Kitabı oxu: «Последний атаман Ермака»
Раисе Филипповне, заботливой жене и верному другу, с благодарностью посвящаю эту книгу
…В тени сырой. Два камня тут,
Увязши в землю, из травы
Являют серые главы:
Под ними спит последним сном…
Забыт славянскою страной,
Свободы витязь молодой.
М. Лермонтов.Последний сын вольности
Когда такой герой будет жить вновь?
Д. Байрон
Часть первая
Глава I. Тяжкое зимование
По ранней весне в голых еще ветвях дебрей Карачина острова, с зимней стужи толком не отогревшись, надрывно каркало черное воронье.
Широким размахом заступа атаман Ермак швырнул ком сырой земли на вершину черного могильного холма, ком рассыпался и неровными кусками покатился вниз, застряв где-то на середине, в двух саженях от ног стоящих вокруг удрученных горем голодных казаков. Атаман снял серую баранью шапку, земно поклонился праху недавних своих верных соратников покорения Сибири. Надорванным от страданий голосом заговорил:
– Упокой, Господь, души мятежных людей, чья жизнь протекала в лишениях, в боях с набеглыми крымскими татарами да сибирскими, с ногайцами, с извечными завистниками Руси поляками, литвой да шведами. Во многих сражениях побывали вы, мои верные побратимы, а сгибли в одну зиму, не от сабли, не от стрелы кучумовского воина, а как выбитые с подворья камнями в лютую зиму бездомные собаки! Прощайте, братцы-казаки, прощайте и вы, ратные товарищи-стрельцы! Великий грех и божья кара за ваши невинно погубленные души тяжким проклятием падет на тех, кто снаряжал вас в трудный сибирский поход, словно на царскую охоту, с тремя сухарями за пазухой. А нам даже поминки сделать нечем, кто и выжил в лютый голод, того ветром с холодного Тобола едва на спину не опрокидывает… Отче Еремей, прочти над павшими казаками и стрельцами молитву, не над всяким из них в смертный час успел ты свершить глухую исповедь!1
На зов атамана Ермака Тимофеевича из-за казацких спин подал зычный голос старец в сером татарском ватном халате с красным шелковым поясом, в лохматой шапке и с важной окладистой седой бородой. Никто толком не знал, кто он и из каких мест бежал, прилепившись к волжским «воровским» казакам атамана Ивана Кольцо, но был справедливым судьей в казацких тяжбах, добрым знатоком церковных правил, умел варить каши, щи и уху, состоял старшим досмотрщиком за казацким провиантом.
– Иду, атаман! Без отходной молитвы нешто можно нашу грешную землю покидать и торкаться дланью во врата райские!
Старец Еремей неспешно выступил из толпы казаков и стрельцов, встал возле атамана Ермака, снял шапку, перекрестился трижды и нараспев зычным голосом начал читать молитву об усопших:
– Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, казаков и стрельцов, начальных людишек и воеводу князя Семена Волховского, кои преставилися от нужды великой, прости им, Господи, все согрешения, вольные и невольные, и даруй им царствие небесное. Аминь!
– Аминь! – скорбно выдохнулось из казацких и стрелецких душ.
Сберегая тепло, они поспешно надели головные уборы. Старец Еремей вскинул седую голову, на которой торчала высокая, как у московского боярина, шапка, только не из соболя, а из меха рыжей лисицы. Сгоняя печаль недавнего прощания с умершими, объявил:
– Готова ушица, атаман! Можно ложки доставать, поминки сделаем, да и о жизни думать станем! До вечера тихо будет над Тоболом, без помехи переправимся в Кашлык. Скоро покорные русскому царю тутошние князьки ясак к ханской столице повезут. Откормимся, что высохшие ребра перестанут шуршать при каждом вздохе!
Сдавило горло у стоящего рядом с Ермаком Матвея Мещеряка, его верного соратника по казакованию в диком поле и по войне в Ливонии. На широких скулах, укрытых густой русой бородой, забугрились тугие желваки. Сказал тихо, но ближние казаки хорошо его расслышали:
– Час грядет, и многие из бояр лягут под заступ за грехи свои. Неужто такое забудется? Сгубили войско, а ведь могли бы этакой силой в одно лето Сибирь подвести под царскую руку! Бежать бы хану Кучуму на восход солнца до края земли, а тамо и свалился бы в бездну…
Казаки неспешно разошлись по куреням, пятьдесят с небольшим уцелевших стрельцов покойного воеводы князя Семена Волховского под началом стрелецкого головы Ивана Глухова поминали товарищей у большой землянки, расставив миски с ухой на дощатых широких лавках, сделанных минувшей осенью на стрелецкое воинство.
Втроем, атаман Ермак, его товарищ из служилых казаков Матвей Мещеряк и богатырского сложения атаман волжских воровских казаков Иван Кольцо, хлебали горячую уху деревянными ложками и вспоминали совсем, казалось бы, недавние события, менее четырех лет прошло, а свершений случилось столько, что иному неробкому человеку и на всю жизнь хватило бы…
На западных рубежах России подходила к бесславному завершению многотрудная Ливонская война. Каждая из воюющих сторон стремилась получить военный успех перед началом затяжных и трудных переговоров. Именно поэтому в июне 1581 года под Могилев, где комендантом польского гарнизона воевода Стравинский, подступило сильное государево войско. По сообщению Стравинского польскому королю и великому князю литовскому Стефану Баторию, в составе русского войска находились Василий Янов – воевода казаков донских, и Ермак Тимофеевич – атаман казацкий.
Почти в это же время, в июле 1581 года, на другом краю России, на Волге, атаман Иван Кольцо со своими есаулами Богданом Барбошей, Никитой Паном и Саввой Волдырем и верными им казаками на перевозе через Волгу у Соснового острова погромили ногайских послов и богатый купеческий караван. Казаки знали, что накануне нападения на посольство большой отряд ногайцев вторгся в пределы Алатыря и Темникова, произвел опустошительные грабежи и многих взяли в полон.
Через несколько дней у того же Соснового острова казаки подстерегли возвращающихся из набега ногайцев в числе шестисот человек и едва не всех перебили. Однако царь Иван Грозный невесть по чьему наущению повелел казнить казаков, которые привели в Москву немногих пленных ногайских налетчиков. Государев посол Пелепелицын, который сопровождал ногайских послов в Москву, подтвердил перед царем весть о погроме посольства и разграблении каравана, хотя сами послы нисколько не пострадали. По указу царя Ивана Грозного, который не мог ссориться в это трудное для Руси время с ногайской ордой, казаков казнили на глазах пощаженных ногайских послов. Атаманов Ивана Кольцо и Богдана Барбошу Боярская дума приговорила изловить и предать лютой смерти за то, что в отместку за постоянные ногайские набеги громили ближние улусы степняков, отчего происходили частые ссоры Руси с Большой Ногайской ордой.
Заключение перемирия с Речью Посполитой в начале 1582 года сделало присутствие казаков в войске излишним, им перестали выплачивать жалование, и атаман Ермак возвратился со своими товарищами на Волгу. Однако из-за большого восстания Луговой и Горной черемисы, вспыхнувшего в 1582 году, в Поволжье были брошены крупные ратные силы с опытными воеводами, среди которых был и князь Григорий Засекин. У Козина острова в апреле того же года встала на якорь судовая рать, перекрыв всякое движение казачьим стругам. Из-за присутствия крупных воинских сил в Поволжье дальнейшее пребывание казачьих станиц в этих краях становилось опасным, особенно для атаманов, объявленных вне закона. Казаки собрали войсковой круг, выбрали большим атаманом Ермака Тимофеевича, ему в помощь Ивана Кольцо, срочно построили малые струги и хорошо известным путем пошли с Яика на вершину реки Иргиз, а по Иргизу спустились в Волгу. Удачно миновав царские заставы, по реке Каме поднялись во владения солепромышленников Строгановых. Идти на Хвалынское море2 или по Дону на Азовское море было рискованно из-за того, что это могло привести к ответным набегам крымского хана и вызвать немилосердный гнев Ивана Грозного. Сибирь же манила своим сказочным богатством и удаленностью от Москвы и Боярской думы.
Строгановские владения в эти годы подвергались постоянным набегам со стороны как сибирских татар хана Кучума, так и его вассального князя Аблегирима, который княжил в Пелымском княжестве над зауральскими манси. И в то время, пока крупный отряд кучумовских войск во главе с наследником Кучума царевичем Алеем находился в Прикамье, Строгановы решили силами казаков Ермака нанести хану Кучуму решительный удар, чтобы отвадить впредь переходить через Камень и громить русские поселения. Ермак до похода в Сибирь в середине августа 1582 года имел уже успешное сражение с Алеем на реке Чусовой неподалеку от городка Соли Камской и получил представление о воинской выучке сибирских татар. Он не без основания надеялся на успешный исход своего вторжения в пределы Сибирского ханства.
1 сентября 1582 года, взяв изрядный запас воинского снаряжения, несколько пушек, скорострельные «семипядные» пищали, свинец и порох, а также продукты питания, с отрядом в 540 казаков и 50 человек от ратных людей Строгановых, на стругах атаман Ермак двинулся через Каменный Пояс. У него был проводник, который не раз ходил со строгановскими промысловиками за Камень добывать у тамошних хантов и манси шкуры соболя, лисицы и иного пушного зверя. Путь в 1500 километров прошли за пятьдесят дней, и 26 октября, разгромив кучумовскую рать на кручах Чувашева мыса под столицей Кашлык, в тот же день вошли в ставку хана Кучума, причем царевич Маметкул, племянник Кучума, которому хан поручил защищать засеку на Чувашевом мысу, был ранен и едва избежал плена. В рядах войска самого Кучума, который наблюдал за битвой с горы поодаль, началась паника. Подвластные Кучуму князья покинули его при первых же губительных залпах казацких пушек и пищалей. За хантами в бег пустились мансийские и татарские всадники, Хан Кучум со свитой бежал, бросив столицу на волю победителей, совершенно пустую, без единой человеческой души.
Атаман Ермак отлично понимал, что одолеть хана под Кашлыком удалось еще и потому, что лучшие воинские силы Сибирского ханства в это время во главе с царевичем Алеем не успели вернуться на Иртыш из похода в Пелымский край. И только в упорном сражении на озере Абалак 5 декабря 1583 года с лучшими кучумовскими силами под командованием все того же царевича Маметкула казакам удалось нанести татарам решительное поражение, хотя и ермаковцы понесли первые ощутимые потери – погибло восемь человек, в том числе и казачий есаул Богдан Брязга.
Ханская столица Кашлык имела сильные естественные укрепления, так как расположена на правом обрывистом берегу Иртыша, к тому же обнесена земляным валом и рвом. Внутри вала размещались небольшая площадь, мечеть, несколько десятков построек для жителей и двухэтажный каменный дворец самого хана. Не ожидая в ближайшие месяцы после Абалакской битвы нападения со стороны татар, казаки укрепились в ханской столице, озаботившись сбором с подвластных Кучуму племен дани в виде пушнины и продуктов. Уже на четвертый день после бегства хана в Кашлык с северных окраин приехал князь Бояр и привез казакам рыбу и прочие продукты. Многие татарские семьи, которые бежали с приходом русских, стали возвращаться в свои небольшие селения в окрестностях Кашлыка. За зиму и весну казаки привели к присяге русскому царю многие окрестные княжества хантов, манси, вогулов и остяков, собрали ясак пушниной и себе на прокорм продуктами.
С окончанием зимнего и весеннего походов казаки возвратились в Кашлык с богатым сбором. Было принято решение не возвращаться к Строгановым, а продолжить военные действия с Кучумом, для чего надо было известить царя и Боярскую думу о покорении Сибири и просить скорой ратной поддержки. Ермак повелел отправиться в Москву во главе казацкой станицы в 25 человек есаулам Ивану Александрову сыну Черкасу и Савве Болдырю с известием, что «царство Сибирское взяша и многих живущих тут иноязычных людей под его государеву высокую руку подвели и к шерти3 их привели…»
В Москве были поражены богатством пушнины, привезенной казаками. Царь Иван Грозный, обласкав казаков, издал указ Строгановым подготовить зимний поход в Сибирь, но из-за невозможности зимой перейти снегом заваленные горы Каменного Пояса поход вспомогательного войска в Сибирь был отложен до весны следующего года. В грамоте царя Ивана Грозного от 7 января 1584 года велено Строгановым приготовить 15 стругов, «которые б подняли по 20-ти человек с запасом». Однако 15 марта царь Иван Грозный умер, и снаряжение войска во главе с воеводой князем Семеном Дмитриевичем Волховским на некоторое время задержалось, что впоследствии гибельно сказалось на судьбе и стрельцов, и казаков.
