Kitabı oxu: «История Москвы в пословицах и поговорках»

Şrift:
* * *

© Муравьев В. Б., 2007

© ООО «Алгоритм-Книга», 2007

Предисловие

Эта книга о том, что можно узнать об истории Москвы из пословиц и поговорок.

Николай Михайлович Карамзин, автор двенадцатитомной «Истории государства Российского», в предисловии к ней перечисляет различные источники, откуда он черпал сведения для своего труда: летописи, старинные грамоты, дипломатические документы, жития святых, записки современников, родословные росписи и другие.

Среди этих источников он также называет пословицы и поговорки и не раз в своей «Истории» приводит их как свидетельство современника о том или ином событии.

«Россия имела особенную систему нравоучения в своих народных пословицах, – пишет Карамзин. – Ныне умники пишут; в старину только говорили; опыты, наблюдения, достопамятные мысли в век малограмотный сообщались изустно. Ныне живут мертвые в книгах, тогда жили в пословицах. Все хорошо продуманное, сильно сказанное передавалось из рода в род. Мы легко забываем читанное, зная, что в случае нужды можем опять развернуть книгу; но предки наши помнили слышанное, ибо забвением могли навсегда утратить счастливую мысль или сведение любопытное. Добрый купец, боярин, редко грамотный, любил внучатам своим твердить умное слово деда его, которое обращалось в семейственную пословицу. Так разум человеческий в самом величайшем стеснении находит какой-нибудь способ действовать, подобно как река, запертая скалою, ищет тока хотя под землею или сквозь камни сочится мелкими ручейками».

В пословицах и поговорках народ отразил все стороны своей жизни и дал в них нравственную оценку и практические советы, как следует поступать в различных обстоятельствах.

Собственно говоря, пословица и поговорка – это частица живой речи, меткое словцо, родившееся в разговоре, в споре. И если в этом высказывании содержатся верное наблюдение, точная оценка, если оно говорит о том, что характерно и волнует многих людей, то его запоминают, пересказывают знакомым, оно подхватывается современниками и сохраняется в памяти поколений.

Среди огромного моря русских пословиц и поговорок особое место занимают исторические, содержание которых связано с событиями истории и историческими именами.

Эта книга, как и говорит ее название «История Москвы в пословицах и поговорках», посвящена тем пословицам и поговоркам, происхождение которых связано с Москвой.

Пословицами и поговорками в истории Москвы отмечено многое. Поводом для одних послужили исторические события, разыгравшиеся в Москве: за поговоркой «Шемякин суд» встают драматические события первой половины XV века – междоусобная война между князьями за московский престол; за пословицей «Делу время, а потехе час» ярко вырисовывается образ царя Алексея Михайловича; пословица «У семи нянек дитя без глаза» рассказывает об одном из самых драматических эпизодов Смутного времени начала XVII века; а известная пословица-присловье «И кто про то знал, что Москве царством быти, и кто ведал, что Москве государством слыти?» поднимает один из самых загадочных и интересных вопросов в истории Москвы – вопрос о ее основании и основателе…

Другие пословицы и поговорки напоминают о старинных московских обычаях, нравах, замечательных памятниках. Пословица «В поле две воли: кому Бог поможет» имеет в виду старинный обычай судебных поединков, так красочно описанных в романе А. К. Толстого «Князь Серебряный» и в поэме М. Ю. Лермонтова «Песня про купца Калашникова»; поговорку «Дороже Каменного моста» породила история его строительства; пословица «Выпей чайку – забудешь тоску» подводит итог замечательному обычаю московского чаепития, по своей замысловатости и философскому содержанию не уступающему китайской чайной церемонии…

Пословицы и поговорки кратки, но они в нескольких словах, а иногда и одним словом схватывают самую главную черту, сторону, внутреннюю суть события, явления, характера исторического деятеля. Поэтому пословицу и поговорку можно уподобить кончику нити, потянув за который распутаешь сложнейшие исторические хитросплетения, или ключу, который отпирает дверь в ту эпоху, откуда пословица или поговорка пришла.

В книге автор рассказывает о том, что стоит за пословицей, какие события, какие исторические персонажи, какие обычаи, то есть какие факты послужили поводом для ее создания.

Многие из этих пословиц читатели почти наверняка знают с детства, но не связывают их с тем, что изучают на уроках москвоведения, а услышанное на уроке – с давно знакомой пословицей или поговоркой. А вот когда пословица соединится с историческим фактом, то она не только станет интереснее, но и запомнится, как запоминалась нашими далекими предками, и новыми гранями засверкает ее счастливая мысль или сведение любопытное.

Автор собрал здесь лишь часть исторических пословиц о Москве. Их еще много разбросано по страницам старых книг и журналов, а еще больше, как им и полагается, ходит по миру и передается из уст в уста.

Читателям, заинтересовавшимся происхождением пословиц для дополнительного чтения и изучения, рекомендуются следующие книги: В. И. Даль «Пословицы русского народа», С. В. Максимов «Крылатые слова» (эти книги не раз переиздавались), «Большой словарь крылатых слов русского языка» (авторы В. П. Берков, В. М. Мокиенко, С. Г. Шулежкова. М., 2000 г.). Но главное – попробуйте вспомнить сами и попросите родных и знакомых припомнить такие пословицы. Автор будет вам очень благодарен, если своими находками вы поделитесь с ним, чтобы эти пословицы о Москве он мог включить в следующее издание книги.

И кто про то знал, что Москве царством быти, и кто ведал, что Москве государством слыти?

В истории Москвы много тайн, больших и малых, привлекающих общий интерес и любопытных лишь для узкого круга людей или даже одного-единственного человека. Но есть две московские тайны, с которыми рано или поздно обязательно встречается каждый москвич на первой же странице истории Москвы.

Первая тайна: когда, как и кем была основана Москва и сколько ей лет.

Вторая тайна: что значит слово «Москва».

Главный московский археолог Александр Григорьевич Векслер, когда ему задают вопрос, сколько лет Москве, таинственно улыбаясь, отвечает: «Много».

Действительно, серьезный ученый, каким является Векслер, может только улыбнуться на этот вопрос. Ради ответа на него собрано огромное количество разнообразных сведений, но все они, к сожалению, не дают возможности назвать точную и определенную дату основания нашего города.

Известная московская поговорка-присловье «И кто про то знал, что Москве царством быти, и кто ведал, что Москве государством слыти?» по своему складу и ритму, видимо, зачин какой-то не дошедшей до нас былины. Повести XVII века, пересказывающие легенды о возникновении Москвы, повторяют ее как цитату, к тому времени, видимо, уже вошедшую в поговорку. В письменных документах начальная история Москвы отражена очень скупо. В Ипатьевской летописи XV века, называющейся так по месту хранения в библиотеке Ипатьевского монастыря, под 1147 годом записано известие о том, что суздальский князь Юрий Владимирович Долгорукий пригласил своего союзника новгород-северского князя Святослава Ольговича «в Московъ» – селение, находившееся на юго-западной окраине Суздальского княжества. При встрече князья «любезно целовастася», и хозяин дал гостю «обед силен». Это самое первое упоминание названия «Москва» в русских письменных источниках.

В другой летописи, Тверской, составленной в XVII веке (на основе более ранних летописей), говорится, что в 1156 году «князь великий (в то время он был уже киевским князем. – В. М.) Юрий Володимерич заложи град Москву на уст ниже Неглинны, выше реки Аузы». Сообщение вызывает сомнение, некоторые ученые считают, что оно было вписано позднее, потому что другие летописи того времени не говорят о поездке в этом году Долгорукого из Киева в Суздаль.

Двумя краткими сообщениями и ограничиваются письменные документальные сведения о первоначальной Москве. Археологические же находки свидетельствуют о заселении человеком территории Оки и Москвы-реки в гораздо более раннее, нежели в летописных известиях, время. Конечно, хорошо бы найти сочинение той поры, о которой говорит былинная поговорка, – летопись, хронику, описание, повесть! Может быть, оно и лежит где-нибудь, счастливо сохранившееся среди войн и нашествий, пожаров и наводнений. Вечная мечта историка, которая иногда (к сожалению, очень редко!) сбывается.

Но поскольку документальных сведений об основании Москвы очень мало, практически нет, то их место занимают старинные устные предания и сочинения ученых книжников – фантастические легенды.

Характеристикой тех или других выдающийся русский историк и москвовед XIX – начала XX века Иван Егорович Забелин начинает в «Истории города Москвы» главу «Сказания о начале Москвы». «Когда и как исперва произошло начало Москвы, – пишет он, – когда и как она зародилась на своем месте, об этом книжные люди стали гадать и рассуждать только с той поры, когда Москва явилась сильною и славною, царствующим великим городом, крепким и могущественным государством, когда у книжных людей, из сознания этого могущества, сами собою стали возникать вопросы и запросы, как это случилось, что Москва-город стала царством-государством?

Таким именно вопросом начинается одно из сказаний о ее начале, более других сохраняющее в себе несомненные следы народных эпических преданий. Ответом на этот вопрос, конечно, могли появиться только одни неученые и, так сказать, деревенские гадания по смутным преданиям или же, с другой стороны, ученые измышления по источникам старой книжности. Так и исполнилось».

В сказаниях о начале Москвы основателями города, кроме князя Юрия Долгорукого, называются и другие лица, указываются разные даты, отличаются предания друг от друга и по сюжету. Н. М. Карамзин называл их «сказками», правда, признавая, что они «основаны на древнем, истинном предании». Но истинное в них так перемешано со сказкой, что выделить достоверные исторические сведения почти невозможно.

Предания «О зачале царствующего великого града Москвы» (как они называются в рукописях) пользовались популярностью у московских любителей чтения, поэтому до нашего времени они сохранились во многих копиях.

Можно представить, через какое огромное количество сказителей прошли эти древние предания до того, как их записал московский грамотей XVII века. Что-то забывалось, другое, становясь непонятным, переосмысливалось и переделывалось, непривычное имя заменялось привычным, а что-то, для красоты и занимательности повествования, присочинялось сказителем.

Николай Михайлович Карамзин в списке источников, которыми он пользовался для написания «Истории государства Российского», называет среди прочих также «сказки, песни, пословицы: источник скудный, однако ж не совсем бесполезный». Так попробуем в «сказках» – преданиях об основании Москвы, записанных в XVII веке, как бы далеко ни ушли они от первоисточника, обнаружить исторические сведения о тех временах и событиях, когда еще никто не знал, что Москве царством быти… А для того обратимся к «сказочным» сюжетам об основании Москвы, которые к концу XVII века еще сохранялись в памяти москвичей.

Предание об основании Москвы князем Юрием Долгоруким

В 1156 (или 1158) году великий князь киевский Юрий Долгорукий ехал из Киева во Владимир навестить своего сына князя владимирского Андрея Юрьевича и наехал на те места, где ныне стоит царствующий град Москва.

А владел ими некий богатый и славный боярин Степан Иванович прозванием Кучка. Двор он поставил на холме между трех рек – Москвы-реки, Неглинной и Яузы, а вокруг двора были его села. Потянулись к нему люди из разных мест, стали села расти, и он подумал: «Буду я равен князю, а то и больше его».

Поэтому, когда приехал к нему Юрий Долгорукий, Кучка не почтил его той честью, какая положена великому князю, но даже стал поносить его, грозить ему и выставил против княжеской дружины своих слуг. Юрий Долгорукий рассердился, приказал воинам схватить Кучку и привести к нему. Вокруг двора Кучки не было ни стен каменных, ни острога деревянного. Недолго бились Кучка и его слуги, взяли княжеские воины приступом двор, заняли красные села и слободы, пленили самого боярина и его детей. Кучку за его бесчинное ругательство Юрий Долгорукий повелел предать смерти, а малолетних его детей – двух сыновей и дочь – отослал во Владимир к своему сыну. Сам же великий князь Юрий Долгорукий взошел на высокий берег Москвы-реки, на холм, позднее названный Боровицким, оглядел все вокруг по ту и другую сторону: и по Неглинной реке, и по Яузе. Очень ему это место полюбилось, и повелел он на этом месте ставить крепость – город мал, древян, то есть окруженный деревянными стенами. Назвал же князь его Москва-град по имени реки, текущей под ним.

Придя во Владимир, князь Юрий Долгорукий заповедал своему сыну князю Андрею город Москву людьми населять и посадами распространять.

Такова легенда, названная в рукописи XVII века «Повестью о зачале Москвы».

В XVIII веке историк В. Н. Татищев нашел рукопись «Повести о зачале Москвы», в которой об этом же событии рассказано по-иному. В ней говорится, что у Кучки была жена-красавица. Она приглянулась князю Юрию, он сделал ее своею «полюбовницей» – это и послужило истинной причиной ссоры Кучки с Юрием, а потом и казни боярина.

