выше старого доброго английского фунта стерлингов: блистательный результат недавно проведенной валютной реформы. <…> С бодрыми восклицаниями, скрывавшими неуместную робость, мы вошли в двери казино и стали подниматься по лестнице, покрытой кафешантанной ковровой дорожкой, с медными прутьями. <…> Прежде чем поставить нашу единственную трёшку, мы долго совещались. – Как вы думаете, на что будем ставить? На чёрное или на красное? – озабоченно спросил синеглазый. (Конечно, об игре на номера, о трансверсале и о прочих комбинациях мы и не помышляли. Нас устраивал самый скромный выигрыш: получить за три рубля шесть и скорее бежать к Елисееву за покупками – таков был наш план, основанный на том традиционном предположении, что первая ставка всегда выигрывает.). <…> Мы ставили на чёрное или на красное, на чёт или на нечет и почему-то выигрывали. Быть может, нам помогала нечистая сила, о которой впоследствии синеглазый написал свой знаменитый роман. Не делая второй ставки и схватив свои шесть рублей, мы тут же бежали по вьюжной Тверской к Елисееву…»

Дом, где Булгаков и Катаев собирались потратить свои шесть рублей, имеет богатую историю. В начале 70-х годов XIX века в Москву из Петербурга перебрался Самуил Малкиель, разбогатевший на поставках обуви для армии. Он купил два дома на Тверской – один на углу Большого Гнездниковского, а другой – напротив, на углу Козицкого переулка, прежде принадлежавший князьям Белосельским-Белозерским. Супруга купца имела намерение открыть в доме музыкально-литературный салон по примеру Зинаида Волконской, которая когда-то жила в этом доме. В конце 70-х годов у Малкиеля возникли трудности с поставками обуви для армии. Пришлось продать оба дома, а театр перешёл во владение Фёдора Корша.

1900-е гг. Магазин Елисеева на Тверской улице.

Позднее дом на углу Козицкого переулка сменил несколько хозяев и, наконец, перешёл во владение Григория Елисеева. 23 января 1901 года в реконструированном здании открылся знаменитый «магазин Г.Г. Елисеева и погреба русских и иностранных вин». С 1921 года магазин Елисеева, переименованный в «Гастроном № 1», вновь стал символом сытой и счастливой жизни.

Рядом со зданием, где когда-то размещался Мюзик-холл, находится ещё одно примечательное место, где, вероятно, не раз бывал Булгаков, после трудов праведных отдыхая на природе, – это сад «Аквариум». Знающие люди утверждают, что одно из окон кабинета финдиректора Римского выходило в сад, и именно через это окно в кабинет проникла Гелла:

«Финдиректор отчаянно оглянулся, отступая к окну, ведущему в сад, и в этом окне, заливаемом луною, увидел прильнувшее к стеклу лицо голой девицы и ее голую руку, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю задвижку… Варенуха… шипел и чмокал, подмигивая девице в окне. Та заспешила, всунула рыжую голову в форточку, вытянула сколько могла руку, ногтями начала царапать нижний шпингалет и потрясать раму. Рука ее стала удлиняться, как резиновая, и покрылась трупной зеленью. Наконец, зеленые пальцы мертвой обхватили головку шпингалета, повернули ее, и рама стала открываться… Рама широко распахнулась, но вместо ночной свежести и аромата лип в комнату ворвался запах погреба. Покойница вступила на подоконник. Римский отчетливо видел пятна тления на ее груди. И в это время неожиданный крик петуха долетел из сада, из того низкого здания за тиром, где содержались птицы, участвовавшие в программах. Горластый дрессированный петух трубил, возвещая, что к Москве с востока катится рассвет».

Когда-то здесь были огороды Новодевичьего монастыря. Позже братья Самуил и Исаак Малкиель, сыновья петербургского купца, разместили здесь цех своего механического завода. Однако затем было решено использовать эту территорию по другому назначению и в 1893 году братья открыли увеселительный сад под названием «Чикаго»: построили театр, несколько эстрад, в центре появился большой фонтан с водопадом и железная ажурная башня для иллюминаций. В начале прошлого века Шарль Омон, владелец театра «Буфф», арендовал сад «Чикаго».

1900 г. Вход в сад «Аквариум» на Большой Садовой улице.

Шарлю Омону американское название не понравилось, и он переименовал сад по аналогии с петербургским «Аквариумом», который пользовался большой популярностью у столичной публики. В 1899 году в газетах появилось сообщение, что в саду «Аквариум» у Шарля Омона производятся подъёмы баллонов. Кроме полётов на воздушных шарах посетителям сада «Аквариум» предлагали ещё одно диковинное для москвичей развлечение – катание на роликовых коньках.

После банкротства Омона в 1907 году и его бегства из Москвы сад перешёл во владение Московского городского кредитного общества. Сад реконструировали, построили открытый летний театр. В 1913 году владельцем сада стал «русский негр» Фёдор Томас, который вместе с компаньонами взял сад в аренду. Когда-то Фредерик Брюс Томас работал официантом в ресторанах Чикаго, затем перебрался в Европу, а в 1899 году устроился официантом в московский ресторан «Яр», где подрабатывал пением с эстрады. Через два года Томас стал помощником управляющего, а вскоре принял российское гражданство.

1899 г. Запуск воздушного шара в саду «Аквариум».

В нескольких десятках метров от дома Пигита, если идти в сторону Малой Бронной, когда-то стояла церковь святого Ермолая. Эта церковь и близлежащий переулок были названы в память о христианском священнике. Во время царствования императора Диоклетиана в Римской империи начались гонения на христиан. Ермолай продолжал тайные проповеди, но был схвачен и казнён отсечением головы. Как известно, Михаил Берлиоз также потерял голову – это случилось на углу Ермолаевского переулка и Малой Бронной.

Но вот какое удивительное совпадение: усадьба с парком и прудами в приходе церкви святого Ермолая принадлежала в середине восемнадцатого века унтер-лейтенанту морского флота князю Александру Михайлвичу Урусову, обер-камергеру и члену Государственного совета. А дочь княгини Киры Алексеевной Козловской, возлюбленной Булгакова в 1916-1917 гг. вышла замуж за князя Сергея Леонидовича Урусова, одного из потомков владельца упомянутой усадьбы.

Пришло время рассказать ещё об одном доме, располагавшемся неподалёку от церкви святого Ермолая. Булгаков в этом доме не бывал, но этот адрес был ему хорошо знаком. В 1929 году Михаил Афанасьевич познакомился с Еленой Сергеевной Нюренберг. В то время она и её муж Евгений Шиловский, начальник штаба Московского военнного округа, жили в бывшем доме Франца Шехтеля – № 4 на Большой Садовой. Булгаков и Елена Сергеевна встречались на Патриарших прудах, куда Булгаков приезжал с Большой Пироговской улицы, где он жил в то время. Через два года Елена Нюренберг стала женой Булгакова.

1920-е гг. Бывший дом архитектора Шехтеля близ Малой Бронной улицы.

Это тот самый «маленький беленький особнячок» рядом с Малой Бронной, где Булгаков поселил профессора Кузьмина, «специалиста по болезням печени», и где после визита буфетчика воробышек на столе профессора отплясывал фокстрот и омерзительно гадил в чернильницу:

«Воробушек же тем временем сел на подаренную чернильницу, нагадил в неё (я не шучу), затем взлетел вверх, повис в воздухе, потом с размаху будто стальным клювом ткнул в стекло фотографии, изображающей полный университетский выпуск 94-го года, разбил стекло вдребезги и затем уже улетел в окно. Профессор переменил номер на телефоне и вместо того, чтобы позвонить Буре, позвонил в бюро пиявок, сказал, что говорит профессор Кузьмин и что он просит сейчас прислать ему пиявок на дом».

В своих дневниковых записях от 1961 года последняя жена Булгакова написала об этом доме так:

«Жил он в это время на Большой Пироговской, а мы на Большой Садовой, угол Малой Бронной, в особнячке, видевшем Наполеона, с каминами, с кухней внизу, с круглыми окнами, затянутыми сиянием, словом, дело не в сиянии, а в том, что далеко друг от друга…»

Елена Сергеевна за давностью лет немного путает – угловой дом № 2 по Большой Садовой был построен в 1903 году для Страстного монастыря. В 1929 году, когда бурно развивался роман Елены Сергеевны с Булгаковым, она вместе с мужем, красным генералом, жила в доме № 4, построенном всего лишь за двадцать лет до этих событий и в 20-е годы принадлежавшем военному ведомству. В квартире № 2 обитали тогда Шиловские, а в квартире № 1 – комкор Роберт Эйдеман. Позже там поселился и Иона Якир, арестованный в 1937 году вместе с Михаилом Тухачевским.

Впрочем, если верить дневниковым записям Елены Сергеевны, их тогдашнее жилище пережило нашествие Наполеона. Тогда, скорее всего, речь идёт об особняке Арсеньевых, доме № 3, располагавшемся близ угла Большой Садовой и бывшей Живодёрки, за аптекой Рубановского. О том же сообщает и адрес-календарь Москвы за 1930 год.

С другой стороны, та же Елена Сергеевна уверяет, что жили они на углу Большой Садовой и Малой Бронной. Трудно поверить, что жена Булгакова не смогла разобраться, на какой стороне Большой Садовой стоял дом. А между тем, именно с этим домом связана история отношений, которые могли привести к печальному исходу. Известно, что у Булгакова состоялся тяжёлый разговор с Шиловским, узнавшим об измене жены, тот даже угрожал наганом. Следует ли после этого удивляться, что драматические события «Мастера и Маргариты» начинаются в минуте ходьбы от этого особняка на Большой Садовой, а трагическая развязка встречи Берлиоза с Воландом происходит на углу Малой Бронной и Ермолаевского переулка.

Напротив бывшего дома Шехтеля, где Булгаков поселил профессора Кузьмина, располагалась аптека, также упомянутая в романе «Мастер и Маргарита»:

«Вырвавшись из подворотни, буфетчик диковато оглянулся, как будто что-то ища. Через минуту он был на другой стороне улицы в аптеке. Лишь только он произнес слова: «Скажите, пожалуйста…» – как женщина за прилавком воскликнула:

– Гражданин! У вас вся голова изрезана!..

Минут через пять буфетчик был перевязан марлей, узнал, что лучшими специалистами по болезни печени считаются профессора Бернадский и Кузьмин, спросил, кто ближе, загорелся от радости, когда узнал, что Кузьмин живёт буквально через двор в маленьком беленьком особнячке, и минуты через две был в этом особнячке».

1905 г. Аптека Рубановского на углу Большой Садовой и Владимиро-Долгоруковской улицы, бывшей Живодёрки. За спиной фотографа – Малая Бронная.

Несколько слов об истории этой аптеки. С 80-х годов XIX века её владельцем был Александр Афанасьевич Рубановский. В 1908 году штатный сотрудник Комиссаровского технического училища получает чин статского советника и становится почётным членом попечительского совета училища. Видимо, ему уже не к лицу было заниматься торговлей, и в 1910 году он продаёт свой дом вместе с аптекой коллеге по профессии Эммануилу Моисеевичу Криваткину. Аптекарь жил в одном доме вместе с братом, коллегой Булгакова по профессии. Припомним, что осенью 1917 года Булгаков был направлен в Вяземскую городскую земскую больницу заведовать инфекционным и венерическим отделением. А в 1918 году он открыл частный кабинет венеролога в Киеве. А новое место жительства Александра Рубановского было расположено недалеко от прежнего – в доме Вешняковых, как раз напротив той скамейки, где Берлиоз и Коровьев встретили загадочного иностранца.

В конце 40-х годов нечётная сторона Большой Садовой была застроена новыми домами. Однако аптека в доме № 1 по Большой Садовой работает и в наше время.

1938 г. Большая Садовая после реконструкции. Слева – сад «Аквариум». Через два дома за ним – дом Пигита, где Булгаков жил в 1922-1924 годах.

Особое место в трудах исследователей жизни и творчества Булгакова занимает тема трамвая. До сих пор так и не найден убедительный ответ на вопрос: ходил ли в 30-х годах трамвай по Малой Бронной, у Патриаршего пруда, или Булгаков всё выдумал?

Но вот цитата из книги известного знатока истории московского трамвая С.А. Тархова:

«В феврале 1927 г. из-за перегрузок на узкой Тверской улице (между Страстной и Триумфальной площадями) было решено снять трамвайные пути и пустить трамвай в обход через Малую Дмитровку (Чехова). Этот проект удалось реализовать только осенью 1929 г., когда сначала предложили перенести пути в соседние переулки (на Малую Бронную, Спиридоновку и Козихинский пер.), а затем здесь вовсе закрыли движение трамвая».

Однако ни Малый, ни Большой Козихинские переулки по своему расположению для прокладки трамвайных линий никак не подходили. Наверное, поэтому никогда их там и не было.

А вот более интересная цитата:

«На 1932 г. трест МГЖД запланировал постройку 25 новых линий общим протяжением в 112 км… в т.ч. Бронно-Грузинской 5,1 км. <…> Большая часть этих линий была построена, но не в течение одного, а нескольких лет».

Если сделать приблизительный расчёт, оказывается, что расстояние от Тишинской площади до Никитских ворот составляет около двух с половиной километров. С учётом двухпутного пути, получаем те самые пять с лишком километров Бронно-Грузинской линии. А между тем, примерно в это время, то есть в 1933-1934-м годах в «закатном романе» появились строки о трамвае, движущемся со стороны Садовой. Несколько позже автор маршрут трамвая изменил, пустив его с «новопроложенной» линии, из Ермолаевского переулка – судя по всему, тогда она и была построена.

Вопреки утверждениям скептиков, свидетельств отсутствия трамвайных путей на Малой Бронной не нашлось в архивах. Есть мнение, что следы печального происшествия на углу Ермолаевского и Малой Бронной старательно уничтожаются остатками шайки Воланда в попытке избежать преследования за убийство Берлиоза со стороны прокуратуры. Подчищены, подправлены трамвайные маршруты на картах и в транспортных конторах. Проведены воспитательные беседы со старушками у Патриаршего пруда. Налицо также и результаты работы агентов потустороннего влияния от литературы и булгаковедения.

Но если всё же допустить, что правы те старожилы Патриарших прудов, которые видели трамвай на Малой Бронной в 40-х годах, то один из маршрутов пролегал именно с улицы Красина через Садовую по Малой Бронной. Что вовсе не исключает и маршрут с Ермолаевского переулка.

1940 г. Идёт реконструкция бывшего дома Чижиковой. На асфальте две едва заметные светлые полосы – возможно, это трамвайные рельсы. Слева от фотографа – Малая Бронная.

Как известно, в 1924 году Булгаков оставил Татьяну Лаппа и женился на Любови Белозерской. Дом Пигита прищлось покинуть, писатель мог бы остаться без жилья, но снова помогла сестра. В 20-х годах Надежда Земская была директором школы, которая находилась в доме № 46 по Большой Никитской улице. В 1924 году она ненадолго приютила брата и его вторую жену.

1925 г. Дом № 46, Большая Никитская улица. Здесь находилась школа, в которой Надежда Земская работала директором.

В своих воспоминаниях Белозерская писала:

«Сестра М. А. Надежда Афанасьевна Земская приняла нас в лоно своей семьи, а была она директором школы и жила на антресолях здания бывшей гимназии. Получился «терем-теремок». А в теремке жили: сама она, муж её Андрей Михайлович Земский, их маленькая дочь Оля, его сестра Катя и сестра Н. А. Вера. Это уж пять человек. Ждали приезда из Киева младшей сестры, Елены Булгаковой. Тут ещё появились и мы. К счастью, было лето, и нас устроили в учительской на клеёнчатом диване, с которого я ночью скатывалась, под портретом сурового Ушинского. Были там и другие портреты, но менее суровые, а потому они и не запомнились. С кротостью удивительной, с завидным терпеньем – как будто так и надо и по-другому быть не может – принимала Надежда Афанасьевна всех своих родных. В ней особенно сильно было развито желание не растерять, объединить, укрепить булгаковскую семью».

К осени Булгаковы нашли себе квартиру в Чистом (бывшем Обуховом) переулке и переехали туда. Об этом доме речь пойдёт в третьей главе.

1914 г. Дом № 32 по Пречистенке – Поливановская гимназия. В 1920-х гг. здесь жил Борис Шапошников.

Летом 1926 года Булгаков с Любовью Белозерской арендовали квартиру в доме № 30/4 на Пречистенке. В доме № 32, где прежде размещалась Поливановская гимназия, жил Борис Шапошников. Художник группы «Бубновый валет», искусствовед и театровед был другом Булгакова и его партнёром по игре в шахматы. Поблизости жили друзья Булгакова. В Мансуровском переулке – художник-декоратор Сергей Топлёнинов, а на Остоженке – филолог Николай Лямин. Это был так называемый пречистенский круг друзей Булгакова. Но после его женитьбы на Елене Нюренберг-Шиловской произошло постепенное отдаление писателя от старых друзей, и он сблизился с артистами и режиссёрами МХАТ.

1914 г. Вид с Остоженки на 2-й Ильинский (ныне 2-й Обыденский) переулок. Справа – дом № 7, где жил Николай Лямин.

Николай Лямин, близкий друг Булгакова, до революции жил в Савёловском (ныне Пожарском) переулке, а позже поселился в доме № 7 по Остоженке. Иван Артемьевич Лямин, дед Николая Николаевича, ворочал миллионами, что стало поводом для преследования внука со стороны властей в 30-х годах прошлого века. Однако в середине 20-х годов ничто не предвещало несчастья. Как вспоминала Любовь Белозерская, однажды жена Лямина подарила Булгакову книгу Александра Чаянова «Венедиктов, или достопамятные события жизни моей. Романтическая повесть, написанная ботаником X, иллюстрированная фитопатологом Y. Москва, V год Республики». Оказалось, что герой, от имени которого ведется рассказ, носит фамилию Булгаков, а повествование связано с пребыванием сатаны в Москве, с борьбой Булгакова за душу любимой женщины, попавшей в подчинение к дьяволу. Возможно, это послужило толчком к написанию «закатного романа».

В доме № 7 по Остоженке, принадлежавшем Варваринскому акционерному обществу домовладельцев, с 1903 года жила семья директора правления этого общества Николая Терновца. Его сын Борис осваивал профессию скульптора и изучал историю искусств в Европе. После объединения в 1923 году морозовской и щукинской коллекций Терновец стал директором Музея нового западного искусства, существовавшего до 1938 года. В этом же доме жил и Григорий Григорьевич Эренбург, в 90-х годах XIX века директор Хамовнического пивоваренного завода. Его старший сын, Давид, пошёл по стопам отца и стал управляющим Землянского пивоваренного завода, а младшего увлёк вихрь событий 1905 года. Полгода он просидел в тюрьме, после чего отправился в Париж. Только в 1917 году Илья Григорьевич вернулся в Россию. Так началась карьера известного советского писателя и публициста.

На углу Пречистенки и Еропкинского переулка стоит дом № 23/16, где в 20-е и 30-е годы прошлого века снимал квартиру Сергей Иванович Вавилов. Его отец, крестьянский сын, перебравшись в Москву, работал в магазине купца Сапрыкина, который торговал мануфактурой. Сергей Вавилов, поначалу занимавший должность заместителя директора в торговом доме, увлёкся физикой, поступив в Московский университет. В 1945 году он был избран президентом АН СССР.

В доме № 23/16 (дом с вывесками) на углу Пречистенки и Еропкинского переулка жил Сергей Вавилов. Слева за деревьями – дом № 30/4 на углу Пречистенки и Малого Левшинского переулка, где в 1926 году жил Булгаков.

Еропкинский переулок ведёт направо, к Остоженке, а слева, за садом расположен Малый Левшинский переулок. До революции 1917 года дом на дальнем его углу принадлежал сыновьям богатого золотопромышленника Павла Берга. В начале прошлого века здесь жил Василий Павлович Берг. Позже братья обосновались в доме № 26 на Арбате, бывшем доме издателей Сабашниковых, где со временем разместился театр Вахтангова, позже названный именем своего создателя. Именно для этого театра Булгаков написал пьесу «Зойкина квартира». А в 1926 году состоялась премьера спектакля по этой пьесе – в то время Булгаковы жили на Пречистенке.

Из воспоминаний Любови Белозерской:

«Мы переехали… Наш дом угловой по М. Левшинскому; другой своей стороной он выходит на Пречистенку (ныне Кропоткинскую) № 30».

Сейчас на месте здания, где квартировали Булгаковы, стоит памятник Василию Сурикову.

За домом, где жил Сергей Вавилов, начинается Мансуровский переулок. В средней его части сохранился дом, который принято называть домом Мастера, описанным в романе «Мастер и Маргарита».

Накануне революции 1917 года хозяином дома № 9 по Мансуровскому переулку был Сергей Иванович Топлёнинов. В 90-х годах прошлого века он служил управляющим кирпичного заводика в селе Ивановском Звенигородского уезда Московской губернии.

Мансуровский переулок, дом № 9. Здесь жил Сергей Топлёнинов.

До переезда Топлёнинова в Москву дом в Мансуровском переулке принадлежал Сергею Шильдбаху, дворянину, сыну основателя Московского кредитного общества. Судя по всему, Топлёнинов был женат на дочери Адольфа Герике, которого связывали с семьёй Шильдбахов не только деловые отношения. После того, как Шильдбах попался на финансовых махинациях, он продал дом Топлёнинову. Позднее в одной из квартир жил его сын, Сергей Сергеевич Топлёнинов, а в подвале дома он оборудовал макетную мастерскую.

Поблизости, в доме № 3 по Мансуровскому переулку с 1914 года работала театральная студия Евгения Вахтангова. Здесь пробовала свои силы в драматургии Марина Цветаева, представив пьесу «Метель», однако попытка оказалась неудачной. Мансуровская студия Вахтангова позже была преобразована в 3-ю студию МХТ, а осенью 1921 года обрела собственную сцену на Арбате.

На углу Остоженки и Мансуровского переулка когда-то стояло двухэтажное здание с флигелем. Здесь Пётр Иванович Щукин, совладелец торгового дома «И.В. Щукин с сыновьями» и коллекционер русских древностей, в 1908 году поселил свою жену с детьми, а дом на Малой Грузинской стал музеем, хранилищем его коллекции.

После успеха «Дней Турбиных» во МХАТе Булгаков смог арендовать приличную квартиру. В августе 1927 года семья переехала с Малого Левшинского на Большую Пироговскую улицу. До революции 1917 года три разноэтажных дома под номером 35 на Большой Пироговской принадлежали семье купца Решетникова. Булгаков арендовал квартиру в двухэтажном особняке, которому при советской власти присвоили № 35Б.

В 1961 году по распоряжению исполкома Моссовета была произведена «надстройка 2-3 этажного жилого дома № 35А по Б. Пироговской улице». Волею начальства, дома № 35А и 35Б были объединены под номером 35А. При этом четырёхэтажный дом сохранился в первозданном виде до сих пор.