Накануне прибытия стрелецкого отряда воеводы Волховского, по известию недружественного хану Кучуму мурзы Сенбахта Тагина, Ермаком был послан отряд казаков во главе с Матвеем Мещеряком с целью напасть на войско Маметкула, которое разбило свой стан на реке Вагай, в ста верстах от Кашлыка. Пользуясь ночной темнотой и беспечностью татарских военачальников, казаки внезапно грянули на татарское становище, уничтожили охрану и много простых воинов, а самого Маметкула взяли в плен. Используя благоприятные военные обстоятельства, атаман Ермак решил нанести удар и по верному союзнику хана Кучума и, не ожидая прибытия подкреплений, о которых не имели никаких известий, летом совершил дальний поход против Пелымского княжества к северу от Кашлыка. В нескольких стычках пелымский князь понес ощутимые потери и бежал на дальний север. Казаки собрали в Табарской волости хлеб и пушной ясак и стали готовиться к очередной зимовке. Уже близились осенние прохладные ночи, когда нежданно-негаданно по Тоболу спустился стрелецкий отряд воеводы Волховского в 300 человек.
Громкое «ура» прокатилось над Тоболом и Иртышом, но радость атамана и его помощников исчезала по мере того, как стрельцы сходили на берег почти с пустыми котомками. Едва познакомились, Ермак еще раз внимательно посмотрел на стрелецкие струги и не удержался от сурового спроса:
– Где же ваши припасы, воевода князь Семен? Неужто за вами не плывут еще струги с мукой, сухарями, мясом и крупами? Чем в зиму питаться будете, а? Вестимо ведь, что Господь добр, да черт проказлив, лиха нашлет такого, что небо в овчину покажется!
Воевода с недоумением переглянулся со своим помощником Иваном Киреевым, развел руками, тонкие губы под светлыми усами покривились в ужимке недоумения.
– Излишний скарб и харчи пришлось оставить промысловикам на переволоках, не под силу было на себе в стругах тащить! Оставили только на дорогу сюда… Думали здесь прокормиться от татарских поселений у жителей.
– Здешние жители накормят вас калеными стрелами, как только отойдете от Кашлыка чуток в гущу дебрей, – угрюмо проворчал Иван Кольцо, зло дергая себя за черные длинные усы, схваченные в тяжелый кулак. – Нешто московские бояре мыслят, будто татары под стать воронежским посадским людишкам, средь которых стрельцы могут прокормиться, покупая харчи за серебряные копейки? Почему не упредили вас, чтоб не смели бросать даже засохшего напрочь сухаря?
– Хотя бы порох и свинец не побросали, – сквозь стиснутые зубы выговорил атаман Ермак, с надеждой поглядывая на стрельцов, которые разгружали дальние три струга.
– Свинцу и пороху взяли в довольном числе, да и новых полста пищалей прикупили у Строгановых на случай поломки тех, которые у стрельцов имеются на руках.
– И на том вам благодарствуем, воевода Семен, – со вздохом проворчал атаман Ермак, засунул левую руку за тугой алый пояс, еще раз уточнил: – Хотя бы на месяц-другой хватит своих харчей, пока поднатужимся и до зимней стужи еще кое-чем запасемся? Надобно срочно дичь бить, какая еще не успела улететь! Было бы соли в достатке, так рыбы бы насолили, а так только вялить можно под слабым осенним солнцем! Досада какая! Ну почему царь не дал указ идти вам за Камень с началом весны, к середине лета подоспели бы сюда! И припасы наготовить успели бы вдоволь!
– Да потому, атаман, что в середине марта скончался царь Иван Васильевич. В Москве начались волнения, готовились к венчанию на царство Федора Ивановича. По этой причине и задерживались с походом, не ведая, какова будет воля нового царя да Боярской думы, – ответил князь Семен, носком сапога ковыряя приречный песок, а в голосе чувствовалось запоздалое раскаяние за то, что не заставил подчиненных тащить тяжелые струги на переволоках, а поддался их уговорам и разрешил облегчить суда и тем ускорить движение отряда через горы.
– Понятно, князь Семен. Делать теперь нечего, улетевшего гуся шапкой не изловить! Будем как-то лютую зиму одолевать вместе. В Кашлыке нам всем не разместиться, надобно идти на Карачинов остров. Он со всех сторон окружен водой Тобола, будем срочно ставить срубы да рыть теплые землянки. А такоже надо успеть возвести добротный частокол на случай негаданного нападения кучумовской рати. А силы у него еще немалые, хотя и бит нами крепко, и не единожды. Теперь же, князь Семен, пока лед на Иртыше не начал объявляться, кому-то из вас придется срочно сопроводить царевича Маметкула в Москву пред очи нового царя Федора Ивановича. Кого пошлешь?
Князь Семен снова покривил тонкие губы, в серых выпуклых глазах продолжала оставаться нескрываемая досада – только что закончили тяжелый переход, надежду имели отдохнуть в ханской столице, в банях отпариться! Ан та столица во сто крат хуже стрелецкой слободы – ни тебе теплых изб, ни просторных каменных палат! И зимовать им предстоит в курных избенках да в глубоких землянках, под стать слепым кротам, только вот в спасительную спячку до весны им не суждено завалиться!
– Царским указом, атаман Ермак, велено мне быть главным воеводой Сибири, а тебе ехать на Москву, самолично поклониться великому государю царю Федору Ивановичу завоеванным Сибирским царством.
– Увы, князь Семен, Сибирское царство далеко не все принесло шерть царю московскому. Хан Кучум, как уже сказывал я, бит не единожды, но еще довольно силен. И силен помощью ногайских и бухарских воинов, потому как сам Кучум родом из бухарских земель и доводится сыном бухарскому правителю Муртазе. Об этом мне сказывал близкий Кучуму человек, некто мурза Кутугай. Мои казаки ухватили его под Кашлыком в плен, а я его отпустил к хану с предложением не биться против государевых ратных людей, а по своей воле войти под руку московского царя. Да лихо вышло – мурзу спустил, а от хана Кучума в ответ вместо ласковых слов одни каленые стрелы летят. А в Москву, князь Семен, ежели будет на то твоя воля, пусть спешно, взяв один струг со стрельцами, возвращается твой помощник, воевода Иван Киреев. Я дам ему в проводники доброго манси, пойдет северной дорогой, какой шел мой есаул Иван Черкас с ясаком царю Ивану.
– Тому так и быть, атаман Ермак. Да, вот еще что – тебе подарок велено передать!
– Неужто царь Иван Васильевич шубой расщедрился, узнав, каковы здесь суровые зимы? – удивился атаман Ермак и подмигнул лукаво Матвею Мещеряку, на лице которого явно отразилось удивление возможной царской щедрости.
– Да нет, не от царя! – со смехом отмахнулся Волховской. – Перед отъездом из Москвы довелось мне встретиться с князем Иваном Петровичем Шуйским. Слыхал о таковом, а?
– Еще бы не знать князя Ивана Петровича! – воскликнул атаман и локтем толкнул в бок сумрачного Ивана Кольцо. – Под Могилевом и у нас был слух, как славно оборонял он город Псков от огромного войска Стефана Батория! Тем и дал возможность вести переговоры с Речью Посполитой на приемлемых условиях. Так что с того – встретились вы с князем Иваном в Москве?
– А то, что князь Иван Петрович похвально отозвался о тебе и твоих казаках. И помимо царских наград деньгами, которые казаки получат по возвращении из Сибири, просил передать тебе ратные доспехи своего родителя Петра. На груди кольчуги две большие позолоченные бляшки, на одной стороне государев герб – орел о двух головах, а на другой вырезано имя князя Петра Ивановича Шуйского, такоже славного воителя Руси. Еще хотел бы князь Иван быть в этом сибирском походе, да со смертью царя Ивана Васильевича нет возможности оставить Москву. Он состоит с лучшими боярами в регентском совете при царе Федоре Ивановиче.
Ермак был тронут вниманием прославленного на всю Россию полководца. Принимая отменную кольчугу, пообещал при личной встрече поблагодарить за подарок.
Стрельцы и казаки разгрузили струги, переправились на удобный для житья Карачин остров, что в пятнадцати верстах вверх по Тоболу от Кашлыка, поставили несколько больших срубовых изб с полатями в два яруса, отрыли и утеплили землянки. Ермаковцы на радостях встречи одарили новых ратных товарищей соболиными шкурками из собранного ясака, проводили в станицу Ивана Киреева с царевичем Маметкулом с наказом оповестить Москву о тяжкой будущей зиме, приступили вместе со стрельцами к поздней заготовке возможного харча на близкую уже зиму.
О минувшей зиме вспоминалось теперь с содроганием в душе, а порою по ночам атаман Ермак просыпался от ужаса – снилось, будто чье-то предсмертное хрипение ударяло в уши сквозь вой холодного апрельского ветра в дебрях Карачина острова. Тогда, зимой, вместе с воем лютой пурги постоянно доносилось в землянки надрывное завывание волчьей стаи. Завывание часто прерывалось глухими выстрелами пищалей караульных казаков, которые отгоняли зверье от поляны за частоколом, куда каждое утро, каждый день сносили обессиленными руками по несколько тел умерших от голода сначала только стрельцов, а к концу зимы стали гибнуть и более выносливые казаки. Не выдержал зимовки и воевода князь Семен Волховской. Смерть каждого казака и стрельца острой болью отдавалась в сердце атамана Ермака, и только недавнее потепление растопило снега, позволило возобновить рыбные ловли и охоту в ближних лесах и дало возможность спасти от страшной смерти тех, кто с такими муками пережил суровую зиму. И теперь, предав земле умерших, атаман с поседевшей наполовину головой смотрел на товарищей, которые с ненасытной жадностью поедали горячую уху с кусками рыбы.
Утром следующего за похоронами дня казаки и оставшиеся с ними стрельцы стащили струги с берега, во многих местах еще укрытого не сорванным водой льдом, забрали с собой весь ратный запас, сплыли с Карачина острова бережно, уворачиваясь от плывущих по Тоболу в Иртыш разновеликих толстых льдин. Под Кашлыком пристали к чистому от ледовых завалов крутому берегу. Матвей Мещеряк с десятком казаков с трудом поднялся к бывшей ханской столице, убедиться, что в ней и поблизости нет татарских засад, и только после этого подал сигнал атаману Ермаку – можно подниматься и обживать остывшие дома и еще прошлым летом казаками отрытые просторные и сухие землянки. Перебрались в Кашлык вовремя, потому как уже через день к ним прибыл князь Бояр со своими людьми, привез битую дичь, рыбу вяленую и свежую, пригнал десяток коней, чему казаки были несказанно рады. Длинноволосый, худой и желтокожий толмач Микула Еропкин, атаманов писарь, переводя слова соболезнования о смерти многих стрельцов и казаков, добавил с облегчением:
– Обещает князь Бояр разослать своих вестников к иным князьям, чтобы поспешили к нам в Кашлык с зимним ясаком, хлебом и битой свининой и олениной. Господи, неужто скоро наедимся досытушки, аки у родимой матушки после долгого небытия в дому?
Атаман с искренне радостной улыбкой на исхудалом скуластом лице дружески обнял низкорослого усатого и узкоглазого князя Бояра за плечи, расщедрился и вынес из ханского дворца саблю в дорогих ножнах, сам опоясал князя и сказал, пытливо глядя в раскосые черные глаза Бояра:
– Прими, князь, награду от имени московского царя Федора Ивановича. Прежде носил эту саблю князь Семен, да не стало его… Ты такоже князь, тебе и владеть этим оружием! А о верности твоей самолично отпишу московскому царю, от него и еще будет тебе честь великая и награда достойная. – Сказал тихо, и нежданно для самого в глазах вдруг выступили жгучие слезы горести невосполнимой утраты.