Н. М. Карамзин по поводу этого варианта сюжета заметил: «Любовь, которая разрушила Трою, построила нашу столицу» – и предложил художникам написать сентиментальную картину на эту тему: «Мне хотелось бы представить начало Москвы ландшафтом – луг, реку, приятное зрелище строения… Князь Юрий, который движением руки показывает, что тут будет великий город. Молодые вельможи занимаются ловлей зверей… Но вдали, среди крестов кладбища, художник может изобразить человека в глубоких, печальных размышлениях… Мы угадали бы, кто он, вспомнили бы трагический конец любовного романа, – и тень меланхолии не испортила бы действия картины».

Вещий Олег – основатель Москвы

Некоторые списки XVII века «Повести о зачале Москвы» содержат как дополнение цитату из неизвестной летописи, о которой сказано только: «ин (то есть иной. – В. М.) летописец повествует». А повествует он о том, что Москву основал Вещий Олег: «Лета 6388-го (880 г.)… Ольг приде на Москву реку, в нея же текут Неглинна да Яуза, и постави ту град именова Москва». Историки дружно отвергли это летописное сообщение об основании Москвы Олегом и объявили его подделкой.

Однако романтический образ Вещего Олега, несмотря на критику историков, вызвал интерес у неискушенных любителей истории. Императрица Екатерина II в 1786 году сочинила для представления на Театре в Эрмитаже историческую пьесу «Начальное управление Олега», жанр которой она определила как «подражание Шекспиру», и включила в нее сцену основания Москвы Олегом. Центральным эпизодом сочинения Екатерины является сцена торжественной закладки города. Вот как представляла эту церемонию императрица.

«Жрецы с огнем и с первым камнем для закладывания Москвы, Олег, Добрынин, Рулав, Стемид, Лидул, Радмир, вельможи, народное множество. Жрецы первый камень для закладывания Москвы приносят Олегу.

Первый жрец (Олегу). Чтоб камень сей класть во основание града, потребно теперь знать, как, князь Олег, велишь назвать сей град?

Олег. Да именуется сей град Москва; для устроения же определяю в нем начальником свойственника моего Радмира.

Радмир. С усердием стараться буду выполнить твою волю, милостивейший государь.

Второй жрец. По всем приметам сей град будет некогда обширен и знаменит.

Олег. Не всегда веру подавать можно приметам: они обманчивы.

Первый жрец. Однако дождь шел от заката солнечного во всю нощь, при восходе же видны были стаи разных птиц, кои слетелись отовсюду и сели на луга, где клевали непрестанно насекомых, выходящих от мокроты из подземных своих жилищ.

Олег. Что же это значит?

Второй жрец. Дождь хотя значит богатство, изобилие, но великое разлитие оказывает затруднение; стаи птиц родов разных знаменуют, что сие место служить имеет народным убежищем и соединением во времена опасныя.

Олег. Хорошо. В добрый час приступим к начальному созиданию.

(Камень жрецы кладут и заделывают во основание; орел летит через них.)

Первый жрец. Орел летит через град сей не понапрасну.

Стемид. О, коль приятно видеть, что здесь держатся древнего обычая!»

Тогда же пьеса Екатерины II «Начальное управление Олега» была издана отдельной книжкой и снабжена гравюрой, на которой было изображено все то, что описала императрица: и закладной камень, и жрецы, и Олег, и орел…

И хотя подлинность летописного свидетельства вызывала споры, сама возможность основания города Вещим Олегом не может быть полностью исключена. Летописец Нестор в «Повести временных лет» сообщает, правда, не упоминая Москвы, что Олег «нача города ставити». Собирая дань с племени меря, князь вполне мог проходить через нынешние московские земли и возводить там небольшие укрепления.

И. Е. Забелин также допускал, что князь Олег мог по пути в Ростов Великий «на таком выгодном для селитьбы месте выстроить небольшой городок, если такой городок не существовал еще и до времен Олега».

Мосох и жена его Ква

В конце XVII века вниманию любознательных читателей было предложено сочинение ученого монаха Тимофея Каменевича-Рвовского о начале города Москвы и о происхождении его названия.

Главная, исходная мысль сочинения Каменевича принадлежала не ему. Ее уже не раз высказывали польские хронисты XVI века, а также киевские ученые, в частности, популярнейший в славянских странах монах-историк первой половины XVII века Иннокентий Гизель. Тогда имела всеобщее распространение библейская схема происхождения народов от трех сыновей Ноя – единственного человека на земле, спасенного за его праведность Богом при Всемирном потопе: восточные народы произошли от его сына Сима, южные – от Хама, северные и западные – от Иафета. Внуки Ноя также стали прародителями некоторых народов, праотцем народа Московии был назван шестой сын Иафета – Мосох.

Мосох Иафетович, как повествует Каменевич, пришел в землю, где мы ныне жительствуем, и поселился на преднаивысочайшем и всепрекрасном месте над двумя реками. Реки были безымянные. Большую реку он назвал, сложив свое имя и имя жены своей, прекрасной Квы, Москвою-рекою, а меньшую, впадающую в большую, по имени сына своего Я и дочери Вузы, прибывших с ним, – Явузой. «И созда де тогда Мосох князь и градец себе малый над предвысоцей горе той, над устий Явузы реки, – продолжает рассказ Каменевич, – на месте оном первоприбытном своем именно Московском, идеже и днесь стоит на горе оной церковь каменная святаго и великаго мученика Никиты, бесов мучителя и от верных человеков тех прогонителя».

Каменевич был уроженцем Москвы и, наверное, знал какое-то московское предание, что древнейший градец находился не на Боровицком холме, как о том говорит легенда об основании Москвы Юрием Долгоруким, но на другом месте.

Примитивная фантазия сочинения о библейском Мосохе как основателе Москвы, к тому же «обогащенная» вымышленными автором новыми, якобы библейскими, персонажами – его женой Квой и детьми Я и Вузой, была ясна еще современникам Каменевича-Рвовского. В одном из списков XVII века после рассказа о приходе Мосоха в Москву есть такое примечание летописца: «Несть сие полезно и не правдиво».

Но, не принимая всерьез эту этимологию, почти все пишущие о московской топонимике обязательно пересказывают сочинение Каменевича, поэтому из всех версий происхождения названия «Москва» именно эта – самая известная. Популярность легенды объясняется не только занимательностью сюжета. Безусловно, гордости москвичей льстит доказательство древности их города.

По легенде о Мосохе Москва является самым древним городом мира: Всемирный потоп, по расчетам богословов, произошел в 3213 году до нашей эры, значит, Москве, основанной лет через пятьдесят после потопа, примерно 5150 лет.

Но если в своей сюжетно-мифологической части «Сказание» Каменевича-Рвовского воспринимается как беллетристический вымысел, то в исторической части оно содержит ценнейшее указание на подлинный факт – конкретное место расположения древнейшего «малого градца», первоначального московского городского поселения.

Церковь Никиты мученика сохранилась до сих пор, она стоит на холме над Яузой и Москвой-рекой на Гончарной улице за высотным зданием на Котельнической набережной.

Предание о великом князе Даниле Ивановиче и пречудном звере

В рукописном сборнике XVII века оно называется «О создании царствующего града Москвы». Но переписчик после названия поставил не точку, а запятую, продолжив его любопытным примечанием: «Кое правее (то есть правдивее. – В. М.) всех сказаний известно, чти сие».

Такие приписки в древних книгах заключают в себе большой смысл. Обычно переписчик выступал не простым копиистом, выбирая то произведение, которое считал ценным и нужным, вникая в текст по-редакторски, то есть глубже, чем читатель. Он становился знатоком произведения и того, чему оно посвящено. А если списков было несколько, то был и текстологом.

Поэтому примечание, что «Сказание о царствующем граде Москве» «правее всех сказаний», и настоятельная рекомендация «чти сие» намекают на то, что автор не может написать прямо всего, что хотел бы. Он обращается к читателю с призывом догадаться о том, что в нем недоговорено.

Сказание «О создании царствующего града Москвы» с первых же строк ставит в тупик хоть сколько-нибудь знакомого с историей читателя. Вначале указывается хронология события и представляется его персонаж – великий князь Данило Иванович: «В лето 6714 (1206. – В. М.) князь великий Данило Иванович после Рюрика короля римского 14 лето пришед из Великого Новгорода в Суздаль, и в Суздале родился ему сын князь Георгий, и нарече и созда во имя его град Юрьев-Польской. И в том граде церковь велелепную созда во имя святаго Георгия Страстотерпца каменную…»

Первая дата – 1206 год – тут же дублируется другой, описательной, – 14 лето «после Рюрика». Но это не дополнение, а противоречие. 14 лето «после Рюрика» – 893 год, между датами – более трех веков. Третью дату позволяет назвать факт, хорошо известный в истории: город Юрьев-Польский основал в 1152 году князь Юрий Долгорукий, а не «великий князь Данила Иванович». И вообще не было на Руси великого князя Данилы Ивановича.

Грубейший анахронизм в датировке, путаница в изложении хорошо известных исторических фактов и включение в повествование сказочного сюжета свидетельствуют о древности сказания, о том, что оно прошло через многие поколения и на этом пути что-то утратило и чем-то пополнилось.

Итак, прислушаемся к совету московского книжника XVII века «чти сие» и прочтем сказание со вниманием. Сказание для лучшего понимания приводится в близком к оригиналу пересказе, с переводом устарелых непонятных слов, но с сохранением тех древних слов и выражений, которые для своего понимания не представляют большой трудности для современного читателя.

Основав город Юрьев-Польский, поехал князь великий Данило Иванович изыскивати места, где бы ему создати град престольный к великому княжению своему. И взял с собою некоего гречанина именем Василия, мудра и знающа зело и ведающа, чему и впредь быти.

И въехал он с ним во остров, то есть в бор, темен и непроходим зело. В нем же было болото велико и топко. И посреди того болота и острова узрел князь великий Данило Иванович зверя превелика и пречудна: троеглава и красна (красивого) зело.

Спросил князь Василия гречанина:

– Что означает видение сего пречудного зверя?

Василий гречанин ответил ему:

– Великий княже, на сем месте созиждется град превелик и распространится царьствие треугольное, и в нем умножатся различных орд люди. Об этом говорит вид зверя сего троеглавого, различные же цвета окраса шерсти его значат, что от всех стран учнут в нем люди жити.

Данило Иванович, ехав далее, наехал посреди болота на небольшой лесок, в нем же стояла хижина малая, и жил в ней пустынник Букал.

После этого князь великий Данило Иванович с гречанином Василием выехал на гору, а на горе той стоит хижина мала и живет в ней человек, имя ему Подон, исполнен духа святого.

Великому князю понравилось место, и он захотел здесь создать свой престольный град.

– Княже, не подобает тебе здесь селиться, – сказал ему Подон, – здесь будет храм Божий и пребудут архиереи, Бога служители.

(На этом месте в XIII веке был построен Крутицкий монастырь, ставший резиденцией епископов.)

Тогда князь великий Данило Иванович заложил свой стольный град на том месте, где была хижина Букалова, и нарек ему имя – Москва.

Таково сказание о начале Москвы, которое «правее всех сказаний», но при этом сказание-загадка, требующее от читателя не только прочитать его, но еще и разгадать.

Ну что ж, будем думать и рассуждать.

Начнем с выбора времени описанных событий. Первая дата – начало XIII века – явно не может быть датой основания Москвы, потому что Москва как город и крепость уже существовала, о чем имеются летописные свидетельства. Остается вторая дата – конец IX века, когда, как считают современные ученые-археологи, славяне-вятичи начинают осваивать среднее течение Москвы-реки.

И вот тут-то мы подходим к тому, о чем не мог сказать переписчик XVII века, возможно, священнослужитель (хотя, как полагает И. Е. Забелин, мог он быть и «досужим мирянином»). Но, как честный историк, он должен был хотя бы намекнуть, что речь в сказаниях идет о дохристианских, языческих временах. В конце XVII века Русская Церковь вела борьбу против проявлений языческих верований, и напоминать о них не рекомендовалось.

Князь Данило Иванович не мог ставить церковь, он не был христианином, но поклонялся славянским богам. Видение зверя, предрекающего будущее, – эпизод именно языческого сказания. Узнаваема и фигура зверя «превелика и пречудна, троеглава и красна зело». Это одно из главных славянских божеств Велес – «скотий бог», бог достатка, богатства, творчества, в том числе поэтического дара: в «Слове о полку Игореве» легендарный поэт-певец Боян назван Велесовым внуком. Древние божества могли принимать различные образы, мы об этом хорошо знаем из античной мифологии. Трехглавый зверь – один из обликов Велеса, который в народной памяти сохранялся до самого недавнего времени.

После крещения Руси ряд функций языческих божеств был перенесен на христианских святых. Функции Велеса как покровителя скотины перешли к святым Власию и Василию Великому, что объясняется в основном созвучием имен. Старинное празднество в честь Велеса оставило свой след в обрядах и обычаях праздника Богоявления (7 января по ст. стилю). В этот день совершалось «освящение скота», окропление его святой водой, кормление хлебом, зерном, лепешками, оставшимися от рождественского стола. К этому празднику на Руси повсеместно пекли специальное обрядовое печенье в форме птиц-уточек, коровок, овец, лошадок и другой домашней живности, которое не только ели сами, но и кормили им скотину.