Тут можно усмотреть намёк на некий «мистический смысл». В 1921 году писатель задумал пьесу о Григории Распутине и Николае II, даже просил сестру подобрать «материал для исторической драмы». Пьесу Булгаков не написал, однако через шесть лет оказался в доме, где не раз бывал Распутин. Дело в том, что хозяйка дома, купчиха Анисья Ивановна Решетникова была горячей почитательницей Григория Ефимовича и не раз принимала его в своём доме, когда «святой старец» приезжал в Москву. Здесь можно было рассчитывать на хлебосольный приём – помимо доходных домов, семья владела торговым домом «И.С. Решетников и К°». К тому же один из сыновей покойного Ивана Степановича стал соучредителем «Лежнёвской мануфактуры», а другой – совладельцем красильно-аппретурной фабрики, которая принадлежала ему и во времена нэпа.

Большая Пироговская улица, дом № 35.

Из воспоминаний Любови Белозерской:

«Наш дом (теперь Большая Пироговская, 35А ) – особняк купцов Решетниковых. В верхнем этаже – покои бывших хозяев. В наш первый этаж надо спуститься на две ступеньки. Из столовой, наоборот, надо подняться на две ступеньки, чтобы попасть через дубовую дверь в кабинет Михаила Афанасьевича. Дверь эта очень красива, темного дуба, резная. Ручка – бронзовая птичья лапа, в когтях держащая шар. … Здесь же, на Большой Пироговской, был написан "Консультант с копытом" (первый вариант в 1928 году), легший в основу романа "Мастер и Маргарита"».

А вот что рассказала Екатерина Шереметьева, заведовавшая литературной частью Ленинградского Красного театра. В 1930 году она приехала в Москву, чтобы уговорить Булгакова написать пьесу:

«Булгаков привёз меня на Большую Пироговскую. Напротив сквера, в маленьком дворе, стоял невысокий (помнится, деревянный) дом. В низком первом этаже этого дома расположилась необычная квартира. Открывая дверь из передней в квартиру, Михаил Афанасьевич предупредил: «Осторожно, ступеньки». Пол в столовой был выше, чем в передней, и у самой двери, в углу, – две или три ступеньки. Столовая очень маленькая, потолок низкий, окна невысоко от пола. В том же углу, где ступеньки и дверь из передней, в другой стенке – ещё дверь (кажется, в кабинет Михаила Афанасьевича), третья дверь – в противоположной стенке».

О жизни Булгакова в этом доме вспоминал и Сергей Ермолинский – один из квартирантов дома № 9 в Мансуровском переулке был хорошо знаком с семьёй Булгаковых:

«В ту пору он уже поселился на Большой Пироговской. При нэпе появились люди, которые имели право построить небольшой дом и становились его частными владельцами. У одного из таких застройщиков Булгаков и арендовал трёхкомнатную квартиру, немалая по тем временам роскошь».

Напротив дома Решетниковых располагалось здание Клиники кожных и венерических заболеваний. Возможно, это совпадение, но в 1918 году у Булгакова был частный кабинет венеролога в Киеве.

1907 г. Клиника кожных и венерических заболеваний напротив дома Решетниковых.

1900 г. Вид с Воробьёвых гор на Большую Пироговскую улицу. Слева – комплекс университетских клиник, а на переднем плане – Новодевичий монастырь. В 1940 году Булгаков был похоронен на кладбище этого монастыря.

В 1934 году Булгаков получил квартиру в кооперативном писательском доме по адресу Нащокинский переулок, дом № 3Б.

1927 г. Нащокинский переулок. Третий дом слева – № 3Б, до реконструкции.

Согласно перечню домов Москвы в Нащокинском переулке располагалось двадцать строений. Дом писательского кооператива, председателем которого был Матэ Залка, венгерский писатель и российский чекист, по разным данным, располагался в доме то ли № 3, то ли № 3/5, то ли № 5, то ли № 3-5. Если судить по сохранившейся фотографии, этот дом был третьим от угла.

Из воспоминаний Дзидры Тубельской, жены одного из сыновей Евгения Шиловского, от которого Елена Нюренберг ушла к Булгакову:

«Жили Булгаковы на верхнем этаже писательского дома. Входная дверь открывалась в переднюю, сплошь уставленную книжными полками. Далее главная комната – гостиная. Стены её были оклеены синими обоями. Мебель красного дерева, на потолке хрустальная люстра. В центре комнаты, под люстрой, круглый стол, раздвигавшийся, когда приходили гости. В углу – рояль. Из этой комнаты две двери, направо и налево, вели в кабинет Михаила Афанасьевича и в комнату Сережи, младшего брата Жени… [в доме были ещё Серёжина бонна и горничная-кухарка] Внимание моё привлекла конторка красного дерева, за которой он работал, когда был здоров. Несколько поодаль стоял секретер Елены Сергеевны, тоже старинный, красного дерева».

Из воспоминаний Виктора Ардова (Виктора Ефимовича Зигбермана):

«Через несколько лет судьба свела нас в одном доме: мы стали жить в соседних подъездах писательского дома в Нащокинском переулке (ныне улица Фурманова). К тому же, помимо старых приятельских отношений, у нас появилась ещё одна причина для частых встреч: пасынок Михаила Афанасьевича – Сережа Шиловский (ему было восемь лет) подружился с моим пасынком Алёшей Баталовым (а Алёше исполнилось шесть лет). Мальчики вместе гуляли, играли, Булгаков, очень трогательно друживший с Сережей, часто заходил к нам вместе с ним. И я бывал у Булгаковых».

В доме писателей в Нащокинском переулке Булгаковы получили небольшую двухкомнатную квартиру и беспокойного соседа. Это был Сергей Михалков, который часто устраивал шумные застолья в его квартире. Другим писателям больше повезло – в 1937 году в доме № 17 в Лаврушинском переулке, расположенном в Замоскворечье, обосновались Илья Ильф с Евгением Петровым, Валентин Катаев, Лев Никулин, Юрий Олеша, Борис Пастернак и другие мастера пера.

Писательский дом в Лаврушинском переулке – «Дом Драмлита» из романа «Мастер и Маргарита».

Дом в Лаврушинском переулке стал прототипом «Дома Драмлита» из романа «Мастер и Маргарита»:

«Её внимание привлекла роскошная громада восьмиэтажного, видимо, только что построенного дома. Маргарита пошла вниз и, приземлившись, увидела, что фасад дома выложен чёрным мрамором, что двери широкие, что за стеклом их виднеется фуражка с золотым галуном и пуговицы швейцара и что над дверьми золотом выведена надпись: «Дом Драмлита».

Маргарита щурилась на надпись, соображая, что бы могло означать слово «Драмлит». Взяв щетку под мышку, Маргарита вошла в подъезд, толкнув дверью удивленного швейцара, и увидела рядом с лифтом на стене чёрную громадную доску, а на ней выписанные белыми буквами номера квартир и фамилии жильцов. Венчающая список надпись «Дом драматурга и литератора» заставила Маргариту испустить хищный задушенный вопль. Поднявшись в воздух повыше, она жадно начала читать фамилии: Хустов, Двубратский, Квант, Бескудников, Латунский…

– Латунский! – завизжала Маргарита. – Латунский! Да ведь это же он! Это он погубил мастера».

С именем Булгакова связана и Поварская улица. Дом № 52 известен как «Дом Ростовых» – Лев Толстой описал его в романе «Война и мир». Бывшая усадьба Долгоруковых во второй половине XIX века перешла во владение семейства баронов Боде-Колычёвых. По отзывам современников, она представляла собой музей средневековых достопримечательностей, особую ценность среди которых представляли картинная галерея и коллекция оружия. Долгие годы Михаил Львович Боде-Колычёв собирал документы и материалы по истории рода Колычёвых, к которому принадлежала его жена, Наталья Фёдоровна. Итогом работы стал внушительного объёма труд «Боярский род Колычёвых». В своём имении Лукино Звенигородского уезда Московской губернии Михаил Львович построил мемориал рода Колычёвых, включавший некое подобие кремл, церковь-усыпальницу и часовню. В главном доме усадьбы находилась фамильная портретная галерея. После кончины Боде-Колычёва усадьбу унаследовала его дочь Наталья Михайловна, которая была замужем за художником Фёдором Соллогубом, в связи с чем нередко владение именуется как «усадьба Соллогуба». Надо признать, это печальный дом – после революции здесь до 1919 года обреталась Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР, затем Союз писателей СССР, а в 1940 году в усадьбе проходило прощание с Михаилом Булгаковым.

1915 г. Главный дом усадьбы Боде-Колычёвых на Поварской улице. Здесь в 1940 году проходило прощание с Михаилом Булгаковым.

Глава 2. Дом Маргариты

Долгое время исследователи пытаются выяснить, какой дом Булгаков выбрал в качестве прототипа дома героини «закатного романа». Вот описание полёта Маргариты:

«Пролетев по своему переулку, Маргарита попала в другой, пересекавший первый под прямым углом. Этот заплатанный, заштопанный, кривой и длинный переулок с покосившейся дверью нефтелавки, где кружками продают керосин и жидкость от паразитов во флаконах, она перерезала в одно мгновение. … Только каким-то чудом затормозившись, она не разбилась насмерть о старый покосившийся фонарь на углу. <…> Третий переулок вел прямо к Арбату…»

Этот отрывок из романа «Мастер и Маргарита» уже многократно цитировался в книгах о Булгакове, однако разночтения относительно адреса дома Маргариты остаются. Ищут дом на Спиридоновке, на Остоженке, на третьей Мещанской, в Малом Власьевском и Малом Ржевском. Каким-то непонятным образом оказался в этом списке особняк Александры Дерожинской в Кропоткинском, бывшем Штатном переулке.

Начнём с особняка, построенного на Спиридоновке в 1897 году для директора-распорядителя Товарищества Никольской мануфактуры Саввы Тимофеевича Морозова. Автором проекта был Франц Шехтель, чуть позже разработавший проект особняка для Степана Рябушинского. Как ни странно, есть нечто общее в судьбах писателя и фабриканта – оба имели непосредственное отношение к Художественному театру, были увлечены замужней женщиной, в той или иной степени находились в оппозиции к власти и оба не дожили до преклонных лет.

В 1898 году Савва Тимофеевич вошёл в состав учредителей-пайщиков Художественного общедоступного театра, основу труппы которого составили члены драматического кружка Общества искусства и литературы, основанного при участии Станиславского и ученики Немировича-Данченко по Музыкальному драматическому училищу. В состав труппы вошла и Мария Фёдоровна Андреева, талантливая актриса и обаятельная женщина. Богатый фабрикант не устоял перед её чарами – их роман продолжался несколько лет.

В немалой степени участие Морозова в финансировании театра было обусловлено желанием сделать приятное Марии Фёдоровне, а не только намерением способствовать развитию драматического искусства. Примерно в это же время Андреева увлеклась идеями социал-демократов, вступила в РСДРП. Любовная связь с миллионером оказалось весьма полезной для дела партии. Андреева познакомила Савву Тимофеевича с лидерами большевистской организации Николаем Бауманом и Леонидом Красиным, которые сумели убедить фабриканта в том, что борьба с самодержавием в его же интересах, поскольку царская бюрократия мешает развитию промышленности России, её движению к справедливому общественному устройству. Морозов стал финансировать большевистские газеты, нелегально провозил на свою фабрику запрещённую литературу и типографские шрифты. Даже после того, как Андреева ушла от него к Максиму Горькому, он продолжал помогать большевикам. После «кровавого воскресенья» 9 января 1905 года Морозов попытался провести либеральные реформы на своей фабрике, но встретил сопротивление со стороны матери и правления мануфактуры, а в результате утратил возможность влиять на дела фабрики. Сначала разрыв с Андреевой, затем фактическое отстранение от дел – всё это привело к длительной депрессии. По настоянию врачей Морозов выехал в Канны, где вскоре был найден мёртвым в гостиничном номере с простреленной грудью. По словам Максима Горького, фабриканта грозились убить черносотенцы за финансовую поддержку большевиков. Гораздо позже возникло версия, что убил Красин – убил за то, что Морозов отказался продолжать финансировать РСДРП.

Особняк Саввы Морозова на Спиридоновке.

Скорее всего, было так: Красин приехал к Морозову просить денег, но убедившись, что тот непреклонен в своём решении свести счёты с жизнью, уговорил его оформить страховой полис на крупную сумму, которую должна была получить Андреева в случае его смерти. Так оно и случилось – деньги были получены, и большая их часть пошла на нужды партии. Вдова Саввы Морозова через два года вышла замуж, а в 1909 году продала особняк Михаилу Павловичу Рябушинскому. Ей было неуютно в доме, где всё напоминало о Савве Тимофеевиче. С 1929 года усадьба принадлежала Наркомату иностранных дел.

Особняк Надежды Кузнецовой.

Ещё один особняк по проекту Франца Шехтеля был построен на 1-й Мещанской улице – это дом № 43, принадлежавший Надежде Викуловне Кузнецовой, жене «фарфорового короля» Матвея Сидоровича Кузнецова. К началу XX века на заводах Кузнецова выпускалось две трети всего фарфора и фаянса России. Фарфор Кузнецова вытеснил с европейских рынков продукцию азиатских стран, не раз получал призы на международных выставках. Весьма популярны были фаянсово-эмалевые иконостасы, киоты и подсвечники, которые использовались в оформлении православных храмов в России и за рубежом. Магазин «фарфорово-фаянсовых королей» Кузнецовых размещался в доме № 8/2 на углу Мясницкой улицы и Большого Златоустинского переулка.

В 1882 году посетители Всероссийской промышленно-художественной выставки могли ознакомиться не только с парфюмерией от Брокара, но и с изящной посудой из фарфора, представленной фабриками Кузнецова.

1900-е гг. Дом № 21 по Остоженке – особняк Льва Кекушева.

В числе прототипов дома Маргариты был и особняк Льва Кекушева. Этот красивый особняк появиллся на Остоженке в 1903 году. Архитектор построил новое жилище для своей семьи, поскольку его капризной супруге, дочери отставного штабс-капитана Анне Болотовой, не понравился особняк в Глазовском переулке, построенный Кекушевым сразу после женитьбы.

Рядом с домом № 21 по проекту Кекушева возник ещё и доходный дом, который архитектор записал на свою супругу. Однако даже этот подарок не помог возродить мир в его семье, и в 1909 году особняк был продан. А ещё через четыре года, не выдержав напряжённого графика работы и устав от семейных передряг, Кекушев оказался в психиатрической больнице, где и умер.

1-я Мещанская улица, № 30, особняк Баева.

Помимо дома № 43, на 1-й Мещанской есть ещё два особняка, достойные упоминания как прототипы жилища Маргариты. До революции дома № 30 и № 58 принадлежали семейству обувных фабрикантов Баевых, владельцев фирмы «Баев Иван Денисович-старший с братьями» – их фабрика находилась на углу Большого и Малого Златоустинских переулков, а магазин размещался в доме на углу Маросейки и Лубянского проезда. Дом № 30 был построен по проекту архитектора Владимира Чагина – здесь очевиден тот же «прибалтийский» стиль, что характерен для собственного дома Чагина в Мансуровском переулке. Дом № 30 заслуживает особого внимания, поскольку здесь с 1910 по 1924 год жил поэт Валерий Брюсов.

Особняк барона Кнопа в Колпачном переулке, близ Покровки.

Ещё один примечательный особняк был построен для владельца Кренгольмской мануфактуры барона Кноппа в Колпачном переулке. Когда-то нынешняя Покровка, ведущая от Покровских ворот к Садовой-Черногрязской улице, была продолжением Ильинки, а в XVIII веке считалась частью Маросейки. С того времени в этом районе обосновались иноземцы – врачи, аптекари, ювелиры и торговцы мануфактурой. Даже в конце XIX века на участке от Покровских ворот до Садового кольца и в окрестных переулках было немало домов, принадлежавших обрусевшим выходцам из европейских стран.

Помимо особняка барона Кнопа, в Колпачном переулке располагались дома инженера-путейца Зиберта, владельца оружейного магазина Торбека, торговца минеральной водой Миндера, не считая тех, кто арендовал квартиры в доходных домах. Выбор места жительства в немалой степени определялся тем, что неподалёку находилась лютеранская кирха св. апостолов Петра и Павла.

1910-е гг. Штатный переулок. Дом Александры Ивановны Дерожинской-Зиминой.

Готический особняк ищут и в районе Пречистенки. Дом № 13 в Штатном (ныне Кропоткинском) переулке был построен для дочери текстильного фабриканта Ивана Ивановича Бутикова. В 1893 году 16-летняя Александра вышла замуж за сына фабриканта Рябушинского. Но счастье было недолгим – Павел Павлович нашёл себе другую подругу, отбив жену у владельца Реутовской бумагопрядильной фабрики Константина Мазурина. Александра Ивановна не осталась без мужа – её избранником стал отставной поручик Владимир Дерожинский. Наследница большого состояния решила, что заново устраивать жизнь надо в новом особняке, который и был построен по проекту Франца Шехтеля. Прошло десять лет, и на место Дерожинского пришёл Иван Иванович Зимин, директор Товарищества Зуевской мануфактуры, брат основателя Частной оперы Сергея Зимина. Британский дипломат Брюс Локкарт в своих воспоминаниях высказал удивление нравами в московской купеческой среде: «Мне занимательно было наблюдать, как мадам Зимина, московская миллионерша, каждое воскресенье обедала и играла в бридж со своими тремя мужьями – двумя бывшими и одним настоящим».

Особняк Ивана Игнатьевича Некрасова на углу Малого Ржевского и Хлебного переулков.

На углу Малого Ржевского и Хлебного переулков тоже есть подходящее здание. До революции здесь жил Иван Игнатьевич Некрасов, владелец золотых приисков в Алтайском, Ачинско-Минусинском и Томском горном округах. В Томске ему принадлежал большой дом на Почтамтской улице. Его пароход «Николай» летом 1891 года был предоставлен путешествовавшему по Сибири наследнику престола, будущему императору Николаю II, для поездки из Томска в Тобольск. В том же 1891 году Некрасов продал свой пароход, а дом на Почтамтской улице сдал страховому обществу «Россия» и переселился в Москву. Отъезд Некрасова из Сибири был воспринят неодобрительно. В местной печати появилась заметка: «Изъятие из нашей Сибири крупных капиталов и предприимчивости кровного сибиряка, молодого и энергичного человека, г. Некрасова, – факт печальный, и мы одобрить его никак не можем».

Перед тем, как проанализировать представленные варианты и сделать выводы, припомним ещё одну цитату из «закатного» романа:

«Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды. Сидя на скамейке, Иван Николаевич уже откровенно разговаривает сам с собой, курит, щурится то на луну, то на хорошо памятный ему турникет. Час или два проводит так Иван Николаевич. Затем снимается с места и всегда по одному и тому же маршруту, через Спиридоновку, с пустыми и незрячими глазами идет в Арбатские переулки. Он проходит мимо нефтелавки, поворачивает там, где висит покосившийся старый газовый фонарь, и подкрадывается к решетке, за которой он видит пышный, но ещё не одетый сад, а в нём – окрашенный луною с того боку, где выступает фонарь с трехстворчатым окном, и тёмный с другого – готический особняк».

Казалось бы, если строго следовать описанию полёта Маргариты, логично предположить, что её дом располагался в Малом Власьевском переулке. Иначе маршрут через три переулка, о чём говорится в первой цитате, вроде бы никак не получается – приходится, в основном, лететь над улицами. К такому выводу пришли уже многие эксперты. Вот и согласно воспоминаниям Елены Сергеевны Булгаковой, дом № 9а по Малому Власьевскому переулку – это и есть адрес Маргариты. В пользу этой версии говорит и то, что в старых справочниках исследователи нашли запись о несуществующей ныне нефтелавке по адресу Сивцев Вражек, дом № 22. Однако краеведы утверждают, что в пятидесятые годы прошлого века была керосиновая лавка и на углу Борисоглебского переулка и Собачьей площадки. И в то же время ещё одна керосиновая лавка располагалась у выхода со Спиридоновки на Малую Никитскую. Таким образом, известны три керосиновые лавки в районе Арбата и Козихи. Полёт со стороны Спиридоновки явно не подходит под исходное описание – как ни крути, приходится лететь над улицами. Тогда, следуя карте Москвы до прокладки Нового Арбата, можно предположить ещё один маршрут – из Кречетниковского переулка мимо Собачьей площадки в Большой Новопесковский переулок. Однако был ли в Кречетниковском переулке готический особняк? Судя по старым фотографиям – ничего такого не было. Что ж, вывод ясен – дом Маргариты следует искать в Малом Власьевском.

Итак, исследователи считают, что именно такой особняк, что описан Булгаковым в романе, якобы построен был к 1902 году в Малом Власьевском переулке, числился он под номером 9а, и проживала в нём семья Калужских – отец и сын были знакомы Булгакову по Художественному театру. В доказательство архитектурных достоинств дома приводят утверждение, будто в разработке его проекта участвовал Франц Шехтель. Увы, в перечне многочисленных творений Шехтеля такой дом не значится. Трудно предположить, что зодчий открестился от своего участия в проектировании настолько примечательного здания, что оно даже удостоилось чести занять столь важное место в знаменитом на весь мир романе. А готический стиль особняка тем более вызывает сомнения, поскольку Калужский, будучи сыном шуйского фабриканта, вроде бы мог позволить себе такое удовольствие, как переезд во вновь построенный особняк, но дело в том, что Шехтель к этому времени уже отошёл от «готики», увлекшись более популярным и прибыльным «модерном». Примером, кстати, может послужить особняк Александры Дерожинской.

В отличие от готического особняка под номером 9а, дом № 12 действительно существовал. В начале двадцатого века он, наряду с домом № 14, находился во владения Елизаветы Алексеевны Лухмановой, принадлежавшей к потомкам коммерции советника, 1-й гильдии купца, почетного гражданин города Москвы, известного антиквара и мецената Дмитрия Александровича Лухманова. Однако в 1910 году принадлежавший Лухмановой участок по Малому Власьевскому переулку был застроен заново. По заказу нового владельца, купца Ивана Михайловича Коровина, на месте прежнего дома № 12 построили особняк, а рядом – доходный дом под номером 14. Эти здания сохранились до сих пор.

Дом № 12 в Малом Власьевском переулке.

Чем же привлёк внимание Булгакова этот особняк? Вероятно, бывая по соседству, у Калужских, он обратил внимание на тенистый сад, на дом с унылыми готическими окнами на фасаде и в его воображении возник образ женщины – именно такой, какой и предстала в романе Маргарита.

И всё же скептики упорно возражают. Согласно их мнению, дом № 12 хорошо подходит по расположению, но более чем посредственно – по внешнему виду. Довольно обшарпанный особнячок с садом вызывает некоторое сомнение в плане соответствия своей роли тем, что не имеет явного второго этажа – а ведь именно там должна была жить Маргарита, на первом же располагался её сосед Николай Иванович, тот, что ближе к финалу превратился в борова. И наконец, самое «убийственное» возражение – это ссылка на мнение Елены Сергеевны.

Однако какие могут быть сомнения? Смотрите, что за чудные окна на фасаде – типичнейшая готика. А что касается второго этажа, то кое-кто поленился взглянуть на особняк со стороны двора – там двухэтажная пристройка с трёхстворчатым окном. Конечно, Булгаков не обязан был описывать в своём романе какой-то конкретный дом. Желание поселить Маргариту именно в готическом особняке могло быть вызвано тем, что её прообразом стала княгиня Кира Алексеевна Козловская – её дед по материнской линии, Карл Герике, был из прибалтийских немцев. Впрочем, последняя жена Булгакова тоже имела немецкую фамилию.