Князь Бояр не обманул атамана, выказав искренне дружеское расположение к русскому воинству. В течение недели к Кашлыку потянулись князья родов, которые обитали по Тоболу и к северу по Иртышу в недалеком расстоянии от Кашлыка.
Когда проводили радушного и приветливого князя Бояра, атаман Ермак призвал есаулов вместе с атаманом Иваном Кольцо и объявил свое обдуманное уже решение:
– Надобно нам осмотреться окрест хорошенько, не близится ли хан Кучум со своим воинством тишком под свою столицу? Да сызнова, как прошлым летом, велеть жителям волости Таборы поболе сеять хлебных полей, и тем хлебом платить государев ясак. Без этого грядущая зима опять покажет нам небо с овчину, взвоем не хуже волчьей стаи наперекличку с метелью… Брр, и поныне жуть когтистой лапой по спине дерет, едва вспомню Карачин остров!
Негромко переговариваясь, казачьи командиры сидели по лавкам в ханском доме, где огненно-рыжий атаманов стремянный Гришка Ясырь постоянно топил очаг, пытаясь хоть немного отогреть остывшие за зиму стены и дощатый пол.
– Вниз по Иртышу, откуда приходили с обозом князь Бояр и окрестные князья, татарских конников не приметили, – сказался Матвей Мещеряк, когда Ермак Тимофеевич попросил всех высказать, что и как им делать далее. – Зато с верховий, куда осенью откочевали хан Кучум и подвластные ему князья, нам пока вестей никаких нет. Да и подать эти вести некому, все под кучумовой ногой придавлены так, что и пискнуть не смеют!
– Вот для присмотра за татарами и для сбора ясака с ближних селений, ежели в них окажутся местные жители, надобно нам послать подводу с казаками.
– Кого пошлем в догляд? – спросил атаман Иван Кольцо, накручивая на палец длинный, с первой ранней сединой ус. – Готов и я хоть теперь же пойти, засиделся на лавке.
– Тебе, Иван, нельзя, ты в атаманах ходишь, за тобой многие казацкие головушки стоят! – Ермак думал недолго, остановил выбор на есауле Якове Михайлове. Это он, казак с Хопра, как и сам Ермак, от роду сильный и выносливый, часами высиживая на льду Тобола, без конца долбил в толстом льду лунки, терпеливо ждал неподвижно, чтобы изловить несколько рыбин для ухи и ею подкормить истощенных голодом товарищей.
Есаул Яков поймал взгляд головного атамана, широкое, исхудавшее лицо оживилось – сидеть в Кашлыке без дела и ему было просто невыносимо. Он поспешно снял с круглой беловолосой головы баранью шапку, кивнул в знак согласия. Широкий, обросший усами и бородой, растянулся в радостной улыбке.
– Я готов, атаман. Когда ехать и сколько казаков взять с собой?
Ермак одобрительно крякнул, обеими ладонями прихлопнул себя по коленям. Глянул в небольшое окно – заходящее солнце косыми лучами подрозовило бычьи пузыри, которые закрывали окно вместо часто используемой для этого тонкой слюды.
– Сам подбери трех казаков покрепче, харчей возьмите на неделю – вдруг поблизости и вовсе никаких жилых мест не сыщете. Езжайте верст двадцать к югу, затем к востоку, осмотрите потаенные урочища на случай татарских разъездов. Один казак пусть будет верхом, вдруг что опасное обнаружите, так чтоб гнал ты вестника к нам со всей поспешностью. Уразумел, Яков? Да, вот еще что. Возьми с собой строгановского промысловика Фролку Осипова для записи числа ясашных людишек и как толмача, доведись с кем из тамошних жителей встретиться. Он мастак с манси переговариваться!
– Уразумел, атаман. Поутру выедем в подсмотр, сделаем, как ты повелел. А доведись приметить татарское воинское скопище – упредим.
Следующим утром, когда туман с Иртыша еще плотно укрывал холодные с зимы воды реки с обильно идущими по ней льдинами, пологий лесистый левый берег и кручи правобережья, есаул Яков Михайлов сидел уже в просторной крытой татарской повозке с ездовым Антипкой, казаком молодым и любителем песен. Минувшей зимой ему исполнилось двадцать пять лет, из них лет восемь он уже провел в «диких» степях среди донских казаков. С атаманом Матвеем Мещеряком он пристал к Ермаку и был на государевой службе под Могилевом и в Ливонии. Антипка положил одну заряженную пищаль справа от себя, другую слева, ловко управлял неторопливой лошадью, впряженной в повозку. И сам есаул имел при себе две пищали. Позади повозки, свесив ноги, сидел пожилой казак Игнат, рядом с ним примостился промысловик Фрол Осипов, у каждого было по две пищали, кисы с пулями и пороховницы. Верхоконный бородатый и сутулый казак Кузьма ехал с одной пищалью поперек седла, вторая лежала в повозке, ехал впереди и досматривал дорогу и окрестные места, которые с восходом солнца стали хорошо видны на много верст вперед, а заросли по оврагам из-за того, что кусты и поросль все еще не обзавелась листвой, были ненадежным укрытием для возможной нежданной засады.
Подергивая вожжи, Антипка негромко напевал песню, прислушавшись к которой, есаул различил и немудреные слова:
Как летал, летал сокол,
Как летал, летал ясен —
Да по темным по лесам,
По высоким по горам;
Как искал, искал сокол
Соколиное гнездо,
Соколиночку себе
Златокрыльчатую,
Сизоперчатую;
Как просила соколинка:
– Опусти меня, сокол,
Отпусти меня, ясен,
На свою волю летать,
К своему теплу гнезду,
К малым деточкам!
Яков тихо засмеялся, искоса глянул на красивое, обрамленное мягкой бородкой румяное лицо казака, спросил доверительно:
– Аль и вправду приспела пора соколинку искать, брат Антипка? Оно и понятно, по весне вона как земля паром молочным пахнет! А певчая птаха так и зовет доброго молодца девку в кусты пригласить! Да в здешних местах одни дикие татарочки некрещеные живут, а за ними угнаться ох как трудно – что стрижи юркие по степи мечутся! Не успел ее глазом приметить, как миг – ее и след простыл, как порез от сабли на иртышской водице!
– А вот побьем хана Кучума, упрошу атамана Ермака сватом быть да и высватаю себе хорошенькую ханскую внучку! – засмеялся в ответ розовощекий Антипка. – Разведу табуны коней, своим улусом жить буду! Вона здесь сколько вольных земель, только по берегам Иртыша да иных речек дебри непролазные, а далее, сказывали казаки, степи такие, как у наших южных рубежей, в Диком поле!
– Так и в здешних краях, брат Антипка, – напомнил есаул Яков, – жизнь будет такая же беспокойная, как и на Руси. Там каждое лето жди с Крымского шляха татарскую набеглую орду. А здесь, кроме кучумовцев, иных степняков сущая прорва: и казахи забегают, и ногайцы, и бухарцы не прочь поживиться меховой рухлядью соболиной или лисьей, отняв ее у северных манси и иных народцев.
– Ништо-о, – отсмеялся Антипка, хлопнул вожжами по бокам лошади, чтобы шагала веселее. – Приберем всю Сибирь, города поставим, мужики заселят здешние земли, вот и будет покой от набеглых разбойников! Эй, Кузьма! Что-то тебя вовсе не слышно! Неужто спишь в седелке и не боишься шмякнуться старыми костями о твердь земли?
Ранним туманным утром от кручи под Кашлыком, остерегаясь натолкнуться на крупные льдины, отошел струг под веслами. Посланец князей Карачи и Бегиша, мурза Таймас, взял с собой двадцать человек, чтобы было кому сидеть на веслах, хотя практически весь путь по Иртышу и Оби до устья Собьи идти им по течению, перейти Камень и рекой Усой выйти к Печоре.
Удалив из Кашлыка княжича Бекбулата и его свиту с просьбой ждать решения казачьего круга в поле, благо день выдался тихим и солнечным, воинство Ермака собралось у минарета на небольшой площади перед ханским дворцом решать – давать ли помощь князю Караче или отказать. Долго казаки спорили, высказывая правдивые упреки татарским князьям в том, что так супротивничали им и у ханской столицы, и на озере Абалаке, и в Пелымском крае, но к единому мнению так и не пришли.
– Говори ты, атаман Ермак! Ты над нами по выбору старший атаман, твое слово и будет последним. Каковы твои резоны? – уловив миг, когда спорщики притомились кричать, громко высказался старец Еремей, его поддержали другие голоса:
– Верна-а молвил старец!
– Скажи свое суждение, атаман, а мы покумекаем!
– Все едино не всякий думает, как его сосед, отчего чужая баба рыжего парнишку принесла!
Казачий предводитель поднял правую руку, и круг быстро утих, ожидая, что он скажет.
– Тяжкое лихо роковым образом пало на наше товарищество минувшей зимой, браты-казаки! Не стрела татарская, не сабля ногайская скосила наших товарищей и присланных нам в подмогу стрельцов. Лютая голодная смерть уложила в сырую землю Карачинова острова, осталось нас всего ничего, и полных двух сотен не насчитать вместе со стрельцами головы Ивана Глухова. Сам бог велит нам в таком разе беречь каждого казака и стрельца, не ввязываться в сражения с Кучумом. И коль скоро клянутся князья Карача и Бегиш выйти из-под воли кучумовой и преклониться со своими людьми под руку царя московского, то грех нам не помочь им хотя бы малой ратной силой, а остальные в Кашлыке останутся ясак собирать государев да готовить приличный запас снеди разной, потому как уверен, к осени непременно прибудут к нам новые и более крепкие ратные силы. Но кто знает, не отправила бы Боярская Дума сызнова стрельцов, в одних кафтанах да портках, с тремя сухарями в котомках, не упредив, каково здесь с пропитанием среди чуждых пока что народцев!
Среди казаков прошел глухой рокот, кто остался жив, вспомнили, как зимой, спасая стрельцов от голода, делились последним сухарем, последней сушеной рыбиной, в лютый мороз уходили в лес стрелять зверя или ловить подо льдом рыбу и, обессиленные, замерзали в зарослях или на льду Тобола, а пурга заносила их тела холодными снежными сугробами…
– Я думаю, браты-казаки, – сказал в конце своего выступления Ермак, стараясь заглянуть в глаза каждому, кто стоял перед ним в эту сложную минуту, – что князья Карача и Бегиш с нашей помощью сумеют удержать хана Кучума в верховьях Иртыша, а мы тем часом, как говорится, дух переведем после зимовки и с силами соберемся. Так любо ли вам, браты-казаки, с согласия всего товарищества послать подмогу князьям Караче и Бегишу супротив Кучума?
Круг выслушал атамана и дружно произнес свое решение:
– Любо, атаман!
– Слать подмогу Караче, пусть супротивничает Кучуму!
– Мы в его улусе стоим, будет верно служить – вернет себе земли из-под бухарского чужака!
Атаман Ермак поднял правую руку с серебром отделанной булавой, голоса постепенно затихли. Всматриваясь в исхудавшие за зиму лица казаков и стрельцов, которых также пригласили на войсковой круг, он с болью в душе – и в который раз! – мысленно послал проклятие тем, кто так необдуманно отправил воеводу князя Волховского в неведомые края без должного напутствия беречь в дороге провиант и воинское снаряжение, потому как такого здесь добыть скоро не удастся.
«Будь у меня теперь под рукой пять сотен казаков да три сотни стрельцов – бегал бы от нас хан Кучумка по сибирским просторам шустрее серого зайца, который спасает свою шкуру от матерого волка!» – с горечью подумал атаман Ермак и подытожил общее решение:
– По слову всего товарищества пошлем князю Караче подмогу. Дело это не простое, браты-казаки, и походным атаманом надобно отправить человека бывалого, который знал бы и ратное дело, и сноровку в переговорах, случись вести таковые с Кучумом или с какими другими князьями: может ведь и такое статься, что вслед Караче и Бегишу еще кто из них поимеет храбрость вывернуться из-под ку- чумовского сапога! Так кого пошлем, казаки?