Когда-то все виды этого печенья имели общее название – «козули». Настоящая «козуля» представляла собой фантастическое животное с тремя-четырьмя головами на длинных шеях, похожими на козьи, и туловищем не с гладкой поверхностью, а с защипанными гребешками теста, изображающими лохматость шкуры. Поистине: зверь пречуден, троеглав и красен зело. Изначально это, конечно, было изображение Велеса.

Теперь проследим маршрут князя Данилы Ивановича к месту основания Москвы. Сказание описывает подробно только его заключительную часть. Назван один конкретный географический ориентир, существующий и в настоящее время, – Крутицкое подворье «на горах Подонских», то есть на месте хижины Подона, на левом берегу Москвы-реки.

Значит, путь князя пролегал по этому берегу. Начало описываемого пути – лес «темен и непроходим зело». В нем мы узнаем могучий лес, оставивший память в названиях Боровицкого холма, площади, станции метро.

Затем князь выезжает на «болото велико и топко». Это знаменитые Кулишки – большое болото, начинавшееся у подножия Боровицкого холма на нынешней Варварской площади (где стоит церковь Всех Святых на Кулишках) и далее широко раскинувшееся от левого берега Москвы-реки до нынешней улицы Солянки.

Князь Данило Иванович «узрел… зверя превелика и пречюдна», видимо, на Кулишках.

Затем князь наехал «на остров мал» и хижину, в которой жил «пустынник Букал». Кулишки – низина и болото – простирались до Яузы, этот рельеф местности сохранился доныне. Имени Букал нет ни в христианских святцах, ни в гражданском перечне имен, ни в древнем славянском именослове. Значит, это – не имя, а говорящее прозвище обитателя хижины. Его следует расшифровать.

Для этого обратимся к истории заселения устья Яузы, где и кончается болото Кулишки. Здесь с древнейших времен и до конца XVIII века находились известные всей Москве водяные мельницы.

Одной из главных частей мельницы, с которой связано множество преданий, поверий и легенд, было букалище – омут под мельничным колесом – место обитания водяного, чертей. В рукописи XVII века сказано, что это «лукавых жилище»: «И кто бо не весть бесов, в омутах и в букалищах живущих?» К тому же в народе крепко держалось убеждение, что мельник, живя в дружбе с обитателями омута, сам не чужд их делам.

Таким образом, скорее всего, князь Данило Иванович наехал на хижину мельника. Это место при первом обозрении ему не показалось подходящим для создания града, и он поехал дальше.

А дальше прямо от Яузы начинается подъем на высокий холм или гору. Хотя, по старинной поговорке, всем известно, что Москва «стоит на семи холмах», так их обычно величают в торжественных случаях, а чаще называют горами и горками: Воробьевы горы, Ивановская горка и так далее. Холм в устье Яузы называется Красным (тут Краснохолмская набережная Москвы-реки, есть и улица Краснохолмская). Красный холм очень большой, кое-где его прорезают овраги, поэтому отдельные его части имеют, кроме общего, еще и свои названия. Автор сказания был москвичом, и Красный холм он называет горами.

Князь Данило Иванович, поднявшись на вершину холма, проехал довольно значительное расстояние до того места, где стояла хижина мужа «исполнена духа свята» по имени Подон. В сказании это «горы Подонские». Князь, выслушав предсказание мужа свята, что здешнее место предназначено для архиерейского подворья, а не столичного града, повернул назад, к мельнице Букала. Здесь и заложил город в устье Яузы, то есть в том самом месте, на которое указывает Каменевич-Рвовский в своей легенде об основании Москвы Мосохом.

Возможность основания древнего города в устье Яузы не отрицают крупнейшие историки. И. Е. Забелин в своем капитальном труде «История города Москвы» пишет: «Должно предполагать, что когда еще не было города – первое здешнее поселение гнездилось возле устья Яузы».

«Этот район нашего города, – пишет академик М. Н. Тихомиров, – принадлежит к числу очень древних. Поэтому существование на устье Яузы какого-то городка в отдаленном прошлом, вероятно, предшествовавшего не только городку Юрия Долгорукого, но и „красным селам“ боярина Кучки, весьма вероятно. При устье Яузы кончался путь от бассейна Клязьмы к Москве-реке. Здесь стояли речные суда, вследствие чего полузатопляемый лужок, примыкавший с востока к Китай-городу (где позже находился Воспитательный дом), даже в XV веке назывался Пристанищем, а гора на правом берегу Яузы, у церкви Николы-Воробино, еще долго называлась Гостиной горой».

Широкомасштабные археологические раскопки, проводившиеся в 1940–1950-е годы в устье Яузы, обнаружили в основном предметы XVI–XVII веков, найдены лишь единичные предметы более раннего времени. Но необнаружение древнейшего городища может говорить не столько о том, что его не было вовсе, сколько о том, что оно было здесь в такие далекие времена, что лопата археолога не достигла тех слоев. Руководитель раскопок известный археолог М. Г. Рабинович осторожно пишет о Яузском городище: «Наличие следов домонгольского культурного слоя говорит о существовании в устье Яузы какого-то поселения еще до монгольского нашествия. Поселение это было, по крайней мере, современным Москве Юрия Долгорукого».

О личности основателя Москвы в устье Яузы определенно можно сказать, что он был князем, вождем, предводителем какого-то племени славян-вятичей и что он привел свое племя на Москву-реку. Дополнительным штрихом служит направление его движения по берегу Москвы-реки с запада на восток: вятичи шли именно с этой стороны. Древность легенды допускает, что имя вятичского князя при устной передаче от поколения к поколению подверглось искажению, забвению и в конце концов было заменено на известное москвичам имя первого князя Московского княжества – Даниила Александровича, сына Александра Невского, когда уже и его княжение стало восприниматься далекой легендой.

Вполне вероятно, что и указанная в сказании дата основания Москвы – 893 год – не совсем точна, вятичи появились на Оке на несколько веков раньше, ученые называют VI–VII века.

Название реки – имя города

В сказании XVII века «О зачале царствующего великого града Москвы» написано: князь великий Юрий Владимирович повелел «соделати мал древян град и прозва (его) званием Москва-град по имени реки текущия под ним».

Эти строки можно считать первой москвоведческой работой по топонимике Москвы (то есть разделу москвоведения, изучающему названия). В них была найдена форма топонимической справки, которая принята и в настоящее время, как, например, в классическом справочнике П. В. Сытина «Откуда произошли названия улиц Москвы». Вот два объяснения из этой книги:

«Коптево Старое, улица, Коптевский проезд. – Названы в XIX веке по поселку Коптево».

«Аптекарский переулок. Назван по аптекарю Ягану Готфриду, которому Петр I в 1702 г. дал здесь двор под устройство аптеки».

В обоих случаях сохранена формула: по тому-то. Но в первой справке П. В. Сытин ограничивается ссылкой на ближайшую причину названия, как это делает и летописец XVII века, а во второй дает развернутое объяснение, поясняющее топоним. Значение слова «Коптево» в справке отсутствует, потому что автор не знал его, как не знаем его и мы сейчас. Можно предположить, что и автор сказания «О зачале царствующего великого града Москвы» тоже не знал, почему так названа река. Или, наоборот, это было всем так хорошо известно, что не нуждалось в объяснении. Однако более вероятно первое, потому что в те же времена появляется легенда о происхождении названия «Москва» от сложения имен «князя Мосоха и жены его Квы».

Историки первой половины XVIII века сделали попытки научно объяснить значение слова «Москва» путем филологического анализа. В. Н. Татищев, полагая, что название сохранилось от племен, населявших эти места до славян, считает его сарматским: «Имя Москва есть сарматское, значит крутящаяся, или искривленная, от того, что течением весьма излучины делает, да и внутрь Москвы их не скудно». Академик Петербургской академии наук Г.-З. Байер («не зная русского языка», замечает И. Е. Забелин) утверждал, что название Москва значит мужской монастырь и происходит от слова «music», то есть «мужик».

Во второй половине XVIII века известный поэт и драматург А. П. Сумароков предложил свое объяснение: Москва и другие речки и ручьи, на которых стоял город, имели мостки; «от сих мостков главная река получила наименование, а от реки – и город». Это мнение разделял И. Е. Забелин.

В XIX–XX веках было выдвинуто более двух десятков гипотез происхождения слова «Москва». Они разделяются на две группы. Исследователи, привлекающие для объяснения языки дославянского населения (угро-финских племен), предлагают различные варианты перевода: темная вода, медвежья мать, река с притоком, коровья река, щавелевая река, быстрая и другие. Но наиболее достоверной считается вторая версия, по которой в основе названия лежит славянский корень «моек», выражающий понятие «влага, сырость», в настоящее время он сохраняет свое значение в выражении «промозглая погода», то есть сырая. А слово «москва» на диалекте племени вятичей, как полагают исследователи, значит «река» (у другого славянского племени – кривичей река, как считают, называлась «вълга» (в современном русском языке имеется корень «влага»), поэтому своей реке они дали имя Волга).

Несмотря на обилие гипотез, среди них нет такой, которая убедила бы всех, поэтому время от времени появляются новые. В разных языках обнаруживаются слова, напоминающие по звучанию слово «москва», – и сочиняются легенды.

Московский писатель Дмитрий Еремин в 1955 году написал исторический роман «Кремлевский холм» об основании Москвы, Юрии Долгоруком и боярине Кучке. В этом романе есть эпизод: старик поет былину про то, откуда Москва-река стала так называться. Рассказывается в былине, как стал богатырь Илья Муромец стар, почувствовал приближение смерти и поехал из Киева в родные места помирать. Но не доехал до Мурома, скончался по пути, на берегу большой реки. Похоронили его на этом месте, насыпали холм, поставили на нем часовенку, и тут из-под холма услышали люди голос богатыря:

 
Будто вздох дошел: «Надо мощь ковать!»
И второй дошел – только: «Мощь кова…»
В третий раз дошел – только: «Мос… кова».
Так и стала зваться река: Москва.
 

Конечно, будут еще появляться новые гипотезы, родятся новые легенды. И сколько ни повторяй распространенную и ныне поговорку: «И кто про то знал, что Москве царством быти, и кто ведал, что Москве государством слыти?» – все равно останется желание и стремление прочесть первую страницу истории Москвы и проникнуть в ее первые тайны.

Москва первопрестольная

Столичные города, имеющие за собой века и тысячелетия исторического пути, нередко входят в историю под названием, составленным из собственного названия города и постоянного, индивидуального определения-эпитета. Таково название столицы Древнего Египта – Стовратные Фивы. Таково название Древнего Рима – Вечный город. Рим получил постоянный эпитет «Вечный город» две тысячи лет назад и сохраняет его доныне.

Такие эпитеты имеют символическое значение. Они определяют глубинные духовные и исторические основы города, они прорицают его судьбу. Эти эпитеты утверждаются народным мнением многих поколений. Народное самосознание и народная память чувствуют и угадывают в них непреходящую историческую истину, поэтому и сохраняются они века и века.

Москва тоже имеет постоянные эпитеты. Владимир Иванович Даль называет их «почтенными прозвищами» Москвы. Они известны давно и широко, вошли в народные песни и пословицы, в стихи поэтов и сочинения прозаиков, о них пишут ученые, им посвящаются конференции (последнее говорит о глубине и обширности заключенного в них содержания и смысла).

Вот эти «почетные прозвища» Москвы:

 
Москва первопрестольная,
Москва белокаменная,
Москва златоглавая,
Москва – Третий Рим.
 

Своеобразие и уникальность Москвы, дающие ей право на место в ряду мировых великих исторических городов, образуют именно те ее качества, которые стоят за этими эпитетами. Взятые вместе, они создают целостный образ Москвы, характеризуя ее непреходящие духовные, градостроительные основы, место и историческую роль в отечественной и мировой цивилизации.

Первый по хронологии судьбоносный эпитет – Москва первопрестольная – столица России обрела в XIV веке, когда она еще не была столицей, но в нем уже прозвучало предчувствие ее будущего.

Произошло это в княжение московского князя Ивана Данииловича, прозванного Калитой. Иван Калита из первых московских князей (до него правили его отец Даниил Александрович и старший брат Юрий Даниилович) особо отмечен народной памятью и в народной памяти до настоящего времени выступает символом древней истории Москвы. В. Я. Брюсов, говоря о многовековой истории Москвы, в стихотворении «Парки в Москве» пишет, что она начинается «от Ивана Калиты»:

 
Нити длинные, свивавшиеся
От Ивана Калиты,
В тьме столетий затерявшиеся,
Были в узел завиты.
 

Современные архитекторы и строители, оправдывая снос старинных московских зданий, обычно выдвигают такой аргумент: «Если не ломать, так и жили бы в избах, как при Иване Калите!»

Ивану Данииловичу было около тридцати лет (точная дата его рождения неизвестна), когда в 1325 году, после смерти брата Юрия, он занял престол московского князя.