Глава 3. От Патриарших до Остоженки

Роман Булгакова «Мастер и Маргарита» начинается у Патриаршего пруда. Это один из трёх прудов, заложенных при патриархе Иоакиме. Вскоре после войны с Наполеоном Бонапартом, когда пришлось практически заново отстраивать Москву, у Патриаршего пруда появился «кофейный дом для продажи чая, кофе и лимонада, окромя всякого рода напитков». С конца девятнадцатого века Русское гимнастическое общество устраивало на Патриарших зимний каток, а летом там функционировала лодочная станция, которая располагалась на северо-западной стороне пруда. Во второй половине 30-х годов прошлого столетия, как раз ко времени несчастья с Берлиозом, на противоположной стороне пруда появился изящный павильон.

1907 г. Зимний каток на Патриаршем пруду. На заднем плане – дом Вешняковых на Малой Бронной (№ 32).

В доме № 32 по Малой Бронной жили дети Януария Сергеевича Вешнякова, выпускника Михайловского артиллерийского училища. Служил он в Петербурге, в 1908 году получил чин полковника, а в 1915 стал командовать лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригадой, имея уже чин генерал-майора. В 1912 году на месте старого дома Вешняковых был построен большой доходный дом – в справочнике «Вся Москва» на 1916 год его владельцами значатся «наследники Вешнякова».

В начале 1920-х годов в бывшем доме Вешняковых жила семья Крешковых, друзья Надежды Земской и её мужа. Частыми гостями в квартире Крешковых были Михаил Булгаков и его первая жена Татьяна Лаппа. Глава семейства, Иван Павлович Крешков, служил в Академии Воздушного Флота, где преподавал аэронавигацию.

В 1933 году Лаппа встретилась с братом Ивана Павловича Крешкова, Александром Павловичем, и в 1936 году уехала с ним в Иркутскую область, где Крешков работал педиатром.

Татьяна Николаевна признавалась:

«Второй муж Крешков ревновал меня к Булгакову; порвал его рукописи, кричал: «Ты его до сих пор любишь!» … Однажды, когда я ездила к сестре, Крешков открыл стол и всё, что было связано с Булгаковым, уничтожил. Документы, фотографии… всё».

1913 г. Павильон лодочной станции на Патриаршем пруду. На заднем плане – дом № 7 по Ермолаевскому переулку. Правее, за деревьями – перекрёсток, где Берлиоз попал под трамвай.

1927 г. Патриарший пруд. Вид в сторону Малого Козихинского переулка. Слева на заднем плане – бывший дом Вешняковых.

На Патриарших Булгаков бывал с Татьяной Лаппа, навещая Крешковых. Здесь же он встречался с Еленой Сергеевной Шиловской. Вот и Любовь Белозерская в своих воспоминаниях подтвердила важное, почти мистическое значение этого уголка Москвы для Михаила Афанасьевича: «Все самые важные разговоры происходили у нас на Патриарших прудах (Михаил Афанасьевич жил близко, на Большой Садовой в доме 10)».

1925 г. Новый павильон лодочной станции на Патриаршем пруду.

Не мудрено, что на Патриарших начинается и действие «закатного романа» Михаила Булгакова. Вот отрывок из четвёртой главы:

«Иван сделал попытку ухватить негодяя за рукав, но промахнулся и ровно ничего не поймал. Регент как сквозь землю провалился. Иван ахнул, глянул вдаль и увидел ненавистного неизвестного. Тот был уже у выхода в Патриарший переулок, и притом не один. Более чем сомнительный регент успел присоединиться к нему. Но это еще не всё: третьим в этой компании оказался неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров, чёрный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами. Тройка двинулась в Патриарший, причем кот тронулся на задних лапах. Иван устремился за злодеями вслед и тотчас убедился, что догнать их будет очень трудно».

Дом архитекторов в Гранатном переулке, рядом со Спиридоновкой.

Прямое отношение к роману имеет и Гранатный переулок. В июне 1937 года в Колонном зале Дома Союзов проходил первый съезд архитекторов СССР, однако московские архитекторы обычно предпочитали встречаться в Гранатном переулке. Там же был ресторан, где Арчибальд Арчибальдович предложил Коровьеву и Бегемоту копчёную осетрину:

«Арчибальд Арчибальдович уже шептал тихо, но очень выразительно, склоняясь к самому уху Коровьева:

– Чем буду потчевать? Балычок имею особенный… у архитекторского съезда оторвал…

– Вы… э… дайте нам вообще закусочку… э… – благожелательно промычал Коровьев, раскидываясь на стуле.

– Понимаю, – закрывая глаза, многозначительно ответил Арчибальд Арчибальдович».

Дом Армянских на углу Спиридоновки (справа) и Гранатного переулка. Выход на Малую Никитскую – за спиной фотографа.

Впрочем, Гранатный переулок остаётся в стороне, если строго следовать маршруту, по которому шёл Иван Бездомный, преследуя Воланда, Бегемота и Коровьева – от Патриаршего пруда до Никитских ворот, следуя сначала по Большому Патриаршему переулку, а затем по Спиридоновке:

«Тройка мигом проскочила по переулку и оказалась на Cпиридоновке. Сколько Иван не прибавлял шагу, расстояние между преследуемыми и им ничуть не сокращалось. И не успел поэт опомниться, как после тихой Cпиридоновки очутился у Никитских ворот, где положение его ухудшилось. Тут уж была толчея, Иван налетел на кой-кого из прохожих, был обруган. Злодейская же шайка к тому же здесь решила применить излюбленный бандитский прием – уходить врассыпную. Регент с великой ловкостью на ходу ввинтился в автобус, летящий к Арбатской площади, и ускользнул».

1910-е гг. Дом Степана Рябушинского на углу Спиридоновки и Малой Никитской.

Прежде, чем оказаться у Никитских ворот, Иван должен был со Спиридоновки повернуть на Малую Никитскую, проследовав мимо дома, где в разное время обитали люди, известные далеко за пределами Москвы. Строительство этого роскошного особняка началось летом 1900 года на углу Малой Никитской и Спиридоновки по заказу Степана Павловича Рябушинского. Один из членов семейного клана фабрикантов Рябушинских увлёкся собиранием и реставрацией старинных икон, для чего оборудовал в своём доме мастерскую. Было намерение основать музей икон, но помешала война, а затем и революция. В 1931 году особняк перешёл в распоряжение только что вернувшегося в СССР Максима Горького. Рядом, в доме № 4 на Спиридоновке, жил и другой маститый писатель, Алексей Толстой, но он поселился там уже после смерти Горького.

1910 г. Малая Никитская улица. Слева, на углу Спиридоновки и Малой Никитской – дом, связанный с именами известного фабриканта и не менее известного писателя. Справа – храм Вознесения, где венчался Александр Пушкин. На заднем плане – Никитские ворота.

Дальнейший путь Ивана и преследуемой им троицы описан в главе «Погоня»:

«Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным зверем. При первом же окрике кондукторши он прекратил наступление, снялся с подножки и сел на остановке, потирая гривенником усы. Но лишь кондукторша рванула веревку и трамвай тронулся, кот поступил как всякий, кого изгоняют из трамвая, но которому всё-таки ехать-то надо. Пропустив мимо себя все три вагона, кот вскочил на заднюю дугу последнего, лапой вцепился в какую-то кишку, выходящую из стенки, и укатил, сэкономив, таким образом, гривенник. Занявшись паскудным котом, Иван едва не потерял самого главного из трёх – профессора. Но, по счастью, тот не успел улизнуть. Иван увидел серый берет в гуще в начале Большой Никитской, или Герцена».

1922 г. Площадь Никитских ворот. Налево, за бывшим домом Колокольцева, начинается Тверской бульвар. Справа, за домом, который до революции 1917 года принадлежал князю Григорию Григорьевичу Гагарину, – Никитский бульвар, ведущий к Арбатской площади. На дальнем плане – улица Герцена, бывшая Большая Никитская улица, которая ведёт в сторону Александровского сада и Кремля.

1933 г. Арбатская площадь. Ресторан «Прага» на углу Арбата и Поварской улицы. Справа, за домами – церковь Симеона Столпника.

И вот уже, миновав Никитский Бульвар, Иван оказался на Арбатской площади:

«Как ни был расстроен Иван, всё же его поражала та сверхъестественная скорость, с которой происходила погоня. И двадцати секунд не прошло, как после Никитских ворот Иван Николаевич был уже ослеплён огнями на Арбатской площади. Ещё несколько секунд, и вот какой-то тёмный переулок с покосившимися тротуарами, где Иван Николаевич грохнулся и разбил колено».

Наверняка его внимание привлекли известный всей Москве ресторан, и церковь Симеона Столпника, и наземный вестибюль станции метро «Арбатская», поэтому и упустил профессора.

В начале той части Поварской улицы, которая сохранилась до нашего времени, недалеко от ресторана «Прага» до сих пор стоит церковь Симеона Столпника. Здесь в 1918 году Елена Нюренберг, будущая жена Михаила Булгакова, обвенчались со своим первым мужем Юрием Неёловым, сыном знаменитого артиста Мамонта Дальского и адъютантом начальника штаба 16-й армией красных, Евгения Александровича Шиловского. В конце 1920 года Елена Сергеевна бросила адьютанта и вышла замуж за начштаба.

1929 г. Арбат и ресторан «Прага».

В 1872 году на углу Поварской и Арбата в доходном доме Ивана Григорьевича Фирсанова открылся трактир «Прага». Фирсанов разбогател на торговле лесом и перепродаже недвижимости с большой для себя выгодой, а после смерти старшего брата получил в наследство усадьбу на Никитском бульваре и ещё несколько домовладений. В 1881 году всё его состояние досталось единственной дочери, Вере Ивановне. Позже дом на углу Поварской улицы перешёл во владение другого торговца дровами, Ивана Юрасова. Однако инициатором перестройки трактира под ресторан считается купец Тарарыкин. Только к 1915 году здание на углу Поварской и Арбата, выходящее фасадом на Арбатскую площадь, приобрело тот облик, который знаком многим москвичам и гостям столицы. После Октябрьской революции ресторан был закрыт, а в здании разместились Высшие драматические курсы и книжные магазины «Букинист», «Книжное дело» и «Слово». Затем здесь обосновались столовая спецназначения, кинотеатр, и только в 50-х годах вновь открылся ресторан «Прага».

1929 г. Вид на Арбатскую площадь и Гоголевский бульвар.

Каким-то непостижимым образом проскочив Гоголевский бульвар, Бездомный резко свернул направо и оказался на Кропоткинской улице:

«Опять освещенная магистраль – улица Кропоткина, потом переулок, потом Остоженка и еще переулок, унылый, гадкий и скупо освещенный. И вот здесь-то Иван Николаевич окончательно потерял того, кто был ему так нужен. Профессор исчез. Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен оказаться в доме № 13 и обязательно в квартире 47».

Что же это за дом, и чем он мог привлечь внимание Бездомного?

1912 г. Остоженка. Слева – дом № 13. Справа – церковь Воскресения Славущего.

Со второй половины XIX века дома № 13 и № 15 на углу 1-го Зачатьевского переулка и Остоженки принадлежали купцу Семёну Петровичу Медведеву, торговцу колониальными товарами (чай, пряности), а после его смерти – сыновьям Сергею и Семёну. В трёх этажах доме № 13 размещался трактир Шустрова, описанный Владимиром Гиляровским. Но в 1912 году оба дома перешли во владение Марии Ивановны Кедровой, и в 1914 году на их месте был построен пятиэтажный доходный дом. Муж хозяйки дома, Сергей Сергеевич, принадлежал к дворянскому роду Кедровых. Его отец был редактором «Полицейских новостей», а позже писал статьи для московских газет. Другой сын потомственного дворянина, Михаил Сергеевич Кедров, ещё в 1901 году вступил в ряды РСДРП, а с 1919 по 1924 год был начальником Особого отдела ВЧК. Позже он работал на руководящих должностях в ВСНХ и других организациях. В то время Кедров жил в доме № 1 на Солянке, где после революции обосновались и другие ответственные работники. В 1941 году он был расстрелян.

Почему же Бездомный надеялся найти Воланда в доме № 13? Разгадка тут простая – для Булгакова дом с таким номером многое значил, поскольку его семья жила в доме № 13 по Андреевскому спуску. Поэтому и Турбиных из романа «Белая гвардия» Булгаков поселил в доме № 13 по Алексеевскому спуску. Поэтому для рассказа о доме Пигита, где он жил в 1922-1924 годах, придумал название «No 13. – Дом Эльпит-Рабкоммуна». Но с какой стати Иван Бездомный искал Воланда в квартире № 47? Тут можно только развести руками – скорее всего, Булгаков выбрал это число наугад.

Глава 4. Несчастная любовь

В ночь на 21 декабря 1924 года Булгаков написал в своём дневнике загадочную фразу, в которой упомянул о некой К., жившей недалеко от дома в Чистом переулке, где он квартировал в то время:

«Около двух месяцев я уже живу в Обуховом переулке в двух шагах от квартиры К., с которой у меня связаны такие важные, такие прекрасные воспоминания моей юности и 16-й год и начало 17-го».

Подробности этой истории описаны в книгах «Дом Маргариты» и «Булгаков и княгиня». Выяснилось, что таинственной К. была княгиня Кира Алексеевна Козловская, которая в 1913-1917 годах жила в доме № 6 по Обуховому, ныне Чистому, переулку. Кира Алексеевна была дочерью действительного статского советника, камергера Алексея Сергеевича Блохина и Елены Карловны Герике, дочери петербургского купца с немецкими корнями. В 1912 году она вышла замуж за князя Юрия Михайловича Козловского.

1911 г. Дом № 15 (одноэтажный с колоннадой) на Никитском бульваре – владение архитектора Александра Гребенщикова.

В доме № 15 по Никитскому бульвару княгиня Кира Алексеевна Козловская и её муж поселились сразу же после свадьбы в июле 1912 года. Поблизости, в доме № 19 в это же время жили свёкор и свекровь Киры Алексеевны – князь Михаил Ионович Козловский и княгиня Александра Михайловна Козловская, фрейлина из свиты государыни-императрицы, урождённая Лонгинова. Личность статс-секретаря Михаила Лонгинова невозможно обойти вниманием, коль скоро речь зашла о Воланде и его «бандитской шайке» из романа Михаила Булгакова. Вот какую характеристику дал Лонгинову известный артист и библиофил Николай Павлович Смирнов-Сокольский:

«Михаил Николаевич Лонгинов – библиограф и книголюб, автор множества заметок и статей о книжной старине. В круг литераторов он попал с детства. Его репетиторов по русскому языку был молодой Гоголь. В своё время в обществе его любили. Он был весёлый, общительный молодой человек, прославившийся как автор неприличных по содержанию стихотворений… К концу пятидесятых годов он резко порывает связи с демократическим и либеральным лагерями… По всему видно, что он делает это ради чиновничьей карьеры, которая быстрыми шагами идёт в гору… В 1871 году – начальник Главного управления по делам печати, главный цензор русской литературы. С яростью ренегата Лонгинов обрушил всю силу своего мракобесия на несчастную печать. Его свирепость удивляла даже видавших виды старых цензоров. Уничтожение книг стало его манией».

Судя по всему, Михаил Николаевич не знал, что рукописи не горят, и не догадывался, что когда-нибудь наступит время и тех, кого он унижал, помянут добрыми словами, ну а свирепый цензор заслужит всеобщее презрение.

1911 г. Вегетарианская столовая в доме № 15 по Никитскому бульвару.

Однако вернёмся к дому № 15. Прежде этот дом принадлежал вдове статского советника Марии Дюгамель. Известный проповедник ультрареакционных идей Иоанн Кронштадтский был частым её гостем. Затем земельным участком завладел архитектор Александр Гребенщиков, а дом некоторое время пустовал – так было до тех пор, пока вегетарианцы не устроили в нём свою столовую.

Вот как восторженно приветствовал единомышленников один из новоявленных членов этого сообщества:

«Я обыватель, я всего один год вегетарианец. Я стал вегетарианцем, когда познакомился с этой столовой, которая была на Никитском бульваре. Я пошёл сюда, нашёл здесь свет, нашёл здесь идею, нашёл здесь веру и благородное отношение к себе самому».

Однако вскоре любители здоровой пищи перебрались в Газетный переулок, и в дом въехала семья князей Козловских.

1927 г. Вид на Кропоткинскую площадь с храма Христа Спасителя. Налево, в сторону Садового кольца ведут Метростроевская улица, бывшая Остоженка, и Кропоткинская улица, бывшая Пречистенка. Направо – Гоголевский бульвар.

С Никитского бульвара семья княгини Киры Алексеевны Козловской перебралась на Пречистенку. Последовав за ними, мы не сможем пройти мимо ещё одного знаменитого дома, стоящего на углу Пречистенки и Обухова переулка – он стал прототипом калабуховского дома из повести «Собачье сердце». Однако есть основания считать, что внутреннее убранство калабуховского дома Булгаков «позаимствовал» из дома № 13 по Пречистенке – там есть мраморные ступени в вестибюле, там есть двенадцать квартир, которые упомянуты в повести, а в доме № 24 было только восемь квартир. Слово «Калабухов» могло образоваться из фамилии реального владельца дома, Семёна Калугина, и названия переулка. Впрочем, реальный Михаил Калабухов жил в ту пору на Кузнецкой улице в Москве. Это был ничем не примечательный купец, занимавшийся перевозками грузов.

1913 г. Пречистенская пожарная часть на углу Обухова переулка и Пречистенки. Напротив (справа, за кадром) – дом, где жили братья Покровские.

А в доме № 24/1, описанном в повести «Собачье сердце», жили Михаил и Николай Покровские, дядья Михаила Булгакова. Булгаков не раз бывал здесь ещё до переезда в Москву, навещая родственников. Один из дядьёв был гинекологом, другой – специалистом по венерическим болезням.

Как уже было сказано, в 1924 году Булгаков и Любовь Белозерская жили во флигеле дома № 9 по Чистому (Обухову) переулку, на углу с Большим Левшинским переулком. Здесь были написаны повести «Роковые яйца» и «Собачье сердце». До 1913 года дом принадлежал княгине Анне Девлет-Кильдеевой.

1913 г. Справа – дом № 9, где Булгаков жил в 1924 году. Второй слева – дом № 8, где жил Михаил Кутанин, а за ним – дом № 6, где княгиня Кира Козловская и её муж жили в 1913-1917 годах.

Этот дом купил Павел Авцын, совладелец торгового дома «П.И. Авцын и К°» и директор электростанции фирмы «Феттер и Гинкель», монопольного поставщика электроэнергии на территории Ростова. После переезда в Москву Авцын стал председателем правления общества «Телефон» и членом правления американской фирмы «Глобтроттер», занимавшейся производством изделий из фибры. Понятно, что хозяин невзрачного двухэтажного дома жил не здесь – его квартира располагалась в доходном доме князя Горчакова на Страстном бульваре. Княгиня Девлет-Кильдеева и её дочь в 1924 году уже не числились в списках жителей Москвы. Поэтому предположение Любови Белозерской о том, что княгиня доживала свой век в одной из комнат дома № 9 в Обуховом переулке, не соответствует действительности.

Из воспоминаний Любови Белозерской:

«Мы живем в покосившемся флигельке во дворе дома № 9 по Обухову, ныне Чистому переулку. На соседнем доме № 7 сейчас красуется мемориальная доска:

«Выдающийся русский композитор Сергей Иванович Танеев и видный ученый и общественный деятель Владимир Иванович Танеев жили и работали в этом доме».

Мы живем на втором этаже. Весь верх разделен на три отсека: два по фасаду, один в стороне. Посередине коридор, в углу коридора – плита. На ней готовят, она же обогревает нашу комнату. В одной комнатушке живёт Анна Александровна, пожилая, когда-то красивая женщина. В браке титулованная, девичья фамилия её старинная, воспетая Пушкиным. Она вдова (графиня)».

В 1916 году в доме № 8 по Обуховому переулку квартировал некто Михаил Кутанин, врач, ассистент психиатрической клиники Императорского Московского Университета. Сын действительного статского советника и предводителя уездного дворянства, он дожил до преклонных лет, несмотря на кадровые чистки и репрессии.

Есть основания считать, что Булгаков был знаком с Кутаниным. В двадцатые годы Кутанин увлекался эвропатологией, изучением генетических корней гениальности и её связи с психопатологией, опубликовав по этой теме ряд статей: «Бред и творчество», «Гений, слава и безумие». Примерно ту же тему затрагивает и монография, написанная в послевоенные годы: «Синдром многописательства». Впрочем, анализ научных достижений основателя саратовской школы психиатрии – не наше дело. С другой стороны, эти понятия – гениальность, бред, слава и безумие – не они ли положены в основу истории Мастера в «закатном» романе Михаила Афанасьевича?

Михаил Кутанин мог сообщить Булгакову полезные сведения, которые были использованы при создании повести «Собачье сердце». Как известно, профессор Преображенский увлекался евгеникой – методами улучшения наследственных качеств человека и последующих поколений. А между тем, саратовское евгеническое общество, основанное в 1923 году, возглавлял тот самый Михаил Кутанин.

Дом № 6 в Чистом переулке (до 1922 года – Обухов переулок). Дом был построен по заказу наследников «железнодорожного короля» Карла Фёдоровича фон Мекк.

Знакомство Михаила Булгакова с Кирой Блохиной, будущей княгиней Козловской, могло произойти в городе Карачев Орловской губернии, откуда была родом его мать. Неподалёку от этого города располагалось имение Шаблыкино, принадлежавшее отцу Киры Алексеевны, камергеру Алексею Блохину. Булгаков мог приехать в Карачев, намереваясь составить свою родословную – вдруг среди его предков удастся отыскать дворянина?

Если в пользу этой встречи в 1908-1909 годах пока нет даже косвенных доказательств, то встреча Булгакова с княгиней Кирой Козловской в Обуховом переулке в 1916 году вполне могла произойти. Более того, есть основания утверждать, что Кира Алексеевна была прототипом Маргариты (см. книги «Дом Маргариты» и «Булгаков и княгиня»). Даже описание первой встречи Мастера с Маргаритой наводит на мысль, что это вполне могло быть в Обуховом переулке, где Булгаков не раз навещал своих дядьёв:

«Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души. Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдёт, и я никогда её более не увижу…

И, вообразите, внезапно заговорила она:

– Нравятся ли вам мои цветы?

Я отчетливо помню, как прозвучал её голос, низкий довольно-таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от жёлтой грязной стены. Я быстро перешел на её сторону и, подходя к ней, ответил:

– Нет.

Она поглядела на меня удивленно…

– Вы вообще не любите цветов?

В голосе её была, как мне показалось, враждебность. Я шёл с нею рядом, стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совершенно не чувствовал себя стесненным.

– Нет, я люблю цветы, только не такие, – сказал я.

– А какие?

– Я розы люблю.