После короткого затишья – всяк прикидывал про себя имя будущего походного атамана, с которым, быть может, и ему придется пойти в опасный путь – круг, заглушая другие имена, дружно прокричал того, кого и сам Ермак мыслил послать к Караче:
– Атамана Ивана Кольцо!
– Разумен драться со степняками!
– Ногайцев громил на Волге лихо, и по сию пору спины чешут!
– Истинно! Ивана слать с казаками!
Атаман Иван Кольцо, старший над «воровскими» казаками, как объявили их московские бояре, еще недавно успешно наказывал ногайских налетчиков на российские окраины. Особой остроты война с ногайской ордой достигла весной 1581 года, когда пятнадцатитысячное войско хана Уруса вторглось в российские пределы. По указу царя Ивана Грозного 5 мая Боярская дума приняла решение срочно отправить посланца на Волгу, чтобы волжские казаки предприняли активные действия против ногайских отрядов, особенно против тех, кто возвращался с Руси, имея пленных и награбленное добро. Казаки Ивана Кольцо дважды громили ногайцев – в августе у реки Самары на переправе, а затем и тех, кто возвращался из-под Темникова. Через малое время казаки общими силами разгромили и сожгли столицу хана Уруса Сарайчик. Эти поражения от казаков заставили ногайских князей и мурз отказаться от активных военных действий на южных рубежах России и просить московского царя «унять» казаков… Прошло несколько лет, и вот теперь, уже в Сибири, бывшим «воровским» казакам предстояло опять сойтись с татарским войском хана Кучума, где изрядное число воинов было из ногайских улусов.
Иван Кольцо снял серую баранью шапку, обнажил крупную, со лба облысевшую голову. Лицо с дважды рубленной левой щекой было строгим – его редко видели смеющимся, разве только тогда, когда враг, спасаясь, вздымал пыль в степи, унося голову от лихой казацкой сабли.
– Благодарствую, товарищество казацкое и стрелецкое, за доверие. Послужим Руси, а хану Кучуму подкинем горячих угольков под широкий зад, чтобы впредь не отваживался набеги чинить на наши селения и городки за Камнем, как это делал его старший сын Алей недавними годами назад. Со мной пойдут мои казаки, думаю, сорока человек будет впору. Возьмем по две пищали каждому и свинца с порохом впрок!
– Так и порешим, браты-казаки. Матвей, подай знак княжичу Бекбулату и мурзе Кутугаю одним въехать в Кашлык, выслушать решение казацкого круга, – попросил атаман Ермак Матвея Мещеряка, и тот скорым шагом поспешил из ханского городка в поле, где, держа коней под седлами, около голого еще по весне дуба у костра сидели и стояли воины князя Карачи. Приметив идущего к ним Мещеряка, Кутугай вышел из круга татар и поспешил навстречу, шагах в шестидесяти от дерева остановился, с легким поклоном спросил, пытливо посмотрев в глаза казацкому атаману, стараясь угадать решение атамана Ермака:
– Идет казак к наш князя Карача?
Без толмача Еропкина Матвей не мог толком объяснить мурзе суть дела, потому жестом руки сделал знак в сторону Кашлыка, добавив несколько слов:
– Идет! Зови к атаману Бекбулата!
Мурза крикнул что-то своим воинам, к ним подъехали верхом три бородатых татарина, слезли и протянули поводья один мурзе, другой Матвею. Княжич Бекбулат подъехал на роскошно убранном сбруей и покрывалом белом коне.
– Добро, так быстрее доедем, – улыбнулся атаман Мещеряк, вдел ногу в стремя и легко поднялся в седло.
Пока Матвей Мещеряк ходил за татарами, казаки покинули круг и разошлись по землянкам и избам. У крыльца дожидаться посланника князя Карачи остались трое – атаман Ермак, Иван Кольцо да русоволосый толмач Микула, который зябко поеживался в толстом кафтане на свежем ветру с полуночной стороны – истощавшее за зиму тело и в одежде не держало тепло.
Княжич Бекбулат приложил правую руку к груди, с легким поклоном головы через толмача Микулу спросил:
– Что сказать мне князю Караче, атаман? Согласен ли ты выступить в поход против общего врага – незаконного хана Кучума?
Медленными движениями ладоней атаман Ермак огладил волнистую бороду, не торопясь, словно все еще обдумывая принимаемое решение, ответил княжичу, пристально всматриваясь в его черные раскосые глаза:
– Микула, перескажи княжичу, что казацкое товарищество согласно послать Караче ратную подмогу. Поведет казаков атаман Иван Кольцо. Да плохо дело в том, что казаки наши пешие, пришли мы на хана Кучума в стругах, а он по степи бегает, словно сайгак, за ним трудно угнаться!
Скуластое, с длинными отвислыми усами лицо княжича озарилось радостной улыбкой, сверкнули крупные белые зубы.
Микула едва успевал пересказывать торопливую речь молодого татарина:
– Князь Карача в ожидании непременно доброго согласия нашего повелел пригнать сюда табун коней в сто голов. Пущай наши казаки берут их себе, они уже с седлами. Мурза Кутугай готов дать знак своим людишкам, они пригонят коней к Кашлыку безмешкотно. Князю в большую радость будет принять сотню казаков в своем теперешнем становище у Бегишева городка. Карача уже договорился с князем Бегишем о совместном выступлении против Кучумки-хана.
– Доброе дело сотворит князь Бегиш, коль примет участие со своими воинами в походе. Сколь велико его воинство? – спросил атаман Ермак, поглядывая в дальний край ханского городка, где размещался со своими ратными товарищами атаман Кольцо. У трех длинных срубовых построек большой толпой гомонили казаки, прощаясь с теми, кто должен был покинуть Кашлык.
Только на миг задумался княжич Бекбулат на вопрос атамана, потом как бы через силу сообщил, что у князя Бегиша наберется до полутысячи сабель.
– Добро! Прикажи, мурза Кутугай, коней пригнать к городку, а казаки тем часом соберутся в дальнюю дорогу.
Уложив в приседельные мешки провиант и ратный припас на возможно многие баталии с кучумовскими отрядами, Иван Кольцо вывел своих казаков за ров Кашлыка, куда по слову мурзы Кутугая пригнали табун оседланных коней. Не зная, сколько человек пошлет с ними атаман Ермак, татары привели весь табун, но когда увидели, что с Иваном Кольцо всего сорок казаков, гримаса досады застыла на лице княжича Бекбулата, мурза Кутугай даже плетью хлестнул себя по правому сапогу.
– Что лопочет княжич, Микула? Чем недоволен, спроси.
Заранее догадываясь о причине татарского неудовольствия, толмач Микула не без злорадства задал эти вопросы молодому Караче.
– Великий атаман, глаголет сей княжич, – перевел ответ татарина толмач, – посылает в помочь князю Караче так мало воинов. Что могут сделать они против многотысячного войска Кучума? Князь Карача хотел бы иметь в своем стане сто и больше твоих людей! Ишь, басурман, чего захотел! – от себя добавил толмач и мотнул головой. – Можно подумать, хочет побить Кучумку только нашими казаками, а сам будет сидеть за бугром да баранину жарить на кострах!
Атаман Ермак тихо засмеялся на эти рассуждения толмача, развел руками и сказал:
– Скажи княжичу, что часть войска нашего ушла на север против пелымского князя, союзника Кучума. Когда прибудет от Карачи гонец и сообщит, что их отряды уже собрались выйти супротив Кучума, тогда и я со всей ратью приду в его улус и вместе погоним хана в дикие степи, ежели не изловим в каком-нибудь сражении, как Маметкула. Казаков посылаю сорок человек с лучшим атаманом, каждый из них в бою десятерых стоит, о том вы хорошо знаете! – как бы ненароком напомнив это татарам, добавил атаман Ермак. И тут у него едва не слетел с языка вопрос: не встречались им, сюда идучи от Бегишева городка, пятеро казаков на повозке, но что-то удержало.
«Через день-два возвратится есаул», – успокоил себя атаман Ермак, от моста через ров посматривая, как казаки Ивана Кольцо уселись в седла и позади княжича и воинов поехали по тракту на юг, в сторону Бегишева городка, до которого было верст сорок, не более.
– Только бы все обошлось, – неожиданно тихо проговорил рядом Матвей Мещеряк, и на вопросительный взгляд Ермака пояснил: – Ко вчерашним недругам поехали, а не на Москву калачами угощаться в блинных рядах!
Ермак помолчал, поджав губы, наблюдая, как конный отряд, обогнув глубокую балку с голым кустарником, постепенно ушел за лес, и только растревоженное воронье долго еще кружилось в том месте, словно сопровождая ушедших в чужое владение отважных казаков.
– Господь не выдаст, Кучум не съест! Иного выбора у нас пока нет, Матюша, как рассорить тутошних князьков с пришлым ханом! Иван не даст себя в обиду, случись какой ратной баталии быть со всей кучумовской армией! Да и недалеко до Бегишева городка. Ежели Кучум подступит неожиданно всей силой, мы на стругах живо придем на подмогу. У князей да с помощью казаков тоже сила немалая получается, в один день Бегишева городка хану не захватить!..
Знать бы атаманам, что беда грянет совсем не с той стороны, откуда они ждали ее…
Глава II. Око за око
Сполошный выстрел в ночи мигом поднял казаков с соломенных самодельных матрасов. Кашлык будто и не спал – каждый, схватив оружие, которое всегда было под рукой, побежал к тому месту на валу, где ему заранее определено быть по тревоге. Вдоль вала понеслись тревожные безответные вопросы:
– Кто всполошил нас?
– Откуда стреляли? В кого?
– Братцы, кто видел татарина? Где он?
– Дьявол его знает! Вона тьма какая! Вот вылезет луна на чистое место, оглядимся, как тот лис, в курятник забравшийся!
– Не смыкать глаз! Татарин во тьме и за пазуху незримо пролезет, тащи его потом оттуда!
Атамана Ермака в броне уже и при оружии на крыльце ханского дома перехватил Матвей Мещеряк, чьи казаки этой ночью были в караулах по валу вокруг Кашлыка. Запыхавшись от быстрой ходьбы, он взволнованно выговорил, оглядываясь, чтобы никого рядом не было:
– Недоброе известие, Ермак. Десятник Иванка Камышник при недолгом свете луны на стремнине Иртыша приметил струг, под парусом и на веслах. Скоро струг поравняется с Кашлыком. Идут так спешно, что Иванка смекнул – проскочить мимо нас норовят непримеченными. Вот десятник и всполошил нас выстрелом. Идем на береговой вал, сам увидишь. Право дело, кого может нести река в такую пору?
– Далеко тот струг от нас? – живо спросил Ермак, скорым шагом направляясь на вал вдоль берега Иртыша.
– Уже хорошо виден. Идут против течения не так быстро, хотя и при добром попутном ветре, – пояснил Матвей, стараясь не отстать от казацкого предводителя. – Интересно, кто бы это мог быть?
– А вот мы сейчас и поглядим, что за рыбаки на большом струге рыбку в Иртыше ночью гоняют! – бросил резким голосом атаман.
Казаки, которые были в карауле на иртышской круче, посторонились, десятник Иванка Камышник, прихрамывая на правую ногу, подошел и стволом пищали указал на струг, который скользил по реке уже мимо Кашлыка и явно торопился уйти на юг непримеченным, хотя на нем, похоже, приметили сумятицу на валу.
– Собачий сын! – зло выругался Ермак, вытянул руку перед собой, словно можно было дотянуться до загадочного струга, и, ухватив за корму, подтянуть к кашлыцкому берегу.
И тут у Матвея Мещеряка молнией пронеслась в голове страшная догадка:
– Неужто… мурза Таймас… вспять поворотил? Но зачем?.. Всего-то три дня минуло, как вниз по Иртышу спустился от нас!..