Время, в которое он стал князем, было сложное и трудное для Руси. Уже век она находилась под татаро-монгольским игом, и ханы – правители Золотой Орды неусыпно следили, чтобы разоренная, примученная Русь не могла подняться и оказать сопротивление захватчикам. Только с разрешения хана русский князь мог стать правителем своего княжества – на это хан давал специальный разрешительный документ – ярлык. Также ханским ярлыком назначался старший над русскими князьями – великий князь. Главным среди северо-восточных княжеств Руси по традиции считалось Владимирское, поэтому великий князь, где бы он ни жил, именовался Владимирским, хотя к тому времени Владимирское княжество уже утратило свое прежнее политическое и экономическое значение.

Татары, чтобы предотвратить сопротивление, ужесточали давление на русских князей, но и сами князья в борьбе за ярлыки выслуживались перед ханом, строили козни друг другу и воевали между собой. Ивану Данииловичу под рукою старшего брата уже приходилось исполнять разные поручения по управлению княжеством, вести переговоры, руководить в бою московской ратью. Юрий имел два ярлыка: на Московское княжество и на великое Владимирское княжение. Похоронив старшего брата, Иван Даниилович поехал в Орду в надежде получить оба ярлыка. Но хан выдал ему ярлык только на Москву, на великое княжение Владимирское ярлык получил тверской князь Александр Михайлович.

Решение хана не обескуражило Ивана Данииловича. Он взялся за обустройство Московского княжества, имея в виду с течением времени добиться и великого княжения. Князь Иван Даниилович вошел в историю под именем Ивана Калиты. Н. М. Карамзин нашел документальное подтверждение тому, что прозвище это князь получил еще при жизни. Историк обнаружил харатейный (написанный на харатье – выделанной телячьей коже) «требник» (сборник молитв, употребляемых при богослужении) с надписью, датированной 27 августа 1329 года, что эта книга переведена с греческого языка на русский «по повелению же Великого Князя Иоанна Данииловича, по реклу (то есть прозвищу. – В. М.) Калиты».

Калитой в Древней Руси назывался кошель для денег, носимый на поясе. Предания, записанные в XVI веке, объясняют, что Ивана потому называли Калитой, что он «бе бо милостив зело и ношаше при поясе калиту всегда насыпану сребряниц и, куда шествуя, даяше нищим сколько вымется». Но думается, что прозвище было дано ему современниками не только за нищелюбие, но и за политику, которой придерживался князь, считавший, что лучше откупаться от врагов и неприятностей, чем воевать.

Это была действительно целенаправленная и осознанная политика, потому что Иван Даниилович был храбрым и умным воином и, если уж брал в руки оружие, ни разу не терпел поражения.

Высокую и благодарную оценку княжение Ивана Калиты получило уже у его современников. Став московским князем, Иван Калита первым делом позаботился о личной безопасности москвичей. Это было очень мудрое и дальновидное решение. Размышляя о взаимоотношении народа и власти, Н. М. Карамзин пишет, что первое и главное условие их договора, при котором народ соглашается признать права власти над собой, – обеспечение властью безопасности народа и его имущества от врагов. Для этого вече приглашало князей в Новгород и Псков, при исполнении такого условия народ поддерживал князя, а при неисполнении – в вольном Новгороде изгонял, а в других княжествах в трудную минуту междоусобной войны не вставал на его защиту, а предоставлял его собственной судьбе. Карамзин пишет, что «личная безопасность есть первое для человека благо», «без нее жизнь наша, среди всех иных способов счастия и наслаждения, есть вечное мучительное беспокойство».

Две опасности в то время угнетали москвичей, держа их в постоянном страхе: татары и разбойники, разбойники и татары.

Как и всякое русское селение, Москва страдала от татарских сборщиков дани – баскаков. Они приезжали каждый год с большим отрядом воинов. Баскаки собирали дань для хана, а воины просто грабили жителей. Поэтому ежегодный сбор дани был почти то же, что военный набег.

Когда власть состоит из грабителей – а такими и были хан, его мурзы и баскаки, – то в стране, над которой они властвуют, раздолье ворам и разбойникам. Московское княжество кишело ими, они держали людей в постоянном страхе. Так и жили москвичи – не хозяева ни своей жизни, ни имущества: что татарин не найдет, то вор отыщет, что баскак не заберет, то разбойник отнимет.

Работа, дающая достаток, теряла смысл, люди нищали, поля пустели, купцы не решались ездить по опасным дорогам. Видя все это, Иван Калита выговорил у хана право самому собирать дань в своем княжестве, обещав платить больше, чем привозят баскаки. Хан охотно согласился. Но даже такая увеличенная дань была легче для москвичей, потому что избавляла их от ежегодного грабежа.

Суровыми мерами извел Иван Калита под корень и воров, и разбойников, ибо если правитель хочет изничтожить преступность в своей стране, то это в его силах. О княжении Калиты летописец записал: «Бысть оттоле тишина велика на 40 лет, и престаша погании воевати Русскую землю и закалати христиан, и отдохнуша и упочинуша христиане от великия истомы и многыя тягости и от насилия татарского». А далее – отметил и искоренение внутренних преступников: «Исправлена Русская земля от татей и разбойников».

С того времени Московское княжество начало быстро богатеть: крестьяне спокойно работали на полях, в Москву отовсюду потянулись ремесленники, одна за другой возникали вокруг города слободы, купцы без опаски везли по лесным дорогам товары…

Защитив москвичей от грабительства татар и разбойников, Иван Калита приобрел доверие, любовь и поддержку народа. О московской тишине пошла слава по всей Руси.

Добрым помощником, советчиком и единомышленником Ивана Калиты стал глава Русской церкви митрополит Владимирский и всея Руси Петр.

Петр был уроженец южной Руси – Волыни, он происходил из боярской семьи, в ранней юности постригся в монахи, стал известен праведной жизнью, основал монастырь. Он был замечательным проповедником и иконописцем («иконник чюден»). Русская церковь тогда входила в Константинопольскую патриархию, и константинопольский патриарх Афанасий рукоположил Петра в 1305 году в митрополиты всея Руси.

Глава Русской православной церкви обосновался в тогдашнем главном городе Северо-Восточной Руси – Владимире. Но тверской князь, являвшийся великим князем владимирским, хотел сместить Петра и сделать митрополитом своего ставленника. Он послал в Константинополь донос на Петра, что-де тот берет взятки за назначение на священнические места и совершает другие неблаговидные дела. На собравшемся в Переславле-Залесском соборе русских епископов и князей митрополит выслушал обвинения и сказал: «Мене ради есть волнение сие великое, изжените (изгоните) меня». Но среди участников собора у него нашлись и защитники, один из них – Иван Калита, который в то время еще не был московским князем. Наветы на митрополита Петра признали ложными, он был оправдан.

С того времени установились близкие отношения между митрополитом Петром и Иваном Калитой. Поскольку Московское княжество образовалось позже других, в нем не было своего епископа, им занимался непосредственно митрополит. Петр подолгу жил в Москве, а когда Иван Калита и вовсе поселился в ней, перенеся туда митрополию, Москва фактически стала общерусской церковной столицей.

Митрополит Петр настоятельно советовал Ивану Калите возвести каменную (до этого в Москве были только деревянные) церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, небесной покровительницы Руси.

«Аще мене, сыну, послушаеши и храм Пресвятой Богородицы воздвижеши, – говорил митрополит Петр, – и сам прославишься паче иных князей, и сынове, и внуки твои в роды и роды. И град прославлен будет во всех градах русских, и святители поживут в нем, и взыдут руки его на плеща враг его (то есть Москва победит своих врагов. – В. М.), и прославится Бог в нем; аще же и мои кости в нем положены будут».

Это пророчество митрополита о будущем величии Москвы произвело огромное впечатление на Ивана Калиту. Как сообщает летопись, 4 августа 1326 года «заложена бысть первая церковь камена на Москве на площади, во имя святыя Богородица, честнаго ея Успениа, преосвященным Петром митрополитом и благоверным князем Иваном Даниловичем». Петр не дожил до окончания строительства. Он умер в декабре 1326 года и был похоронен в строящейся еще церкви.

Во время погребения Петра произошли чудеса исцеления людей у его гроба. Год спустя он был причислен к лику святых. Таким образом, митрополит Петр стал первым московским епископом и первым московским святым.

Мощи святителя Петра поныне покоятся в Успенском соборе Кремля. Великие московские князья и цари молились и испрашивали благословение на важные дела перед гробницей святителя.

Храм, заложенный митрополитом Петром и князем Иваном Калитой, был достроен в августе 1327 года и освящен в канун Успеньева дня. Успенский собор в Московском Кремле возводился как митрополичий храм, то есть главный храм Руси, первый среди всех остальных, и престол в его алтаре был главным, первым престолом Русской православной церкви. Таким образом, Москва стала духовным, религиозным центром Руси и получила первый судьбоносный эпитет, первое почетное прозвище – первопрестольная.

В 1328 году Иван Калита получил от хана ярлык на великое княжение, но этого было еще недостаточно. Чтобы быть великим князем не по названию, а в действительности, нужно обладать реальной силой, властью и авторитетом. Иван Калита был именно таким великим князем. «Калита заложил основы могущества Москвы, – пишет академик М. Н. Тихомиров. – Он первый начал объединять вокруг нее русские земли. После долгого промежутка времени он был первым авторитетным князем, влияние которого распространилось на всю Северо-Восточную Русь».

Иван Калита отказался от решения политических проблем междоусобными войнами, предпочитая заключение договоров, он заботился о гражданском устройстве общества. При нем в Москве был составлен сборник законов, основанный на прежних русских юридических законах – «Кормчей книге» и «Мериле праведном». Таким образом он стремился прекратить произвол в обществе, обуздать право силы и богатства, подчинить всех закону, что способствовало гражданскому миру и порядку и приводило в Москву людей.

Иван Калита обладал удивительной способностью разыскивать, угадывать и привлекать к себе на службу по-настоящему талантливых людей. Из длинного списка боярских родов, поселившихся в Москве в его княжение, назовем несколько, давших и в последующие века замечательных деятелей: Андрей Кобыла – предок Захарьиных-Юрьевых, Романовых, Шереметевых; Дмитрий Зерно – родоначальник Сабуровых, Годуновых; Ратшичи – предки Пушкиных (у А. С. Пушкина: «Мой предок Ратша мышцей бранной Святому Невскому служил»); Александр Кутуз – родоначальник Кутузовых.

Много сил и средств положил Иван Калита на строительство Москвы. При нем в Кремле появились здания, которые и теперь, даже после перестроек, определяют его облик. Он начал возводить в Москве каменные храмы: построил Успенский и Архангельский соборы, церковь Иоанна Лествичника, что под колоколами, впоследствии получившую название Иван Великий. В 1339 году были возведены новые кремлевские стены и башни из дуба.

У А. М. Васнецова есть картина «Московский Кремль при Иване Калите». Известный археолог М. Г. Рабинович признает, что «наиболее обоснованной остается реконструкция Кремля времени Ивана Калиты А. М. Васнецовым».

«Попробуем, – пишет А. М. Васнецов в объяснительном очерке к картине „Московский Кремль при Иване Калите“, – представить зрителя, например, приехавшего из Корсуня или Царьграда иконописца, поразившегося невиданному деревянному городу и пожелавшего зарисовать его на доске или куске пергамента с середины Москвы-реки с одного из судов, пришедших снизу с товарами и находившихся неподалеку от впадения реки Неглинной, вблизи пристани и против Боровицких ворот. На первом плане виднелась бы пристань с судами и плотами. В эту эпоху ближайшими к реке воротами Кремля были Боровицкие, или „под Бором“, и, следовательно, ближайший путь для подвоза кладей был именно через эти ворота…

Далее за пристанью взору зрителя, любующегося видом Кремля Ивана Калиты, представился бы луг, заваленный выгруженным товаром, бревнами и белым камнем. За лугом виднелись бы прясла потемневшей от времени деревянной стены с воротами и башнями, подымающиеся в гору на восток по краю кремлевского уступа и идущие по лугу направо от ворот к Москве-реке. За Боровицкими воротами в самом Кремле на подъеме в гору виднелась бы древняя деревянная церковь Рождества Иоанна Предтечи, около церкви дома и палаты бояр; далее по горе в беспорядке нагроможденные избушки, избы, хоромы и всевозможные постройки служилых людей и ремесленников, крытые тесом, гонтом и соломой, а выше, на взгорье Кремлевского холма, виднелись бы разукрашенные расписными колонками, со слюдяными оконницами и позолоченным гребнем великокняжеские палаты с массой пристроек, надстроек и переходов; тут же каменные церкви с жестяными и деревянными крышами, резко выделяющиеся своей белизной на фоне серых бревенчатых построек».

Обычно русские князья, отправляясь в Орду, писали завещание, так как ни у кого из них не было уверенности, что он вернется живым. Писал такие завещания и Иван Калита. Одно из них, середины 1330-х годов, когда он уже был великим князем, дошло до нас. Это очень любопытный документ. Читая его, узнаешь о том, каков был княжеский быт, какие районы нынешней Москвы уже существовали в то время: таковы Дегунино (село Деигунинское), Капотня (село Копотенское), Коломенское, Напрудное, Ясенево (село Ясиньское), Нагатино (Ногатиньское) и другие.