Тут я пожалел о том, что это сказал, потому что она виновато улыбнулась и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного, я всё-таки поднял их и подал ей, но она, усмехнувшись, оттолкнула цветы, и я понёс их в руках.

Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из рук цветы, не бросила их на мостовую, затем продела свою руку в черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли рядом…

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!

Так поражает молния, так поражает финский нож!

Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга, никогда не видя…

Так вот она говорила, что с жёлтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы я наконец её нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь её пуста.

Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у кремлевской стены на набережной.

Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет. На другой день мы сговорились встретиться там же, на Москве-реке, и встретились. Майское солнце светило нам. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой».

Известно, что Обухов переулок имеет незначительный излом, впрочем, как и многие другие арбатские переулки. Длинная жёлтая стена здания, в котором размещалась Пречистенская полицейская часть, также подходит под описание, приведенное в романе. Этот дом стоит там и поныне, по правую сторону при входе в Обухов переулок со стороны Пречистенки. При взгляде на него, и впрямь, возникает ощущение скуки и уныния.

А вот ещё строки из романа:

«Постояв немного, я вышел за калитку в переулок. В нём играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала меня, и я перебежал от неё на другую сторону. Холод и страх, ставший моим постоянным спутником, доводили меня до исступления. Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было бы броситься под трамвай на той улице, в которую выходил мой переулок. Издали я видел эти наполненные светом, обледеневшие ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе».

Вот и трамвайная линия была на Пречистенке в те времена.

Коль скоро речь зашла о княгине Кире Козловской, необходимо рассказать о её муже, князе Юрии Михайловиче Козловском и о его родителях – несколько адресов в Москве связаны с этой семьёй.

1911 г. Остоженка. Лицей в память цесаревича Николая. Здесь учился князь Юрий Михайлович Козловский.

Как и положено отпрыску древнейшего княжеского рода, Юрий Михайлович учился в Императорском лицее, в том, что был основан в Москве в память Цесаревича Николая, старшего сына Александра II. Дети из знатных семей, окончившие это привилегированное учебное заведение, получали те же права, что и выпускники университета: при поступлении на государственную службу им присваивались чины 14-12-го классов – от коллежского регистратора до коллежского секретаря. Конечно, в Императорском Александровском лицее привилегий было больше – лицеисты с высокими баллами получали чин 9-го класса, то есть становились надворными советниками. Однако и Александровский лицей, и Императорское училище правоведения, и Пажеский Его Величества Корпус располагались вдалеке от дома, в Петербурге. Князь отрываться от семьи не захотел. Тем более, что для представителя княжеского рода счастье вовсе не в чинах. Однако причина отказа юного князя от поступления в Александровский лицей, скорее всего, была в другом. В этом лицее с давних пор существовал обычай – при встрече лицеисты обменивались поцелуем, причём независимо от года выпуска эта обязанность оставалась с ними на всю жизнь. Скорее всего, Юрий Михайлович рассудил так – лобызаться с кем попало ему, сиятельному князю, не пристало.

1896 г. Большая Дмитровка, дом № 8. Московская контора императорских театров.

После окончания лицея князь числился на службе в дирекции Императорских театров в ранге чиновника для особых поручений, не слишком обременяя себя обязанностями по службе.

В 1830 году казна выкупила дом № 8 по Большой Дмитровке у графа Толстого. Сначала здесь размещалась Московская театральная школа, а затем – Московская контора императорских театров, которой в начале прошлого века руководил Владимир Теляковский. Князь Юрий Козловский должен был улаживать конфликты, которые то и дело возникали между ведущими артистами и персоналом театров. В 1910 году после представления оперы «Русалка» Фёдор Шаляпин в привычной для него манере выразил недовольство действиями одного из капельмейстеров Большого театра, Ульриха Авранека, – тот будто бы не выдерживал нужный темп. У Авранека случилось нервное расстройство, а Шаляпин заявил, что навсегда уедет за границу. Князь Козловский посетил Авранека, успокоил его, а затем Теляковский убедил Шаляпина написать покаянное письмо Авранеку. На этом инцидент был полностью исчерпан.

1913 г. Угол Сивцева Вражка и Староконюшенного переулка. Слева – дом Силиной (№ 16), где до 1912 года жили князь Михаил Козловский и его жена.

Родители князя Юрия некоторое время жили по соседству с ним, на Никитском бульваре. Но вскоре настала очередь Большой Молчановки – туда, в дом № 18 переехали свёкор и свекровь Киры Алексеевны. В этом большом доходном доме доживал последние дни Михаил Ионович.

Дом № 18 по Большой Молчановке принадлежал Дмитрию Тихомирову. Сын деревенского священника известен как организатор первой вечерней школы для рабочих, автор и издатель букварей, учебников и других книг для народных школ. Его убеждения полностью разделяла жена, принадлежавшая к обедневшей ветви рода Оболенских и приходившаяся внучатой племянницей тому самому князю Оболенскому, что на Дворцовой площади решился нанести рану Милорадовичу.

1915 г. Дом № 2/3 на углу улиц Большая Молчановка и Малая Молчановка. Четырёхэтажное здание вдали, на правой стороне – дом Тихомирова, где жили свёкор и свекровь княгини Киры, князь Михаил Ионович Козловский и его жена.

Забота об образовании рабочих оказалась делом выгодным. Помимо доходного дома на Молчановке в Москве, было у Тихомирова имение «Красная горка» в Крыму, откуда он получал молодое белое вино. А в самом доме регулярно собиралась «культурная прослойка». Вот как об этих встречах, где выпивалось немало того самого вина, вспоминал знаток московских нравов Гиляровский:

«Это были скучнейшие, но всегда многолюдные вечера с ужинами, на которых, кроме трёх-четырёх ораторов, гости, большею частию московские педагоги, сидели, уставя в молчании «брады свои» в тарелки, и терпеливо слушали, как по часу, стоя с бокалами в руках, разливались В.А. Гольцев на всевозможные модные тогда либеральные темы, Н.Н. Златовратский о «золотых сердцах народа», а сам Д.И. Тихомиров, бия себя кулаками в грудь и потрясая огромной седой бородищей, вопиял:

– Мы – народ! Мы – служители народного просвещения!»

Кончались речи и неожиданными сюрпризами. Был случай, когда тишайший Н.Н. Златовратский вцепился в бородку благовоспитанного В.А. Гольцева, вцепившегося в свою очередь в широкую бороду Н.Н. Златовратского, так что их пришлось растаскивать соседям. Они ярко выразили своё несходство в убеждениях: В.А. Гольцев был западник, а Н.Н. Златовратский – народник.

Хозяин дома пережил своего сиятельного квартиранта всего лишь на полгода.

Глава 5. Гости бала Сатаны

Как пишет в своём дневнике Елена Сергеевна, сначала был написан «малый бал». Однако репрессии 1937 года и «бухаринский» процесс, а также обвинения, выдвинутые против врачей – всё это заставило Булгакова снова взяться за перо и переписать главу о бесовском шабаше, создав в итоге гениальный трагифарс. В его представлении, судилища 1937 и 1938 годов – это бал Сатаны (см. книгу «Дом Маргариты»). Булгаков ненавидел советскую власть, однако надеялся на помощь могущественного человека. Именно поэтому в образе Воланда он представил Сталина. В романе тиран спас Мастера, дав ему покой:

– Он прочитал сочинение мастера, – заговорил Левий Матвей, – и просит тебя, чтобы ты взял с собою мастера и наградил его покоем. Неужели это трудно тебе сделать, дух зла?

– Мне ничего не трудно сделать, – ответил Воланд, – и тебе это хорошо известно. – Он помолчал и добавил: – А что же вы не берете его к себе, в свет?

– Он не заслужил света, он заслужил покой, – печальным голосом проговорил Левий.

Самым отвратительным персонажем бала Сатаны стал барон Майгель, «наушник» и «шпион». Узнав о приезде Воланда в Москву, он предложил «свои услуги по специальности». Многое в образе барона напоминает Михаила Тухачевского, который, едва прибыв в Россию после германского плена, предложил свои услуги советской власти и вступил в партию большевиков. Бывший поручик царской армии сделал блестящую карьеру благодаря тому, что не щадил врагов советской власти при подавлении Кронштадского мятежа и восстания на Тамбовщине.

1900-е гг. Богоявленский переулок. Слева, за кадром, – дом № 1 или 3-й Дом РВСР, общежитие № 4. Тухачевский жил здесь в конце 20-х годов, а с 1931 года – в Доме на набережной.

Но в 1937 году фортуна повернулась в Тухачевскому спиной. В июне он признал свою вину в организации заговора, тем самым предопределив смертный приговор и себе, и своим соратникам.

Существенно, что бал Сатаны и арест Тухачевского случились в одно время – в мае 1937 года. Совпадает даже время казни барона Майгеля и маршала Тухачевского – вскоре после полуночи.

Дом на набережной. Здесь жил Михаил Тухачевский.

После революции 1917 года многие престижные дома в Москве были переоборудованы под советские учреждения или стали местом жительства партийной и военной элиты государства. Одно из таких зданий находилось в Большом Ржевском переулке, на Арбате.

В начале прошлого века здесь стоял дом, в котором жила семья Михаила Цамутали, директора правления Русско-бельгийского общества для производства стекла. В 1915 году на этом месте был построен доходный дом, ставший украшением Большого Ржевского переулка. В 1929 году он стал 5-м Домом Реввоенсовета – в нём поселились видные советские военачальники. Среди них были Иероним Уборевич, арестованный в мае 1937 года, и Ян Гамарник, который застрелился вскоре после этого, не дожидаясь ареста. Судьба пощадила Евгения Шиловского, который жил в этом дома вместе с Еленой Нюренберг, будущей женой Михаила Булгакова.

Дом № 11 в Большом Ржевском переулке, где жила семья генерала Шиловского.

Кого же мы видим среди гостей бала Сатаны? Не надо прилагать особых умственных усилий, чтобы узнать Генриха Ягоду, опального главу НКВД:

– Да это кто-то новенький, – говорил Коровьев, щурясь сквозь стеклышко, – ах да, да. Как-то раз Азазелло навестил его и за коньяком нашептал ему совет, как избавиться от одного человека, разоблачений которого он чрезвычайно опасался. И вот он велел своему знакомому, находящемуся от него в зависимости, обрызгать стены кабинета ядом.

На следствии против Ягоды его бывший личный секретарь Павел Буланов выдвинул обвинения против бывшего начальника:

«Когда он был снят с должности наркома внутренних дел, он… дал мне лично прямое распоряжение подготовить яд, а именно взять ртуть и растворить ее кислотой. … Опрыскивание кабинета, в котором должен был сидеть Ежов, и прилегающих к нему комнат, дорожек, ковров и портьер было произведено <…> в присутствии меня и Ягоды».

Генрих Ягода работал в ВЧК с 1919 года, а в 1927 году стал главой ОГПУ. Во время его правления расширилась сеть исправительно-трудовых лагерей, а заключённых стали использовать на строительстве объектов индустрии. Жил Ягода недалеко от места службы, в доме № 21/5 по Кузнецкому мосту, где обитали многие важные персоны из партийной и хозяйственной номенклатуры. Ещё в 1906 году здесь был построен комплекс зданий, предназначенных для состоятельных жильцов. В одном из домов по этому адресу до 1952 года размещался наркомат иностранных дел.

1900-е гг. Справа – бывший доходный дом Первого российского страхового общества (№ 21), где в конце 20-х годов прошлого века жил руководитель ОГПУ Генрих Ягода.

Массовые репрессии 1937-1938 годов связаны с именем Николая Ежова. С 1921 года он находился на партийной работе, а в сентябре 1936 года сменил Ягоду на посту главы НКВД. Причиной этого назначения стала неудовлетворённость Сталина деятельностью Ягоды: «Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока ОГПУ, опоздал в этом деле на 4 года». На новом посту Ежов руководил репрессиями против лиц, подозревавшихся в антисоветской деятельности, шпионаже, организовывал «чистки» в партии, массовые аресты и высылки по социальному и национальному признаку. Но в декабре 1938 года Ежов был смещён с поста главы НКВД, в апреле следующего года – арестован. А ещё через год он был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда. Впрочем, гостем бала сатаны Ежов не стал – ко времени его гибели Булгаков уже завершил работы над главой о бале сатаны.

Дом Перцова на углу Нижнего Лесного переулка. Справа – дом, где в конце 20-х годов прошлого века жил будущий руководитель НКВД Николай Ежов.

Ещё один московский адрес связан с вероятным прототипом госпожи Минкиной из главы «Великий бал сатаны – речь пойдёт об улице Грановского (бывший Шереметьевский переулок), где находилась гостиница «Петергоф». Эту гостиницу на углу с Моховой после 1917 года объявили 4-м Домом Советов. Поначалу в ней разместился аппарат ЦК, а после его переезда на Старую площадь здесь расположилась приёмная «всесоюзного старосты» Михаила Ивановича Калинина. В пределах шаговой доступности от правительственных зданий, на углу с улицей Грановского в 30-х годах было построено здание Кремлёвской больницы. По соседству, в бывшем доходном доме графа Шереметева, получившем название 5-й Дом Советов, жили высокопоставленные госчиновники и военачальники.

Улица Грановского (ныне Романов переулок), дом № 3, где с конца 20-х годов жил Александр Еремеевич Минкин, заместитель председателя Верховного Суда РСФСР с 1936 по 1938 год.

Если большинство гостей бала Сатаны составляли руководители карательных органов СССР, то появление госпожи Минкиной ничем невозможно объяснить. Её прототипом считается помещица, которая издевалась над своей прислугой. Скорее всего, Булгаков «зашифровал» в этом образе Александра Минкина.

Когда-то Минкина называли «американцем», поскольку до 1917 года он жил в эмиграции, в Америке. Возвратившись на родину, он стал председателем Пензенского губернского совета. Вот документ, доказывающий рвение Минкина на этом посту:

«Для создания боеспособной Красной Армии все бывшие офицеры-специалисты призываются под знамена. Завтра, 19 сего июля, все бывшие артиллеристы и артиллерийские техники, офицеры-кавалеристы и офицеры инженерных войск должны явиться в губернский военный комиссариат в 16 часов. Все бывшие офицеры пехоты должны явиться 20 июля в 12 часов туда же. … Не явившиеся будут преданы военно-полевому трибуналу».

Среди подписавших этот документ – командующий 1-й Революционной армией М.Н. Тухачевский и предгубсовета А.Е. Минкин.

Чуть позже Минкин отличился при подавлении крестьянских бунтов. Затем перебрался в Москву и в 1936-1937 годах вполне закономерно занял должность заместителя председателя Верховного Суда РСФСР. Не знаю, был ли Михаил Афанасьевич в курсе прежних «подвигов» Александра Минкина, однако в любом случае следует признать – приглашения на бал Сатаны этот товарищ был вполне достоин. Арестовали его в январе 1939 года.

Недоумение вызывает появление на балу Фриды. После бала Маргарита попросила Воланда простить бедняжку:

«Фрида! Фрида! Фрида! – прокричал ей в уши чей-то назойливый, молящий голос. – Меня зовут Фрида!» – и Маргарита, спотыкаясь на словах, заговорила:

– Так я, стало быть, могу попросить об одной вещи?

– Потребовать, потребовать, моя донна, – отвечал Воланд, понимающе улыбаясь, – потребовать одной вещи!

Ах, как ловко и отчетливо Воланд подчеркнул, повторяя слова самой Маргариты – «одной вещи»! Маргарита вздохнула еще раз и сказала:

– Я хочу, чтобы Фриде перестали подавать тот платок, которым она удушила своего ребенка».

Тверской бульвар, дом № 26. Бывшая усадьба Римского-Корсакова. Здесь жил Михаил Фриновский.

Можно предположить, что прототипом Фриды является Лика, вторая и самая молодая жена Тухачевского, дочь которой умерла якобы от дифтерита в возрасте двух лет. Однако, представив Минкина в образе госпожи Минкиной, Булгаков мог включить в число гостей бала Фриду, намекая на одного из руководителей НКВД Михаила Фриновского. Версия весьма сомнительная, однако Фриновский наверняка был среди гостей бала Сатаны.

С ноября 1928 по август 1930 года Фриновский был командиром дивизии особого назначения имени Дзержинского при коллегии ОГПУ. В октябре 1936 года его назначили заместителем наркома внутренних дел, а в апреле 1937 года Фриновский стал первым заместителем наркома внутренних дел. В феврале 1940 года он был расстрелян.

Перебирая адреса, связанные с гостями бала Сатаны, нельзя забыть и о знаменитом здании на Лубянской площади.

1890-е гг. Доходный дом страхового общества «Россия». С 1919 года здесь размещалась ВЧК и её преемники.

Участком между Большой Лубянкой и Мясницкой улицей в XIX веке владел дворянин Николай Семёнович Мосолов. Отец и дед, страстные собиратели картин и гравюр, оставили ему в наследство богатую картинную галерею и собрание редких эстампов, которое Мосолов значительно пополнил первоклассными работами знаменитых голландцев. Под собственные апартаменты он занял второй этаж трехэтажного здания, а выше находились меблированные комнаты. На нижнем этаже размещалось правление Варшавского страхового общества и «Фотография Мёбуса».

В конце XIX века участок между Большой Лубянкой и Мясницкой выкупило страховое общество «Россия», и к 1900 году здесь было построено здание, выходившее фасадом на Лубянскую площадь. Первые этажи сдавались под магазины, а верхние – под жильё и конторы. После Октябрьской революции в этом доме разместилась Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, а затем её преемники.

В соседнем доме размещались общество "Кавказ и Меркурий" и товарищество "Реддавей", а в советские годы находилось Главное управление рабоче-крестьянской милиции. В сентябре 1926 года в здании ОГПУ на Лубянской площади побывал и Булгаков. Его доставили для допроса, составили протокол, но тем дело и ограничилось.

Здание ОГПУ стало местом жительства прототипа ещё одного гостя бала сатаны. Наиболее подходящей фигурой на роль господина Жака является Яков Агранов, в апреле 1937 года замнаркома и начальник отдела НКВД. Агранов имел репутацию «специалиста по интеллигенции» и потому мог вызвать особую ненависть у Булгакова. Недюжинные способности психолога и инквизитора Агранов проявил в деле, по которому был расстрелян Николай Гумилев, а также при расследовании обстоятельств Кронштадтского мятежа. Причастен он и к гибели экономистов Николая Кондратьева и Александра Чаянова. Но в 1938 году Агранов был объявлен «врагом народа» и расстрелян.

Ещё один гость бала сатаны – Гай Кесарь Калигула. Его появление можно объяснить только сходством имени с псевдонимом начальника Особого отдела НКВД – это Марк Исаевич Гай (Штоклянд). В начале 30-х годов он жил по адресу: Манежная площадь, дом 5. Однако теперь мы при всём желании на найдём этот дом. Дело в том, что до середины 30-х годов на карте Москвы не было Манежной площади. Напротив Большой Никитской улицы находилась Моисеевская площадь, которая образовалась в конце XVIII века на месте разрушенного Моисеевского монастыря. Площадь имела весьма скромные размеры, а остальное пространство до Тверской улицы было застроено домами, в которых с давних времён располагались торговые лавки, трактиры и постоялые дворы. Весь этот квартал был прорезан узенькими переулками. На Хотевском плане 1852 года показаны Большой и Новый Большой Лоскутные переулки, Обжорный ряд и Новый Малый Лоскутный переулок, что предполагает существование в прошлом переулков без приставки «новый». В 70-х годах XIX века на углу Лоскутного и Обжорного переулков располагался «Лоскутный трактир» и известная на всю Москву бильярдная. Там же купцы Мамонтовы открыли благоустроенную гостиницу. Несмотря на неблагозвучные названия ближайших переулков, гостиница стала популярной среди заезжих представителей творческой интеллигенции. Позже, после того как дом перешёл во владение купца Максима Ефимовича Попова, в помещении бильярдной было открыто отделение оптовой торговли суконным товаром. После революции здесь размещалась гостиница  «Красный флот».

1936 г. Слева – гостиница «Москва». Справа ещё сохранились здания в Лоскутном и Обжорном переулках.

В 1931 году строения поблизости от Манежа, в Лоскутном тупике и в Лоскутном переулке, снесли. Освободившаяся территория, включая бывшую Моисеевскую площадь, была названа Манежной площадью. Только после завершения строительства гостиницы «Москва» территория Манежной площади приобрела нынешние размеры.

1936 г. Вид из гостиницы «Москва» на будущую Манежную площадь. Справа – гостиница «Националь» и американское посольство

А вот ещё один очень интересный персонаж. В Николае Ивановиче, стараниями Наташи ставшем боровом, нетрудно разглядеть характерные черты Бухарина – и светлую бородку клинышком, и лысину, и наконец, неутолённую страсть к прекрасному и слабому полу:

– Душенька! – будя своими воплями заснувший сосновый лес, отвечала

Наташа, – королева моя французская, ведь я и ему намазала лысину, и ему!

– Принцесса! – плаксиво проорал боров, галопом неся всадницу.

Впрочем, следует уточнить, что борова отправили к поварам – для бального зала его личность была мало приспособлена.

Кремль. Комендантский дом (Потешный дворец), где находилась квартира Рудольфа Петерсона.

Бухарин, как известно, жил в Кремле. Там же располагалась и квартира коменданта – эту должность с 1920 по 1935 год занимал Рудольф Петерсон, наиболее вероятный прототип императора Рудольфа, также приглашённого на бал сатаны. Позже Петерсон был назначен заместителем командующего Киевским военным округом, а в апреле 1937о года арестован за участие в «антисоветской террористической организации» и обвинён в подготовке заговора.

Глава 6. Булгаков – журналист

Булгаков приехал в Москву в конце сентября 1921 года. Для начала ему пришлось решать две насущные проблемы – работа и жильё. Через несколько дней ему удалось устроиться секретарём в литературный отдел Главполитпросвета (ЛИТО). Это учреждение входило в состав наркомата просвещения и располагалось в доме № 6 на Сретенском бульваре, рядом с Милютинским переулком. Внушительного вида здание было построено в 1902 году по заказу страхового общества «Россия». В то время здесь жили весьма состоятельные люди – достаточно вспомнить одного из основателей Торгово-промышленного товарищества «Братья А. и Я. Альшванг». Эта фирма занимала первое место в России по производству дамского белья. По воспоминаниям современников, люди состоятельные в те времена драгоценности покупали у Фаберже, часы – у Буре, ноты – у Юргенсона, папиросы – у Габая, а панталоны и лифчики – только у Альшванга. В 1920 году в этом доме обосновался Наркомпрос.

1910-е гг. Доходный дом на Сретенском бульваре, где в 20-е годы обосновалось ЛИТО.

ЛИТО упоминается в «Записках на манжетах»:

«В сущности говоря, я не знаю, почему я пересек всю Москву и направился, именно в это колоссальное здание. … Как-никак, а ведь решается судьба. Толкнул незапертую, дверь. В полутёмной передней огромный ящик с бумагой и крышка от рояля. Мелькнула комната, полная женщин в дыму. Дробно застучала машинка. Стихла. Басом кто-то сказал: «Мейерхольд».