– У здешних татар таких стругов отродясь не строилось! – резко выкрикнул атаман. – Это наш струг, мы сами его дали мурзе Таймасу! Ладно, ежели мурза чего-то объелся да отдал аллаху своему пакостную душу или нечаянно в Иртыше утонул… Тогда почему к берегу не приткнулись, чтобы пояснить причину возврата! А ежели измену какую умыслили? А теперь торопятся в Бегишев городок к Караче? Из головы не идет думка – отчего есаул Яков Михайлов до сей поры не воротился? Где можно ездить уже целую неделю?
– В угон за стругом идти без пользы, до Бегишева городка успеют прежде нас догрести. Мурза уже вона куда ушел, а нам еще струги на воду с берегового песка стащить надобно, – с разочарованием выговорил Мещеряк и в великом огорчении развел руками.
– Струг не догонит, а легкий челн сможет, – рядом с атаманами подал хриплый голос десятник яицких казаков Ортюха Болдырев, высясь над Ермаком едва ли не на голову. – Дозволь, Ермак Тимофеевич, в угон пойти, сто чертей в печенку тому мурзе, чтоб не спалось спокойно!
– На челне вас десяток будет, а у мурзы вдвое больше воинов. В драку не лезьте, только проследите, как мурза будет в Бегишеве высаживаться. И особливо постарайтесь разведать, где теперь наши казаки с Иваном Кольцо. В Бегишеве или уже пошли с Карачей против казахских налетчиков? Днем и ночью мурза будет идти на веслах и под парусами по стремнине безбоязненно, а тебе, Ортюха, надо беречься, чтобы не приметили да не изловили. Нам теперь терять нельзя ни единого казака! Уразумел?
– Уразумел, Ермак Тимофеевич! Левым берегом Иртыша погоним, ближе к зарослям. Туман бы под утро лег на воду, так и вовсе было бы ладно! Так я пошел к воде, челн снимать с колышка?
– С Богом, Ортюха! Возьми пищалей по три на человека, зарядите их да холстом укройте от речной сырости, чтобы порох не напитался влагой, – приказал атаман Ермак и неожиданно добавил тихо, что его услышали только Матвей Мещеряк да Ортюха Болдырев, которые стояли совсем рядышком: – Теперь и за Ивана с товарищами душа разболелась – не в петлю ли татарской хитрости отпустили мы казаков?
Матвей в ответ лишь молча стиснул кулаки и ударил один о другой, а Ортюха насупил брови, зло бросил с угрозой:
– Ежели что с казаками учинят подлого – до гробовой доски икать будут со рвотой! Хоть под землю заройся Карача, а от казацкой сабли не упасется, сколько бы дней или годов минуло! Не мы, так другие пометят русские ратники, в том веру в душе имею твердо! Ну, пошли, казаки, к Иртышу, челн спустим и – в угон! Пищали да порох с пулями возьмите, как для долгой войны – береженого и бог бережет. Прощевайте покудова, верьте, охулки не допустим!
Казаки из десятка Ортюхи Болдырева, обвешанные оружием, бережно спустились извилистой тропой по круче правого берега, там им товарищи уже на руках снесли челн к воде, уселись и разобрали весла. Мещеряк, провожая казаков, сам проверил, цел ли парус и снасти – будет попутный ветер, так и под парусом можно будет идти. Потом посмотрел вверх по течению – струг мурзы Таймаса был далеко, и юркий челн с него вряд ли разглядят, тем более что по воде туг и там плыли смытые с берегов могучие стволы деревьев, льдины группами или в одиночку.
– Ждите нас, Матвей, с вестями, что-нибудь да привезем! – обратился Ортюха Болдырев к своему атаману Мещеряку. И к другу своему Тимохе Приемышу: – Сядь за кормовое весло. Навались, ребята! Гребите так, будто за вами гонятся воеводские ярыжки4 изловить и на деревьях поразвесить, чтоб кафтаны после дождей просушились! Перейдем Иртыш да и погоним за мурзой, как борзые за зайцем! Мне бы только руками дотянуться до татарина, а уж его трясти буду похлеще, чем голодный нищий трясет пустую торбу в надежде добыть хотя бы одну полушку!5
Почти квадратная фигура широченного в плечах Тимохи Приемыша заняла едва не всю кормовую доску челна. Казаки, уложив пищали в носовой части и укрыв их сухим рядном, разобрали весла, и челн, раскачиваясь на боковой волне – сырой и прохладный ветер гнал ее с севера, – быстро пошел поперек реки. Ортюха присел на край рядна на носу челна и следил за водой, чтобы ненароком не наскочить на притопленное дерево, то и дело подавал команды гребцам и кормчему Тимохе, как грести да куда подвернуть челн, чтобы идти возможно ближе к низкому, голыми пока что лесами поросшему левому берегу Иртыша. Под утро струг мурзы Таймаса почти нагнали и за легким туманом над водой двое суток из-за льдин сопровождали до самого Бегишева городка, который, как и бывшая ханская столица, располагался на крутом правом берегу, а неподалеку широкая лощина давала возможность довольно удобному подходу к реке – казаки издали сумели разглядеть большой табун лошадей, которых пригнали на водопой.
Струг Таймаса приткнулся к берегу как раз у начала лощины, почти все татары с него сошли на песок и долго разминали ноги, прежде чем гурьбой стали подниматься вверх, чтобы обойти кручу и по удобной дороге подняться в городок. Ортюха Болдырев, укрыв челн у самого берега под нависшим над водой деревом, через Иртыш наблюдал за татарами, которых на круче при появлении струга объявилось довольно много. Иные из них криками и взмахами шапок еще издали приветствовали появление мурзы Таймаса на полоске песка у воды – его синий халат ярко выделялся на фоне желтого глиноземного обрыва и среди серых однообразных халатов воинов.
– Дьявол козлобородый! – процедил сквозь зубы Ортюха, не оглядываясь на Тимоху Приемыша, который тихо ругался за его спиной. – Кабы и в самом деле посылал князь Карача своего мурзу к царю в Москву, то не радовались бы так столь поспешному и необъяснимому его возвращению! Стало быть… – и умолк, словно боялся высказать пришедшую на ум страшную догадку.
– Стало быть, – договорил за него со злостью Тимоха, – татары знали, что мурза возвратится в Бегишев городок к Караче через несколько дней! И его слова о грамоте князей в готовности служить Руси – сплошной обман. Обошли они нашего атамана, туману напустили в голову льстивыми словами о своей якобы вражде хану Кучуму! Эх, какую оплошку мы сотворили!
– Боже праведный! – От резких слов друга у Ортюхи в голове звон пошел, а на глаза словно легкая пелена легла – так у него случается всякий раз, когда нерадостное сообщение нежданно обрушивается с какой-нибудь стороны. – Что же с казаками Ивана Кольцо стало? Неужто своей волей влезли на кухню самого дьявола? Неужто вправду говорят старики, что на грехи ума не напасешься? Неужто перехитрил нас злопакостник Карача, сто чертей ему в печенки, а?
Со скамьи подал голос казак Федотка Цыбуля, молодой еще годами, выходец из Украины. Он бежал на Дон от польского пана из-под Полтавы, убоявшись угодить под плети за то, что по недосмотру несколько коров наелись дурной травы, вспучились животами и подохли.
– Думается мне, Ортюха, надо повечерью подсунуться под Бегишев городок да и поглядеть, там наши казаки альбо нет их? Что-то я на круче ни одного своего казака не приметил, все сплошь татары.
– Так и сделаем, братцы! – проговорил хрипло Ортюха, и вид его выражал крайнюю озабоченность всем, что успел приметить. – Эх, теперь влезть бы нам всем войском в это подлое городище да перекумиться саблями с карачатами!.. Спать будем по очереди, а по трое со мной да с Тимохой стеречь челн и наши головы от случайного наскока татар. Глядеть надо и за рекой, и за лесом, чтобы со спины не налетели толпой. Пищали разобрать по три и держать при себе неотлучно. По нужде на берег сходить тако же втроем, ради бережения. Боже праведный, спаси наших товарищей… ежели они еще живы, – молил бога Ортюха. Надвинув баранью шапку по самые брови, он остался с двумя казаками доглядывать за Бегишевым городком – отсюда видна была верхняя часть каменного минарета, крыша просторного дома князя Бегиша, хозяйские и жилые постройки. Просторные юрты виднелись только макушками – невысокий вал по берегу Иртыша вовсе скрывал все остальное, в том числе и людей, которые там находились. Легкое облако сизого дыма поднималось в дальнем невидимом с реки углу городка, словно там был разведен большой жаркий костер. Ветерок сносил дым на юг, в сторону лощины, где справа на выпасе по молоденькой траве ходил большой, в несколько сот голов, конский табун, и охрана верхом то и дело мелькала у обрыва. На валу городка маячили три воина, по углам и в середине, доглядывая за всем, что плыло по недавно вскрывшемуся Иртышу – смытые с корнями деревья, груды лесного мусора, большие и малые льдины, оторванные водой от береговой кромки.
«Стерегут себя татары, опасаются налета казаков, – отметил про себя Ортюха, умащиваясь на передней скамье челна поудобнее. – Стало быть, есть к тому причина, поневоле чешется затылок, как у блудливой кошки, что слизнула сметану с горшка! Не видать мне Руси святой, ежели не дознаюсь, чту сотворили клятые князья с нашими казаками! Верные вести привезу атаману! Эх, кабы знать заранее, что у подлого мурзы Таймаса раздвоенный змеиный язык, так отрубили бы вместе с головой напрочь! А теперь казнись, Ортюха, в темном неведении, пока не узнаешь истины… радостной или горькой!
Часа три прошли спокойно, если не считать того, что к Бегишеву городку подъезжали и отъезжали в степь конные татары, по двое и по трое. Очевидно, князь Карача рассылал куда-то посыльщиков с важными новостями, и в наступившие сумерки, когда на воде трудно было приметить челн со стороны правого берега, Ортюха Болдырев решил действовать.
– Тимоха, садись за рулевое весло. Братцы, толкайтесь веслами в дно, выбираемся из этой берлоги, будет нам здесь отлеживаться! Вот та-ак, добро! Теперь за весла! – командовал Ортюха, руками поднимая над головой тяжелые и сырые ветки дерева, за которым укрывались почти весь день. – Тимоха, правь челн вправо, пройдем малость вверх, а потом погребем поперек Иртыша. Нас аккурат снесет течением к ложбинке городка, там и вылезем на берег, поднимемся под теплый бок спящего татарина! Эх, знать бы, сон тот – как у праведников альбо как у великих грешников? – И сам себе добавил: – Скоро узнаем, не будем заранее рвать себе душу черными думами!
Несколько раз успешно разминулись со льдинами и огромными деревьями, пока шли против течения, а потом и наискось через темный Иртыш. Ортюха на передке доглядывал и за водой, за берегом, когда приблизились к круче шагов на пятьдесят – не выставил ли князь Карача, если он и в самом деле теперь соединил свои войска с войском князя Бегиша, дальние дозоры по речному берегу? Но сторожевых костров не видно, и челн никто не окликнул.
– Тимоха, правь к ложбинке, покудова поблизости нет плывущих деревьев! Видишь, глубокая вымоина в берегу? Туда и ткнемся! Тихо гребите, братцы, а то наша посудинка расколет себе нос о землю. Дай-ка мне багор, Митяй, упрусь в твердь! – Ортюха осторожно уткнул длинный багор в твердую стенку обрыва, потом ловко ухватил крюком обнаженный корень старого клена, росшего над вымоиной, – еще два-три половодья, и этот столетний гигант рухнет в воду, Иртыш понесет его далеко на север, до Оби, а потом, быть может, и до Ледовитого океана, если прежде не застрянет где-нибудь в мелкой заводи.
– Федотка, возьми канат, привяжи челн к корневищу! Тут и притаимся, а место удобное, с кручи челн не враз можно приметить.
Ловкий Федотка уверенно прошел на нос, и пока Ортюха держался багром за корень, притянул суденышко к берегу вплотную, завязал надежные узлы на скамье и на оголенном, в руку толщиной, ответвлении корня.