Иван Калита, как говорится в завещании, «роздел учинил» всего имущества, сел и деревень между княгиней и сыновьями, чтобы не было споров. Но главное – чтобы не погибло дело всей его жизни, чтобы не распалось Московское княжество – завещал он Москвой владеть всем сыновьям совместно, дабы Москвой связывалось воедино все Московское княжество.

Иван Калита был в своем княжеском правлении столь удачлив, потому что постиг простую, но самую главную истину государственной деятельности, открывающуюся весьма немногим. Он понял, что власть для собственного укрепления обладает силой более действенной и верной, чем военная мощь и полицейский сыск. Эта сила – нравственность политики. Если правительство честно и последовательно выполняет свои обязанности перед народом, то его политика нравственна, государство крепнет и в нем царствует гражданский мир. Не случайно историки отмечают, что в правление Калиты не было никаких народных волнений.

В ханском ярлыке Иван Калита именовался великим князем владимирским, но фактически при нем уже не Владимир был столицей Руси, ею стала Москва. Нет ни указа, ни постановления, которым Москва возводилась бы в этот ранг, столицей ее назвало народное мнение. При внуке Ивана Калиты Дмитрии Донском уже забылось, что формально не Москва великий стольный город. Писатель того времени Епифаний Премудрый в «Житии преподобного Сергия Радонежского», не сомневаясь, утверждает: «Княжение великое московское досталося князю великому Ивану Данииловичу».

Так Москва и в государственном смысле стала столицей Руси – «первопрестольной».

Москва белокаменная

 
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
 

Такой предстала Москва перед Татьяной Лариной – героиней пушкинского романа в стихах «Евгений Онегин». Такой предстала она 8 сентября 1826 года перед самим поэтом, которого фельдъегерь вез из ссылки, из Михайловского, в Москву по повелению Николая I. Пушкин еще не знал, как повернется его судьба. Но в виду белокаменной Москвы его оставляет тревога и целиком захватывает радость встречи с родным городом, с которым он был разлучен пятнадцать лет. И, прерывая рассказ о героине романа, он дает волю своим чувствам:

 
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!
 

Русская литература конца XVIII – начала XIX века отметила, что слово «белокаменная» стало постоянным эпитетом, прилагаемым к названию города, а порой и синонимом этого названия. «В престольном граде славного Русского царства, в Москве белокаменной, жил боярин Матвей Андреев», – пишет Н. М. Карамзин в повести «Наталья, боярская дочь». «Ты, как мученик, горела, Белокаменная!» – писал Ф. Н. Глинка, уверенный, что эпитет понятен читателю без существительного.

Но прежде, чем войти в произведения изящной словесности, постоянные эпитеты долгое время пребывают в народной речи и фольклоре. Постоянный эпитет в паре со своим существительным воспринимается слушателем или читателем в гораздо более глубоком и широком значении, чем каждое из них само по себе. В их сочетании заложены многовековая народная эстетическая традиция и исторические воспоминания, которые вошли уже в сущность народного характера, народной души. Поэтому-то постоянные эпитеты и создаваемые ими образы не гаснут, не выцветают и не становятся штампами с течением времени. А поэты и прозаики пользуются этими образами, не боясь обвинения в плагиате.

Первые каменные постройки появились в Москве в 1330-е годы в княжение Ивана Калиты. Это церкви Спаса Преображения на Бору, Успения, Ивана Лествичника, Петра-апостола, Архангельская. Были они маленькие, одноглавые, не выше княжеских хором. Со всех сторон их теснили бревенчатые церковки, жилые дома, сараи.

Возведенные Иваном Калитой дубовые стены и башни Кремля – «град дубов» – представляли собой замечательное крепостное сооружение, но военное дело быстро совершенствовалось, деревянные стены уже не были такой надежной защитой, как прежде.

И в 1366 году внук Калиты молодой московский князь Дмитрий Иванович (еще не Донской, до Куликовской битвы остается четырнадцать лет), как рассказывает летопись, «со всеми бояры старейшими сдумаша ставити город камен Москву, да еже умыслиша, то и сотвориша. Тое же зимы повезоша камение к городу».

Для строительства использовался «белый камень» – известняк высокого качества, поддающийся обработке и в то же время прочный, морозоустойчивый и долговечный. Наиболее известные каменоломни находились возле села Мячкова при устье реки Пахры. Добывали, или, как говорят, ломали, камень летом, а доставляли на место зимой, по санному пути.

В 1367 году, когда камень был заготовлен и привезен, строители «заложи Москву камен и начаша делати беспрестани». Крепостная стена с девятью башнями, длиною около двух километров, высотою в три, а толщиною в два-три метра была возведена за один строительный сезон. Таких огромных строительных работ Русь до этого не знала.

Уже год спустя новые стены спасли город от разорения: в 1368 году литовский князь Ольгерд пришел с сильной дружиной к Москве, но не смог ее взять. Неприступной оказалась она и в 1370-м, когда Ольгерд вторично привел свое войско под ее стены.

Каменный Кремль был гордостью Руси. В «Задонщине» – поэме о Куликовском сражении – подчеркивается, что войска выступили на битву «из каменного града Москвы». В «Сказании о Мамаевом побоище» обращается внимание на это же: «Князь же великий Дмитрий Иванович […] выехоша из города каменного Москвы во все трои ворота: во Фроловские и в Никольские и в Костянтиновские». В одной из летописей конца XIV века помещен список русских городов: «А се имена градам русским дальним и ближним». В нем перечисляются названия городов, и только в одном случае, при имени Москвы, дана справка, что город «Москва камен».

Уходя на Куликовскую битву, воины-москвичи знали, что их родные за стенами каменного города будут в безопасности.

Два года спустя, в 1382 году, хан Золотой Орды Тохтамыш собрался в поход на Москву. Дмитрий Донской, узнав об этом, уехал на север, в Кострому, собрать войско для отражения татар, уверенный, что москвичи отсидятся за крепкими стенами.

23 августа Тохтамыш подошел к Москве. Москвичи решили до подхода войска обороняться. «Имеем бо град камен тверд и ворота железны, и не терпят татарове стояти под градом нашим долго». Три дня штурмовали татары стены, теряя воинов, но безуспешно.

«Видя неудачу, – пишет Н. М. Карамзин, – Тохтамыш употребил коварство, достойное варвара». На четвертый день осады хан вступил в переговоры с москвичами, заявив, что он враг не горожанам, а великому князю, что он не разорит город, а лишь возьмет дары, осмотрит Москву – и удалится. Пришедшие с его войском сыновья нижегородского князя, враждовавшего тогда с Дмитрием Донским, поклялись, что хан сдержит свое обещание. Москвичи поверили клятвам нижегородцев, поскольку они были русскими и христианами, – и открыли ворота. Татары разорили и сожгли город, побили жителей и ушли, увозя награбленное, уводя пленников.

Об этом горестном событии рассказывает «Повесть о Московском взятии от царя Тохтамыша». Описывая разорение Москвы, автор повести вспоминает, какова была она до нашествия: «Бяше бо дотоле видети град Москва велик и чюден, и много людий в нем и всякого узорочия», а после нашествия – «не видети иного ничего же, разве дым и земля, и трупиа мертвых многых лежаща».

Так стали москвичи жертвой своей доверчивости, забыв, что никогда нельзя верить обещаниям врага и клятвам предателя. Хотя татары разорили город, сожгли жилые дома и церкви, но они не смогли разрушить стены Кремля, и целое столетие они служили верной защитой городу. Хан Едигей в 1409 году подошел, постоял, а на штурм не решился «пристроения ради градного, – сообщает летопись, – и стреляния со града». В 1439 году безуспешно осаждал Москву хан Махмет, в 1451 году – царевич ордынский Мазовша. Были и другие походы и осады с тем же результатом.

Построенный из мячковского камня Кремль Дмитрия Донского дал повод еще в XIII веке назвать Москву белокаменной.

Как выглядел белый камень, из которого были возведены стены Кремля, можно увидеть в подземном переходе на Варварской площади: там оставлены не закрытыми облицовкой несколько белокаменных блоков нижней части одной из башен Китайгородской стены – Варварской, сложенной из того же подмосковного известняка.

С каждым годом каменное строительство в Москве увеличивалось. В XV веке был создан специальный Приказ каменных дел. Белый камень использовался как для возведения храмов, так и в светском зодчестве: из него были построены палаты для митрополита, дворец для князя, жилые каменные дома строили для себя богатые купцы.

Со временем белый камень был в значительной степени вытеснен кирпичом. Новая кремлевская стена, поставленная взамен обветшавшей белокаменной в конце XV века Иваном III, сделана из кирпича, но новые стены и башни включали в себя белокаменные детали. Некоторое время спустя кирпичные стены Кремля стали белить известью «для крепости».

Краснокирпичную кремлевскую стену Ивана III затем белили в течение почти четырех веков. Такова была традиция, безусловно, рожденная не только заботой о сохранности кирпича, но и памятью о белокаменном Кремле Дмитрия Донского. Белым изображен Московский Кремль на живописных полотнах конца XVIII века (например, на широко известных картинах Ж. Делабарта), и на картине П. П. Верещагина «Вид на Кремль» 1860 года, и даже на картине А. М. Васнецова «Московский Кремль» 1894 года. Белить Кремль перестали только в самом конце XIX века.

Немало белокаменных построек разных веков сохранилось в Москве до настоящего времени: Грановитая палата в Кремле, Спасский собор Андроникова монастыря, колоннады Градских больниц, военного госпиталя в Лефортове, Странноприимного дома Шереметева, ныне больницы имени Склифосовского на Сухаревской площади. Многие здания декорированы белым камнем, он использовался для фундаментов, из него сложен цоколь храма Василия Блаженного. Между прочим, из мячковского камня сделаны львы на воротах Музея современной истории России (бывшего Английского клуба) на Тверской.

Белый – и вообще светлый – цвет характерен для Москвы. Достаточно взглянуть на город с какой-нибудь возвышенной точки, чтобы убедиться в этом. Но традиционное сочетание постоянного эпитета «белокаменная» с именем Москвы привлекает внимание не только к цвету городских построек. Главное в этом слове – его символическое, духовное наполнение.

В традиционной русской символике цветов белый имеет четкое значение добра, чистоты, совершенства, величия. Древнеславянский бог добра, света и солнца носил имя Белобог.

Белой ощущал Москву обладавший феноменальной поэтической интуицией великий поэт Серебряного века Александр Блок. Узнав, что его стихи приняты к печати в московском альманахе, он написал по этому поводу: «Мне лично тут еще, кроме всего другого, особенно важно, что мои стихи будут помещены в московском сборнике – оттого, что Ваша Москва чистая, белая, древняя, и я это чувствую…»

Москва златоглавая

Златоглавая – также постоянный эпитет Москвы. Невозможно, да и бесплодно рассуждать о том, какой из них – «белокаменная» или «златоглавая» – важней или известней. Оба они неотторжимы от Москвы.

Иногда в пословицах эпитет «златоглавая» встречается в иной форме: «златоверхая», «Москва – золотые маковки».

В советские годы в Союзе предпочтительнее было называть Москву белокаменной, а эпитет златоглавая старались не употреблять, хотя он крепко помнился и в забвение не уходил. В эмиграции же русские люди, наоборот, делали упор на эпитете «златоглавая», как, например, в известной песне:

 
Москва златоглавая… Звон колоколов…
Царь-пушка державная… Аромат пирогов…
 

Пушкин в «Евгении Онегине», описывая Москву, говорит и о золотых главах, правда, не используя этот эпитет впрямую:

 
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
 

М. Ю. Лермонтов в «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» создает лирический и величественный образ Москвы, используя оба эпитета:

 
Над Москвой великой, златоглавою,
Над стеной кремлевской белокаменной
Из-за дальних лесов, из-за синих гор,
По тесовым кровелькам играючи,
Тучки серые разгоняючи,
Заря алая подымается…
 

Лермонтов изображает Москву XVI века, времен Ивана Грозного. Пушкин описывает современную ему Москву двадцатых годов XIX века. Между той и этой Москвой – три века, разные эпохи, разная жизнь. Вид города неминуемо должен был измениться. Но, несмотря на это, художественный образ Москвы один: то же неповторимое своеобразие, те же выразительные черты, отличающие в ряду исторических столиц мира этот единственный в своем роде, уникальный город. Поэтому-то устойчивый в веках художественный образ Москвы и нашел выражение в таких же устойчивых народных эпитетах.

Конечно, описание Лермонтова – авторская фантазия, художественная реконструкция, а не документ. Но обратимся к рассказам современников. Русская пословица замечает: «Гость недолго гостит, да много видит». Проследим по свидетельствам гостей-иностранцев устойчивость в веках общего облика Москвы.

XVI век. «Записки о московитских делах барона Герберштейна»: «Город Москва… В этом городе есть крепость, построенная из кирпичей и омываемая с одной стороны рекою Москвою, с другой – рекою Неглинною… Крепость же так велика, что, кроме обширных палат князя, великолепно выстроенных из камня, митрополит, также братья князя, вельможи и весьма многие другие имеют в ней большие деревянные палаты. Кроме того, в крепости находится много церквей, и эта обширность дает ей вид настоящего города».