– Где Лито? – спросил я, облокотившись на деревянный барьер.

Женщина у барьера раздраженно повела плечами. Не знает. Другая – не знает. Но вот темноватый коридор. Смутно, наугад. Открыл одну дверь – ванная. А на другой двери – маленький клок. Прибит косо, и край завернулся. Ли… А, слава. Богу. Да, Лито. Опять сердце. Из-за двери слышались голоса: ду-ду-ду… И я легонько стукнул в дверь. Ду-ду-ду прекратилось, и глухо: «Да!» …

– Это… Лито?

– Да.

– Нельзя ли видеть заведующего?

Старик ласково ответил:

– Это я. …

– Я хотел бы должность в Лито».

Обязанности Булгакова сводились к составлению протоколов заседаний Главполитпросвета и другим малопривлекательным занятиям. К сожалению, ЛИТО вскоре был расформирован, и Булгакову снова пришлось искать работу. В конце ноября 1922 года он устроился в «Торгово-промышленный вестник», который входил в состав кооперативного издательства «Техносправ».

Из письма Булгакова Надежде Земской 10 января 1922 года:

«Я с нетерпением жду первой корреспонденции, потому что без этого редактор не пошлет денег в пространство. <…> Корреспонденции адресуй: Москва, Угол Маросейки и Лубянского проезда. Номера Еремеева, комн. № 8. Редакция «Вестника». М. А. Булл (Б-у-л-л.). <…> Переписку деловую поддерживай со мной, не прерывая. Очень прошу об этом. Я же со своей стороны постараюсь тебе доставить заработок. Если «Вестник» пойдет, будешь подрабатывать».

Вид на Маросейку от Ильинских ворот. Справа – дом, где размещались меблированные комнаты братьев Ивана и Александра Еремеевых, а в 1922 году – редакция «Вестника».

Однако в середине января Булгакова снова постигла неудача – «Вестник» не пошёл, и у Булгакова началась одна из самых черных полос в его жизни. В письме к сестре он написал:

«Меня постиг удар, значение которого ты оценишь сразу и о котором я пишу тебе конфиденциально. Редактор сообщил мне, что под тяжестью внешних условий «Вестник» горит. <…> Одним словом, я раздавлен. А то бы я описал тебе, как у меня в комнате в течение ночи под сочельник и в сочельник шёл дождь».

Следующее место работы Булгакова – «Рабочая газета», редакция которой в то время размещалась в доме № 3 по Большому Путинковскому переулку, где прежде находилась типография Павла Рябушинского «Утро России». Позже редакция перебралась в одно из зданий бывшей гостиницы «Лоскутная», в самом начале Тверской.

1909 г. Типография Павла Рябушинского в доме № 3 по Большому Путинковскому переулку.

15 февраля 1922 года Булгаков написал в своём дневнике:

«"Должность" моя в военно-редакционном совете сведётся к побе(гушкам). Верес(аев) очень некрасив, похож на пожилого еврея (очень хорошо сохранился). У него очень узенькие глаза, с набрякшими тяжелыми веками, лысина. Низкий голос. Мне он очень понравился. Совершенно другое впечатление, чем тогда, на его лекции».

С Викентием Вересаевым через несколько лет Булгаков сотрудничал при создании пьесы о Пушкине, но эта работа доставила ему немало неприятностей. Со стороны Вересаева было множество упрёков в искажении исторических фактов. Поскольку соавторам так и не удалось прийти к согласию, Вересаев потребовал убрать свою фамилию с титульного листа, что и было сделано.

Для первого номера «Рабочей газеты» Булгаков написал репортаж «Когда машины спят. 1-я ситцевая фабрика в Москве». Он был опубликован под псевдонимом «Михаил Булл». С марта по сентябрь 1922 года газета напечатала три десятка репортажей и статей Булгакова, подписанных разными псевдонимами.

В апреле того же года Булгаков перешёл в газету «Гудок» на должность обработчика писем. Протекцию ему устроил Арон Эрлих, позднее описавший, как Булгаков оказался в «Гудке»:

«Он шёл мне навстречу в длинной, на доху похожей, мехом наружу шубе, в глубоко надвинутой на лоб шапке. Слишком ли мохнатое, невиданно длинношерстное облачение его или безучастное, какое-то отрешённое выражение лица было тому причиной, но только многие прохожие останавливались и с любопытством смотрели ему вслед. Я окликнул его. Мы не виделись два месяца… "Михаил Афанасьевич, а вам никогда не случалось работать в газете?.. Хотите у нас работать?.. Я постараюсь устроить"».

В свою очередь, Булгаков описал эту встречу в повести «Тайному другу»:

«Абрам меня взял за рукав на улице и привёл в редакцию одной большой газеты, в которой он работал. Я предложил по его наущению себя в качестве обработчика. Так назывались в этой редакции люди, которые малограмотный материал превращали в грамотный и годный к печатанию. Мне дали какую-то корреспонденцию из провинции, я её переработал, её куда-то унесли, и вышел Абрам с печальными глазами и, не зная, куда девать их, сообщил, что я найден негодным. Из памяти у меня вывалилось совершенно, почему через несколько дней я подвергся вторичному испытанию. Хоть убейте, не помню. Но помню, что уже через неделю приблизительно я сидел за измызганным колченогим столом в редакции и писал, мысленно славословя Абрама».

12 апреля 1922 года в газете был опубликован первый репортаж, «У курян», за подписью М. Б. Вскоре Булгаков стал штатным фельетонистом.

Согласно справочнику «Вся Москва» на 1922 год, редакция «Гудка» размещалась в дом № 13 по улице Коммунистов. Поскольку такая улица не упоминается ни в одном из справочников, можно предположить, что речь идёт о Большой Коммунистической, бывшей Большой Алексеевской улице. Однако это маловероятно, поскольку большинство редакций и издательств в то время размещались ближе к центру города. Так или иначе, но в июле следующего года сотрудники «Гудка» перебрались на Москворецкую набережную, во Дворец Труда, где помимо ВЦСПС размещалось ещё множество учреждений и редакций газет. Прежде весь квартал между набережной и Солянкой занимал Московский Императорский Воспитательный дом.

1900 г. Московский Императорский Воспитательный дом на Москворецкой набережной. В 20-х годах в помещениях «Дворца Труда» размещались различные учреждения и редакции газет.

Вот как описано это учреждение в «Романе во дворце труда» Ивана Солоневича (Буэнос-Айрес, 1953 г.):

«Во "Дворце Труда" нет решительно ничего дворцового. Это просто грандиозная канцелярия "Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных Союзов" – сокращенно ВЦСПС – и центральных комитетов отдельных профсоюзов. В ней около 2 тысяч комнат и около десятка тысяч служащих. "Дворец" помещается на Солянке, 12, в огромном пятиэтажном здании, которое при старом режиме было, если можно так выразиться, колонией тогдашних беспризорников – воспитательным домом. Один из его гигантских екатерининских фасадов – мощная и великолепная в своей простоте стена, выходит на набережную Москва-реки».

Булгаков как репортёр наверняка бывал и в ночной редакции «Гудка», которая размещалась в доме № 7 по улице Станкевича (бывший Большой Чернышёвский), поблизости от Тверской.

1910-е гг. Большой Чернышёвский в сторону Тверской улицы. Дом Московской городской управы (№ 3), дом Гербека (№ 5) и за ним – дом издателей «Русских Ведомостей» (№ 7), где позже разместилась ночная редакция «Гудка».

Однако Булгаков мечтал о большой литературе, о славе популярного писателя, которая могла гарантировать ему материальный достаток.

Из дневника «Под пятой», 18 октября 1924 года:

«Я по-прежнему мучаюсь в "Гудке". Сегодня день потратил на то, чтобы получить 100 рублей в "Недра(х) ". Большие затруднения с моей повестью-гротеском ("Роковые яйца"). Ангарский (наметил) мест 20, которые надо по цензурным соображениям изменить. Пройдёт ли цензуру. В повести испорчен конец, п(отому) ч(то) писал я её наспех. [Ангарский – редактор издательства "Недра"]

А это запись от 5 января 1925 года:

«Сегодня в "Гудке" в первый раз с ужасом почувствовал, что я писать фельетонов больше не могу. Физически не могу. Это надругательство надо мной и над физиологией».

За четыре года работы в Гудке Булгаков написал более 120 репортажей, очерков и фельетонов. В поисках материалов для своих публикаций он объездил почти всю Москву.

Из фельетона Булгакова «Москва 20-х годов»:

«Где я только не был! На Мясницкой сотни раз, на Варварке – в Деловом дворе, на Старой площади – в Центросоюзе, заезжал в Сокольники, швыряло меня и на Девичье поле. Меня гоняло по всей необъятной и странной столице одно желание – найти себе пропитание. И я его находил, правда скудное, неверное, зыбкое. Находил его на самых фантастических и скоротечных, как чахотка, должностях, добывал его странными, утлыми способами, многие из которых теперь, когда мне полегчало, кажутся уже мне смешными. Я писал торгово-промышленную хронику в газетку, а по ночам сочинял весёлые фельетоны, которые мне самому казались не смешнее зубной боли…»

За время работы штатным фельетонистом в «Гудке», Булгакову удалось пристроить несколько своих рассказов в другие издания. В журнале «Железнодорожник», редакция которого находилась всё в том же Дворце Труда, в 1924 году был напечатан рассказ «Воспоминание…». Рассказы из цикла «Записки юного врача» были опубликованы в журнале «Медицинский работник» в 1925-1926 годах: «Полотенце с петухом», «Вьюга», «Стальное горло», «Тьма египетская», «Крещение поворотом», «Пропавший глаз», «Звездная сыпь», «Морфий» и «Я убил».

Нелёгок труд литератора, но ещё более тяжкие усилия приходится прилагать, чтобы пристроить своё произведение в издательство или в газету. Вот как Булгаков описывал свои мытарства в «Театральном романе»:

«Эти неимоверные, чудовищные расходы привели к тому, что я в две ночи сочинил маленький рассказ под заглавием "Блоха" и с этим рассказом в кармане ходил в свободное от репетиций время по редакциям еженедельных журналов, газетам, пытаясь этот рассказ продать. Я начал с "Вестника пароходства", в котором рассказ понравился, но где напечатать его отказались на том и совершенно резонном основании, что никакого отношения к речному пароходству он не имеет. Долго и скучно рассказывать о том, как я посещал редакции и как мне в них отказывали. Запомнилось лишь то, что встречали меня повсюду почему-то неприязненно. В особенности помнится мне какой-то полный человек в пенсне, который не только решительно отверг мое произведение, но и прочитал мне что-то вроде нотации.

– В вашем рассказе чувствуется подмигивание, – сказал полный человек, и я увидел, что он смотрит на меня с отвращением.

Нужно мне оправдаться. Полный человек заблуждался. Никакого подмигивания в рассказе не было, но (теперь это можно сделать) надлежит признаться, что рассказ этот был скучен, нелеп и выдавал автора с головой; никаких рассказов автор писать не мог, у него не было для этого дарования.

Тем не менее произошло чудо. Проходив с рассказом в кармане три недели и побывав на Варварке, Воздвиженке, на Чистых Прудах, на Страстном бульваре и даже, помнится, на Плющихе, я неожиданно продал свое сочинение в Златоустинском переулке на Мясницкой, если не ошибаюсь, в пятом этаже какому-то человеку с большой родинкой на щеке».

Редакция «Медицинского работника» размещалась в доме № 20 по Большой Лубянке, а позже переехала во Дворец Труда.

1900-е гг. Большая Лубянка в сторону Сретенки. Справа – дома №№ 16, 18, 20. Вдали видна колокольня Сретенского монастыря. В 20-х годах в доме № 20 размещалась редакция газеты «Медицинский работник».

Рассказ «Богема» был опубликован в журнале «Красная нива» в 1925 году. Журнал был создан по образцу весьма популярной дореволюционной «Нивы» и являлся приложением к газете «Известия». Его редакция находилась на углу Тверской и проезда Художественного театра (бывшего Камергерского переулка), где Булгаков стал частым гостем после того, как театр заинтересовался его пьесой «Дни Турбиных», написанной по мотивам романа «Белая гвардия». Журнал публиковал произведения Бориса Пильняка, Андрея Платонова и других писателей.

1900 г. Вид на Камергерский переулок с Тверской улицы.

Из дневника Булгакова «Под пятой», 4 января 1925 года:

«Сегодня вышла "Богема" в "Кр(асной) ниве" No 1. Это мой первый выход в специфически-советской топкой журнальной клоаке. Эту вещь я сегодня перечитал, и она мне очень нравится, но поразило страшно одно обстоятельство, в котором я целиком виноват. Какой-то беззастенчивой бедностью веет от этих строк. Уж очень мы тогда привыкли к голоду и его не стыдились, а сейчас как будто бы стыдно. Подхалимством веет от этого отрывка, кажется, впервые с знаменитой осени 1921 г. позволю себе маленькое самомнение и только в дневнике, – написан отрывок совершенно на "ять", за исключением одной, двух фраз».

Надежды Булгакова на приличный заработок и приобретение популярности среди читателей были связаны с издательством «Недра». Однако в те годы, как и сейчас, издатели навязывали писателям кабальные договоры, а платили очень мало.

Ещё один отрывок из дневника Булгакова «Под пятой», 26 октября 1924 года:

«По дороге из "Г(удка) " заходил в "Недра"… Повесть моя "Дьяволиада" принята, но не дают больше, чем 50 руб. за лист. И денег не будет раньше следующей недели. Повесть дурацкая, ни к черту не годная. Но Вересаеву (он один из редакторов "Недр") очень понравилась.

Издательство «Недра» размещалось на Кузнецком мосту в доме № 20, которым прежде владела княгиня Голицына – до революции 1917 года помещения сдавались в аренду торговым предприятиям. В частности, здесь был магазин оптических, физических, геодезических приборов и медицинских инструментов Теодора (Фёдора) Швабе, а фабрика располагалась во дворе соседнего дома, который также принадлежал семье Голицыных.

1890-е гг. Кузнецкий мост от Большой Лубянки. Слева – магазин Швабе в доме княгини Голицыной. Справа – ограда Введенской церкви, которая была снесена в 1925 году. На этом месте появилась площадь Воровского.

В 1925 году дом № 20 передали в ведомство ОГПУ, а издательство «Недра» переехало в дом № 1 на углу Кузнецкого моста и Большой Дмитровки. Прежде здесь размещалась контора Императорских театров, а дом выходил своим фасадом на Большую Дмитровку. Издательство расположилось в том же здании, но в той его части, которая находилась в бывшем Кузнецком переулке, который в 1922 году был присоединён к Кузнецкому мосту.

Из дневника Булгакова «Под пятой», 25 февраля 1924 года:

«Сегодня вечером получил от Петра Никаноровича свежий номер (альманаха) "Недра". В нём моя повесть "Дьяволиада"».

19 октября 1924 года:

«"Н(акануне) " в этот последний период времени даёт мне мало (там печатается мой фельетон в 4-х номерах о Выставке). Жду ответа из "Недр" насчет "Диаволиады". В общем, хватает на еду и мелочи, а одеться не на что. Да, если бы не болезнь, я бы не страшился за будущее».

Булгаков публиковал свои фельетоны и в газете «Известия», редакция которой находилась на Тверской, рядом со Страстной площадью. Здание было построено по заказу книгоиздателя Ивана Дмитриевича Сытина. Своё издательство Сытин организовал в 1883 году, преобразовав его затем в «Товарищество печатания, издательства и книжной торговли И.Д. Сытина и К°». Дом, построенный в 1904 году, предназначался для редакции газеты «Русское слово», а на первом этаже разместили книжный магазин.

1900-е гг. Дом Сытина на Тверской. С 1927 года здесь размещалась редакция газеты «Правда».

Во дворе находился еще один корпус, где в первые годы советской власти находились редакция и типография газеты «Правда». Членом редколлегии и секретарем ее редакции служила Мария Ильинична Ульянова, сестра Ленина. В 1927 году, когда рядом было выстроено специальное здание для «Известий», бывший дом Сытина целиком заняла газета «Правда».

Булгаков рассчитывал и на публикацию своих фельетонов в еженедельной антирелигиозной газете «Безбожник», которая размещалась в доме № 35 по Тверской, в начале Столешникова переулка, а позже переехала в дом № 21 по Неглинной улице. Но вскоре он убедился, что ни о каком сотрудничестве не может быть и речи.

Вот что Булгаков написал в дневнике «Под пятой» 5 января 1925 года:

«Сегодня специально ходил в редакцию "Безбожника". Она помещается в Столешн(иковом) пер(еулке), вернее, в Козмодемьяновском, недалеко от Моссовета. … В редакции сидит неимоверная сволочь».

Было время, когда Булгаков надеялся, что путь в большую литературу ему откроет участие в Никитинских субботниках.

1900-е гг. Вид на Газетный переулок с Тверской улицы. В третьем доме по левой стороне переулка в 20-е годы прошлого века размещалось издательство «Никитинские субботники».

Из справочника «Вся Москва» на 1927 год:

«Изд-во «НИКИТИНСКИЕ СУББОТНИКИ». Ул. Огарева (Газетный п.), 3, кв.7. Коопер. изд-во писателей. Сущ. с 1922 г. Издаёт беллетристику, книги по истории и теории литературы и художественные издания. Правление – предс. Никитина Евд. Фед.; чл. Правления: Розанов Ив. Никан., Козырев Мих. Як., Новиков-Прибой Ал-ей Сил., Яковлев Ал-др Степ.

Коммерч. Отд., ул. Герцеиа (Б. Никитская),10. Магазин – ул. Герцена (Б. Никитская), 10 (угол Газетного переулка)».

А вот впечатления Булгакова, изложенные в дневнике «Под пятой» в ночь на 28 декабря 1924 года:

«Вечером у Никитиной читал свою повесть "Роковые яйца". Когда шёл туда, ребяческое желание отличиться и блеснуть, а оттуда – сложное чувство. Что это? Фельетон? Или дерзость? А может быть, серьёзное? Тогда невыпеченное. Во всяком случае, там сидело человек 30, и ни один из них не только не писатель, но и вообще не понимает, что такое русская литература. <…> Эти "Никитинские субботники" – затхлая, советская, рабская рвань, с густой примесью евреев».

1914 г. Большая Никитская у Газетного переулка. Магазин издательства «Никитинские субботники» открылся в 1922 году в доме, где прежде размещался обувной магазин.

Ещё в 1914 году Евдоксия Никитина организовала субботние встречи, посвященные литературе. Их посещали и литераторы, и филологи. Во время Гражданской войны собрания кружка происходили в Ростове-на-Дону. Позже Никитина вернулась в Москву, возобновила эти встречи, а в 1922 году организовала при кружке своё собственное издательство, которое в 1931 году вошло в состав более крупного издательства «Федерация».

Есть версия, что «Никитинские субботники» были легальной формой встреч московских масонов в двадцатые годы – второй муж Никитиной принадлежал к этому сообществу. На субботних посиделках бывали член ложи Великого Востока Франции Анатолий Луначарский, глава розенкрейцеров Зубакин, другие масоны. Это было в первой половине 20-х годов, до разгрома масонских кружков.

Известный актёр Михаил Чехов также не избежал этого увлечения:

«Тайных обществ в Москве оказалось больше, чем можно было предположить. Я стал посещать некоторые из них и увидел, как легко люди, соблазнённые эгоистической радостью пассивного пребывания в «мистическом тумане», ослепляются и теряют способность критического отношения к окружающему. Умные, образованные, уважаемые люди, часто с громкими именами, собираются в группы, совершают ритуалы и искренне верят, что они истинные хранители тайн и традиций розенкрейцеров, тамплиеров и других славных своих предшественников. И всё это ради "мистического тумана"».

Евдоксия Никитина жила в то время на улице Огарёва. В 1924 году «Никитинские субботники» стал посещать Булгаков – он читал отрывки из «Белой гвардии» и других своих произведений. Булгаков надеялся на помощь в публикации своих рукописей, но не сбылось. Поэтому завсегдатаи «субботников» и заслужили от него весьма едкую характеристику.

Со второй половины 20-х годов субботние встречи стали проходить в квартире Никитиной на Тверском бульваре. Дом № 24 до революции принадлежал князю Феликсу Юсупову-старшему, сын которого участвовал в убийстве Григория Распутина в декабре 1916 года. За это преступление Юсупова-младшего выслали в имение отца под негласный надзор, а ещё через год его семья эмигрировала во Францию.

Дом московского градоначальника (№ 22). Левее – дом князя Юсупова (№ 24). Правее – дом Ольги Васильевны Кутайсовой, дочери Василия Андреевича Дашкова, директора Румянцевского музея. В 20-х годах в одной из квартир этого дома проходили «Никитинские субботники».

Помимо заботы о пропитании, перед Булгаковым в начале 20-х годов встала ещё одна проблема – рукописи рассказов и повестей нужно было перевести в машинописный текст, прежде чем отдать их в газету или в издательство. Однако денег, чтобы оплатить работу машинистки, у него не было, да и времени, чтобы переписать текст набело, не хватало.

Из воспоминаний Семёна Ляндреса:

«В сентябре 1970 года Ирина Сергеевна Раабен рассказала нам, как поздней осенью 1921 года к ней пришел очень плохо одетый молодой человек и спросил, может ли она печатать ему без денег – с тем, чтобы он заплатил ей позже, когда его работа увидит свет. "Я, конечно, согласилась", – сказала Ирина Сергеевна. Теперь, спустя полвека, она впервые рассказывала об этом: её племянник, профессор-историк А. А. Зимин, уговорил её поделиться с нами своими воспоминаниями».

Вот отрывок из воспоминаний Ирины Раабен, записанных Александром Александровичем Зиминым:

«Я жила тогда – с родителями и мужем – в доме № 73 по Тверской, где сейчас метро «Маяковская». Муж был студентом последнего курса, я работала сестрой, а по вечерам подрабатывала перепиской на машинке. Внизу помещался цирк. Артисты, братья Таити, печатали у меня свои куплеты. Может быть, они направили ко мне Булгакова. Первое, что мы стали с ним печатать, были «Записки на манжетах». Он приходил каждый вечер, часов в 7–8, и диктовал по два-три часа и, мне кажется, отчасти импровизировал. У него в руках были, как я помню, записные книжки, отдельные листочки, но никакой рукописи как таковой не было. Рукописи, могу точно сказать, не оставлял никогда. Писала я только под диктовку. Он упомянул как-то, что ему негде писать. О своей жизни он почти не рассказывал – лишь однажды сказал без всякой аффектации, что, добираясь до Москвы, шел около двухсот верст от Воронежа пешком – по шпалам: не было денег».

Ещё один отрывок из воспоминаний Ирины Сергеевны Раабен, дочери Сергея Николаевича Каменского:

«Мой отец был командир дивизиона, генерал, брат кончил Пажеский корпус; оба перешли на сторону советской власти, но в то время, когда появился Михаил Афанасьевич, мы ещё, как бы сказать, не перековались. <…> Отец был необыкновенным по доброте человеком, его любили все – дети, прислуга, солдаты».

После революции Каменский преподавал в Академии Генштаба, работал в Высшей военной инспекции Рабоче-крестьянской Красной армии, но уже с середины 20-х годов оказался не у дел.