– Вот и славно, – тихо выговорил с хрипотцой Ортюха, видя, как челн повернуло течением и прижало левым бортом к берегу. – Теперь сделаем так: со мной пойдут Федотка и ты, Митяй. – Ортюха назвал еще одного молодого казака, на лице которого только-только начала кучерявиться русая бородка и почти неприметные усы. – Берем по пищали. Ты, Тимоха, с казаками и со всем оружием вылезете на берег и заляжете кругом около этого дерева и будьте готовы отбить татар, ежели они кинутся за нами в угон.
– А ты что надумал, Ортюха? – спросил шепотом Тимоха, поглядывая на спящий городок и на редкие костры, которые горели на валу, обращенном в сторону степи: самих костров не разглядеть из-под берега, но ветерок повернулся и нес дым в направлении реки.
– А вот хочу поглядеть, как Федотка с арканом управляется. Хвастал намедни, что диких коней на скаку за шею ловил и тем укрощал их, – отшутился Ортюха, но Тимоха понял десятника, поостерег, чтобы береглись и сами – татары также лихо хватают арканами не только коней, но и наездников, так что и на земле очутиться можно, полузадушенным и без шапки, оброненной в бурьяне!
– Наш бог милостив, – ответил Ортюха, ухватился обеими руками за обнаженный корень и легко и взобрался наверх, оглядел правый склон ложбины, дальний от городка – вокруг не видно ни души, только частые густые кусты, лишенные пока что зеленых листьев. Земля влажная, холодная. Не жаркое по весне солнце растопило снег, прогрело южные склоны, но в ложбинах, обращенных вершиной к северу, как эта, было довольно прохладно. Ортюха подождал, когда к нему поднимутся молодые казаки, привстал на корточки и так, по-гусиному, поковылял вверх по склону, стараясь не задевать веток кустарника. Казаки, молча улыбаясь за спиной десятника, таким же гусиным шагом последовали за ним, поглядывая один влево, на городок, другой вправо, на срез лощины, чтобы оттуда нечаянно не наскочили карачинские или бегишевские ратники. Но было тихо в ночи. В городке изредка лаяли собаки, а впереди и справа легкий ветерок не доносил пока что даже пофыркивание лошадей из табуна, который казаки видели днем. Должно быть, отогнали от берега на ту сторону ложбины, ближе к городку…
«Учил нас атаман Ермак, что ежели удалось врага напугать – считай, победил. А ежели обхитрил – наполовину дело сделал! Напугать Карачу и Бегиша мне с этими молодыми казаками вряд ли удастся, а вот попробовать обхитрить? Что делает голодный волк у овечьего стада? Караулит роковую овцу! И у казака выдержки не меньше, чем у голодного волка. Топор своего дорубится, тако же и я теперь своего часа не должен упустить!» – Ортюха оглянулся на молодых товарищей – сопят и покрякивают, не привыкли ходить вприсядку, ноги затекают. Дал знак лечь на прошлогоднюю траву и передохнуть несколько минут.
– Малость пересопнем и подкрадемся к городку. Может, там отыщем роковую овцу, отбившуюся от общей кучи, – прошептал Ортюха, когда оба казака придвинулись к нему вплотную. – Где-то неподалеку от верха ложбины должна быть дорога, по которой днем беспрестанно скакали туда-сюда верхоконные. Один бы такой всадник куда как и нам пригодился покалякать по душам!
Дорогу отыскали буквально в ста шагах от того места, где отдыхали – она пересекала ложбину, глубиной в этом месте не менее четырех аршин6, так что даже всадника на коне из городка разглядеть будет нелегко в этом месте, где лощина далее к востоку от Иртыша постепенно переходила в длинный извилистый овраг.
– Хорошее место для засады, – решил Ортюха, осматривая овраг и дорогу. – Быть того не может, чтобы за ночь ихний аллах кого-нибудь да не послал нам в подарок! Подыщем кустики погуще.
Глава III. Вагайская трагедия
Атаман Ермак вслед за главным войсковым кашеваром старцем Еремеем спустился в глубокий погреб, пол которого с весны был устлан глыбами иртышского льда, поверх которого навалили сухой соломы, чтобы летом не таял и сохранял холод для сбережения собранного в зиму съестного припаса. Осмотрел и остался доволен – здесь мясо, соленая рыба, сушеная рыба, битая дичь хранились надежно. Когда собирался уже подниматься, толстая дверца погреба открылась, сверху послышался встревоженный голос вихрастого Федотки Цыбули:
– Ермак Тимофеевич, к нам с верха Иртыша большая лодка с какими-то людьми близится! Атаман Матвей к берегу поспешил, велел и тебя оповестить!
– Кого это к нам Господь в гости шлет? – удивился атаман, хмыкнул, крутнул головой и осторожно по доске, положенной поверх соломы, прошел к крепко сколоченной лестнице и проворно покинул прохладный погреб. За ним вылез и Еремей, прикрыл погреб дверцей, сверху бросил несколько овчин, чтобы тепло не проникало в хранилище продуктов.
– Ладно, ежели Господь, – проворчал Еремей, недоверчиво покусывая нижнюю губу. – А ну как сам дьявол недоброе умыслил?
Атаман Ермак похлопал старца по плечу, заглянул в щекастое, заросшее белой бородой и усами лицо с густыми черными бровями, сказал шутливо:
– Тогда мы тебя, батюшка Еремей, впереди войска поставим с большим крестом, чтобы оборонил нас от нечистого! Пошли, Федотка, на берег. Толмача позвал? – уточнил атаман, потому как неведомо, что за люди плывут к Кашлыку со стороны владений хана Кучума.
– Ушел уже вместе с Мещеряком, – ответил Федотка и поспешил за широко шагающим атаманом к иртышскому берегу.
В момент их прихода к реке туда уже подходил небольшой струг под парусом ярко-желтого цвета. На носу струга стоял высокий ростом, дородный в теле мужчина с удивительно жиденькой длинной бородой, которая как бы являлась продолжением его узкого и длинного морщинистого лица. Одетый в шелковый голубой халат, который висел на нем просторно, без пояса, а под халатом тоже шелковая, но светло-синяя рубаха и такие же шаровары. На голове не меховая, а суконная островерхая шапка, расшитая разноцветными нитями. Кроме двух десятков гребцов, около важного человека стояло с десяток людей в воинском снаряжении – в железных шапках, в кольчугах и со щитами. За поясом у каждого кривая сабля в ножнах, а в руках длинные копья.
– Не похож на здешних татар, – высказал предположение Матвей Мещеряк, когда рядом с ним остановился Ермак, тоже удивленный нежданными гостями. Из-за спины атамана подал голос толмач Микула:
– Из бухарцев, не иначе. Они обычно в такие цветастые халаты облачаются. Неужто от самого бухарского хана Абдуллы к нам посланец прибыл? Только ежели у них русского толмача нет – я вам не слуга, по-ихнему вовсе лопотать не способен.
– Приведите сюда татарского толмача, которого взяли на Саусканском мысу, – приказал Ермак, и двое казаков поспешили вверх по склону. – Что этому человеку от нас нужно? Аль за своего подданного хана Кучума Шейбанида хлопотать будет, чтобы не воевали с ним? – продолжал удивляться атаман Ермак, и сам себя остановил: – Ну, не беда, не след нам гонять телегу порожняком, строя домыслы. Коль добрались до Кашлыка – сами и объяснят свою нужду.
Казаки помогли стругу пристать к берегу, привязали двумя канатами к большому валуну, для чего развернули носом навстречу течению. Гребцы спустили с палубы на берег неширокие сходни. Первыми сошли воины, встали по пять человек в два ряда, и только после этого, внимательно смотря себе под ноги, на каменистый берег сошел важный гость в голубом халате. Он безошибочно, словно раньше видел предводителя казаков, направился к Ермаку, который в сопровождении полусотни ратников с пищалями поджидал его чуть в стороне, где от Кашлыка к Иртышу был спуск по крутому берегу. Редкобородый с морщинистым лицом незнакомец остановился в десяти шагах, приложил руки ладонями к груди, слегка поклонился и заговорил на языке, несколько схожем с татарским. Толмач Байсуб, которого успели привести на берег и он стоял теперь рядом с Микулой, внимательно выслушал гостя, который постоянно моргал воспаленными покрасневшими ресницами, старательно начал пересказывать, а Микула для проверки то и дело останавливал его, переспрашивая то или иное выражение, чтобы не вышло какой фальши.
В Кашлык прибыл бухарский кутидор – это значит богатый купец Махмет-бай с жалобой на сибирского хана Кучума за то, что он запретил бухарским купцам ехать вниз по реке Ишим к Иртышу для выгодного торга с урусами, то есть с казаками и с народцами, которые живут по Иртышу и Оби, что они, купцы, прежде до прихода русских совершали каждый год, покупая здесь мех и иные товары. У Махмет-бая в караване много товаров, в том числе и зерно разных сортов, как пшеница, просо, рис, только пройти на Иртыш не могут – боятся, что, когда вступят во владения Кучума, он их просто ограбит, не заплатив и одной таньга за товар под тем предлогом, что он, бухарский купец, хочет спасти пришлых казаков от голодной смерти будущей зимой.
– Чего же просит Махмет-бай? Я не властен повелевать Кучумом, еще он не схвачен казаками и не посажен в сруб под крепкий запор. Скажи гостю об этом, татарский толмач, а ты, Микула, проследи, чтобы верно передал мои слова, – приказал Ермак, внешне оставаясь спокойным. Однако Матвей Мещеряк, хорошо зная старшего товарища, догадался, что весть о бухарском караване весьма заинтересовала его.
Кутидор Махмет-бай внимательно, слегка наклонив голову к правому плечу, выслушал вопрос атамана, пересказанный толмачом Байсубом, снова заговорил, несколько раз левой рукой указывая за спину, в сторону верховий Иртыша.
– Купец хочет договориться с тобой, атаман, чтобы ты со своими казаками-батырами поднялся по Иртышу до реки Ишим и там ждал подхода купеческого каравана, – пересказал толмач Микула, выслушав то, что сбивчиво, на трех языках, перевел татарский толмач. – Тот караван остановился в верховьях Ишима, не доходя до владений хана Кучума, сто чертей ему в печенки, как приговаривает Ортюха, – добавил Микула. – В срок через двадцать дней караван будет у берегов Иртыша и после этого под нашей охраной пойдет в Кашлык для торга с казаками и князьками, которые принесли присягу московскому царю. Вот и весь его сказ, Ермак Тимофеевич. Что поспрошать еще?
– Велика ли охрана воинская при том караване, спроси, Байсуб, – обратился атаман к татарскому толмачу, поглаживая коротко стриженную бородку. Его карие с прищуром глаза пытливо всматривались в смуглое, морщинами изрезанное лицо бухарского купца.
«Остерегается, чтобы не повторилась беда, какая случилась с подложным посольством кучумовского княжича Бекбулата и мурзы Кутугая, вернее, с карачинским, – подумал Матвей, – и вполне резонно остерегается – на одни и те же грабли только слепой может наступить дважды. А тутошние людишки татарские и бухарские под одним аллахом ходят, поди да разбери сразу, у кого что на уме!»
– Охрана невелика, Ермак Тимофеевич. Ратных воинов, сказывает купчина, всего три десятка, прочие погонщики верблюдов и лошадей. Шли своей землей без опаски, пока не приблизились к владениям Кучума и не встретили посланцев хана с повелением повернуть назад под угрозой быть побитыми и пограбленными, – пересказал ответ Махмет-бая сперва Байсуб, а потом и Микула.
– Добро-о, – в раздумье проговорил атаман Ермак, вновь взъерошив кучерявую бороду. Потом решительно сказал толмачу Байсубу, а сам испытующе глядел в сухощавое лицо бухарского кутидора: – Дозволяем гостям ночевать здесь, на берегу, в Кашлыке покудова им делать нечего. Поутру, подумав, порешим, что и как делать будем, с купцами вместе альбо сами по себе.
Кутидор Махмет-бай выслушал казацкого предводителя спокойно, обеими руками огладил бороденку сверху вниз, приложил ладони к груди, поклонился, отошел к стругу и что-то негромко приказал своим людям. Атаман Ермак обернулся к Микуле, одними глазами спросил: о чем он говорил? Микула в замешательстве пожал узкими плечами, скорчил в досаде безбородое лицо, а за него, коверкая иные слова, ответил толмач Байсуб:
– Повелеть котел нести на берег река, ужин варить, плов делать.