XVII век. Немецкий ученый и путешественник Адам Олеарий: «Каменные церкви по всей стране имеют по 5 белых башен (глав), на вершинах которых водружены тройные кресты. Но в Кремле церковные главы покрыты гладкою крепко золоченою жестью, которая при солнечном свете ярко блестит и тем придает всему городу снаружи великолепный вид».

Павел Алеппский, архидиакон, секретарь антиохийского патриарха Макария: «Город виден за 15 верст, восхищая взор своею красотою и величием, своею возвышенностью, множеством башен и стройных куполов церковных, сверкающих золотом».

Яков Рейтенфельс, курляндский дворянин: «Местоположение ее весьма красиво; она поражает своими, приблизительно, двумя тысячами церквей, кои почти все каменные и придают городу великолепный вид».

XVIII век. Граф Луи-Филипп Сегюр, французский посланник при дворе Екатерины II: «Вид этого огромного города, обширная равнина, на которой он расположен, и его огромные размеры, тысячи золоченых церковных глав, пестрота колоколен, ослепляющих взор отблеском солнечных лучей, это смешение изб, богатых купеческих домов и великолепных палат многочисленных гордых бар, это кишащее население, представляющее собою самые противоположные нравы, различные века, варварство и образование, европейские общества и азиатские базары, все это поразило нас своею необычайностью».

XIX век. Цезарь Ложье, офицер наполеоновской армии, описывает Москву перед вступлением в нее французов: «Прекрасная столица под лучами яркого солнца горела тысячами цветов: группы золоченых куполов, высокие колокольни, невиданные памятники… Мы не устаем смотреть на огромный город с его разнообразными и причудливыми формами, с куполами, крытыми свинцом или аспидом; дворцы с цветущими террасами, островерхие башни, бесчисленные колокольни заставляют нас думать, что мы на границах Азии».

Маркиз де Кюстин, посетивший Россию в 1839 году, был поражен красотою панорамы Москвы, открывшейся ему при подъезде к городу: «Огромное множество церковных глав, острых, как иглы, шпилей и причудливых башенок горело на солнце над облаками дорожной пыли, в то время как самый город и линия горизонта скрывались в дрожащем тумане, всегда окутывающем дали в этих широтах. Чтобы ясно представить себе все своеобразие открывшейся передо мной картины, надо напомнить, что православные церкви обязательно заканчиваются несколькими главами. Число их различно, но никогда не бывает меньше пяти, что имеет символическое значение: они служат наглядным выражением церковной иерархии. Прибавьте к этому, что главы церквей отличаются поразительным разнообразием форм и отделки и напоминают то епископскую митру, то минарет, то усыпанную камнями тиару, то попросту грушу. Они то покрыты чешуей, то усеяны блестками, то позолочены, то раскрашены яркими полосами. Каждая глава увенчана крестом самой тонкой филигранной работы, а кресты, то позолоченные, то посеребренные, соединены такими же цепями друг с другом. Постарайтесь вообразить эту картину, которую даже нельзя передать красками, а не то что нашим бедным языком! Игра света, отраженного этим воздушным городом, – настоящая фантасмагория среди бела дня, которая делает Москву единственным городом, не имеющим себе подобного в Европе!»

XX век. Норвежский писатель Кнут Гамсун: «Я видел прекрасные города, громадное впечатление произвели на меня Прага и Будапешт; но Москва – это нечто сказочное!.. С Кремля открывается вид на целое море красоты. Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: все кругом пестреет зелеными, красными и золочеными куполами и шпицами. Перед этой массой золота в соединении с ярким голубым цветом бледнеет все, о чем я когда-либо мечтал».

Между первой и последней цитатой – пять веков. Каждый описывал то, что он видел своими глазами. Тем более убедительны совпадения.

Исторически закономерно, что именно церкви стали основными зданиями, определяющими облик Москвы. Они были первыми каменными сооружениями в городе и при частых пожарах, регулярно опустошающих деревянный город, только они и оставались. Кроме того, после пожаров и разорений прежде всего восстанавливали храмы.

Безусловно, сыграло свою роль и то, что церкви строили на видных, возвышенных местах, что заботились об их красоте. Конечно, было бы нелепо утверждать, что строили их исключительно красоты ради, но ни в коей мере нельзя забывать и того, что при их создании удовлетворялись не только религиозные потребности, но и эстетические чувства. В. О. Ключевский писал: «Человек украшает то, в чем живет его сердце… Современный человек, свободный и одинокий… любит окружать себя дома всеми доступными ему удобствами, украшать, освещать, согревать свое гнездо. В Древней Руси было иначе. Дома жили неприхотливо, кое-как… Местом лучших чувств и мыслей была церковь. Туда человек нес свой ум и свое сердце, а вместе с ним и свои достатки».

В жизни москвичей прошлых веков церкви, кроме прямого, религиозного назначения, выполняли роль общественных центров, связанных со всеми сторонами нравственного, патриотического, хозяйственного, эстетического бытия человека.

Церкви возводились в ознаменование важнейших исторических событий и, таким образом, являлись памятниками. Так, церковь Всех Святых на Кулишках на Варварской площади построена в память о Куликовской битве. Храм Покрова на Красной площади, более известный как храм Василия Блаженного, возведен в память победы над Казанским ханством, церковь Покрова в селе Покровском (ныне Покровская, в недавнем прошлом Бакунинская улица) и Казанский собор (на углу Красной площади и Никольской улицы, снесен в 1930-е годы, восстановлен в 1993 году) – в ознаменование освобождения Москвы от шведско-польских интервентов в начале XVII века. Можно продолжать дальше. Храм Христа Спасителя – в память Отечественной войны 1812 года, часовня в Ильинском сквере – в честь русских гренадеров, погибших в 1877–1878 годах в боях за освобождение братского болгарского народа от турецкого ига.

В слободах ставили храмы во имя святых, покровительствовавших, по народным преданиям, ремеслу или занятиям слобожан. Например, считалось, что святой Власий оберегает скот – и поэтому не случайно в Конюшенной слободе, к тому же в месте, которое называлось Козье болото, поставлена церковь Власия Священномученика. Церковь Трифона-мученика, хранителя птиц и покровителя охотников, по преданию, построена царским охотником-сокольничим.

В панораме Москвы XIV–XV веков церкви и прежде всего кремлевские соборы – Успенский и Благовещенский уже играли градоорганизующую роль: к ним тяготела вся остальная застройка, они были центрами основных частей города – слобод. В XV веке появились каменные жилые дома, но все равно самыми величественными и красивыми строениями оставались храмы. В церковном зодчестве русская архитектура воплотила свои высшие достижения. На Красной площади поднялся удивительный храм Василия Блаженного. «Узорочный стиль» и «нарышкинское барокко» XVII века, ордерные постройки и классицизм XVIII, ампир первой половины XIX и вплоть до неорусского стиля и модерна конца XIX – начала XX века – все этапы русской архитектуры представлены церквами Москвы. Их создавали выдающиеся зодчие, и не случайно среди архитектурных памятников города, охраняемых государством, так много храмов.

С XVIII века архитекторы уже учитывали градостроительную роль церквей, которые организовывали не только планировку отдельных улиц и площадей, но и всю традиционную панораму Москвы.

Иностранцы пишут о тысячах церквей. Отечественная народная молва утверждает, что их «сорок сороков». Арифметический ум быстро подсчитывает: сорок на сорок – тысяча шестьсот. Но этот счет неверен.

Церкви в городе по территориальному признаку делились на сороки, называвшиеся также староствами или благочиниями, и было их в Москве не сорок, а менее десяти, и в каждом сороке – не по 40 церквей, а чаще всего меньше. Еще в Древней Руси существовала единица измерения – сорок; сороками считали шкурки мелких пушных зверей: сорок шкурок – комплект на шубу. Но со временем слово «сорок» стали употреблять в значении «довольно много, но не очень», точно так же, как слово «тьма» в древнерусском счислении, обозначавшее определенное число – 10 000, стало употребляться в значении «очень много», а выражение «тьма тьмущая» – невероятно много, несчетно. То же произошло и с выражением «сорок сороков», которое вовсе не означает число 1600, а значит всего лишь «достаточно много».

«Путеводитель к святыне и священным достопримечательностям Москвы» 1882 года сообщает, что «приходских и домовых церквей в Москве вне Кремля считается триста тридцать три», с кремлевскими и монастырскими – около четырехсот. К 1917 году, по подсчетам П. Г. Паламарчука, их стало около семисот, в основном за счет того, что увеличилась территория Москвы. Так что церквей в Москве в отношении к общей застройке не так уж много. Однако именно они благодаря своей выразительности и удачному размещению в плане города создавали его своеобразие.

Сносы 1920-х и последующих годов лишили Москву многих великолепных храмов, многие из оставшихся полуразрушены. Но часть церквей, признанных архитектурными памятниками, отреставрированы и сияют золотом своих куполов. Они, и вознесенные над Кремлевским холмом, и зажатые многоэтажными домами в улицах и переулках, хранят память о том, как московские зодчие в течение полутысячи лет создавали Москву – один из самых своеобразных городов мира.

Москва белокаменная, Москва златоглавая – этот образ жив и сейчас. Жив в фольклоре, жив в сознании современного москвича: смотришь на Кремль, и глаз не замечает ни серых коробок Нового Арбата – бывшего Калининского проспекта, ни гостиницы «Россия», а в памяти звучат стихи:

 
Над Москвой великой, златоглавою…
 

Кто в Москве не бывал, красоты не видал

Не буду повторять свидетельства иностранных путешественников о красоте средневековой и новой Москвы. Поговорим о ее восприятии соотечественниками, которое и породило пословицы «Кто в Москве не бывал, красоты не видал» и «Наша Москва – городам краса».

Красота Москвы, ее панорам и видов давно обращала на себя внимание москвичей и приезжих со всех концов России. В летописях обычно говорят о Москве – «чуден град». «Чуден» – значит красив, прекрасен, подобен чуду. Но, чтобы не только выразить свое впечатление, но изобразить, создать художественный образ этого «чуда», русская словесность должна была пройти долгий путь. Новая русская литература, по принятой сейчас периодизации, начинается с первых десятилетий XVIII века, с Ломоносова и Кантемира. В творчестве обоих зачинателей новой русской литературы присутствует московская тема: Кантемир в своих сатирах описывает быт современной ему Москвы начала XVIII века, а вот у Ломоносова уже находим попытки создать литературный образ столицы. Для описания ее красоты он еще употребляет древнерусское определение «пречудна»:

 
Москва, стоя в средине всех,
Главу, великими стенами
Венчанну, взводит к высоте,
Как кедр меж низкими древами,
Пречудна в древней красоте.
 

«Прекрасная Москва, приятная страна», «прелестный град», «русских городов владычица прехвальна великолепием, богатством, широтой» – такие характеристики встречаются в произведениях русских поэтов середины XVIII века. Это всего лишь оценочные отзывы, но еще не художественные образы. Развернутые описания Москвы делались лишь в учебных целях. Например, поэт-сентименталист Михаил Никитич Муравьев, преподававший великим князьям Константину и Александру (будущему императору Александру I) русскую словесность и историю, написал для них как учебное пособие очерк о Москве «Древняя столица», в котором наряду с разными статистическими сведениями изображает ее общий вид, пейзаж.

«…Удивительное многообразие положений, зданий, улиц распространяет по всему городу вид огромного и величественного беспорядка. Холмы, косогоры, долины застроены без различия. Почтенные развалины древности видят возвышающиеся подле себя здания новейшего вкуса, и хижины не боятся соседства великолепных палат. Монастыри, соборы, церкви, колокольни, удивляя своим готическим видом, представляют издали подъезжающему путешественнику золотые главы и острые верхи свои, окруженные белеющеюся оградою стен, которая, кажется, выходит из середины города. Любитель древности приближается с почтением к сему Кремлю, где происходило столько важных явлений Истории Российской…»

Первый же по-настоящему художественный литературный пейзаж Москвы было суждено создать Николаю Михайловичу Карамзину. Этим, как говорили тогда, видом открывалась написанная и напечатанная в 1792 году его повесть «Бедная Лиза». Автор смотрит на город от Симонова монастыря, расположенного на высоком берегу Москвы-реки:

«Стоя на сей горе, видишь на правой стороне почти всю Москву, сию ужасную громаду домов и церквей, которая представляется глазам в образе величественного амфитеатра: великолепная картина, особливо когда светит на нее солнце, когда вечерние лучи его пылают на бесчисленных златых куполах, на бесчисленных крестах, к небу возносящихся! Внизу расстилаются тучные, густо-зеленые, цветущие луга, а за ними, по желтым пескам, течет светлая река, волнуемая легкими веслами рыбачьих лодок или шумящая под рулем грузных стругов, которые плывут от плодоноснейших стран Российской империи и наделяют алчную Москву хлебом.