1926 г. Тверская улица в сторону Триумфальной площади. В крайнем доме слева (бывший дом страхового общества «Россия», третий от площади) жила Ирина Сергеевна Раабен вместе с мужем, Евгением Валентиновичем Раабен, сыном инженера-путейца из Петербурга.

В 20-е годы нумерация домов по Тверской ещё не изменилась по сравнению с 1916 годом, поэтому можно утверждать, что Ирина Раабен жила в третьем доме от угла с Триумфальной площадью. Это был доходный дом, принадлежавший страховому обществу «Россия» – вполне приличное место жительства для дочери бывшего генерала.

Глава 7. Роман с театром

Камергерский переулок был назван так в память о владельце дома на углу с Тверской – князе Сергее Михайловиче Голицыне, камергере императорского двора. Самое известное в переулке здание в 80-х годах XIX века принадлежало богатому нефтепромышленнику Георгию Мартыновичу Лианозову. По его инициативе дом перестроили под театр. Здесь давал свои представления «Русский драматический театр» Фёдора Адамовича Корша, затем его место занял частный оперный театр Саввы Ивановича Мамонтова, и только в 1902 году здание взял в аренду Московский Художественный театр.

Московский Художественный театр.

3 апреля 1925 года Булгаков получил приглашение прийти в театр для разговора, в ходе которого ему предложили написать пьесу по роману «Белая гвардия».

Из воспоминаний заведующего литературной частью театра Павла Маркова:

«МХАТ узнал Булгакова в 1925 году. <…> Его роман "Белая гвардия" появился в одном из толстых журналов, и театр задумался над возможностью сделать из романа пьесу. Булгаков охотно принял предложение театра».

В августе Булгаков закончил первый вариант пьесы, а вслед за этим получил записку следующего содержания:

«Глубокоуважаемый Михаил Леонтьевич! Завтра, в воскресенье, в 3 часа дня, Вы должны читать Вашу пьесу К. С. Станиславскому у него на квартире в Леонтьевском пер. д. № 6. Уваж. Вас И. Судаков».

Нравы и лексика некоторых деятелей из МХАТ позже нашли отражение в «Театральном романе».

Дом № 6 в Леонтьевском переулке, где в 20-е годы жил Станиславский.

Один из основателей Художественного театра в 20-е годы прошлого века жил в доме, накануне революции принадлежавшем купчихе Вере Богдановне Спиридоновой. На втором этаже, в просторном зале со сценой иногда проводились репетиции спектаклей.

Детство Константина Сергеевича прошло на Большой Алексеевской, где когда-то располагалась золотоканительная фабрика семьи Алексеевых. В 20-х годах XIX века владелец фабрики по выработке золотых и серебряных «позументных, плющильных и канительных изделий» Сергей Алексеев купил усадьбу бывшего городского головы Москвы. Здесь в 1863 году родился его сын Костя.

Станиславский одобрил пьесу Булгакова, и вскоре у писателя появился свой режиссёр. Однако, согласно предварительным оценкам, спектакль не уложился бы в приемлемый временной интервал, поскольку в пьесе было слишком много действующих лиц, которые перекочевали из романа. Поэтому руководство театра потребовало «коренным образом» переработать пьесу. Следует учесть и то, что МХАТ вёл борьбу за выживание с другими театрами, в частности, с театром Мейерхольда. Неудача с новой пьесой грозила непоправимыми последствиями.

Всю осень Булгаков переделывал пьесу о Турбиных, выбрасывая персонажей или объединяя нескольких в одном лице – так появился совершенно новый Алексей Турбин.

Борьба за эту пьесу не ограничивалась беседами Булгакова с руководством МХАТа. Накануне генеральной репетиции, 22 сентября 1926 года, Булгакова доставили на Лубянку. В ходе допроса он объяснил, каким образом оказался «на территории белых» в 1919 году, признался в своих симпатиях к ним в то время и рассказал, как начал «работать с Соввластью». Видимо, руководство ОГПУ не нашло убедительного повода для ареста, однако потребовало запретить пьесу. После вмешательства Луначарского Политбюро приняло решение не отменять прежнее решение о постановке пьесы в МХАТ.

5 октября 1926 года состоялась премьера спектакля «Дни Турбиных», а на следующий день началась травля автора в газетах – в этом участвовали и литературные критики, деятели РАПП, и представители комсомола, и даже на собраниях рабочих коллективах принимались постановления с протестом против «белогвардейской» пьесы.

1926 г. Спектакль по пьесе «Дни Турбиных» в МХАТ. Алексей Турбин – Н. Хмелёв, Елена – В. Соколова, Лариосик – М. Яншин, Мышлаевский – Б. Добронравов, Шервинский – М. Прудкин, Студзинский – Е. Калужский, Николка – И. Кудрявцев.

Попытки запретить пьесу предпринимались в течение нескольких лет. В 1927 году руководство МХАТ мотивировало просьбу о снятии очередного запрета тем, что сборы позволяют театру держаться на плаву. Если бы не Сталин, которому нравился спектакль, роман Булгакова с театром закончился бы уже осенью 1926 года, и мир так и не узнал бы Булгакова-драматурга.

Впрочем, надежды на продолжение сотрудничества с МХАТ постепенно улетучивались. В 1926 году Булгаков начал работать над новой пьесой для МХАТ, которая первоначально называлась «Рыцари Серафимы», а позже была переименована в «Бег». В марте 1928 года Булгаков заключил договор с МХАТ, но вскоре Главрепертком запретил постановку этой пьесы, охарактеризовав её как «талантливую попытку изобразить белогвардейское движение… в ореоле подвижничества русской эмиграции». Пьесу одобрил Максим Горький, но после его отъезда за границу заместитель заведующего Отделом агитации и пропаганды ЦК представил в Политбюро справку, где было написано, что «Бег – это апофеоз Врангеля и его ближайших помощников». В январе следующего года Политбюро своим решением поставило крест на этой пьесе.

Ещё в 1926 году Булгаков, решив покончить с профессией фельетониста, ушёл из «Гудка», чтобы полностью посвятить себя драматургии. Однако после триумфа «Дней Турбиных» его начали преследовать неудачи. Вслед за вынужденным отказом МХАТ от постановки «Бега» Вахтанговский театр снял с репертуара спектакль по пьесе «Зойкина квартира», а в апреле то же самое произошло со спектаклем «Дни Турбиных» в МХАТ. В жизни Булгакова началась очередная чёрная полоса.

В апреле 1930 года, после телефонного разговора со Сталиным Булгакову удалось поступить на работу в Театр рабочей молодёжи (ТРАМ) в качестве консультанта, а чуть позже он получил и должность ассистента режиссёра в МХАТ.

Из письма брату Николаю в Париж:

«Деньги нужны остро. И вот почему: в МХТ жалованья назначено 150 руб. в месяц, но я и их не получаю, т. к. они мною отданы на погашение 1/4 подоходного налога за истекший год. Остаётся несколько рублей в месяц. Помимо них, 300 рублей в месяц я получаю в театре, носящем название ТРАМ (Театр рабочей молодежи). В него я поступил тогда же приблизительно, когда и в МХТ. Но денежные раны, нанесенные мне за прошлый год, так тяжки, так непоправимы, что и 300 трамовских рублей как в пасть валятся на затыкание долгов (паутина). Пишу это я не с тем, чтобы наскучить тебе или жаловаться. Даже в Москве какие-то сукины сыны распространили слух, что будто бы я получаю по 500 рублей в каждом театре. Вот уж несколько лет как в Москве и за границей вокруг моей фамилии сплетают вымыслы. Большей частью злостные. Но ты, конечно, сам понимаешь, что черпать сведения обо мне можно только из моих писем – скудных хотя бы».

В ТРАМ Булгаков стал заведовать литературной частью, поставил спектакль по пьесе Фёдора Кнорре «Тревога», однако убеждениям Булгакова мало соответствовал девиз театра: «ТРАМ не театр, трамовец не актер, а взволнованный докладчик, агитатор, спорщик».

Это напоминало принципы «революционного» театра Мейерхольда, которого Булгаков невзлюбил. А денег на жизнь не хватало, несмотря на переводы, которые приходили от брата Николая за постановку пьес Булгакова в Европе. Впрочем, крупные суммы денег в то время не разрешалось получать из-за границы.

Купеческий клуб на Малой Дмитровке, где позже давал представления ТРАМ.

Здание, в котором разместился ТРАМ, было построено в 1909 году для Купеческого клуба, прежде обитавшего на Большой Дмитровке. Четыре года новый театр существовал на полупрофессиональных началах, и только в 1931 году коллектив получил статус профессионального театра. На следующий год в ТРАМ была приглашена группа мастеров МХАТ – Илья Судаков, который стал главным режиссёром, а также Виктор Станицын, Николай Баталов, Николай Хмелев.

И всё же в марте 1931 года Булгаков покинул ТРАМ.

Мясницкая улица, дом № 42. Мясницкая городская больница. После революции – Дом врача. Здесь же давал свои представления Театр Санпросвета Мосздравотдела.

В мае того же года Булгаков обратился с очередным посланием к Сталину. Вот отрывок из этого письма:

«За последние годы я сделал следующее: <…> служил в ТРАМе – Московском, переключаясь с дневной работы МХТовской на вечернюю ТРАМовскую, ушел из ТРАМа 15.III.31 года, когда почувствовал, что мозг отказывается служить и что пользы ТРАМу не приношу, взялся за постановку в театре Санпросвета (и закончу её к июлю). А по ночам стал писать».

Работа Булгакова в Театре Санпросвета ограничилась постановкой пьесы Натальи Венкстерн «Одиночка» о социально-психологических проблемах женщин в обществе.

Осенью 1931 года ситуация казалось бы начала изменяться к лучшему. Главрепертком дал разрешение на постановку пьесы Булгакова «Мольер», а Вахтанговский театр заинтересовался пьесой «Адам и Ева». Впрочем, чтение пьесы в театре закончилось катастрофой – глава ВВС Красной Армии, присутствовавший на чтении, заявил, что пьесу нельзя ставить, поскольку по ходу действия гибнет Ленинград.

И всё же намечались радужные перспективы. Булгаков заключил договора на постановку «Мольера» не только с МХАТ, но и с Ленинградским БДТ. А в феврале следующего года МХАТ в соответствии с решением правительства возобновил «Дни Турбиных». Более того, МХАТ согласился поставить спектакль по инсценировке романа Льва Толстого «Война и мир».

В течение нескольких месяцев Булгаков в качестве сорежиссёра занимался постановкой «Мёртвых душ» в МХАТ. В письме своему другу литературоведу П. С. Попову в мае 1932 года Булгаков написал:

«Одного взгляда моего в тетрадку с инсценировкой, написанной приглашенным инсценировщиком (Д. П. Смолиным), достаточно было, чтобы у меня позеленело в глазах. Я понял, что на пороге ещё Театра попал в беду – назначили в несуществующую пьесу. <…> После долгих мучений выяснилось то, что мне давно известно, а многим, к сожалению, неизвестно: для того, чтобы что-то играть, надо это что-то написать. Коротко говоря, писать пришлось мне».

Премьера «Мёртвых душ» состоялась в ноябре 1932 года. Тем временем Булгаков работал над инсценировкой «Войны и мира». Там же, в МХАТ, продолжались с перерывами репетиции «Мольера». Спектакль был готов только через четыре года после начала репетиций – случай уникальный! За это время Булгаков пережил немало унижений, упрёков в том, что пьеса плохо написана, поэтому и репетиции так затянулись. Но самое обидное состояло в том, что спектакль запретили после седьмого представления – в газете «Правда» появилась статья, где пьеса была названа фальшивой, реакционной и негодной. Булгаков не смог вынести очередных нападок, претензий руководства театра к тексту пьесы о Мольере и осенью 1936 года навсегда покинул МХАТ.

Роман Булгакова с Вахтанговским театром был гораздо короче. Осенью 1925 года театр предложил написать комедию. Идея сатирической пьесы «Зойкина квартира» возникла у Булгакова после того, как он прочитал в газете о притоне Зои Шатовой в доме № 15 по Никитскому бульвару. Пьесу он написал довольно быстро и уже в январе следующего года прочитал её работникам театра. А в октябре состоялась премьера – спектакль имел большой успех у публики, хотя нашлись и те, кто увидел в нём клевету на социалистическую действительность, поскольку на сцене не было ни одного положительного персонажа, кроме сотрудников уголовного розыска. Видимо, эти упрёки и стали основанием для запрета пьесы в ноябре следующего года. Но чехарда с запретами и разрешениями продолжалась ещё некоторое время – театр свои просьбы о возобновлении представлений аргументировал тем, что «Зойкина квартира» стала основным источником дохода для работников театра.

Менее удачно сложилась судьба пьесы Булгакова о Пушкине, которую Булгаков начал писать совместно с Викентием Вересаевым осенью 1934 года, а закончил примерно через год. Но вахтанговцы так и не приняли пьесу к постановке – помимо претензий к тексту, пришлось учесть мнение представителей Главреперткома.

История дома, где до 1941 года размещался театр имени Вахтангова, оказалась гораздо интереснее, чем описание взаимоотношений Булгакова с этим коллективом. В 1873 году золотопромышленник Василий Никитич Сабашников построил дом для своей семьи. После его смерти сыновья решили поработать на ниве просвещения, создав «Издательство М. и С. Сабашниковых» – для этого были использованы средства, доставшиеся им по наследству от отца. Главную контору издательства они устроили в своём доме. Позже дом перешёл в собственность Василия Павловича Берга – видимо, братья Сабашниковы нуждались в деньгах на развитие издательского дела, взяли кредит у Берга и в итоге лишились своего дома.

1934 г. Арбат, дом № 26. Здание 3-й студии МХТ (бывший дом Сабашниковых, позже принадлежавший братьям Берг)

Павел Васильевич Берг был самым богатым из совладельцев Зейской компании – в его собственности находились ещё и Шайтанские металлургические заводы, которые достались ему от тестя, горнозаводчика Ивана Матвеевича Ярцова. Однако в отличие от братьев Сабашниковых, сыновья Берга не горели желанием употребить свалившийся им на голову капитал для благого дела, а предпочитали тратить деньги на строительство своих особняков. А вот издатели Сабашниковы продолжали свою деятельность и в 20-е годы.

В 1921 году в доме № 26 по Арбату обосновалась 3-я студия МХТ под руководством Вахтангова – позже театр был назван именем своего создателя. Но в 1941 году дом № 26 был разрушен после попадания авиационной бомбы. Позже на этом месте построили новое здание театра.

1923 г. Тверской бульвар. Очередь безработных у Богословского переулка в филиал Биржи труда на Большой Бронной. Слева за деревьями – Камерный театр Таирова.

Булгаков сотрудничал и с Камерным театром. В январе 1926 года он заключил договор на постановку пьесы «Багровый остров», созданной на основе фельетона «Багровый остров. Роман тов. Жюля Верна. С французского на эзоповский перевел Михаил А. Булгаков». В 1924 году этот фельетон был опубликован в газете «Накануне». Пьеса имела подзаголовок «Генеральная репетиция пьесы гражданина Жюля Верна в театре Геннадия Панфиловича с музыкой, извержением вулкана и английскими матросами». Постановка была осуществлена Таировым в 1928 году. Спектакли пользовались успехом у зрителей, но скоро эту постановку изъяли из репертуара.

1930-е гг. Слева, в начале Большой Садовой – театр Сатиры. Справа – кинотеатр «Межрабпом».

Неудачей закончилась попытка Булгакова наладить сотрудничество с Театром Сатиры. В марте 1934 года был подписан договор на постановку пьесы Булгакова «Блаженство». Однако вскоре у руководства театра возникли возражения. Автору было предложено переработать пьесу, изменив её название. Осенью 1935 года пьеса под новым названием «Иван Васильевич» была разрешена Главреперткомом к постановке. Но после генеральной репетиции в мае следующего года на постановку был наложен категорический запрет.

Булгаков без раздумий соглашался на работу со многими театрами – не только в Москве, но и в Ленинграде, и в Харькове. А в мае 1927 года он получил письмо от Всеволода Мейерхольда:

«Глубокоуважаемый! К сожалению, не знаю Вашего имени-отчества. Прошу Вас дать мне для предстоящего сезона Вашу пьесу. Смышляев говорил мне, что Вы имеете уже новую пьесу и что Вы не стали бы возражать, если бы эта пьеса пошла в театре, мною руководимом».

Однако «неистовый Всеволод» получил отказ – Булгаков не хотел сотрудничать с театральным новатором.

Осенью 1936 года, после разрыва с МХАТ Булгаков получил предложение поработать либреттистом-консультантом в Большом театре. Согласно договору, Булгаков был обязан писать по одному либретто каждый год. Среди его работ в театре можно отметить либретто опер «Минин и Пожарский», «Чёрное море», «Пётр Великий».

1932 г. Большой театр на площади Свердлова, где Булгаков работал либреттистом с октября 1936 года.

Яркое воспоминание о Михаиле Булгакове тех лет оставил Чарльз Боолен, советник американского посольства в Москве, которое Булгаков посещал не раз в середине 30-х годов:

«Одним из русских, с которым я познакомился и в определенной степени подружился, был Михаил Булгаков, в то время – выдающийся драматург России. <…> Он без колебания высказывался по поводу советской системы. Его карьера в советском театре была необычайно успешной, но противоречивой, а пьесы сохраняли стойкую популярность, хотя он непрерывно конфликтовал с советской цензурой. <…> Он умер, будучи либреттистом и консультантом в Большом театре в Москве. В более свободном обществе Булгаков, несомненно, был бы признан великим драматургом».

Чарльз Боолен был не прав. Спектакль по пьесе Булгакова «Дни Турбиных» ещё при его жизни был показан на сцене МХАТ восемьсот раз. Это ли не признание таланта драматурга?

Глава 8. Иван Васильевич и другие

Об Иване Васильевиче речь шла в предыдущей главе – прототипом этого персонажа «Театрального романа» стал Константин Сергеевич Станиславский. Здесь можно привести лишь отрывок из финала недописанного романа:

«К концу третьей недели занятий с Иваном Васильевичем отчаяние охватило меня. Поводов к нему было три. Во-первых, я сделал арифметическую выкладку и ужаснулся. Мы репетировали третью неделю, и все одну и ту же картину. Картин же было в пьесе семь. Стало быть, если класть только по три недели на картину…

– О господи! – шептал я в бессоннице, ворочаясь на диване дома, – трижды семь… двадцать одна неделя или пять… да, пять… а то и шесть месяцев!! Когда же выйдет моя пьеса?! Через неделю начнется мертвый сезон, и репетиций не будет до сентября! Батюшки! Сентябрь, октябрь, ноябрь…

Ночь быстро шла к рассвету. Окно было раскрыто, но прохлады не было. Я приходил на репетиции с мигренью, пожелтел и осунулся. Второй же повод для отчаяния был еще серьезнее. Этой тетради я могу доверить свою тайну: я усомнился в теории Ивана Васильевича. Да! Это страшно выговорить, но это так».

Владимир Иванович Немирович-Данченко получил другой псевдоним – Аристарх Платонович. В 1900-1904 он снимал квартиру в доме № 9 по Георгиевскому, ныне Вспольному, переулку, расположенному между Малой Никитской и Спиридоновкой. В прежние времена здесь было немало особняков дворянской и купеческой знати. Помимо находившегося на углу со Спиридоновкой особняка Степана Рябушинского, на Малой Никитской располагались усадьба Долгоруких-Бобринских, дом Татьяны Алексеевны Мамонтовой (в девичестве Хлудовой), жены Александра Николаевича Мамонтова – старшего компаньона Промышленного и торгового товарищества «Братья А. и Н. Мамонтовы», владельца завода на Пресне. Был здесь и дом, принадлежавший банкиру Лазарю Соломоновичу Полякову, и владения Веры Клавдиевны Риттих, которые простирались до Гранатного переулка. Однако наибольшую известность получила усадьба гласного Московской думы Степана Тарасова на углу Малой Никитской и Вспольного переулка, где в послевоенные годы жил Лаврентий Берия. Дом № 28/1, расположенный за высокой оградой, пользовался в народе недоброй славой – согласно легенде, немало красивых женщин оказались там помимо своей воли. В 1913 году на месте дома, где жил Немирович-Данченко, был построен особняк для Ираиды Ивановны Миндовской, дочери фабриканта, совладельца Товарищества Волжской мануфактуры, – всё та же высокая ограда и невысокий особняк в глубине усадьбы, который за деревьями почти невозможно разглядеть. Видимо, поэтому в 20-30-х годах этому дому отдал предпочтение при выборе жилья предшественник Берии, председатель Верховного революционного трибунала при ВЦИК, а позднее народный комиссар юстиции СССР Николай Крыленко.

1934 г. Улица Герцена, дом № 50, где жил В.И. Немирович-Данченко.

С 1904 года Немирович-Данченко жил в доме № 50 по Большой Никитской, позже переименованной в улицу Герцена. В 20-е годы его соседкой была сестра Булгакова – Надежда Земская работала директором школы, которая находилась в доме № 46.

Аристарху Платоновичу повезло – он лишь незримо присутствовал на страницах «Театрального романа», поскольку автор отправил его в командировку, в Индию.

Неподалёку от прежнего адреса Немировича-Данченко до середины 30-х годов жил Борис Ильич Вершилов, режиссёр театра «Фрайкунст» в МХТ, известный нам как «Ксаверий Ильчин» – дом № 4 по Ермолаевскому переулку располагался в двух шагах от Спиридоновки. Позже Вершилов перебрался в квартиру в доме № 8/18 на углу Малого и Большого Козихинских переулков.

Малый Козихинский переулок в сторону Трёъпрудного переулка. В крайнем справа доме № 8 жил Борис Вершилов. А далее расположились строения, где жили Владимир Коморский (№ 12) и Юрий Слёзкин (№ 16/3).

В «Театральном романе» именно Ксаверий Ильчин сыграл роль «дьявола-искусителя», дав надежду Булгакову на постановку его пьесы на сцене МХТ:

«Я стукнул в дверь, вошел и в сумерках увидел наконец Ксаверия Борисовича.

– Максудов, – сказал я с достоинством.

Тут где-то далеко за Москвой молния распорола небо, осветив на мгновение фосфорическим светом Ильчина.

– Так это вы, достолюбезный Сергей Леонтьевич! – сказал, хитро улыбаясь, Ильчин…

– Да, – хитро и таинственно прищуриваясь, повторил Ильчин, – я ваш роман прочитал. Во все глаза я глядел на собеседника своего, то трепетно озаряемого, то потухающего. За окнами хлестала вода. Впервые в жизни я видел перед собою читателя. <…>

– И знаете ли, какая мысль пришла мне в голову, – зашептал Ильчин, от таинственности прищуривая левый глаз, – из этого романа вам нужно сделать пьесу!

"Перст судьбы!" – подумал я и сказал:

– Вы знаете, я уже начал ее писать.

Ильчин изумился до того, что правою рукою стал чесать левое ухо и еще сильнее прищурился. Он даже, кажется, не поверил сначала такому совпадению, но справился с собою.