– Чудно! Что-то я не видел на струге бегающих баранов, – заметил острослов Ортюха Болдырев. – Должно, спали еще, вот теперь, очнувшись, под нож пойдут, ежели в реку не сиганут, со страху спасаясь от бухарских зубов!
Толмач Микула пояснил, что в дорогу бухарцы берут с собой вяленое мясо, так оно дольше сохраняется в жаркую пору.
– Аллах с ними, – поразмыслив, проговорил Ермак, направляясь вверх от реки к городку. – Пущай едят своих вяленых баранов. Однако, Матвей, оставь десяток казаков с Иваном Камышником на берегу, якобы для бережения бухарскому купчишке, а паче того, чтобы досматривать за гостями недреманно. Господь добр, да черт проказлив, – добавил атаман свою любимую присказку. – Не учинилось бы и нам какого лиха. Шли ведь через земли Кучума да Карачи. Ночевавши там, могли и тамошних блох нахвататься.
– Твоя правда, Ермак, – согласился Матвей Мещеряк, поотстал немного, поманил десятника Ивана Камышника и, таясь от бухарцев, которые шумной толпой сошли на берег и гомонили по-своему, устанавливая огромный котел, передал повеление атамана. Иван выслушал молча, кивнул головой, мол, уразумел, и пошел распорядиться, чтобы и его казаки зажгли себе в ночь костер, подальше от воды, у самой кручи.
– Чем поужинать, я тотчас же пришлю к вам старца Еремея, – пообещал Матвей и добавил с улыбкой: – А иначе, не евши, языки изжуете, глядя, как бухарцы плов с бараниной наворачивают большими ложками. Потерпите малость, – и поспешил в Кашлык вслед за Ермаком.
Поутру казацкие командиры и стрелецкий голова Иван Глухов собрались у атамана, недолго обсуждали, идти ли им встречь бухарскому каравану, рискуя ввязаться в новые схватки с войском побитого Карачи и ушедшего в верховья Иртыша самого хана Кучума, или ограничиться обороной Кашлыка и ждать прибытия новых ратных сил из-за Каменного Пояса.
Осторожный стрелецкий голова высказал опасение, что, отправляясь в поход, они рискуют потерять многих казаков и тем самым подвергнуть опасности все отвоеванные у Кучума земли.
– Бог весть, – добавил в конце Иван Глухов, пятерней ерша светло-желтые прямые волосы, сняв стрелецкую красного сукна шапку, – вдруг да откажет Боярская дума слать за Камень новых стрельцов, узнав от Ивана Киреева о смерти воеводы Волховского и его стрельцов? И неведомо нам, каковы теперь дела у царя Федора Ивановича на польских рубежах да на южных засеках. Может статься, что теперь каждый стрелец дорог тамошним военным командирам. А с Сибирью, скажут царю воеводы, и повременить можно, не так уж и дорого плачено государевыми людьми!
– Не приведи господь новой войны с поляками да литовцами. Их король Стефан Баторий дюже любит саблями махать около российских рубежей! – согласился атаман Ермак, покрутил в пальцах клок черной бороды, потупил взгляд в дощатый пол, устланный пестрыми коврами, и высказал то, о чем не один день размышлял с горечью: – В гибели стрельцов воеводы Волховского нашей вины нет, потому как не полагали вашего прибытия налегке, без съестных припасов, отчего и казаков столько потеряли. Но ежели и в эту зиму не наготовим должного количества провианта на случай прибытия нового воеводы, то тяжкий грех падет на наши головы! У северных князьков, сами знаете, ясак большей частью берем мягкой рухлядью, а вот бухарский караван везет всякой брашны изрядно, в том числе крупы рисовой, пшена да пшеницы хлеба печь! А крупы можно хранить всю зиму и весну. В Кашлыке останутся твои, стрелецкий голова, ратные люди, да срочно пошлем к князю Бояру гонца, чтобы отправил сюда полста самых лучших воинов, благо стрел для них у нас припасено достаточно. За пушками да пищалями сумеете удержать город до нашего возвращения, тем более что, узнав о нашем походе вверх по Иртышу, в самую середину их владений, ни Карача, ни Кучум не отважатся половинить свои войска. Им важен не Кашлык, важно наших казаков изничтожить, а этого на Иртыше сотворить Кучуму не удастся, не в здешних диких дебрях бродить будем, а на вольном речном просторе!
Атаман умолк, прислушиваясь к людскому гомону, который доносился с площади в открытое окно ханского каменного дома, выпрямил спину, оглядел соратников:
– Тем паче, ежели царю нашему в эту пору приходится тяжко на польских да крымских рубежах, то мы, добивая Карачу и Кучума, надежно оберегаем от новых татарских набегов восточные окраины Руси. Уже и теперь, побив Карачу и убив двух его сыновей, пленив главного их военачальника Маметкула, мы опутали хану Кучуму ноги крепкими веревками, – широко не шагнет!
– Тогда и мешкать нечего! – согласился с атаманом Матвей Мещеряк. – Шлем гонца к Бояру, а пока от него прибудут воины, начнем собираться в поход. Сколько стругов возьмем с собой?
– Думаю, семь стругов будет достаточно. Да за каждым стругом привязать по челну. В поход возьмем сто двадцать человек, а те, что были ранены или приболели, останутся в Кашлыке, в подмогу твоим стрельцам, голова. На этом и кончим малый сход. Идите к своим людям да готовьтесь в дорогу основательно. А до князя Бояра я стремянного Гришку Ясыря пошлю. Ему князь поверит, потому как хорошо знает рыжеголового верзилу, – добавил с улыбкой атаман. – По Иртышу сплывут на чёлне с гребцами, воротятся конно. В неделю обернутся до реки Демьянки, где становища Бояра. Мы же тем временем и сами изготовимся. Поход будет трудным, с боями, проверьте пищали хорошенько! – И неожиданно добавил то, о чем, вероятно, давно задумал: – Хочется мне князюшку Бегиша на кольцовское пепелище голым задом посадить!
Собирались без спешки, осмотрели оружие – каждый взял с собой по две пищали, на головной струг установили большую затинную пищаль, отлитую накануне похода в Сибирь с надписью: «В граде Кергедане на реце Каме дарю я, Максим Яковлев Строганов, атаману Ермаку лета 7090»9. Запас пороха и свинца, отлитого уже в пули, отнесли на струги из расчета, что придется воевать с кучумовцами не раз и не два, беря их городки приступом или отбиваясь от них но берегам Иртыша.
Тихим июльским утром семь казацких стругов, провожаемые с берега прощальными взмахами красных стрелецких шапок и меховых шапок воинов князя Бояра, отошли на стремнину Иртыша. Позади стругов с белыми полотняными парусами шел струг бухарского кутидора Махмет-бая, красуясь яркими желтого цвета парусами под лучами вставшего над Иртышом солнца. Начался затяжной поход вверх по реке, благо в первые часы дул не сильный, но попутный ветер с севера, и на стягах подняли паруса, чтобы сберечь силу рук на тот час, когда ветер утихнет, и придется сесть за весла, преодолевая встречное течение. Небольшие, ветром нагнанные волны качали струги, берега, поросшие буйными нехоженными лесами, казались пустыми, на середину могучей реки не доносились ни звериные рыки, ни жизнерадостное щебетание несметной пернатой братии, только легкий плеск воды у борта да редкое хлопанье парусов. Казаки разместились на палубе, грелись в лучах солнца, которое поднялось над крутым правобережьем, тихо переговаривались, словно боялись нарушить первозданную тишину природы.
Атаман Ермак, одетый в желтый парчовый халат, некогда висевший в ханском покое, поверх которого опоясан голубой кушак с шелковыми кистями, отыскал взглядом Ортюху Болдырева и показал на место рядом с собой на носу головного струга, пообок с затинной пищалью, завел негромкий разговор:
– Ты плавал на челне до Бегишева городка, брал пленника, так? Стало быть, хорошо знаешь тутошние приметные места.
– Знаю, Ермак Тимофеевич, – уверенно ответил Ортюха, искоса посмотрел в сосредоточенное нахмуренное лицо атамана. И в свой черед спросил, заранее догадываясь, о чем думает вожак. – Замысел есть, что ли, как князя Бегиша поколотить, помня его и Карачи злодейскую измену и гибель казаков Ивана Кольцо?
– Посмотри повнимательнее на правый берег. Видишь ли что-нибудь особенное?
Ортюха осмотрел правобережную полосу реки, затем почти отвесные обрывы, изрытые промоинами, по которым в Иртыш скатывались весенние потоки, осмотрел лес – тихо, никого не видно. Так и ответил атаману.
– А я приметил, как трое татар, пригибаясь, перебегали вдоль опушки, за памятным Саусканским мысом. Должно быть, дальний дозор Карачи. Теперь метнутся в седла и погонят в Бегишев городок, чтобы упредить князя о походе наших стругов.
– Скверно, что татары обнаружили нас. – В досаде Ортюха Болдырев сплюнул за борт струга в покатую речную волну. Сказывали умные люди, что когда дитя падает – бог перинку подстилает, когда старый падает – черт борону подставляет! Хотелось бы и мне на один вечер в черта обернуться и подставить Бегишу острозубую борону под бока! И куда легче было бы грянуть на городок нечаянно, с ночи под туманное утро, аккурат перед вторыми петухами!
Атаман Ермак засмеялся нелепому желанию десятника, а Еремей, обеими руками провел по щекастому лицу, огладил белую бородищу и со словами: «Чур его, господи!» – трижды перекрестил Ортюху. Десятник, улыбаясь в усы, нахмурил брови, с деланой миной недовольствия буркнул:
– Ну вот! В который раз хотел сделать доброе дело, так нет, не дали! Теперь махать тебе, Ортюха, булатной саблей над татарами!
– Придется, братец, потому как ждал нас Карача, для бережения своего да бегишева улусов и оставил дозоры смотреть за Кашлыком и за стругами. Знал: не пеши пойдем на татарские городки, но по Иртышу. – Он по привычке огладил черную бороду, карие глаза продолжали следить за крутым правобережьем, хотя внезапного нападения на суда он и не ожидал, не было у Карачи столько лодок, чтобы разместить войско и дать сражение казакам на воде.
К обеду показалась знакомая Ортюхе лощина со становищем манси в три избушки. На мысу, который выдавался в Иртыш на сотню шагов, толпились с десяток местных рыбаков, которые выбирали сети из воды. Приметив казацкие струги под парусами, манси побросали сети, шесты и с криками побежали вверх по лощине, к избушкам.
– Всполошились, словно цыплята, приметив летящего на них коршуна, – проговорил рыжеволосый Гришка Ясырь, покривив в презрительной улыбке красное, будто кипятком ошпаренное лицо. Тонкие рыжие усы задвигались, когда он по-рысьи хищно оскалил редкие крупные зубы.
За спиной атамана подал басовитый голос старец Еремей:
– Не иначе как люди Карачи напугали манси страшными сказками о лютости казаков, потому вона как, видите, похватали детишек и бегут, спасаясь, к лесу. Не скоро тутошние жители уверуют, что русские ратники – не бесята из преисподней, кровь не пьют и малых детишек живьем не терзают, пожирая, аки псы ненасытные! – Он запахнул плотнее подаренный атаманом новенький татарский ватный халат ярко-синего цвета, опоясанный черным шелковым поясом, снова трижды перекрестился, как бы утверждая свои слова о том, что казаки без надобности не поднимут оружие на мирных жителей Сибири.
– Срок придет, батюшка Еремей, и сибирские народцы примут московского царя, а многие уверуют и в нашего господа, особливо те, кто ныне поклоняется не аллаху, а молятся своим идолам, – ответил Ермак, левой рукой погладил на груди теплую на солнце кольчугу – подарок отважного полководца Петра Ивановича Шуйского. Позолоченные круглые медные бляшки с двуглавым орлом на лицевой стороне сияли, отражая солнечные блики.