На другой стороне реки видна дубовая роща, подле которой пасутся многочисленные стада; там молодые пастухи, сидя под тенью дерев, поют простые, унылые песни и сокращают тем летние дни, столь для них однообразные. Подалее, в густой зелени древних вязов, блистает златоглавый Данилов монастырь; еще далее, почти на краю горизонта, синеются Воробьевы горы. На левой же стороне видны обширные, хлебом покрытые поля, лесочки, три или четыре деревеньки и вдали село Коломенское с высоким дворцом своим».

В карамзинской панораме Москвы без труда обнаруживаются те же детали, на которые обращали внимание и его предшественники, в том числе и М. Н. Муравьев, но здесь, пройдя горнило художественного преображения, они воспринимаются как нечто новое, увиденное и открытое Карамзиным. Его описание обладало такой огромной эмоциональной и художественной силой, что москвичи словно прозрели, увидев, как красив их город. С «Бедной Лизы» широко распространился обычай любоваться видами Москвы, они вошли в моду. Художники начали их писать, и картинами, изображающими Москву, как встарь прославленными во всем мире русскими мехами, теперь одаривали иностранных владетельных особ и послов.

В первом настоящем путеводителе (до этого издавались только справочники) по Москве «Записка о московских достопамятностях», написанном Н. М. Карамзиным в 1817 году («для некоторой особы, ехавшей в Москву», как было напечатано при ее издании, – этой особой была императрица Мария Федоровна), автор специально говорит о видах города. Первым он называет вид от Симонова монастыря, далее дается классификация видов по их достоинствам: «В самом городе, без сомнения, лучший вид из Кремля с колокольни Ивана Великого». Каким он был во времена Карамзина, он изображен на картинах Ж. Делабарта «Вид на Москву с балкона Кремлевского дворца в сторону Москворецкого моста» (1797 год) и «Вид на Москву с балкона Кремлевского дворца в сторону Каменного моста» (1798 год). Примечательно, что художник и на той, и на другой картине показал людей, любующихся панорамой. А поскольку среди них и купчихи в русской одежде, и мужики в простонародных, как их называли, кучерских, шляпах, и благородные дамы в модных платьях, и офицеры в мундирах, то можно судить, насколько широко уже вошел в быт к тому времени этот обычай.

Вид на Москву с Ивана Великого описал М. Ю. Лермонтов в очерке «Панорама Москвы». Поднявшись истертой (значит, много по ней прошло людей) витой лестницей на верхний ярус знаменитой колокольни, он окидывает взглядом расстилающийся вокруг город. Отсюда видна вся Москва: Петровский замок и Марьина Роща, Сухарева башня и Петровский (в то время так назывался Большой) театр, улицы центра с богатыми дворцами и окраинные с деревенскими избами, Москва-река и Яуза, храм Василия Блаженного, Поклонная гора, «откуда Наполеон кинул первый взгляд на гибельный для него Кремль», Каменный мост, Алексеевский и Донской монастыри, Воробьевы горы…

Не буду цитировать очерк Лермонтова, он хорошо известен, напечатан во всех собраниях его сочинений. Лишь обращу внимание читателя на его начало. Своей формой оно повторяет построение пословицы, о которой идет речь. Возможно, это не случайное совпадение: «Кто никогда не был на вершине Ивана Великого, кому никогда не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец, кто ни разу не любовался этой величественной, почти необозримой панорамой, тот не имеет понятия о Москве…»

Однако вернемся к Карамзину и его «Записке о московских достопамятностях». «Но есть и другие виды прелестные, – продолжал Карамзин, – например, с бывшего места князя Безбородко, в Яузской части». Речь идет о начале Воронцова Поля, где раньше находилась церковь Николы в Воробине. В «Новом путеводителе по Москве» 1833 года об этой точке обзора написано: «Вы, почтенный читатель, конечно, не откажетесь остановиться и полюбоваться прелестнейшим видом Замоскворечья, частью набережной, Вшивой горки и Устья крутоберегой Яузы; точно, вид сей прелестен: это смесь столичного великолепия с милою простотою природы. Реки Москва и Яуза придают неизъяснимую прелесть сей картине, достойной поистине внимания наблюдателя и кисти художника. Перо наше слабо изобразить ее, но мы рекомендуем место сие и решительно можем сказать, что оно принадлежит к лучшим видам нашей столицы».

«Но ничто не может сравниться с Воробьевыми горами, – завершает свой перечень Карамзин, – там известная госпожа Лебрюн неподвижно стояла два часа, смотря на Москву в безмолвном восхищении». Знаменитая французская художница Э. Виже-Лебрен, ученица Грёза, в 1795–1801 годах жила в Петербурге, писала портреты императорской фамилии и придворной знати. В Москву она приезжала по поручению императора Павла специально для того, чтобы написать уже прославленный молвою вид Москвы с Воробьевых гор. В своих воспоминаниях о пребывании в России она назвала московскую панораму «поистине изумительным зрелищем». Среди москвичей долго сохранялось воспоминание о том, как художница целый день простояла на берегу Москвы-реки с палитрой и кистями в руках, но, сочтя недостаточным свое всемирно признанное мастерство для изображения такой натуры, отбросила палитру и сказала: «Не смею!»

Вид с Воробьевых гор стал одной из главных достопримечательностей Москвы. Н. М. Загоскин, популярнейший романист тридцатых годов XIX века и большой знаток и патриот Москвы, автор книги «Москва и москвичи», название которой использовалось впоследствии многими, признавался: «Что грех таить, и у меня также есть господствующая слабость: я люблю… показывать Москву». И далее он говорит о выработанных им теоретических основах показа Москвы: «Вы не можете себе представить, как я забочусь о том, чтоб показать Москву с самой выгодной для нее стороны; как стараюсь соблюдать эту необходимую постепенность, посредством которой возбуждается сначала внимание, потом любопытство, а там удивление и, наконец, полный восторг».

О том, как Загоскин свою теорию проводил на практике, рассказывает в «Литературных воспоминаниях» писатель И. И. Панаев. В первый же день знакомства Загоскин, бросив все дела, взялся ему, петербуржцу, «показать Москву во всей красоте». Он повез Панаева на Воробьевы горы, привел на место, с которого, по его мнению, открывался лучший вид, и сказал: «Смотрите».

«Я повиновался и начал смотреть, – продолжает свой рассказ Панаев. – Действительно, картина была великолепная. Вся разметавшаяся Москва, с своими бесчисленными колокольнями и садами, представлялась отсюда озаренная солнцем. Загоскин лег возле меня, протер свои очки и долго смотрел на свой родной город с умилением, доходившим до слез.

– Ну. Что… что скажете, милый, – произнес он взволнованным голосом, – какова наша Белокаменная-то с золотыми маковками? Ведь нигде на свете нет такого вида. Шевырев говорит, что Рим походит немного на Москву, – может быть, но это все не то!.. Смотри, смотри!.. Ну, Бога ради, как же настоящему-то русскому человеку не любить Москвы?.. Иван-то Великий как высится… Господи!.. Вон направо-то Симонов монастырь, вон глава Донского монастыря влево…

Загоскин снял очки, вытер слезы, навернувшиеся у него на глаза, схватил меня за руку и сказал:

– Ну, что, бьется ли твое русское сердце при этой картине?

Чудный летний вечер, энтузиазм Загоскина, великолепная картина, которая была пред моими глазами, заунывная русская песня, несшаяся откуда-то, – все это сильно подействовало на меня.

– Благодарю вас, – сказал я Загоскину, – я никогда не забуду этого вечера…»

Обзор города с Воробьевых гор до настоящего времени остается необходимой частью экскурсии по Москве для гостей столицы. Почти всегда можно увидеть там и «неорганизованных» москвичей. Вид на Москву имеет магическую силу: сколько возвышенных мыслей и благородных порывов родилось здесь при его созерцании! Вспомним хотя бы юных Герцена и Огарева. «Запыхавшись и раскрасневшись, стояли мы там, обтирая пот, вспоминал Герцен. – Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас, постояли мы, постояли, оперлись друг на друга и вдруг, обнявшись, присягнули, в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу…»

С годами одни места обзора Москвы переставали ими быть, так как новая многоэтажная застройка закрывала их от зрителя: так произошло с «прелестным» видом «с бывшего места князя Безбородко, в Яузской части». С другой стороны, те же многоэтажные дома становились новыми площадками, с которых можно полюбоваться Москвой, как, например, стала ею крыша одного из первых высотных домов. «На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день, – пишет М. А. Булгаков в фельетоне 1922 года „Сорок сороков“. – Это была высшая точка – верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирнзее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные трубы и маковки сорока сороков».

Причиной и поводом для появления пословицы «Кто в Москве не бывал, красоты не видал» послужили, конечно, панорамы Москвы. И сейчас широкие ее панорамы все еще прекрасны, даже обезображенные новым строительством, не учитывающим ни общего вида города, ни московской специфики. В 1957 году К. Ф. Юон написал картину «Новая Москва», на которой изобразил вид с Воробьевых гор. Художник, воплощая свой замысел, акцентировал внимание на новостройках, в первую очередь на стадионе «Лужники», занявшем прежние луга. Но все равно Москва и на этой картине предстает белой громадой с проблесками золотых куполов, как и на старом, столетней давности, пейзаже Айвазовского…

На грани XIX–XX веков в художественном восприятии Москвы, в эстетическом любовании ею был обнаружен новый аспект, что сыграло такую же роль, как в свое время открытие московских панорам Н. М. Карамзиным.

Правда, нельзя назвать имя того, кто впервые сделал это открытие, но оно свершилось и нашло свое воплощение и в литературных произведениях, и в изобразительном искусстве. Люди, как будто бы отведя глаза от дальних панорам, посмотрели рядом с собой и увидели, что переулок, улица, которыми они, не глядя на них, пробегали к зрительной площадке, так же прекрасны, что их красота, отличная от красоты просторных далей, не менее говорит душе. Конечно, такой взгляд на Москву был подготовлен рисунками и гравюрами городских улиц начала и середины XIX века, которые были в основном документальными, репортажными работами, но потребовались десятилетия, чтобы появился поэтический «Московский дворик» В. Д. Поленова, «Улица в Замоскворечье» и «На Арбате» М. М. Гермашева, серии гравюр И. Н. Павлова «Уходящая Москва», «Московские дворики», «Уголки Москвы».

И одновременно все определеннее эстетика города осознается литераторами. В 1899 году поэт-символист В. Я. Брюсов писал в письме И. А. Бунину: «Вы не любите городской весны, а моим раздумьям она ближе, чем грязь в деревне и голые сучья обесснеженного леса. Мы мало наблюдаем город, мы в нем только живем и почему-то называем природой только дорожки в саду, словно не природа камни тротуаров, узкие дали улиц и светлое небо с очертаниями крыш. Когда-нибудь город будет таким, как я мечтаю, в дни отдаленные, в дни жизни, преисполненной восторга. Тогда найдут и узнают всю красоту телеграфных проволок, стройных стен и железных решеток». Впрочем, Бунину тоже не была чужда эстетика города. Вспомним хотя бы его стихотворение «В Москве»: «Здесь в старых переулках за Арбатом, совсем особый город…»

Это обращение к камерному московскому пейзажу неизмеримо обогатило эстетическое восприятие Москвы, увеличило количество ее признанных прелестных видов. Талантливый, чутко чувствовавший красоту города исследователь ее архитектуры и истории Евгений Николаев в середине 1960-х годов составил для себя небольшой список таких видов, озаглавив его «Точки зрения»:

«1. Солянка на последнем изгибе (левая сторона, если идти к Яузским воротам). Видно: как стоит Яузская больница.

2. Середина бульвара, идущего к площади Ногина. Видно: церковь на Кулишках, купол Опекунского совета, колокольню церкви Троицы в Серебряниках.

3. Волхонка (около дома конца XVII в. у Пречистенских ворот). Видно: Замоскворечье, церковь Григория Неокесарийского и колокольню церкви Троицы в Вишняках…»

Каждый москвич, не спеша побродив по пречистенским переулкам, или по улицам Замоскворечья, или вокруг Ивановского монастыря, или по Девичьему полю, или в какой-нибудь другой части старой Москвы, отметит много таких «точек зрения». Свидетельство тому – регулярно появляющиеся на всех художественных выставках московские пейзажи.

Сейчас появился еще один вид на Москву – из космоса. О нем рассказывает космонавт-москвич А. Лавейкин: «В свободное от работы время я наблюдал в иллюминатор Землю. Ее поверхность из космоса видна так же хорошо, как из самолета, с той лишь разницей, что все несколько уменьшено да края ее закругляются. Очень красивы космические закаты и восходы.