– Чудесно, чудесно! Вы непременно продолжайте, не останавливаясь ни на секунду…

Величайшее волнение возбуждали во мне все проекты Ильчина. А тот шептал:

– Вы напишете пьесу, а мы ее и поставим. Вот будет замечательно! А?»

В Малом Козихинском решили свой «квартирный вопрос» ещё два прототипа персонажей «Театрального романа». В доме № 12 жил адвокат Владимир Коморский (критик Конкин) – Будгаков часто бывал у него в гостях вместе с Татьяной Лаппа. Здесь в начале 20–х годов собирался своего рода литературный клуб, в состав которого входили Юрий Олеша, Илья Ильф и Валентин Катаев. А в доме № 16, на углу с Трёхпрудным переулком, квартировал литератор Юрий Слёзкин (Ликоспастов):

– …Да откуда он взялся?.. Да я же его и открыл… Тот самый… Гу… гу… гу… Жуткий тип… Я вышел из ниши и пошел прямо на читавших. Ликоспастов первый увидел меня, и меня поразило то изменение, которое произошло в его глазах. Это были ликоспастовские глаза, но что-то в них появилось новое, отчужденное, легла какая-то пропасть между нами…

– Ну, брат, – вскричал Ликоспастов, – ну, брат! Благодарю, не ожидал! Эсхил, Софокл и ты! Как ты это проделал, не понимаю, но это гениально! Ну, теперь ты, конечно, приятелей узнавать не будешь! Где уж нам с Шекспирами водить дружбу!

– А ты бы перестал дурака валять! – сказал я робко.

Приятелю, знакомому ещё со времени работы во Владикавказе, можно многое простить, но вот актрису Лидию Михайловну Кореневу, судя по всему, Булгаков на дух не выносил – в романе она предстала в образе Людмилы Сильвестровны Пряхиной. Актриса жила недалеко от Храма Христа Спасителя, в доме № 14 по Гагаринскому переулку.

1910-е гг. Гагаринский переулок в сторону Пречистенского (Гоголевского) бульвара. Здесь находился дом, в котором жила актриса Лидия Коренева.

Вот в каком образе актриса предстала перед читателями «Театрального романа»:

– Одно только скажите, – пылко заговорил я, – кого они хотели назначить на роль Анны?

– Натурально, Людмилу Сильвестровну Пряхину.

Тут почему-то бешенство овладело мною.

– Что-о? Что такое?! Людмилу Сильвестровну?! – Я вскочил из-за стола. – Да вы смеетесь!

– А что такое? – с веселым любопытством спросил Бомбардов.

– Сколько ей лет?

– А вот этого, извините, никто не знает.

– Анне девятнадцать лет! Девятнадцать! Понимаете? Но это даже не самое главное. А главное то, что она не может играть!

– Анну-то?

– Не Анну, а вообще ничего не может!

– Позвольте!

– Нет, позвольте! Актриса, которая хотела изобразить плач угнетенного и обиженного человека и изобразила его так, что кот спятил и изодрал занавеску, играть ничего не может… Так вот, не может ваша Людмила Сильвестровна играть.

– Позвольте! Москвичи утверждают, что она играла прекрасно в свое время…

– Врут ваши москвичи! – вскричал я. – Она изображает плач и горе, а глаза у нее злятся! Она подтанцовывает и кричит "бабье лето!", а глаза у нее беспокойные! Она смеется, а у слушателя мурашки в спине, как будто ему нарзану за рубашку налили! Она не актриса!

Ещё один персонаж романа – актёр Княжевич, прототипом которого стал Василий Васильевич Калужский, сын шуйского фабриканта Василия Неофитовича Калужского. Актёру пришлось взять псевдоним Лужский, чтобы не возникло путаницы – в театре работал и его сын, Евгений Васильевич Калужский. На сцене МХТ Василий Калужский выступал со дня его основания, сыграв более шестидесяти ролей.

Калужские жили в собственном доме № 25/9 на углу Сивцева Вражка и Малого Власьевского переулка. Неподалёку находился «дом Маргариты» – Малый Власьевский, № 12.

1920-е гг. Малый Власьевский переулок. В этом переулке располагался дом Калужских.

Вот какие слова Михаил Булгаков вложил в уста Княжевича-Калужского:

– Слышал, слышал, слышал вашу пиэсу, – говорил, улыбаясь, Княжевич и почему-то развел руками, – прекрасная пьеса! Правда, таких пьес мы никогда не ставили, ну, а эту вдруг возьмем да и поставим, да и поставим…

Чем больше говорил Княжевич, тем веселее становились его глаза.

– …и разбогатеете до ужаса, – продолжал Княжевич, – в каретах будете ездить! Да-с, в каретах!

"Однако, – думалось мне, – он сложный человек, этот Княжевич… очень

сложный…"

Среди персонажей «Театрального романа» присутствует и прототип поэта Павла Антокольского – это Гриша Айвазовский. Сын помощника присяжного поверенного поначалу жил в доме отца, на Остоженке, а затем перебрался в дом № 28 на Арбате.

Арбат. Справа дом № 28, в котором жил Павел Антокольский.

Грише Айвазовскому отведено в романе всего несколько строк, и не совсем понятно, зачем он там появился – можно было обойтись и без него. Булгаков был знаком с Антокольским по редакции журнала «Россия», но этого явно не достаточно. Марков, заведовавший литчастью МХТ, высказал предположение, что Антокольский указал режиссёру МХТ Вершилову на роман «Белая гвардия». Однако Антокольский сотрудничал с театром Вахтангова, поэтому никак не мог порекомендовать интересный материал театру-конкуренту. По его словам, «Михаил Афанасьевич предпочел предложение МХАТа нашему предложению».

Если с Арбата перебраться на Манежную и пройти немного вверх по нечётной стороне Тверской, то следующий за Газетным – Брюсовский переулок. В доме № 11 до революции квартировал Октавий Львович Каде, владелец популярной кондитерской «Трамбле», которая располагалась на углу Петровки и Кузнецкого переулка. А в конце 20-х годов рядом с храмом Воскресения Словущего на Успенском вражке был построен шестиэтажный дом для артистов Художественного театра. Здесь жили Леонид Леонидов (Валентин Конрадович), Николай Подгорный (Герасим Горностаев). Сюда же с Леонтьевского переулка перебрался Константин Сергеевич Станиславский с женой Марией Лилиной (Настасья Ивановна Колдыбаева).

1910-е гг. Брюсов переулок в сторону Тверской улицы. Слева – храм Воскресения Словущего на Успенском вражке. За ним – здание, на месте которого был построен дом для артистов МХТ.

В доме № 17 по Брюсовскому переулку жил и Василий Качалов (Ипполит Павлович):

– Ну-с, приступим! – объявил Иван Васильевич, и все глаза уставились на меня, отчего меня передернуло. – Кто желает высказаться? Ипполит Павлович!

Тут необыкновенно представительный и с большим вкусом одетый человек с кудрями вороного крыла вдел в глаз монокль и устремил на меня свой взор. Потом налил себе нарзану, выпил стакан, вытер рот шелковым платком, поколебался – выпить ли еще, выпил второй стакан и тогда заговорил. У него был чудесный, мягкий, наигранный голос, убедительный и прямо доходящий до сердца».

Рядом с Брюсовским переулком, в доме № 29 по Тверской улице, снимал квартиру заведующий музыкальной частью МХТ Борис Львович Изралевский (Оскар Романус):

«Я щурился во тьму на ту фигуру, которая решительным шагом приближалась к режиссерскому столу.

"Романус идет, значит, сейчас произойдет что-то…" – думал я, заслоняясь рукой от лампы.

И действительно, через несколько мгновений надо мною показывалась раздвоенная бородка, в полутьме сверкали возбужденные глаза дирижера Романуса. В петлице у Романуса поблескивал юбилейный значок с буквами "НТ".

– Сэ нон э веро, э бен тровато, а может быть, еще сильней! – начинал, как обычно, Романус, глаза его вертелись, горя, как у волка в степи. Романус искал жертвы и, не найдя ее, садился рядом со мною».

Здесь Романус по неизвестной нам причине перешёл на итальянский, хотя мог бы изложить свою мысль и на более понятном языке: «Если это и неправда, то хорошо найдено».

По другую сторону Брюсовского переулка, в доме № 25 по Тверской улице, квартировала режиссёр Елизавета Сергеевна Телешева (Евлампия Петровна), перебравшаяся сюда из дома Калужских в Малом Власьевском. Там ещё в 1922 году Елизавета Сергеевна давала первые уроки мастерства будущей звезде киноэкрана Любови Орловой. Переезд Телешевой на Тверскую, вероятно, произошёл после развода с Василием Калужским (Лужским), но есть и ещё одна причина – сотрудники театра старались подыскать жильё поближе к месту работы.

Лучше всех устроился главный администратор МХТ Фёдор Николаевич Михальский (Филипп Филиппович Тулумбасов) – его место жительства совпадало с местом работы. Поэтому все душевные и физические силы он мог отдать на благо любимого театра, не тратя время на бессмысленную ходьбу по улицам Москвы.

А вот какую характеристику дал Тулумбасову Булгаков:

«Филипп Филиппович, полный блондин с приятным круглым лицом, с необыкновенно живыми глазами, на дне которых покоилась не видная никому грусть, затаенная, по-видимому, вечная, неизлечимая, сидел за барьером в углу, чрезвычайно уютном. День ли был на дворе или ночь, у Филиппа Филипповича всегда был вечер с горящей лампой под зеленым колпаком. Перед Филиппом Филипповичем на письменном столе помещалось четыре календаря, сплошь исписанные таинственными записями, вроде: "Прян. 2, парт. 4", "13 утр. 2", "Мон. 77727" и в этом роде. <…>

Большей популярности, чем у Тулумбасова, не было ни у кого в Москве и, вероятно, никогда не будет. Весь город, казалось мне, ломился по аппаратам к Тулумбасову, и то Катков, то Баквалин соединяли с Филиппом Филипповичем жаждущих говорить с ним…

Умудрившись, я понял, что передо мною человек, обладающий совершенным знанием людей. Поняв это, я почувствовал волнение и холодок под сердцем. Да, передо мною был величайший сердцеведец. Он знал людей до самой их сокровенной глубины. Он угадывал их тайные желания, ему были открыты их страсти, пороки, все знал, что было скрыто в них, но также и доброе. А главное, он знал их права. Он знал, кто и когда должен прийти в Театр, кто имел право сидеть в четвертом ряду, а кто должен был томиться в ярусе, присаживаясь на приступочке в бредовой надежде, что как-нибудь вдруг освободится для него волшебным образом местечко».

Неподалёку от МХТ и Брюсовского переулка, в доме № 1 по улице Огарёва, обосновались два актёра: Порфирий Артемьевич Подобед (Пеликан) и Владимир Фёдорович Грибунин. Последнего Булгаков по каким-то своим соображениям не стал унижать смешным прозвищем, ограничившись тем, что поменял местами отчество и имя. Возможно, причиной стало дворянское происхождение Грибунина, либо Булгаков испытывал симпатию к его жене, ведущей актрисе Малого театра Вере Николаевне Пашенной.

– Кто еще желает высказаться? – бодро спросил, оглядывая всех, Иван Васильевич. Наступило натянутое молчание. Высказываться никто не пожелал. Только из угла донесся голос:

– Эхо-хо…

Я повернул голову и увидел в углу полного пожилого человека в темной блузе. Его лицо мне смутно припомнилось на портрете… Глаза его глядели мягко, лицо вообще выражало скуку, давнюю скуку. Когда я глянул, он отвел глаза.

– Вы хотите сказать, Федор Владимирович? – отнесся к нему Иван Васильевич.

– Нет, – ответил тот. Молчание приобрело странный характер.

Булгаков пощадил и Подобеда – его личность упомянута только в сцене с котом, который разорвал занавески:

– Я не сойду с места, – прокричала визгливо Пряхина, – пока не получу защиты, мой учитель! Пеликан – предатель! Бог все видит, все!

Тут тюль хрустнул, и под котом расплылась полуаршинная дыра.

– Брысь!! – вдруг отчаянно крикнул Иван Васильевич и захлопал в ладоши. <…>

– Это мы репетировали, – вдруг сообщил Иван Васильевич, – а вы, наверное, подумали, что это просто скандал! Каково? А?

– Изумительно, – сказал я, пряча глаза.

– Мы любим так иногда внезапно освежить в памяти какую-нибудь сцену… гм… гм… этюды очень важны. А насчет Пеликана вы не верьте. Пеликан – доблестнейший и полезнейший человек!..

Не менее лестную характеристику получил и Андрей Андреевич, под личиной которого спрятался Николай Николаевич Шелонский – личность загадочная, поскольку об этом человеке ничего не известно. Вероятно, помощник режиссёра был сыном литератора и журналиста Николая Шелонского – злые языки, ссылаясь на архивы, обвиняют его в сотрудничестве с департаментом полиции. Вот какие строки Булгаков посвятил этому персонажу:

«Мягкие шаги послышались сзади, приближалось избавление. У стола стоял Андрей Андреевич. Андрей Андреевич был первым помощником режиссера в театре, и он вел пьесу "Черный снег".

Андрей Андреевич, полный, плотный блондин лет сорока, с живыми многоопытными глазами, знал свое дело хорошо. А дело это было трудное.

Андрей Андреевич, одетый по случаю мая не в обычный темный костюм и желтые ботинки, а в синюю сатиновую рубашку и брезентовые желтоватые туфли, подошел к столу, имея под мышкою неизменную папку».

Жил Николай Шелонский в доме № 29 по Малой Дмитровке, в двух шагах от Садового кольца, по соседству с «Домиком Чехова» – здесь Чехов жил в 1890-1892 гг., перед отъездом на Сахалин.

Есть в «Театральном романе» персонаж, который упоминается лишь вскользь – артист Аргунин так и не появляется на сцене. Его прототипом стал замечательный актёр Николай Хмелёв, исполнитель ролей царя Фёдора, Каренина и Тузенбаха, в 40-е годы получивший три Сталинские премии, а в 1937 году ставший художественным руководителем Московского драматического театра имени М.Н. Ермоловой. В 20-е он жил в бывшем доме страхового общества «Россия» на углу Сретенского бульвара и Милютинского переулка, где помимо многочисленных жильцов обосновался литературный отдел Главполитпросвета (ЛИТО), в котором Булгаков недолгое время служил секретарём (см. главу 6). Позже Хмелёв нашёл себе квартиру в доме № 5 по Камергерскому переулку, рядом с МХТ.

Многие поколения любителей кино помнят и Михаила Михайловича Яншина – он пришёл в МХТ вместе с Николаем Хмелёым и Борисом Ливановым. Прославился Яншин исполнением роли Лариосика в спектакле по пьесе Булгакова «Дни Турбиных».

Вначале Яншин жил на Каланчёвке, а позже перебрался в дом № 22 на углу Мясницкой улицы и Банковского переулка.

1920-е гг. Каланчёвская улица. Здесь до переезда на Мясницкую жил Михаил Яншин

Булгаков воплотил Яншина в образе Патрикеева, причём этот персонаж заслужил самую лестную оценку создателя «Театрального романа». Хотя в приведенном ниже отрывке речь идёт лишь о профессиональных качествах, не стоит сомневаться, что автор относился к Яншину с искренней симпатией:

«Патрикеев играл в моей пьесе роль мелкого чиновника, влюбленного в женщину, не отвечавшую ему взаимностью. Роль была смешная, и сам Патрикеев играл необыкновенно смешно и с каждым днем все лучше. Он был настолько хорош, что мне начало казаться, будто это не Патрикеев, а именно тот самый чиновник, которого я выдумал. Что Патрикеев существовал раньше этого чиновника и каким-то чудом я его угадал».

Улица Кирова (ныне Мясницкая), дом № 22. Здесь в середине 30-х гг. жили актёры Виктор Яковлевич Станицын и Михаил Яншин.

Виктору Станицыну автор дал прозвище вполне уважительное, без каких либо намёков – просто Елагин. Не интриган, не лизоблюд, Елагин заслужил только добрые слова от автора:

«Елагин повеселел и отколол такую штуку. Он махнул рукой у щеки, потом у другой, и мне показалось, что у него на моих глазах выросли бакенбарды. Затем он стал меньше ростом, надменно раздул ноздри и сквозь зубы, при этом выщипывая волоски из воображаемых бакенбард, проговорил все, что было написано о нем в письме.

"Какой актер!" – подумал я. Я понял, что он изображает Аристарха Платоновича».

Станицын жил в том же доме на Мясницкой, куда переехал Яншин с Каланчёвки.

Недалеко от Мясницкой, в доме № 16 по Милютинскому переулку, в 20-е годы жил режиссёр МХТ Илья Судаков, будущий обладатель двух Сталинских премий, постановщик спектакля по пьесе Булгакова «Дни Турбиных».

1910-е гг. Милютинский переулок в сторону Сретенского. На заднем плане – доходный дом страхового общества «Жизнь». В этом переулке находился дом, где жил Илья Судаков.

Илья Судаков был представлен в «Театральном романе» в образе Фомы Стрижа:

– Ищу вас по всему театру, – заговорил новый знакомый, – позвольте представиться – режиссер Фома Стриж. Ну, все в порядочке. Не волнуйтесь и не беспокойтесь, пьеса ваша в хороших руках. Договор подписали?

– Да.

– Теперь вы наш, – решительно продолжал Стриж. Глаза его сверкали, – вам бы вот что сделать, заключить бы с нами договор на всю вашу грядущую продукцию! На всю жизнь! Чтобы вся она шла к нам. Ежели желаете, мы это сейчас же сделаем. Плюнуть раз! – И Стриж плюнул в плевательницу. – Нуте-с, ставить пьесу буду я. Мы её в два месяца обломаем. Пятнадцатого декабря покажем генеральную.

Увы, «обломать» в два месяца не удалось. Пришлось сократить число действующих лиц и переделать финал – только после этого дело пошло.

1914 г. Перекрёсток у Большого и Малого Конюшковских переулков. Слева – дом, в котором в 20-х гг. жил Борис Ливанов. Справа – бывшая усадьба Баратынского. Особняк Баратынских – за садом, в Кудринском переулке.

Булгаков не забыл и о Борисе Ливанове – в романе он появляется под фамилией Владычинский:

«Патрикеев, Владычинский, Скавронский уже ходили по сцене меж бутафорами. На сцену же проследовал и Романус. Его появление не прошло бесследно. Он подошел к Владычинскому и озабоченно спросил у того, не находит ли Владычинский, что Патрикеев очень уж злоупотребляет буффонными приемами, вследствие чего публика засмеется как раз в тот момент, когда у Владычинского важнейшая фраза: "А мне куда прикажете деваться? Я одинок, я болен…"

Владычинский побледнел как смерть, и через минуту и актеры, и рабочие, и бутафоры строем стояли у рампы, слушая, как переругиваются давние враги Владычинский с Патрикеевым. Владычинский, атлетически сложенный человек, бледный от природы, а теперь еще более бледный от злобы, сжав кулаки и стараясь, чтобы его мощный голос звучал бы страшно, не глядя на Патрикеева, говорил:

– Я займусь вообще этим вопросом! Давно пора обратить внимание на циркачей, которые, играя на штампиках, позорят марку театра!»

Судя по всему, Яншин отвечал взаимностью Ливанову:

«Комический актер Патрикеев, играющий смешных молодых людей на сцене, ав жизни необыкновенно ловкий, поворотливый и плотный, старался сделать лицо презрительное и в то же время страшное, отчего глаза у него выражали печаль, а лицо физическую боль, сиплым голоском отвечал:

– Попрошу не забываться! Я актер Независимого Театра, а не кинохалтурщик, как вы!»

В 1934 году на Садовом кольце, близ Большого Казённого переулка, был построен дом для деятелей науки и культуры, чьи заслуги были отмечены правительством. Здесь жили биолог Иван Шмальгаузен, педиатр Георгий Сперанский, поэт и драматург Самуил Маршак, скрипач Давид Ойстрах, композитор Сергей Прокофьев, художник Константин Юон, актёр Борис Чирков. Сюда же с Большого Конюшковского переулка перебрался и Борис Ливанов.

Земляной вал (улица Чкалова), дом 14/6, построенный в 1934 году для творческой интеллигенции.

Был среди сотрудников МХТ человек, отмеченный не только печатью принадлежности к старинному дворянскому роду – даже место его проживания свидетельствовало о некой исключительности, которую трудно объяснить. Дело в том, что Павел Александрович Марков с юных лет жил в особняке. Это здание в Хомутовском (Хлудовском) тупике было построено для французского предпринимателя Камилла Тронше, и семья Марковых после переезда в 1912 году в Москву каким-то чудесным образом получила здесь пристанище. Вероятно, помогли родственные связи, иначе вряд ли семья отставного коллежского секретаря могла рассчитывать на подобную удачу. После революции семья Тронще покинула Россию, а Марковы продолжали жить там, по крайней мере, до конца 30-х гг. Понятно, что заведующий литературной частью МХТ Павел Марков не променял бы такую роскошь на квартиру в одном из сталинских домов для творческой интеллигенции. К тому же Хомутовский тупик примыкает к Садовой Черногрязной улице, так что добираться до МХТ не намного дольше, чем от Лаврушинского или от улицы Чкалова.

Бывший особняк Тронше в Хомутовском тупике. Здесь жил Павел Марков.

В «Театральном романе» Марков представлен в образе Миши Панина:

«Миша поразил меня своим смехом. Он начинал смеяться внезапно – "ах, ах, ах", – причем тогда все останавливали разговор и ждали. Когда же отсмеивался, то вдруг старел, умолкал.

"Какие траурные глаза у него, – я начинал по своей болезненной привычке фантазировать. – Он убил некогда друга на дуэли в Пятигорске, – думал я, – и теперь этот друг приходит к нему по ночам, кивает при луне у окна головою"».

Пожалуй, печаль в глазах можно объяснить ностальгией по прошлому, однако Марков это тщательно скрывал.

Помимо сотрудников МХТ, в «Театральном романе» нашли своё место некоторые издатели и литераторы. Один из них – Захар Каганский, который в 20-х годах жил в 1-м Колобовском переулке.

В 1925 году Булгаков отдал роман «Белая гвардия» в издательство «Россия», которым руководил Захар Леонтьевич Каганский. Вскоре издатель уехал за границу, а через пару лет выяснилось, что роман опубликован был в Париже. А в Риге и того хуже – не только напечатали роман, но и поставили пьесу по его мотивам. Булгаков был возмущён – через парижскую газету «Дни» он обвинил Каганского в нарушении авторских прав. Увы, писатель плохо разбирался в юридических вопросах. Тогдашние российские издательства, впрочем, как и нынешние, навязывали авторам кабальные договоры, на основании которых издатель получал право собственности на роман, которое действовало в течение нескольких лет. Если прибавить к этому, что Булгаков получил аванс, то шансов оспорить действия Каганского у него не было. Единственное, что он смог сделать, это «увековечить» своего издатели в образе Макара Рвацкого из «Театрального романа».

1-й Колобовский переулок. Слева – пятиэтажное здание (бывший доходный дом архитектора А.С. Гребенщикова), в котором жил Захар Каганский.

Из литераторов, упомянутых в романе, лучше всех устроился Валентин Катаев. В семиэтажном доме № 17 по Лаврушинскому переулку, расположенному в Замоскворечье, в 1937 году, помимо Катаева, обосновались Илья Ильф с Евгением Петровым, Лев Никулин, Юрий Олеша, Борис Пастернак и другие мастера пера. А вот Булгакову не повезло – ему пришлось обосноваться в Нащокинском переулке. Вот написал бы патриотический роман, тогда мог бы на лучшее рассчитывать. Впрочем, попытался сочинить пьесу о Сталине, но было уже слишком поздно.

Среди тех, кому досталась квартира в доме в Лаврушинском, оказался Исай Григрьевич Лежнёв (Илья Иванович Рудольфи), в 20-е годы издатель литературно-общественного журнала «Новая Россия». Булгаков надеялся опубликовать в этом журнале роман «Белая гвардия». Вот как он описал в «Театральном романе» свою встречу с издателем:

– Переписка на ваш счет, – продолжал Рудольфи, а я только кивал головой, как фигурка, – затем: надо будет вычеркнуть три слова – на странице первой, семьдесят первой и триста второй.

Я заглянул в тетради и увидел, что первое слово было "Апокалипсис", второе – "архангелы" и третье – "дьявол". Я их покорно вычеркнул; правда, мне хотелось сказать, что это наивные вычеркивания, но я поглядел на Рудольфи и замолчал.

– Затем, – продолжал Рудольфи, – вы поедете со мною в Главлит. Причем я вас покорнейше прошу не произносить там ни одного слова.

Все-таки я обиделся.

– Если вы находите, что я могу сказать что-нибудь… – начал я мямлить с достоинством, – то я могу и дома посидеть…

Рудольфи никакого внимания не обратил на эту попытку возмущения и продолжал:

– Нет, вы не можете дома посидеть, а поедете со мною.

– Чего же я там буду делать?

– Вы будете сидеть на стуле, – командовал Рудольфи, – и на все, что вам будут говорить, будете отвечать вежливой улыбкой…

– Но…

– А разговаривать буду я! – закончил Рудольфи.

В 20-е годы Лежнёв снимал квартиру на Большой Полянке.

1920-е гг. Вид на Большую Полянку со стороны Якиманки

В мае 1927 года Лежнёв был признан виновным в организации антисоветской группировки в журнале «Новая Россия» и выслан из СССР с сохранением советского гражданства и должностью в берлинском торгпредстве. Есть версия, что Лежнёв сотрудничал с ОГПУ и его высылка была частью оперативного плана, связанного с кражей бриллиантов из Гохрана. Через три года Лежнёв вернулся в СССР и вскоре был принят в большевистскую партию по личной рекомендации Сталина. В 1934-1939 гг. Лежнёв работал корреспондентом в «Правде», был заместителем заведующего Отделом критики и библиографии, заведовал отделом литературы и искусств. Тогда-то он и получил квартиру в Доме писателей.

Коль скоро речь зашла о прототипах некоторых деятелей от литературы, надо бы упомянуть двух персонажей из романа «Мастер и Маргарита». Наиболее вероятный прототип Михаила Берлиоза – это руководитель РАПП Леопольд Леопольдович Авербах, родственник председателя ВЦИК Якова Свердлова и шурин всемогущего главы НКВД Генриха Ягоды. Судьба кидала Авербаха из одного уголка Москвы в другой. Сначала он жил на Петровском бульваре в бывшем доме известного виноторговца Александра Депре. Его отец, офицер Наполеоновской армии, был ранен в сражении за Москву, влюбился в сестру милосердия, дочь обрусевшего французского купца Анну Рисс, женился на ней и остался жить в доме её отца на Петровке. Позже здесь был открыт его первый магазин иностранных вин.

Петровский бульвар. Дом Депре (№ 17). В 20-е годы здесь жил Леопольд Авербах.

Заняв должность руководителя РАПП, Авербах перебрался на Манежную площадь в дом № 9. Но после ликвидации РАПП пришлось борцу за пролетарскую литературу подыскивать себе квартиру в тихом переулке на Арбате.

Одним из вероятных прототипов Ивана Бездомного был пролетарский поэт Демьян Бедный. В отличие от других писателей и ответственных работников, квартиру Демьяну Бедному обычно заменял вагон. В декабре 1925 года Демьян Бедный пишет Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! В конце минувшего ноября месяца мне из ЦКК было сообщено, что состоится специальное заседание президиума ЦКК для обсуждения вопроса о протекционных вагонах, а в частности, и о моем вагоне и что мое присутствие на означенном заседании необходимо. Я сообщил, что предпочту, чтобы вопрос о моем вагоне решался без меня. Мне казалось, что вопрос об оставлении в моем распоряжении вагона не может возбудить никаких сомнений, так как целесообразность такой привилегии доказана семилетней практикой».

Как следует из письма, на заседании ЦКК вагон Демьяну Бедному было решено оставить, но «исключительно для деловых поездок по разовым мандатам». Демьян Бедный старался отблагодарить за оказанную ему милость стихами, фельетонами, поддерживал Сталина во внутрипартийной борьбе. Однако вскоре выяснилось, что преданный партиец доверия не оправдал. ЦК в своём постановлении отметил, что в фельетонах Бедного огульно охаивается всё русское, а пьесу «Как 14-я дивизия в рай шла» Сталин совсем забраковал:

«Пьеса вышла неважная, посредственная, грубоватая, отдает кабацким духом, изобилует трактирными остротами. Если она и имеет воспитательное значение, то, скорее всего, отрицательное».

Немудрено, что после такого отзыва у Демьяна Бедного отобрали не только вагон, но и кремлёвскую квартиру. А в 1938 году он был исключён из партии с формулировкой «моральное разложение» и, разумеется, лишился официального статуса советского писателя.

Глава 9. Памятные места

В «Театральном романе» Булгаков сообщает о мытарствах своего героя, который обошёл почти всю Москву в поисках покупателя для своего рассказа. Максудов побывал на Варварке, Воздвиженке, на Чистых Прудах, на Страстном бульваре, на Плющихе, в Златоустинском переулке на Мясницкой. В одном из фельетонов Булгаков пишет, что был «на Мясницкой сотни раз, на Варварке – в Деловом дворе, на Старой площади – в Центросоюзе, заезжал в Сокольники, швыряло меня и на Девичье поле». Что ж, пришлось подыскать фотографии, которые могут проиллюстрировать блуждания Булгакова по Москве. Начнём с площади Ногина (ныне Славянская площадь), чтобы потом отправиться на Варварку.

В 1913 году по инициативе фабриканта и банкира Николая Александровича Второва на Варварской площади, на противоположной стороне от Ильинского бульвара, расположенного между Лубянским проездом и Старой площадью, возникло грандиозное сооружение. «Деловой двор» – это был огромный конторско-складской комплекс зданий с демонстрационными залами, почтовым отделением и одноимённым отелем. В 30-х годах прошлого века здесь размещался наркомат тяжёлой промышленности.

1934 г. Площадь Ногина. Слева – бывший «Деловой двор». В 20-е годы здесь размещались редакции газет, где бывал Булгаков.

Несмотря на близость Варварки к Кремлю, дворянская знать не желала строить здесь свои особняки, предпочитая более спокойные районы Москвы. В XIX веке на улице располагались несколько церквей, Гостиный двор, Средние торговые ряды, торговый дом «Варваринское подворье», контора Товарищества Тверской мануфактуры Михаила Абрамовича и Ивана Абрамовича Морозовых, а также возникшее совсем недалеко от него помпезное здание Товарищества «Викулы Морозова сыновья». Соседство представителей двух ветвей клана Морозовых стало результатом их борьбы за первое место на текстильном рынке. Основы этого конфликта были заложены в духовном завещании основателя семейного бизнеса.

1898 г. Варварка. Справа – Старый гостиный двор.

Савва Васильевич Морозов поделил между сыновьями активы нескольких своих фабрик так, что Тимофей и Елисей были обречены на вечную вражду, если не найдут в себе сил договориться о сотрудничестве и разделе рынка. Примером может служить длительная тяжба Тимофея Саввича и Викулы Елисеевича за право использовать название «Никольская мануфактура». В итоге Викула Елисеевич вынужден был согласиться на компромиссное название своей фирмы – Товарищество мануфактур Викулы Морозова с сыновьями в Никольском. По мере достижения совершеннолетия, внуки и правнуки Саввы Васильевича заявляли свои права на наследство, что приводило к необходимости передела собственности. Нередко подобные коллизии разрешались путём жребия – именно так в 1872 году Тверская мануфактура перешла в  собственность внуков Саввы Васильевича, к Абраму Абрамовичу и Давиду Абрамовичу Морозовым. Позже мануфактурой владели сыновья Абрама Абрамовича.

Наряду со служебными зданиями, принадлежавшими Морозовым, на Варварке были построены доходные дома для Страхового общества «Якорь», для домовладельцев Арманд, Ляминых, Персиц и Перловых.

1900-е гг. Справа – церковь св. Климента. Через дом от неё – доходный дом Марии Францевны Арманд, а за ним – здание Товарищества Тверской мануфактуры Михаила Абрамовича и Ивана Абрамовича Морозовых.

Участок под строительство здания конторы своего товарищества братья Морозовы купили у Фридриха Карловича Герике – его отец, Карл Фридрихович, жил здесь в собственном доме с 70-х годов XIX века. Контора фирмы «Герике К.Ф.», торговавшей пряжей и шёлком, располагалась неподалёку, в Верхних торговых рядах. В 1870 году Карл Герике стал одним из учредителей Московского учётного банка, созданного по инициативе выходцев из Германии – фабрикантов и торговцев. Русский капитал был представлен кондитером Алексеем Абрикосовым, чаеторговцем Петром Боткиным и текстильным фабрикантом Кузьмой Солдатенковым. Карл Фридрихович был и среди учредителей Трёхгорного пивоваренного завода в 1875 году. Фридрих Карлович в 1895 году, уже после смерти отца, уступив братьям Морозовым семейное владение на Варварке, поселился в доме Бутурлиных в Крестовоздвиженском переулке, поблизости от Знаменки. Интерес к этому обрусевшему немцу вызван тем, что Фридрих Карлович был дядей Елены Карловны Герике, матери Киры Алексеевной Козловской, урождённой Блохиной – о ней шла речь в главе «Несчастная любовь».

Булгаков бывал и на Воздвиженке. Здесь когда-то находились усадьбы Нарышкиных, Милославских, Волконских и Шереметевых. Во второй половине XIX века большая часть домов перешла в руки купцов, а в остальных разместились государственные учреждения. Здесь были Архив министерства иностранных дел, Казенная палата, Городская дума, место которой позже занял Охотничий клуб.

В конце XIX века до переезда на Большую Никитскую в доме № 13 находилась Консерватория, а в доме № 16 давал представления цирк Карла Гинне, филиал петербургского цирка Чинизелли. В 1899 году на этом месте был построен особняк Арсения Абрамовича Морозова в неомавританском стиле, рядом с усадьбой его матери, Варвары Алексеевны Морозовой, урождённой Хлудовой.

После смерти мужа, который в последние годы жизни страдал психическим заболеванием, Варвара Алексеевна сошлась с издателем либеральной газеты «Русские ведомости» Василием Михайловичем Соболевским. По слухам, вдова не желала идти с Соболевским под венец, чтобы не менять фамилию. Однако сведущие люди разъяснили, что всему виной было завещание её покойного супруга – повторное замужество лишало Варвару Алексеевну права на наследство. Морозова не обращала внимания на недовольство многочисленной родни, но огорчали газеты антилиберального толка, которые приклеили её избраннику ярлык «содержанки московской купчихи».

1910-е гг. Особняк Арсения Морозова на Воздвиженке.

До революции дом № 10 по Воздвиженке принадлежал Экономическому обществу офицеров Московского военного округа. В советское время здесь располагался знаменитый Военторг, составлявший конкуренцию Мосторгу и ГУМу. Гостиницу «Петергоф» на углу с Моховой после 1917 года объявили 4-м Домом Советов. Поначалу в ней разместился аппарат ЦК, а после его переезда на Старую площадь здесь расположилась приёмная «всесоюзного старосты» Михаила Ивановича Калинина.

Здание Военторга на Воздвиженке.

Булгаков ничуть не преувеличивает, когда пишет, что бывал на Мясницкой сотни раз – в зданиях на этой улице размещалось много издательств и редакций газет.

На углу Мясницкой улицы и Большого Златоустинского переулка, в доме № 8/2, помимо магазина «фарфорово-фаянсовых королей» Кузнецовых, располагался книжный магазин братьев Салаевых, которые начинали своё дело ещё в 30-х годах XIX века с книжной лавки у Никольских ворот. В 1885 году их фирму приобрёл Владимир Васильевич Думнов. Его издательский дом, наряду с художественной литературой, выпускал школьные учебники. При советской власти предприятие продолжило работу, а затем вошло в состав издательства «Работник просвещения».

Дом № 8/2 по Мясницкой улице.

Делу культуры и просвещения служили ещё два дома на Мясницкой. В 1832 году несколько любителей искусства организовали кружок для начинающих художников, который позже был преобразован в училище при Московском художественном обществе. С 1844 года училище располагалось в доме № 21, так называемом «доме Юшкова» на углу Мясницкой и Боброва переулка. После слияния этого образовательного учреждения с Московским дворцовым архитектурным училищем возникло Московское училище живописи, ваяния и зодчества, которое по своему статусу приравнивалось к Петербургской академии художеств. Конечно, никакое учебное заведение не может из посредственности сделать настоящего художника, как не способен Литературный институт стать инкубатором поэтов и писателей, в чём мы неоднократно убеждались. Однако значительная роль подобных заведений в деле просвещения несомненна.

В «доме Юшкова», принадлежавшем Московскому художественному обществу, до переезда на Волхонку жила семья Леонида Иосифовича Пастернака, преподававшего в училище живописи, ваяния и зодчества. Здесь прошли детские и юношеские годы Бориса Пастернака.

Неподалёку от Мясницкой улицы, на углу Кривоколенного и Армянского переулков, в доме архитектора Петра Микини с 1908 по 1911 год квартировал Николай Александрович Бердяев. Иногда он снимал номера в меблированных комнатах «Княжий двор» на углу Волхонки и Малого Знаменского переулка – здесь останавливались участники заседаний Московского религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева, где Николай Бердяев выступал с докладами. Бердяев читал лекции и в Университете имени Альфонса Шанявского, который с 1912 года располагался на Миусской площади.

Дом № 48/50 по Мясницкой улице, где жил Константин Коровин накануне отъезда за границу. Слева, на заднем плане – дом, где Коровин жил до 1918 года.

Дом № 48/50 на углу Мясницкой улицы и Мясницкого проезда стал пристанищем художника Константина Коровина – это случилось после того, как он вынужден был покинуть квартиру в доме № 19 по Садовой-Спасской, в нескольких минутах ходьбы от его нового жилища. Жизнь Коровина в этом районе была полна драматических событий. В 1914 году в Малом театре сгорели созданные по его эскизам декорации к семнадцати спектаклям Большого театра. В начале 1918 года его выселили из квартиры на Садовой-Спасской, а через два пришлось покинуть и квартиру на Мясницкой. В 1922 году художник уехал за границу.

В Москве есть ещё немало мест, связанных с жизнью Булгакова или с событиями, описанными в романе «Мастер и Маргарита».

1940 г. Тверская улица ведёт в сторону Кремля. Слева – здание, где с 1937 года размещалось Всероссийское театральное общество (ВТО) и ресторан «Дом актёра».

В начале прошлого века здание на углу Тверской улицы и Страстного бульвара принадлежало купцу Андрею Чижову. В 1930-х годах здание подросло на два этажа, а в 1934 году здесь разместились штаб-квартира ВТО, Дом актёра с выставочным и концертным залами и кафе на первом этаже. В те годы писатели посещали ресторан «Дом Герцена» на Тверском бульваре, где позже разместился Литературный институт. Но вскоре директором-распорядителем Дома актёра был назначен Александр Эскин, и кафе на первом этаже было преобразовано в ресторан «Дом актёра». Ресторан стал популярен после того как Эскин переманил шеф-повара из «Дома Герцена» – это был Яков Розенталь, прообраз Арчибальда Арчибальдовича из романа «Мастер и Маргарита». Неудивительно, что Михаил Булгаков с тех пор предпочитал ужинать здесь, а не в «Доме Герцена», который стал одним из прототипов «дома Грибоедова».

Дом № 25 на Тверском бульваре. Бывшая усадьба Александры Найдёновой, дочери текстильного фабриканта Хлудова. В 30-х годах в «Доме Герцена» разместили Литературный институт.

В 1920-х годах в бывшем доме Найдёновой расплодились различные литературные объединения, союзы и кружки, в том числе печально известная Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), где заправляли такие одиозные фигуры, как Авербах, Киршон, Ермилов, Эльсберг и Лесючевский. Многие талантливые писатели пострадали от этих критиков. В середине 1930-х годов, после «кончины» РАПП и образования Союза писателей СССР, в этой усадьбе обосновался Литературный институт. Здесь также были квартиры для бездомных писателей – Андрей Платонов, Осип Мандельштам. Бывшая жена Пастернака с сыном Евгением тоже жили в этой усадьбе. Неофициально усадьбу называли «Дом Герцена», поскольку именно здесь в начале XIX века родился известный публицист.

1900 г. Вид на Тверской бульвар от Страстной площади. Справа – аптека Фишера и Мэя. А четвёртый дом от угла – усадьба Александры Найдёновой.

На углу Воскресенской и Театральной площадей в доме братьев Патрикеевых когда-то размещался знаменитый «Большой Патрикеевский трактир».

1877 г. Воскресенская площадь. Слева, на заднем плане – башня Кремля. Справа, на углу Воскресенской и Театральной площади – трактир Патрикеева.

С именем Сергея Патрикеева связана версия о прототипе клиники Стравинского из романа Булгакова «Мастер и Маргарита». У въезда на дачу Патрикеева в Подмосковье были большие столбы, поэтому дача получила название «Белые столбы». В годы первой мировой войны усадьба была отдана под госпиталь. А после революции там был открыт санаторий для больных туберкулезом.

В Москве есть ещё несколько мест, связанных с событиями «закатного романа». Одно из таких мест находится на углу Арбата и Смоленской площади. До Октябрьской революции этот участок московской земли принадлежал наследникам Семёна Логиновича Лепёшкина, владевшего несколькими прядильно-ткацкими фабриками, в том числе Вознесенской мануфактурой. Здесь располагался популярный в то время трактир Игнатия Зверева и торговые лавки. В 1928 году на месте снесённых строений был построен дом для кооператива «Московское объединение». Позднее дом был надстроен до шести этажей и в нижнем этаже разместился универмаг «Торгсин». После ликвидации торговли с иностранцами здесь возник гастроном «Смоленский».

1935 г. «Торгсин» на углу улицы Арбат и Смоленской площади, где Бегемот и Коровьев устроили погром.

Торгсины были в нескольких районах Москвы – на углу Петровки и Кузнецкого моста, в здании ресторана «Прага» и на углу Покровки и Садового кольца. Там продавали деликатесы и другие товары за иностранную валюту или в обмен на драгоценности. Считается, что скупка драгоценностей у населения принесла государству доход во много раз выше, чем продажа произведений искусства зарубежным коллекционерам.

Спасопесковская площадь. Бывший дом купца Второва. С 30-х гг. здесь размещалась резиденция американского посла.

Когда-то с Арбата через Большой Николопесковский переулок можно было выйти на Собачью площадку. Владения между улицей Собачья площадка и Спасопесковской площадью после войны 1812 года принадлежали князьям Щербатовым. В конце XIX века здесь находились усадьбы князя Николая Эммануиловича Голицына и княгини Веры Николаевны Лобановой-Ростовской. После событий 1905 года княгиня, спасаясь от революции, уехала во Францию и только в 1913 году вернулась, чтобы продать усадьбу Николаю Александровичу Второву, одному из наследников богатого купца. В отличие от Собачьей площадки, Спасопесковская площадь сохранилась до сих пор благодаря тому, что там с 30-х годов прошлого века находится резиденция американского посла. Спасо-Хаус стал местом действия романа «Мастер и Маргарита» – здесь Воланд дал свой Весенний бал. Булгаков побывал в этом особняке на торжественном приёме, устроенном в апреле 1935 года Уильямом Буллитом, первым послом США в СССР.

Ещё одно памятное место – это дом Пашкова на Моховой. С конца XVIII века здание принадлежало богатому помещику, пострадало от огня в 1812 году, но было восстановлено. В 1843 году здесь обосновался Московский дворянский институт, преобразованный из университетского Благородного пансиона. Позже институт был преобразован в 4-ю городскую гимназию. В 1861 году в этом доме разместили библиотеку и редчайшие коллекции графа Румянцева. А с 1921 года здание принадлежит Государственной публичной библиотеке.

1877 г. Дом Пашкова на Моховой. Воланд и Левий Матвей встретились на его смотровой площадке.

С Домом Пашкова связаны события двадцать девятой главы романа «Мастер и Маргарита»:

«На закате солнца высоко над городом на каменной террасе одного из самых красивых зданий в Москве, здания, построенного около полутораста лет назад, находились двое: Воланд и Азазелло. Они не были видны снизу, с улицы, так как их закрывала от ненужных взоров балюстрада с гипсовыми вазами и гипсовыми цветами. Но им город был виден почти до самых краев. Воланд сидел на складном табурете, одетый в чёрную свою сутану. Его длинная широкая шпага была воткнута между двумя рассекшимися плитами террасы вертикально, так что получились солнечные часы. Тень шпаги медленно и неук-лонно удлинялась, подползая к чёрным туфлям на ногах сатаны. Положив острый подбородок на кулак, скорчившись на табурете и поджав одну ногу под себя, Воланд не отрываясь смотрел на необъятное сборище дворцов, гигантских домов и маленьких, обречённых на слом лачуг. Азазелло, расставшись со своим современным нарядом, то есть пиджаком, котелком, лакированными туфлями, одетый, как и Воланд, в чёрное, неподвижно стоял невдалеке от своего повелителя».

Последнее памятное место описано в тридцать первой главе «закатного романа». Здесь герои романа попрощались с Москвой:

«Грозу унесло без следа, и, аркой перекинувшись через всю Москву, стояла в небе разноцветная радуга, пила воду из Москвы-реки. На высоте, на холме, между двумя рощами виднелись три тёмных силуэта. Воланд, Коровьев и Бегемот сидели на чёрных конях в седлах, глядя на раскинувшийся за рекою город с ломаным солнцем, сверкающим в тысячах окон, обращённых на запад, на пряничные башни девичьего монастыря. В воздухе зашумело, и Азазелло, у которого в чёрном хвосте его плаща летели мастер и Маргарита, опустился вместе с ними возле группы дожидающихся.

– Пришлось мне вас побеспокоить, Маргарита Николаевна и мастер, – заговорил Воланд после некоторого молчания, – но вы не будьте на меня в претензии. Не думаю, чтоб вы об этом пожалели. Ну, что же, – обратился он к одному мастеру, – попрощайтесь с городом. Нам пора…»

1903 г. Вид на Москву с Воробьёвых гор.