Ортюха Болдырев улыбнулся, видя, как посветлели постоянно строгие глаза атамана, не сдержал восхищения ратной броней:
– Знатная бронь! Не всякая стрела прошибет эти колечки. Видна рука отменного коваля.
– Вот бы с кем давно мне хотелось сразиться с врагами Руси бок о бок! Как воевода князь Дмитрий Иванович Хворостинин в сражении с крымским ханом Девлет-Гиреем при Молоди летом семьдесят второго года прославил свое имя отвагой и ратным умом, так и князь Петр Иванович Шуйский не имел себе равных среди царских воевод в минувшей войне супротив поляков и литовцев!
– Не печалься, Ермак Тимофеевич, что нет рядом князя Шуйского, успокаивая атамана, вполне серьезно пробасил старец Еремей, умащиваясь на скамье так, чтобы солнце прогревало спину. – И побитие коварного хана Кучума будет памятно на Руси долгие годы!
– Ты так думаешь, батюшка Еремей? – повеселел и Ортюха Болдырев, даже на кормовой лавке завозился от нетерпения. – Что же такого натворили мы, чтобы о нас помнить, да еще и поименно?
– Да как же! – воодушевляясь, отозвался старец, и его ясные серые глаза загорелись от нахлынувших радостных чувств. – Спокон веку татары то и дело вторгались на землю Русскую, грабя и пожигая города и веси! А ныне мы сами вошли во владения Сибирского хана! Вошли первыми и побили крепко хана Кучума, пометили за его постоянные набеги за Каменный Пояс! То и будет памятно на Руси!
Атаман Ермак с долей сожаления покачал обнаженной кудрявой головой, вздохнул и хрустнул стиснутыми пальцами обеих рук:
– Побить-то побили, да ускользнула блоха из-под обуха! Убежал Кучум в южные улусы, должно, там силу супротив нас собирает! И Карачу окоротили, да ноги не спутали – убежал, сыновей мертвых бросил речной твари на съедение! Теперь не иначе, как у Бегиша остановился, его ратниками войско умножил.
Ортюха поддакнул, сказал, что Бегишев городок довольно крепок, стоит над иртышской кручей, но он с казаками ходил вверх по ложбине, что южнее городка, до проезжей дороги.
– Это там мы полонили татарина, который и поведал нам о горькой участи казаков Ивана Кольцо. По той ложбине можно обойти городок и влезть на вал.
– Вал-то высок будет? – уточнил атаман, словно уже прикидывал, легко альбо трудно придется казакам в скором сражении.
– Да не дюже высок. Скорее это преграда для конника, а не для пешего ратника. Аршина три-четыре, не более. И частокола поверх нет. Нужда будет – влезем легко, – пояснил Ортюха, оглядываясь за корму головного струга – на втором струге плыл Матвей Мещеряк.
– Славненько! Вот когда присунемся к тому городку, так и порешим, как нам князька Бегиша на копье посадить! – решил атаман Ермак и повелел казакам перекусить на ходу, благо время уже было за полдень, ветер покрепчал, и струги пошли быстрее, теперь уже раскачиваясь с кормы на нос, пропуская под собой невысокие пологие волны. Постепенно на землю опускались вечерние сумерки, ушло за Каменный Пояс солнце. Некоторое время его лучи, не доставая воды, продолжали освещать зеленые леса и обрывистые склоны высокого правого берега, а потом медленно поднялись вверх, подкрасили в розовые цвета подбрюшья больших кучевых облаков, постепенно теряя яркость и угасая, пока не зажглись на востоке первые вечерние звезды.
– Будем идти и по темному времени, – ответил атаман Ермак на вопрос Еремея, не время ли приткнуться где-нибудь и стащить артельные котлы на берег, чтобы подкормиться пшенной кашей с бараньим мясом. – Как покажется Бегишев городок, так и сделаем привал. Он повернулся лицом к Болдыреву – десятник внимательно следил за правым берегом Иртыша, во тьме пытаясь по приметам угадать, далеко ли еще им плыть. – Ну, Ортюха, разглядел что-нибудь?
– Да, Ермак Тимофеевич, по приметам признаю места. Думается мне, что вон за тем небольшим холмом над обрывом и быть Бегишеву городку. С ходу кинемся, альбо подождем, когда солнышко воротится с другого бока земли?
Атаман усмехнулся в бороду, ответил шуткой:
– Еще мой дед Кондратий говаривал: не зная броду – не суйся в воду! Удача, Ортюха, не батрак, за вихор к себе не притянешь! Тут смекалка добрая нужна! Так и нам, не осмотрев силы татарской, негоже лезть напролом по этакой круче, можем головы себе сломать! Да к тому же нас теперь не пять с гаком сотен, а всего ничего! Каждая сабля на счету.
Верный глаз оказался у десятника Ортюхи: когда струги прошли мимо приречного холма, впереди и слева на высоком плоскогорье показался городок, который, несмотря на полночь, светился многими десятками сторожевых костров.
– Надо же, как напуганы татары! – удивился Болдырев, когда насчитал на приречном песке не менее двух десятков костров. – Не только распалили огонь по берегу, но и вокруг городка, вон зарево светит по ту сторону Бегишевой столицы!
– Чему дивиться? – отозвался Ермак. – Это на случай, ежели мы сразу пойдем на берег под городком. Татары во тьме будут, а мы на свету, так нас стрелами куда сподручно угощать! – Он повернулся и прошел с носа на корму, повелел кормчему править струг ближе к противоположному от городка берегу. – Поищем укромное местечко для стоянки, да и сами запалим костры.
Десятник присоветовал заводь, где он укрывался на челне, когда приходил к Бегишеву городку проведать о судьбе Ивана Кольцо. Заводь отыскали, она оказалась довольно просторной, с невысокими, в сажень, берегами, покрытыми густой травой, кустарником и редко растущими деревьями.
– Доброе место, – порадовался старец Еремей. – Сушняка достаточно, земля не болотистая, вмиг каши наварим. А супостатов к трапезе призовем? – со смехом спросил Еремей, вытаскивая из кормового ящика мешочки с пшеном, соль и вяленое мясо. На шутку старца откликнулся атаман Ермак, бросая конец каната на берег Гришке Ясырю, чтобы привязал струг к дереву понадежнее:
– Им нет нужды через Иртыш тащиться. Поутру сами свезем брашно к Бегишу, угостим на славу, чтобы и внукам было о чем поведать, отходя в мир своего аллаха! Гришка, привязал? Ну тогда покличь ко мне атамана Матвея, живо!
– Иду, батько атаман, – отозвался в темноте басовитый стремянной, и его неспешные, шаркающие по траве шаги затихли, удаляясь. Через несколько минут у головного струга объявился Матвей Мещеряк. Придерживая левой рукой длинную персидскую адамашку, осторожно перешагнул с берега на борт струга.
– Звал меня, Ермак Тимофеевич? – спросил Матвей, присаживаясь на скамью около мачты с опущенным парусом.
– Обмозговать надо, как поутру городок взять да по ветру пустить! Уверен, что Карача и Бегиш хорошо приготовились к сражению, одолеть их одними пищалями трудно будет… Ортюха! – громко позвал атаман Ермак Болдырева, который отошел к соседнему стругу, где готовили ужин казаки его десятка, а более всех старался с виду неуклюжий Тимоха Приемыш, изрядный любитель поесть у артельного котла – всегда просил двойную меру щедрого черпака.
– Иду, Ермак Тимофеевич! – прокричал в ответ Ортюха и широкими шагами пошел на зов, присел рядом, ссутулил спину, чтобы не выситься над атаманами, которые оба были чуть выше среднего роста, но плечистые и крепкие в сабельной рубке.
– Вот что, браты-казаки, пришло мне в голову, пока шли мы Иртышом в эту заводь. Ежели бить Бегиша от реки в лоб – трудновато придется, уклон довольно крут, взбираться будем с пропотевшими спинами, да еще и под стрелами татарскими. А вот ежели мы того князька ударим разом в лоб и по затылку – то всенепременно у него глаза из-подо лба вылетят! А ударить по затылку князя Бегиша должен ты, Матвей! Так же крепко, как ударил Карачу на Саусканском мысу… Только теперь я могу дать тебе под твою руку не более трех десятков казаков. С остальными полезу на кручу сам. У нас нет другого выхода, как бить князей порознь, покудова они не сгуртовались сызнова вокруг хана Кучума. Супротив всей татарской силы не устоять, толпой они просто задавят!
– Стало быть, мне с казаками обойти Бегишев городок со спины? Тогда надо на двух стругах сплыть вниз по Иртышу, до холма, струги оставить и выйти на берег незамеченными, – вслух поразмыслил Матвей Мещеряк. – До восхода солнца должны успеть.
Атаман Ермак покачал головой, с чем-то не соглашаясь:
– Ежели я утром подступлюсь к городку на пяти стругах, Карача и Бегиш догадаются, что часть казаков где-то укрылась в засаде. А надобно вот как сделать – усади своих людей в челны, по этой стороне спустись вниз, а за холмом, когда ночной туман укроет Иртыш, плывите к правому берегу. Должны успеть к восходу солнца, только постарайтесь не ткнуться в татарские дозоры, обнаружат – поднимут сполох на все Сибирское царство! Уразумел, Матвей? В поход наденьте броню для бережения от стрел.
– Уразумел, Ермак Тимофеевич. Ужинать из котла некогда, возьмем хлеб да вяленое мясо, в челнах перекусим. Ну, прощевай покудова, Ермак Тимофеевич, пошли собираться…
* * *
Невысокая пелена тумана в полном безветрии надежно укрывала челны от вражеского подсмотра. Казаки гребли изо всех сил, стараясь как можно быстрее пересечь Иртыш и уткнуться в песок правобережья. Матвей Мещеряк, изготовив заряженную пищаль, облаченный в тяжелую кольчугу под кафтаном, в железной шапке, застегнутой на ремень под подбородком, внимательно поглядывал вперед, чтобы вовремя дать знак гребцам, если вдруг появится упавшее в воду дерево или плывущая по реке коряга. Иртыш, к счастью, был чист, потому как давно над степями не было проливных дождей с их мутными потоками.
– Осторожно, братцы, – предупредил Матвей Мещеряк сидящих за веслами. – Кажись, берег близок. Вона, туман как потемнел впереди.
Действительно, впереди, сквозь туман, стал просматриваться обрывистый берег, а сверху, совсем неожиданно, из близкого леса донеслось раскатистое уханье пернатого хищника, только не понять было, просто ли пугал кого филин или кричал с досады, упустив юркую мышь в глухое подкоренье.
– Тащите челны на песок, – вполголоса распорядился Матвей Мещеряк. – Может статься, что пригодятся еще. А теперь поищем удобной лощины для карабканья наверх.
Казаки, вскинув по две пищали на плечи, придерживая сабли, чтобы удобно было идти, гуськом потянулись за атаманом, каждый в своем десятке с Ортюхой Болдыревым и Иваном Камышником. Ивану идти было труднее – давала о себе знать рана, полученная еще летом минувшего года в хождение за ясаком в Пелымское княжество, где правил Аблегирим, давний враг Руси, не единожды нападавший вместе с Кучумом на русские городки за Каменным Поясом.
– A-а, дьявол, расшиби тебя гром натрое! – шептал всякий раз Иван Камышник, когда чем-нибудь задевал за раненое правое бедро. – Торчало бы себе на радость в другую сторону, так нет же, норовит в больную ногу сунуться!
Третий десяток казаков вел Тимоха Приемыш. Чтобы облегчить ходьбу другу, попросил казаков забрать у Ивана пищали, и Камышник взбирался вверх, опираясь обнаженной саблей в твердую сухую землю, словно старец о звонкий посох. Вскоре продрались сквозь кусты и лощиной поднялись на северный склон холма, густо поросший соснами. Под ногами мягкий слой опавших игл и разной травы, над головой изредка просматривались яркие мигающие звезды, а над Иртышом все та же пелена тумана, которая лишь местами, ближе к стрежню, разрывалась темными пятнами над спящей рекой.
Pulsuz fraqment bitdi.