Но более всего меня поразил вид Москвы. Было безоблачно, мы шли над Европой ночью. Города здесь расположены близко друг к другу. И вот на фоне этого огненного ковра вдруг появилось огромное звездообразное пятно с лучами шоссе, расходящимися в разные стороны. Москву нельзя спутать ни с одним городом. Она очень большая и красивая. На фоне серебряных огней квартир хорошо видны оранжевые фонари проспектов: Ленинского, Вернадского, Ленинградского, Садового кольца. А дальше – огоньки шоссе, ведущих в Клин, Тверь, Петербург, Тулу, Курск, Орел…»

В сентябре 2001 году Правительство Москвы обратило внимание на сохранение прославленных московских видов. Было принято решение об охране восьми московских панорам, то есть о запрещении строительства, искажающего и закрывающего их. В первый список вошли виды на Кремль, на Красную и Театральную площади, а также вид на площадь Яузских ворот.

Вслед за ними можно назвать очень много адресов – Москва красива и древней, и новой красотой, потому что в ней строили не только кварталы из унылых, безликих, стандартных многоэтажек.

Москва не сразу строилась

Это, пожалуй, одна из самых известных, самых употребительных пословиц, в которых упоминается Москва.

Случается, что, начав какое-нибудь дело, через некоторое время обнаруживаешь, что движется оно медленно и результат не оправдывает ожиданий… И тут-то память подсказывает эту вселяющую надежду старинную пословицу. А для большей связи со своим делом обычно ее начинают с соединительного союза «и»: «И Москва не сразу строилась».

Переносное, метафорическое значение этой пословицы ясно и недвусмысленно: всякое серьезное дело и большой замысел требуют для своего осуществления длительной работы. В справедливости этой мысли все мы неоднократно убеждались на практике.

Для понимания метафорического смысла пословицы «Москва не сразу строилась» вполне достаточно элементарного знания о том, что Москва, ныне огромный город, была основана много веков назад как небольшая крепость. Об этом знает каждый школьник. Но зато не метафорический, а прямой смысл пословицы, относящейся собственно к самой Москве, не столь прозаичен и не лежит на поверхности. Если, уяснив метафорическое значение пословицы, на этом не остановиться, то в ней обнаруживается и второй заключенный в ней вопрос – главный вопрос и главная тайна Москвы: почему этот город «и над малою рекою стал велик и знаменит».

Кроме собственно пословицы «Москва не сразу строилась», известны еще несколько, которые можно считать ее вариантами: «Не вдруг Москва строилась», «Не разом Москва строилась», «Не в день Москва построена», «Москва веками строилась», «Москва создана веками, Питер – миллионами». Каждая из них имеет свой смысловой оттенок, но вместе они дополняют и поясняют основную.

Главная мысль всех перечисленных пословиц в утверждении, что Москва – исторический город. Такая настойчивость народной молвы в повторении и пояснении темы означает, что то, в чем она хочет всех убедить, очень важно и имеет принципиальное значение. И это действительно так: историчность – основа Москвы как города, именно благодаря ей она входит в число великих исторических столиц мира, таких, как Рим, Париж, Лондон, занимая среди них особенное и достойное место как уникальный памятник мировой цивилизации.

Во-первых, Москва – исторический город, потому что она древний город, основанный по крайней мере не позже середины XII века, а скорее всего и гораздо раньше: «Москва веками строилась».

Во-вторых, Москва – исторический город, потому что, становясь современным городом XVIII, XIX, XX веков, она неизменно сохраняла память о всей своей истории. Эта память – в различных постройках, в расположении и наименованиях улиц, в народных преданиях, постоянном интересе москвичей к историческому прошлому родного города.

Пословица утверждает: «Москва создана веками», а возведенные в ней в прошедшие столетия здания являются частью современного города, такой же естественной и органичной, как сегодняшние постройки. Прошлое и настоящее здесь существуют в одном временном измерении: люди, живущие в новых зданиях, посещают церкви, построенные пять веков назад, покупают товары в тех же лавках и магазинах, в которые ходили их прадеды, как, например, у Яузских ворот овощной магазин находится в торговом помещении XVII века. Проходя мимо Кремля, москвич обязательно приостановится и посмотрит на древние стены… Постоянное, обычное, даже в какой-то степени бытовое присутствие истории на московских улицах придает восприятию города особый оттенок. Здесь история – такая же живая реальность, как и современность. Здесь в жизнь потомков активно вмешиваются исторические лица, споры о деятельности которых будоражат общество не менее, чем деяния современных политиков.

Московский очеркист 1880–1890-х годов Д. А. Покровский свой путеводитель по улицам Москвы начинает ссылкой на народное мнение и собственный опыт знакомства с городом: «Про Москву говорят, что она строена самою историей и ею тоже насквозь пропитана: и московскую, да и вообще русскую историю в Москве можно изучать просто, прохаживаясь и разъезжая по улицам да прислушиваясь к названиям улиц, переулков, площадей, урочищ, церквей и вникая в их смысл и значение».

Выдающийся историк XIX века, основоположник научного изучения Москвы Иван Егорович Забелин также отмечает насыщенность города «следами» истории и рассматривает их как свидетельства и вехи того пути, которым он идет через века, исполняя свою историческую задачу, свою идею.

В 1867 году Забелин опубликовал обширную статью «История и древности Москвы», поводом к написанию которой послужил выход книги «Москва. Подробное историческое и археологическое описание города» И. М. Снегирева (известного исследователя, его старшего современника и учителя). Начатая как рецензия, работа И. Е. Забелина вылилась в серьезный труд.

«Что такое история Москвы? – спрашивает Забелин. – В чем заключается смысл такой истории? Авторы (на титульном листе рецензируемой книги было обозначено, что она написана „при сотрудничестве издателя“ А. Мартынова. – В.М.) в заглавии своего труда определяют историю Москвы как историю города. Но в чем же должна заключаться история города, вдобавок, города первопрестольного, столицы обширного государства, города, который лег краеугольным камнем в основание этого государства? Очевидно, Москва как город имеет в своей истории великий политический смысл, которого нельзя обойти даже в мелочных изысканиях о каком-либо ее историческом урочище. Что способствовало ей из мелкой княжей вотчины сделаться центром всей русской земли? Не торговля, конечно, не образованность и никакие другие частные условия народного развития. Она развилась общим земским делом, великим делом народного единства, великим политическим движением народа к сознанию своей исторической цели.

Если было так, то Москва должна была выразить, и в действительности выразила, в каждой линии, в каждом направлении своих стен, улиц и переулков, великую народную, а не царскую только, идею политического единства. Она росла и развивалась по мере того, как росла и развивалась в народе эта идея. Каждый новый твердый шаг этой идеи оставлял неизгладимый след в собственном ее гнезде, в городе Москве».

Таким образом, Забелин определяет идею истории Москвы как собирание и объединение русских земель. Эта идея общенародная – земская, то есть всей земли, всего государства, в ней заинтересованы в первую очередь народные массы, а не только князь или царь, встающий во главе движения объединения. Но в историческом процессе участвуют силы с самыми разными, часто прямо противоположными интересами, поэтому путь развития земской идеи Москвы в конкретных обстоятельствах оказывается непрост и труден, растягивается на много веков и – уходит в будущее.

Чтобы убедиться в верности утверждения Забелина об идее и «неизгладимых следах» истории Москвы на ее улицах, стоит походить по созданному веками современному городу, время от времени задавая себе тот же вопрос: «Что такое история Москвы? В чем заключается смысл такой истории?», а также можно припомнить пословицу: «Москву вся Русь строила и сама в ней засела».

В теории И. Е. Забелина носителем и движущей силой исторического процесса развития Москвы является народ. Поэтому и Москва как город («Москва-матушка» – говорит о ней народная поговорка) может быть уподоблена человеку. Проходя все возрастные этапы, человек живет своим прошлым так же реально, как и настоящим, использует одновременно практический опыт, полученный им в младенчестве, и знания, которые ему дала современная наука. Лишь во всем объеме это сбереженное прошлое и настоящее позволяют ему ориентироваться в современном мире, а порой и предвидеть будущее. И чем разумнее человек, тем бережнее он сохраняет опыт минувшего.

Так же разумно поступает и город, «пропитывая» свое настоящее прошлым. Нет более убедительного аргумента за то, чтобы жить по разуму и совести, как иметь перед глазами зримые следы исторического пути. Но нему шли наши предки, подготавливая мир для нас, сейчас по нему идем мы, готовя будущее для своих детей и внуков. История – вечный и мощный генератор народной энергии, а также мерило праведное (так называется древнерусский сборник законов и правил жизни), по которому может поверять свои помыслы и деяния тот, кто имеет смелость непредвзято посмотреть на себя.

Москва является историческим городом прежде всего в том, что в основу ее градостроительства легли принципы исторической преемственности, исторического развития.

До татаро-монгольского нашествия на Руси было столько городов, что соседи-скандинавы называли ее Гардарикой, что значит Страна городов. Многие из них были стерты с лица земли, и там, где они высились, стало дикое поле или поднялся лес. Москва не раз, как и другие города, подвергалась нападениям и разрушениям, но всякий раз снова вставала на прежнем пепелище. Преемственность места поселения – это уже начало истории, зарождение традиций.

Когда Москва стала княжеской вотчиной, а затем Московским княжеством, ее правители продолжали на том же месте – на Боровицком холме – обустраивать старинное поселение, которое возникло здесь с самого начала. В XIV веке в московской крепости – Кремле – были построены храм Успения Богородицы, Архангельский собор, церковь «Иоанна Лествичника, что под колоколами» (колокольня Иван Великий), и с тех пор они шесть веков стоят там же с теми же названиями.

Расположенные вокруг Кремля села образовывали с ним хозяйственную и административную общность – эта территория собственно и была Московъю и Москвой, а сам Кремль, являвшийся ее частью, именовался Городом. Это название сохранялось за ним и ближайшей, примыкавшей к нему территорией Китай-города в живой речи москвичей еще в начале XX века. Купец, отправляясь в свою контору и лабазы на Никольской или Ильинке из собственного особняка где-нибудь на Пречистенке, говорил: «Еду в город».

В первые века Московского княжества села с Городом представляли собой фактически единую территорию, распространявшуюся примерно до границ нынешней Московской кольцевой автодороги. Так что современная Москва – исторический город даже в своих новых районах. Археологи при раскопках у Кольцевой дороги находят такие же предметы быта, как и в Кремле.

В те же первые века Москвы наметилась и планировочная структура Города и сел. От Боровицкого холма в направлении соседних городов и княжеств – Твери, Рязани, Смоленска, Новгорода, Пскова – возникли проезжие дороги. В будущем им предстояло стать большими улицами, связывающими центр Москвы с окраинами. Эту функцию они осуществляют и в настоящее время.

Постепенно осваивались ближайшие к Городу земли за пределами крепостной стены. Перед главными воротами Кремля образовалась торговая площадь (будущая Красная площадь), на берегу Москвы-реки у пристани возникли амбары, склады для привозимых товаров, а вдоль дорог началось строительство жилья, мастерских, постоялых дворов.

Растущему княжеству требовались новые работники, ремесленники, специалисты различных профессий. Они и шли сюда охотно, так как до Москвы реже, чем до других городов, доходили татары. Людей, приходивших из других русских земель, селили слободами по профессиональному признаку: одной слободой – кузнецов, другой – огородников и так далее. Соответственно выбиралось и место: кузнецы, поскольку имели дело с огнем, селились у реки, огородники – на плодородной земле. Улицы и переулки прокладывались, как было удобно местным жителям, поэтому слободы отличались одна от другой и своим обликом.

Москва прирастала слободами, и этот расширявшийся город окружали новой линией защитных крепостных стен. Так образовались Китайгородская стена, стена Белого города, Земляной вал, но слободская планировка улиц оставалась в неприкосновенности.

Структуру города очень точно сформулировал М. В. Ломоносов: «Москва стоит на многих горах и долинах, по которым возвышенные и униженные стены и здания многие городы представляют, которые в один соединились». Позже публицисты и поэты обыграют выражение «многие городы» и будут находить их в современной им Москве вплоть до настоящего времени, потому что до сих пор, несмотря на все перепланировки, сохраняется ее слободская схема.

Об истоках и принципах московского градостроительства дает представление рассуждение известного русского писателя-этнографа С. В. Максимова: «Собственно тех улиц, которые мы понимаем и чувствуем под этим строгим именем и образы которых, с европейского примера, указал нам Петр Великий, – в прямую стрелу проспектов, коренные русские люди пробивать и проламывать не умеют. Они настолько о том не заботятся, что выводят их, как бы намеренно и совсем противно петровскому вкусу и указам, и вкривь, и вкось, и тупиками… Уважая и любя соседа, пристраиваются к боку и сторонкой, так, чтобы его не потеснить и потом жить с ним в миру и согласии: не всегда в линии, как в хороводе, а отчего же и не в россыпь? Должно строиться так, как велят подъемы и спуски земли, берега рек и озер, лишь бы только всем миром или целой общиной… Когда их кругом облагали беды и нужды и приходилось ютиться друг к другу как можно теснее и ближе, зародилось что-то похожее на нынешние улицы с проулками и закоулками. Так сталось в больших городах, спрятавшихся за двумя-тремя стенами».

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
17 avqust 2022
Yazılma tarixi:
2007
Həcm:
290 səh. 18 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-00180-654-7
Müəllif hüququ sahibi:
Алисторус
Yükləmə formatı: